Игнатиус Дэвид
Сиро

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  
  Оглавление
  Титульная страница
  Преданность
  Содержание
  НАШИ БОГИ
  I: Эми Л. Гандерсон: Вашингтон / Самарканд (январь 1979 г.)
  1
  2
  3
  II: Амос Б. Гарретт: Стамбул / Вашингтон (23–26 января 1979 г.)
  4
  5
  6
  7
  8
  9
  10
  III: SDROTTEN: ЛОНДОН / СТАМБУЛ (ФЕВРАЛЬ–МАРТ 1979)
  11
  12
  13
  14
  15
  16
  IV: Операция: Стамбул (март–май 1979 г.)
  17
  18
  19
  20
  V: KARPETLAND: ВАШИНГТОН / БРУКЛИН (МАЙ 1979)
  21
  22
  23
  24
  25
  26
  27
  VI: Уильям Гуд: Вашингтон / Афины / Стамбул / Ташкент (июнь–сентябрь 1979 г.)
  28
  29
  30
  31
  32
  33
  34
  VII: Люси Морган: Вашингтон / Париж / Стамбул (сентябрь–ноябрь 1979 г.)
  35
  36
  37
  38
  39
  VIII: АННА БАРНС: ВАШИНГТОН / СТАМБУЛ ЕРЕВАН / БОСТОН (ОКТЯБРЬ 1979 – ДЕКАБРЬ 1980)
  40
  41
  42
  43
  44
  45
  46
  47
  Примечание автора
  Хвалить
  Авторские права
  Также от Дэвида Игнатиуса.
  ДЭВИД ИГНАТИУС
  СИРО
  РОМАН
  WW NORTON & COMPANY
  НЬЮ-ЙОРК ЛОНДОН
  Преданность
  В память о моих бабушке и дедушке,
  а также о Еве, Элизе, Александре и Саре.
  Содержание
  Крышка
  Титульная страница
  Преданность
  НАШИ БОГИ
  I: Эми Л. Гандерсон: Вашингтон / Самарканд (январь 1979 г.)
  1
  2
  3
  II: Амос Б. Гарретт: Стамбул / Вашингтон (23–26 января 1979 г.)
  4
  5
  6
  7
  8
  9
  10
  III: SDROTTEN: ЛОНДОН / СТАМБУЛ (ФЕВРАЛЬ–МАРТ 1979)
  11
  12
  13
  14
  15
  16
  IV: Операция: Стамбул (март–май 1979 г.)
  17
  18
  19
  20
  V: KARPETLAND: ВАШИНГТОН / БРУКЛИН (МАЙ 1979)
  21
  22
  23
  24
  25
  26
  27
  VI: Уильям Гуд: Вашингтон / Афины / Стамбул / Ташкент (июнь–сентябрь 1979 г.)
  28
  29
  30
  31
  32
  33
  34
  VII: Люси Морган: Вашингтон / Париж / Стамбул (сентябрь–ноябрь 1979 г.)
  35
  36
  37
  38
  39
  VIII: АННА БАРНС: ВАШИНГТОН / СТАМБУЛ ЕРЕВАН / БОСТОН (ОКТЯБРЬ 1979 – ДЕКАБРЬ 1980)
  40
  41
  42
  43
  44
  45
  46
  47
  Примечание автора
  Хвалить
  Авторские права
  Также от Дэвида Игнатиуса.
  НАШИ БОГИ
  Мужчины старше нас, но ненамного.
  Только что достиг возраста, позволяющего пройти обрезание.
  Епископалы Золотого века
  О школах, которые любили достойно проигрывать и быть лидерами…
  Всегда предстает перед нами, словно мираж.
  Пока мы не попытались подойти ближе, после чего они исчезли.
  Они всегда были там, пока не исчезли.
  Они были последними участниками гонки, это было их прикрытием.
  Мешковатые твидовые костюмы. Выставлены напоказ в теннисном клубе.
  В раздевалке они были невидимы.
  Представлен исключительно в очертаниях, как голова.
  И мишени в виде туловища при стрельбе полиции
  Разнообразие, безволосое тело и густая шевелюра.
  Аккуратно расчесан, один из последних представителей англосаксонской протестантской элиты.
  Они ходили как мальчики, говорили как их деды…
  Государственные служащие втайне, и последние
  Поколение мужчин предпочитает принимать ванны.
  Это были парни из ЦРУ с глазами.
  Только товары со скидкой и профили, похожие на наконечники стрел.
  На серебряном мартини расцвел иней у камина.
  В те волшебные вечера, когда они могли быть дома, Шейкер мог бы помочь им вернуться домой.
  Их никогда не было дома, даже когда они там бывали.
  Государственные служащие, работающие втайне, не являются слугами.
  И то, и другое. Они были нашими богами, работавшими всю ночь.
  Чтобы борода Ахиллеса выпала и послужила опорой.
  Дом Приама, который, просто указав, послал
  Плавник акулы, скользящий по коридору.
  Практически прозрачный, как водяной знак.
  —Фредерик Зейдель, «Из наших дней»
   я
  Эми Л. Гандерсон
  ВАШИНГТОН / САМАРКАНД
  ЯНВАРЬ 1979
  1
  Анна Барнс завершила обучение в третью среду января 1979 года, на следующий день после ухода шаха из Ирана. Это был не самый удачный момент для поступления на службу в американскую разведку. ЦРУ в ту неделю лихорадочно работало по всей Европе и на Ближнем Востоке, пытаясь спасти тысячи иранцев, которые были достаточно глупы, чтобы поверить, что Американская империя в этой части мира просуществует дольше нескольких беспорядочных десятилетий. И агентство терпело неудачу. Друзья Америки (многие из них, надо сказать, были далеко не самыми достойными людьми) были арестованы в Тегеране, а некоторые уже были убиты.
  Январский период стал тем самым моментом, которого боятся разведывательные службы, поскольку он, казалось, ставил под сомнение всю их деятельность. Разведывательное агентство строится на негласном обещании: мы будем верны вам. Мы никогда вас не предадим и не оставим на милость ваших врагов. Но кто мог поверить такому обещанию со стороны Америки сейчас? Это всегда была ложь, даже в лучшие времена. Разведывательные службы предают людей каждый день. Но им не нравится, когда это так очевидно, как в те безумные недели начала 1979 года, когда Соединенные Штаты были в бегах, а их друзей преследовали, как свиней на скотобойне. Это выглядело плохо. Это пугало новобранцев.
  Как оказалось, для Анны Барнс выпускной прошел совсем не торжественно. Поздним вечером в среду ее преподаватель закончил лекцию о развитии агентских навыков и сказал: «Полагаю, на этом все». Он пожал ей руку и вышел из номера мотеля в Арлингтоне, где проводил занятия последние две недели. И на этом все. Ни диплома, ни рукопожатия с директором, ни теплых прощаний с однокурсниками, ни планов встретиться за выпивкой следующим летом в Вене или Пешаваре. Единственное официальное уведомление о завершении обучения пришло к Анне несколько дней спустя, когда она получила письмо, официально присваивающее ей псевдоним — Эми Л. Гундерсон, — который она будет использовать всю оставшуюся жизнь в агентской сети кабельного телевидения.
  «Не может быть, чтобы это было всё», — говорила себе Анна. Но в её случае это было именно так. Она не ездила на «ферму» на обучение. Она не была рядом со штабом. На самом деле, она не посетила ни одной лекции, брифинга или ознакомительного занятия, на которых присутствовали бы другие новобранцы. Её обучение состояло исключительно из индивидуальных встреч в номерах мотелей и конспиративных квартирах в районе Вашингтона. Эти занятия охватывали стандартную программу обучения ремеслам: курс «открывания почты»; курс «быстрой реакции» на вождение на высокой скорости и самооборону; различные уроки по вербовке и подготовке агентов. Но во всех случаях она была единственной ученицей.
  Всё это было очень лестно. Но для Анны, которая ещё годом ранее была аспиранткой по османской истории, это было также немного одиноко. «Ты особенная», — сказал ей один из преподавателей в самом начале. Это звучало как программа для детей с трудностями в обучении. Но чиновники знали, что делают. Анна находилась в своего рода карантине, цель которого заключалась в том, чтобы держать её работу в строжайшей тайне, даже от большинства коллег. Это было связано с тем, что Анна Барнс собиралась стать секретарем-оперативником под неофициальным прикрытием, известным на секретном языке клуба как NOC.
  Самым близким к настоящему выпускному событию для Анны стала встреча в конце января со старшим сотрудником секретной службы по имени Эдвард Стоун. Он более десяти лет возглавлял Ближневосточный отдел, но Анна поняла от человека, организовавшего встречу, что Стоун сейчас занимается чем-то другим, хотя точно не было ясно, чем именно. Анне сказали лишь, что мистер Стоун узнал о её необычных языковых навыках — она изучала французский, турецкий, персидский и немецкий языки в разное время во время обучения османскому делу — и специально попросил о встрече перед её отъездом за границу.
  Когда-то, в старые добрые времена, подобные встречи проходили в номере отеля «Мэдисон», или в отдельном зале ресторана «Рив Гош», или в гостиной отставного посла в Джорджтауне. Но на дворе был 1979 год, и встреча состоялась в отеле «Холливуд Инн» недалеко от межштатной автомагистрали 270, рядом с офисным парком в пригороде и возле одного из тех ресторанов, которые строят из заброшенных товарных вагонов. Это не вина Стоуна. Так теперь принято. Какой-нибудь конгрессмен мог бы поднять шум, если бы стало известно, что высокопоставленные сотрудники ЦРУ встречаются с молодыми новобранцами во французских ресторанах.
  Анна хотела произвести хорошее впечатление на Стоуна, но после всех месяцев обучения ей все еще было неясно, как должна выглядеть женщина-офицер разведки. Должна ли она быть стройной или крупной? Простой или милой? Жесткой или мягкой? Анна не была уверена, и подозревала, что никто другой тоже не знал. Женщины-оперативники в те времена были довольно редки, а женщины-оперативники почти не существовали. Это означало, решила Анна, что она может выглядеть как ей угодно. Она выбрала сдержанный наряд: синий костюм и белую хлопчатобумажную блузку. Почти униформа. Даже в этой невзрачной одежде она была привлекательной женщиной с сияющими сине-зелеными глазами и черными волосами до плеч, темный цвет которых подчеркивали несколько прядей посередине, преждевременно поседевших. Она выглядела как стройное животное: хорошо воспитанное, но с далекими воспоминаниями о жизни в дикой природе.
  Анна приехала первой в отель Holiday Inn и сразу направилась в номер. Он был таким же безвкусным и унылым, каким только может быть номер в мотеле на автостраде. Она задернула шторы, села на кровать и огляделась. Казалось невероятным, что во всем номере не было ни одного предмета, сделанного из натуральных материалов. Конечно, не коричневые огнестойкие шторы; не зеленое полиэстеровое покрывало с бахромой; не пластик с имитацией древесной текстуры на столе и прикроватных тумбочках; не закопченный бежевый ковер; не зернистые простыни. Анна смотрела на этот искусственный пейзаж, когда раздался стук в дверь, и в комнату вошел мужчина, весь в коже, шерсти и накрахмаленном хлопке.
  «Здравствуйте, мой дорогой», — сказал Эдвард Стоун, протягивая руку. Это был учтивый мужчина лет шестидесяти с небольшим, ухоженный и красноречивый.
  «Здравствуйте, сэр», — сказала Анна. Она хотела говорить как военный офицер, которым, в некотором смысле, она и являлась.
  «У меня всё хорошо. Но не называйте меня сэром. От этого я чувствую себя старым».
  Значит, он настоящий ловец женщин, подумала Анна.
  «Я принес тебе кое-что», — сказал Стоун. Он подошел к кровати, сел и открыл коричневый пакет. Внутри была бутылка французского шампанского. Он с силой выбил пробку, которая с громким хлопком ударилась о потолок, едва не попав в автоматический разбрызгиватель.
  «Боюсь, бокалов у меня не было», — сказал Стоун. Он пошел в ванную и достал два низких стакана, выданных в мотелях, в которые налил шампанское до краев.
  «Добро пожаловать в клуб», — сказал он, поднимая бокал.
  Анна подняла бокал и сделала большой глоток. Шипучесть шампанского щекотала ей нос и горло.
  «К успеху!» — сказал Стоун.
  «Чтобы не облажаться», — ответила Анна.
  Стоун улыбнулся. «Не волнуйтесь. Вы обнаружите, что эта работа на самом деле очень проста. До абсурда проста, когда все идет как надо».
  Они сели в два кресла в отеле Holiday Inn у окна. Анна на всякий случай задернула шторы, но Стоун снова их открыл. Светило зимнее солнце, отражаясь от плитки на дне пустого бассейна. Стоун снял пиджак своего серого костюма в тонкую полоску и расстегнул жилет. Он выглядел одновременно элегантно и устало.
  «Всегда закрывайте шторы», — повторила Анна, повторяя совет, который ей дал один из инструкторов несколько месяцев назад.
  «Мы в Роквилле, — сказал Стоун. — Никому нет дела».
  Анна кивнула. Она чувствовала себя новичком.
  Стоун сделал еще один глоток шампанского и повернулся к своему молодому спутнику. «Расскажите немного о себе, — сказал он. — Я так понимаю, вы изучали историю Османской империи. Это звучит захватывающе».
  «Для большинства людей это не новость», — сказала Анна. «Тема моей диссертации — „Административная практика в поздней Османской империи“».
  «И о чём же был разговор?»
  «Речь шла о том, как империи пытаются спастись в период своего упадка».
  «Как вовремя», — сказал Стоун. «И как же османы пытались спастись, если позволите спросить?»
  «Поддерживая вражду между своими подданными, османы были мастерами сеять раздор. Это было одно из немногих умений, которыми они действительно владели».
  «Для нас это не вариант, не так ли?»
  Анна покачала головой.
  «Почему вы оставили эту великолепную работу и решили стать офицером разведки?»
  «Мне было скучно», — сказала Анна. Это была правда, или, по крайней мере, часть правды. После третьего года работы над диссертацией она чувствовала себя такой же опустошенной, как и изучаемые ею османские тексты. Она разлюбила доцента английского языка, для которого главным развлечением была покупка мороженого в кафе Стива, и ей хотелось перемен. Она выступила с докладом об османах на конференции, организованной агентством, после чего к ней подошел рекрутер, и она больше никогда не оглядывалась назад.
  «Сомнительные мотивы», — сказал Стоун.
  "Почему?"
  «Потому что вы обнаружите, что работа офицера разведки, если она выполняется компетентно, также невероятно скучна».
  Анна внимательно изучала лицо Стоуна. Он не выглядел скучающим. Он просто выглядел уставшим.
  «Еще шампанского?»
  «Конечно», — сказала Анна. Он наполнил оба бокала.
  «А как вы выучили все эти языки?» — спросил Стоун.
  «Мне пришлось», — сказала Анна. «Это своего рода профсоюзный билет для османистов».
  «Правда?»
  «У историков Османской империи есть такая шутка, — объяснила она. — Молодой аспирант приходит к профессору и говорит, что хочет стать османистом. „Вы читаете по-турецки?“ — спрашивает профессор. — Да. „Вы читаете по-арабски?“ — Да. „Вы читаете по-персидски?“ — Да. „Вы читаете по-немецки?“ — Да. „Вы читаете по-русски?“ — Нет. „Ну, приходите, когда научитесь читать по-русски“».
  Стоун рассмеялся. «Это очень смешно», — сказал он.
  «Я тоже так думала», — сказала Анна. — «Пока не попробовала изучать русский язык».
  — Ну что ж, — доброжелательно сказал Стоун, наконец перейдя к сути дела. — Вы, наверное, задаетесь вопросом, о чем же эта встреча.
  «Да, собственно, я как раз об этом думал».
  «Если это вас хоть немного утешит, я не собираюсь читать вам лекцию о том, как тяжело женщине быть сотрудником, занимающимся рассмотрением дел».
  «Хорошо, — сказала Анна. — Мне уже читали эту лекцию. Несколько раз».
  «И вам не следует воспринимать все то, что я собираюсь вам сказать, слишком серьезно, потому что вы будете работать не на меня. Вы будете работать на начальника лондонского отделения, а через него — на начальника Европейского отдела. Тем не менее, я хотел лично встретиться с вами перед вашим отъездом, потому что, судя по вашему резюме, вы — многообещающий молодой офицер».
  Анна прищурилась. «Кем вы являетесь, если не секрет?»
  «Хороший вопрос», — сказал он. Анна ждала ответа, но его не последовало. Видимо, это был не такой уж хороший вопрос, или, по крайней мере, Стоун не собирался на него отвечать. Он сидел в кресле, поднося бокал шампанского к свету и наблюдая за пузырьками.
  «Сейчас для Соединенных Штатов не самые счастливые времена, — продолжил Стоун спустя несколько минут. — И это особенно несчастливое время для организации, к которой вы присоединяетесь. Нам не положено об этом говорить. Но это должно быть очевидно любому здравомыслящему человеку».
  «Мне почти не с чем это сравнить», — сказала Анна.
  «Конечно, нет. Но поверьте мне на слово. Сколько вам лет?»
  «Двадцать девять. В следующем месяце.»
  Стоун вздохнул и покачал головой. «Как вы скоро убедитесь, — сказал он, — работать в такой обстановке совсем не весело. Гораздо проще, когда ты на вершине холма, и все хотят с тобой дружить. Когда ты король холма, тебе не нужно вербовать агентов. Они вербуют себя сами. Они думают, что помощь Соединенным Штатам сделает их богатыми или могущественными. В наше время люди должны опасаться, что это приведет к их гибели».
  «Ну же, — сказала Анна. — Не может быть, чтобы всё было так плохо».
  Стоун слабо улыбнулся. Он выглядел таким усталым и угрюмым, что Анна почувствовала необходимость попытаться его подбодрить. Он немного напомнил ей профессора философии из Гарварда, человека, который в зрелом возрасте пришел к выводу, что мир настолько запутан, что интеллектуальная работа бессмысленна. Анна тоже пыталась его подбодрить, побудить вернуться к преподаванию и писательству, пока однажды не поняла, что отчаявшийся старый профессор на самом деле пытался ее соблазнить. Это несколько ослабило его уныние, и она проигнорировала его. Стоун не мог быть настолько деморализован.
  «Лично я с нетерпением жду начала работы», — весело сказала она.
  «Рад это слышать», — сказал Стоун. «Рад это слышать. И вы поедете в Лондон как национальный участник программы, верно?»
  "Да."
  «А под прикрытием вы будете работать банкиром в фирме под названием Halcyon Ltd.?»
  «Да». Анна недоумевала, откуда Стоун знает эти подробности. Предполагалось, что это строго охраняемая тайна.
  «И с кем именно вы должны иметь дело?»
  Анна немного подумала. «Я не уверена. Люди, проезжавшие через Лондон, иранцы, арабы, турки. Они не уточняли, кто именно».
  «Довольно много хлопот».
  "Полагаю, что так."
  «А что насчет узбеков?»
  "Прошу прощения?"
  «А как насчет людей из советской республики Узбекистан? Вам кто-нибудь советовал попытаться связаться с ними?»
  "Нет."
  «Или азербайджанцы. Или армяне. Или абхазы. Или казахи? С вашими языковыми навыками вы были бы идеальным кандидатом для работы с такими людьми. Кто-нибудь их упоминал?»
  "Неа."
  Стоун кивнул. «Конечно, нет. Зачем им это? Люди с Кавказа и из Центральной Азии редко ездят в Лондон. Да и вообще куда угодно. А жаль».
  "Почему?"
  «Потому что, дорогая моя, они — ключ к разгадке этой головоломки».
  Анна внимательно изучала его взглядом, пытаясь понять, о чём он говорит. Какой ключ? Какая головоломка?
  «У нас есть проблема с Советским Союзом, как вы, несомненно, заметили, читая газеты, — продолжил Стоун. — Но в чем именно заключается эта проблема?»
  Анна пожала плечами.
  «Проблема в том, что русские кажутся сильными и уверенными в себе, в то время как Соединенные Штаты выглядят растерянными и слабыми. И это, похоже, особенно верно в отношении масштабной зоны бедствия, простирающейся от Турции до Афганистана, которую новостные журналы в последнее время стали называть «полумесяцем кризиса». Именно так воспринимает ситуацию большинство людей, не так ли?»
  «Да», — сказала Анна. «Почему же, — подумала она про себя, — он мне все это рассказывает?»
  «Но реальность совсем другая, если бы только у нас хватило здравого смысла это понять». Стоун поднял указательный палец, словно только что пришел к такому выводу. «Это Советский Союз слаб в этой части мира. Роковая слабость. И именно у Соединенных Штатов есть рычаги влияния, если бы мы только ими воспользовались. Потому что Советский Союз, если говорить прямо, — это огромный карточный домик, ожидающий порыва ветра».
  «Мне кажется, он выглядит довольно надёжным».
  «Конечно, это так — в центре. Там всё слишком прочно. Но по краям всё разваливается. Это полный бардак. Достаточно кому-нибудь сильно подуть, и вся страна рухнет. Спросите хоть армянина, или грузина, или узбека. Он вам подтвердит».
  Анна с любопытством посмотрела на него. Ей казалось, что она начинает понимать суть. «Как я теперь буду встречаться с узбеками? — сказала она. — Как вы и говорили, они редко бывают в Лондоне».
  «Будьте внимательны».
  «Это задание?»
  «Конечно, нет», — сказал Стоун, откинувшись на спинку стула. «У меня нет полномочий давать вам задания. Более того, это противоречило бы официальной политике».
  «Какая политика?»
  «Соединенные Штаты проводят строгую политику, направленную против поощрения сепаратистских настроений в любой из советских республик».
  «Почему? Если мне позволено спросить».
  «Потому что это считается слишком опасным. Это слишком похоже на удар в самое больное место. Лично мне этот аспект даже нравится. Но наши друзья в Госдепартаменте, похоже, считают, что это может привести к ядерной войне».
  "Ой."
  «Поэтому было бы неправильно с моей стороны поощрять вас к подобным действиям».
  «Угу», — сказала Анна. Она невольно улыбнулась.
  «Совершенно неверно», — повторил Стоун. Он улыбнулся ей в ответ.
  «А если вдруг мне когда-нибудь доведется встретиться с одним из этих неприкасаемых типов, кому мне об этом рассказать?»
  «О, я, пожалуй, лучший человек, к которому можно обратиться», — сказал Стоун, всё ещё улыбаясь. Он уже не выглядел таким уставшим.
  Стоун осушил бокал шампанского и взглянул на часы.
  «Увы, — сказал он, — мне нужно на совещание в штаб-квартире. Как было бы приятнее провести полдень, обсуждая с вами реальную работу разведки. Но, боюсь, это обидит бюрократов».
  Он встал со стула и пожал ей руку. «Вы человек весьма талантливый. Я ожидаю от вас больших достижений».
  «Спасибо», — сказала Анна.
  «Вам обязательно нужно навестить меня во время вашей следующей поездки домой».
  «Я бы с удовольствием», — сказала Анна. «Очень».
  Она собиралась спросить у Стоуна, как с ним связаться, на случай, если ей когда-нибудь понадобится срочно с ним связаться. Но он уже вышел за дверь и ушёл.
  2
  Вечером накануне отъезда в Лондон Анна Барнс ужинала со своим наставником, Маргарет Хоутон. Это было подходящее прощание, поскольку именно Маргарет, в некотором смысле, положила начало всему этому. «Тетя Маргарет», хотя и не была настоящей тетей, была давней подругой семьи, стройной, тихой женщиной, которая приходила на ужин на Рождество и Пасху и привозила детям экзотические подарки со всего мира.
  Анна много лет знала, как и в случае с любыми слегка скандальными сведениями о родственниках, что Маргарет Хоутон занималась чем-то загадочным. Никто никогда не говорил, чем именно; видимо, это было слишком ужасно, чтобы обсуждать. На Рождество Анна настояла на этом и спросила отца, где работает Маргарет. Он закатил глаза и сказал: «Ну, знаешь… вверх по реке». Возможно, он имел в виду Амазонку, насколько Анна знала. Но когда она наконец поняла, что к чему, эта мысль показалась ей весьма пикантной. Тетя Маргарет работала в ЦРУ!
  Маргарет всегда скрывала за собой благородство. Это была хрупкая женщина лет шестидесяти с небольшим, с аккуратно собранными в пучок волосами, которые она изредка отводила от едва заметного лба. У нее была тонкая, длинная шея, грациозная осанка и легкий оттенок старинного южного акцента в голосе. Но в ней было что-то такое, что намекало на то, что она когда-то пережила великое приключение. Возможно, трагический роман или растраченное состояние. Сто лет назад люди назвали бы ее «европейкой», и это не было бы комплиментом.
  Когда они вошли в ресторан «Жан-Пьер» на улице К, они казались довольно невинной парочкой: Маргарет была одета в коричневый твидовый костюм, скрывавший ее фигуру; Анна — в серое кашемировое платье, которое ей очень шло. Два поколения красивых, хорошо образованных женщин. Мать и дочь, возможно; или, что более вероятно, стильная незамужняя тетя, пригласившая свою любимую племянницу на ужин. Любой другой посетитель принял бы их за кого угодно, только не за тех, кем они были на самом деле. И это, как любила говорить Маргарет, было лишь одним из преимуществ, которыми женщины обладали в разведывательной сфере.
  Анна позволила метрдотелю снять с нее пальто. На улице было прохладно. Она наклонила голову вперед, чтобы снять шелковый шарф, и откинулась назад, так что ее длинные черные волосы рассыпались. Она последовала за метрдотелем и Маргарет к тихому столику в задней части зала. Движения Анны были легкими и непринужденными, но она привлекла внимание нескольких мужчин-посетителей ресторана.
  «У меня всё ещё есть одно сомнение по поводу вас», — сказала Маргарет, когда они сели. «Возможно, вы слишком привлекательны для этой работы».
  Маргарет высказала аналогичное замечание годом ранее, когда Анна впервые проявила интерес к работе в подпольной службе. Тогда она еще была аспиранткой, писала диссертацию, которую никак не могла закончить, жила с мужчиной, которого не очень любила, и чувствовала себя на грани взрыва. Сначала Маргарет отговаривала ее от вступления в агентство. «Если тебе нужно что-то доказывать, держись подальше», — сказала Маргарет. «Нам не нужны женщины с завышенной самооценкой или с разрезами на юбках». Замечание Маргарет тогда показалось Анне несправедливым, но суть была понятна. Красота неуверенна в себе. Она привлекает к себе внимание.
  «Я праздную!» — сказала Анна и закурила сигарету.
  Помимо своей красоты, Анна всем казалась прирожденной кандидатурой для работы в ЦРУ. Ее отец был сотрудником дипломатической службы, поэтому она еще девочкой путешествовала по миру, изучая языки и странные культуры. Ее мать умерла от рака, когда Анне было около пятнадцати лет, поэтому она еще больше сблизилась с отцом. Она все еще была дочерью посла — все еще очарована его миром, все еще заглядывала через дверь его кабинета в прокуренную комнату, где он читал книги и писал телеграммы. Только теперь дверь была широко открыта, и она могла войти. В этом смысле Анна была частью новой линии преемственности, которая начала формироваться в 1970-х годах среди детей представителей истеблишмента. Сыновья могли жить круглый год в летнем доме в штате Мэн или изучать астрологию в Нью-Мексико. Но дочери были там, ожидая, когда займут свои места в крупных юридических фирмах и банках. И да, даже в ЦРУ.
  «Кто такой Эдвард Стоун?» — спросила Анна, выпустив большое облако дыма.
  «А зачем вам это знать?»
  «Я встретила его несколько дней назад. Он показался мне очень приятным человеком, но я не смогла понять, чего он хочет».
  «Таков его стиль, — сказала Маргарет. — Он никогда не говорит, чего хочет. Он позволяет тебе самому догадаться».
  «Значит, вы его знаете».
  «Конечно, я его знаю. Ты забыл. Я знаю всех».
  "Чем он занимается?"
  «Я не совсем уверен. Раньше он руководил ближневосточным подразделением. Но, насколько я понимаю, сейчас у него есть собственное купе».
  "Что это значит?"
  «Это значит, что я не знаю».
  «Имеет ли он какое-либо отношение к Советскому Союзу?»
  «Тише».
  Пришёл официант. Маргарет заказала мартини «Танкерей» в чистом виде с долькой лимона. Анна заказала то же самое. В конце концов, это был праздник. Официант выглядел удивлённым. В кругу официантов женщины, обедающие вместе, считаются скрягами. Они не пьют алкоголь, заказывают салаты и оставляют чаевые в размере десяти процентов. Траты в ресторанах обычно не приносят им того же радужного чувства солидности, что и мужчинам. Несколько лет назад Маргарет обнаружила, что если она будет заказывать еду и напитки как мужчина, то к ней будут относиться соответственно, по крайней мере, официанты.
  «Какой он?» — спросила Анна.
  "ВОЗ?"
  "Камень."
  «Он один из старых приятелей. Полагаю, он такой же, как и все остальные, только немного умнее. Честно говоря, когда ты так долго общаешься с ними, как я, их характеры начинают немного размываться».
  «А какие же они, старики?»
  «Вы прекрасно знаете, какие они», — сказала Маргарет. «Они слишком много пьют. Они слишком много занимаются сексом. Они обаятельны и уверены в себе, и любят громко разговаривать в ресторанах».
  «Стоун не был шумным».
  «Он стал тише. Но он всё ещё один из своих. Нужно помнить, что я всю жизнь наблюдал за этими мужчинами, обычно с довольно подчинённой позиции. Поэтому я знаю о них то, чего они не знают друг о друге».
  "Как что?"
  «Их тщеславие. Их тревоги. Их слабости. То, что женщины знают о мужчинах. Хотя, что касается Стоуна, я должен признать, что никогда не слышал от него ни малейшего признака тревоги или сомнения по какому-либо поводу».
  Официант вернулся с напитками.
  «В Лондон!» — воскликнула Маргарет, чокнувшись бокалом.
  «К успеху!» — ответила Анна. Ей начинала нравиться идея тайного клуба, чья миссия заключалась в путешествиях за границу, посещении хороших ресторанов и спасении мира.
  «Он показался мне довольно сексуальным, — продолжила Анна. — Для мужчины за шестьдесят».
  "ВОЗ?"
  "Камень."
  Маргарет рассмеялась. «Конечно, он знает, — сказала она. — Все они знают. В этом и заключается суть секретов. Они придают мужчине вид человека, знающего, что он делает, даже если он понятия не имеет. Думаю, именно поэтому они все так долго оставались в тюрьме».
  «Чтобы переспать?»
  «Анна, правда?» — Маргарет с притворным ужасом посмотрела на молодую женщину. Но, конечно же, она имела в виду именно это.
  «Каково было бы работать на него?»
  «Почему? Он предложил тебе работу?»
  «Нет, — сказала Анна. — Мне просто было любопытно».
  «С ним все будет в порядке, до определенного момента. Но нужно понимать, что старшим коллегам трудно представить женщин в качестве коллег. Они относятся к нам так же, как взрослые относятся к детям. Мы им нравимся, мы им приятны. Они даже уважают нас. Но мы находимся в другой категории».
  «Стоун выглядел усталым».
  «Все они выглядят усталыми, — сказала Маргарет. — И неудивительно. Они устали . Измучены. Дела у стариков идут не очень хорошо, если вы не заметили. Их мир рушится, и они не знают, что с этим делать».
  «А что насчёт самых маленьких?»
  «Они в ужасном состоянии».
  "Что ты имеешь в виду?"
  «Они хотели бы быть похожими на своих старших товарищей, но не могут, потому что мир изменился. Глупые всё ещё пытаются. Но умные знают, что это невозможно».
  «И что же делают умные?»
  «Они становятся ненадежными. Или увольняются».
  Официант снова подошел и перечислил фирменные блюда вечера.
  «Я закажу салат из стручковой фасоли, — сказала Анна, — и жареную камбалу без соуса». Официант нахмурился.
  «Это не очень-то и полноценный обед», — сказала Маргарет, повернувшись к официанту. «Я закажу устрицы и стейк рибай». В ее тоне чувствовалась властность мясоеда.
  «Я передумала, — сказала Анна. — Я закажу то же самое. Устрицы и стейк».
  «Да, мадам», — ответил официант, излучая благодушие своих теперь уже довольно внушительных клиентов. «Хотите ознакомиться с винной картой?»
  «Конечно», — сказала Анна. И она выбрала вполне приличное красное бургундское вино.
  Анна не была до конца честна со Стоуном, да и с Маргарет тоже. Факторы, которые подтолкнули её к работе в ЦРУ, были сложнее, чем просто скука. Она страдала от болезни, распространённой и иногда смертельной среди сотрудников разведки, — желания сделать мир лучше. В этом смысле у неё было смертельное стремление творить добро. Что подтолкнуло её к уходу из Гарварда, так это растущее чувство хаоса и страданий в мире. Она читала о резне ливанцев на улицах Бейрута или о массовых убийствах, совершаемых красными кхмерами, и ей захотелось что-то с этим сделать. Когда люди испытывают подобные чувства в подростковом возрасте, они присоединяются к протестным маршам; когда это происходит в конце двадцатых, они — иногда — вступают в ЦРУ.
  Анна тоже не была до конца честна в отношении своего исследования. Далеко не то сухое расследование, которое она описывала Стоуну, оно было пропитано кровью поколений жертв Османской империи. Ее диссертация привела ее к одной из величайших мировых катастроф — краху Османской империи в Первой мировой войне и резне армян и турок в восточной Анатолии. Первоначально она заинтересовалась этой темой благодаря своей соседке по комнате на первом курсе в Рэдклиффе, американке армянского происхождения по имени Рут Мугрдичян. Бедная Рут, с труднопроизносимым именем и большими, печальными глазами. Ее семья жила в Вустере, и Анна — принцесса английской английской общины из школы-интерната — сначала не была уверена, принимать ли приглашение Рут к себе домой на День благодарения. Но она согласилась, и рассказы, которые она услышала за эти четыре дня о массовых убийствах 1915 года, оставили неизгладимое впечатление. Она услышала, как прабабушка Рут, Ахвани, еле перебралась через сирийскую пустыню с Библией в руке, упала в канаву, обессиленная и голодная, и была брошена умирать — и все же каким-то образом нашла в своей Библии достаточно сил, чтобы добраться до Алеппо, а затем и до Америки. Она услышала историю Сурена, деда кузена Рут, чья умирающая мать подкупила араба, чтобы тот забрал ее маленького сына и спрятал его в колодце, пока турки не уйдут. Сурен тоже в конце концов добрался до Америки. Слушать эти истории о страданиях и искуплении было все равно что участвовать в частном заговоре, и для первокурсницы Рэдклиффа из старинной янки они оставили во рту привкус, острый, как спелый инжир.
  Проблема Анны заключалась в том, что помимо армян, ей нравились и турки. В целом, она находила их довольно привлекательным и дисциплинированным народом. Это углубляло для неё загадку того, что произошло в Турции в конце XIX и начале XX веков. Всё было бы проще, если бы массовые убийства совершали совершенно презренные люди. Но это слишком упростило бы моральную дилемму. Анна решила, что её интересуют чудовищные поступки цивилизованных людей. Именно такие события заслуживают изучения.
  Когда Анна всерьёз занялась изучением османской истории, её исследования переросли в поиск момента, когда мир сошёл с рельсов и началась ужасающая история двадцатого века — две мировые войны, резня шести миллионов евреев, гибель двадцати миллионов советских граждан во время Второй мировой войны и ещё большего числа в сталинских ГУЛАГах. Анна подозревала, что истинный ответ знает Рут Мугрдичян. Мир сошёл с ума 8 апреля 1915 года, в день, когда османские турки начали гнать армянское население Анатолии, более миллиона человек, через пустыни на верную смерть. Как истинный учёный, Анна начала искать корни этого безумия. И эти поиски привели её в тайный мир, где начинаются все великие трагедии. В конце концов, один из её профессоров подошёл к ней и познакомил её с нужными людьми. Он увидел в Анне способность работать самостоятельно, которой должен обладать каждый ученый, а также идеализм и потребность в действиях, которые можно было бы использовать в целях Центрального разведывательного управления.
  Анна сделала большой глоток своего джин-мартини. «За женщин в этом бизнесе!» Ее бравада не совсем скрывала нотку тревоги в голосе.
  «Тише», — сказала Маргарет, чокнувшись бокалом.
  «Наверное, мне не стоило бы этого говорить, — сказала Анна, — но я немного нервничаю».
  «Конечно, ты такая», — ответила Маргарет. «Я бы волновалась, если бы это было не так».
  «Скажи мне честно, — сказала Анна. — Действительно ли женщина может выполнять эту работу так же хорошо, как мужчина?»
  «Абсолютно точно», — сказала Маргарет. «Я тому живое доказательство».
  Анна улыбнулась. К этому времени она уже достаточно знала, чтобы понимать ограниченность опыта и достижений Маргарет. Да, Маргарет была первопроходцем. Но большую часть времени она работала в штаб-квартире, в основном в административном отделе. В основном она нанимала американских профессоров и бизнесменов — приятных, доброжелательных, патриотичных людей, которые ездили на конференции в страны Восточного блока. Когда она наконец стала начальником станции, это произошло в одной из тех ничем не примечательных маленьких стран Западной Европы, где наибольшая угроза национальной безопасности заключалась в том, что кто-то мог украсть секретный рецепт производства национальной марки сыра.
  «Полагаю, мне нужна небольшая помощь», — сказала Анна.
  Маргарет взяла Анну за руку.
  «Я не имела в виду это в буквальном смысле», — сказала Анна. Но на мгновение она отпустила руку Маргарет.
  «Вы должны помнить, что у женщин есть значительные преимущества в нашей профессии», — сказала пожилая женщина.
  «Назовите хотя бы один».
  «Я назову несколько примеров. Мы лучше мужчин контролируем свои эмоции. Мы можем быть смелее, дисциплинированнее, осмотрительнее. И мы можем быть незаметными там, где мужчина сразу же заподозрит нас в неладном».
  «Как женщина может быть невидимой?»
  «Обыденное невидимо. А нет ничего более обыденного на земле, чем встреча женщины с мужчиной. Вот почему американка может пойти на ужин с иностранцем, даже в Москве, и не вызвать подозрений. Люди будут смотреть, как они пьют и разговаривают, и предполагать, что они знают, что происходит».
  Анна оглядела ресторан, посмотрела на столики, за которыми разговаривали мужчины и женщины. Это было правдой. Лучшего прикрытия и не придумаешь.
  «Но у женщин есть один существенный недостаток», — сказала Маргарет.
  "Что это такое?"
  «Им приходится иметь дело с мужчинами».
  Анна рассмеялась.
  «Это печальная реальность, — продолжила Маргарет, — что люди, хранящие секреты, скорее всего, мужчины. И еще один факт: большинство мужчин не считают женщин равными себе. Следовательно, они не доверяют женщинам, а это значит, что им неудобно доверять свою жизнь женщине».
  «Они предпочитают приставать к женщинам».
  "Прошу прощения?"
  «Это современное выражение. Когда вы говорите, что мужчина к вам пристаёт, это значит, что он пытается переспать с вами».
  «Именно это я и имею в виду», — сказала Маргарет. «И это создает очевидную проблему в нашей работе. Потому что на ранних этапах любого дела вам придется остаться наедине с человеком, которого вы надеетесь завербовать. Вы еще не расскажете ему, чем на самом деле занимаетесь, но в его голове будет всего две возможности объяснить ваш интерес. Либо вы хотите переспать с ним…»
  «Или ты шпион».
  Маргарет кивнула. «В любом случае, у вас проблема. Поэтому вам бы помогло в профессиональном плане, если бы вы были менее привлекательны. Я не хочу занудить вас в этой теме, и я, конечно, не ожидаю, что вы наберете пятьдесят фунтов ради блага фирмы. Но это бы помогло».
  «Ты не толстая», — сказала Анна.
  «Нет, но я старый».
  Устрицы принесли. Анна взяла одну с тарелки, поднесла ко рту, наклонила вверх и позволила устрице плавно скользнуть в горло. Маргарет же воспользовалась вилкой.
  «Позвольте мне описать идеальную женщину-куратора по делам женщин», — сказала Маргарет, когда официант ушел. «Она была бы привлекательной, но не сексуальной. Она была бы уверенной в себе, без заносчивости. Она чувствовала бы себя комфортно в роли женщины, но не была бы сторонницей женского равноправия».
  «А как насчет идеального мужчины-сотрудника по расследованию преступлений?»
  «Его не существует».
  «Ну ладно, типичный мужчина-сотрудник следственного отдела».
  «С вашей точки зрения, есть только одно полезное обобщение. Ваши коллеги-мужчины будут невероятно привлекательны в качестве сексуальных партнеров, потому что только с ними вы сможете полностью расслабиться. Мой совет: не делайте этого».
  «А вы?»
  «Что я сделал?»
  «Переспи с ними».
  «Конечно, я это делала. При каждой возможности. Но я до сих пор не замужем, а большинство из них всё ещё женаты».
  Анна задумалась об этом. В ближайшее время замужество ей совсем не хотелось. И всё же, вспоминая всех женатых мужчин, с которыми она спала, она не хотела заканчивать жизнь в одиночестве.
  «Хотите услышать истории успеха женщин?» — спросила Маргарет.
  «Безусловно. Чем успешнее, тем лучше».
  «Они могут вам не понравиться».
  «Конечно, сделаю».
  «Хорошо, но я же тебя предупреждала». Маргарет понизила голос еще больше, так что он стал едва слышен.
  «Самая успешная женщина-руководитель, которая у нас когда-либо работала, начинала секретарем. Кажется, ее звали Одри. У нее не было образования выше средней школы, и она была замужем за почтальоном».
  «Почтальон?» — Анна закурила еще одну сигарету. — «Неудивительно, что она пошла в этот бизнес».
  «Почтальон развелся с ней, оставив её с тремя детьми на иждивении. Одри нужна была более высокая зарплата. Все в секретной службе её любили, поэтому её повысили до клерка в регистратуре. Оказалось, у неё фантастическая память на имена и даты, поэтому её снова повысили, на должность аналитика-исследователя в контрразведке. И она отлично справлялась с этой работой, поэтому мы решили дать ей шанс в качестве оперативного сотрудника за границей, в Европе. Вы понимаете, о чём я?»
  «Я так не думаю».
  «Секрет Одри заключался в том, что она всем нравилась. Это было неизбежно. В ней было что-то такое, что иногда можно встретить у хорошего продавца в универмаге. Женщина, настолько теплая и дружелюбная, что невозможно удержаться от разговора, пока примеряешь платья, и очень скоро ты уже рассказываешь ей свою историю жизни и покупаешь что-то гораздо дороже, чем планировала. Одри была именно такой. И у нее было трое детей, что делало ее респектабельной и надежной, и отбивало у мужчин всякое желание совершать глупости. Хотя она была довольно привлекательна. Пышногрудая, с очень светлыми волосами, накрашенными ногтями, и все в таком духе».
  «Иными словами, дёшево».
  «Нет. Недёшево. Просто приземлённая. Мы отправили её в Европу, на должность третьего секретаря в одном из наших крупных посольств, и поручили ей работу над делом инженера, имевшего доступ к очень секретным исследованиям. Ему было за пятьдесят, жена жила в провинции, и он был очень одинок. Поэтому Одри начала видеться с ним по вечерам. Они ходили в ресторан или в кино. Но никогда не ложились спать. Одри следила за этим, и трое детей помогали это поддерживать. Если становилось поздно, она напоминала инженеру, что ей нужно вернуться домой к детям. Или иногда она приглашала его на ужин, и он играл с детьми. Они стали для него как вторая семья».
  «Так как же она его завербовала? Или она оставила это на усмотрение одного из парней?»
  «Я к этому иду. Одри поощряла учёного рассказывать о своей работе, как любая женщина поступила бы с мужчиной, который ей нравится. И в какой-то момент она сказала: „Послушайте, кто-то в моём офисе очень интересуется этой темой. Не могли бы вы помочь нам, собрав несколько газетных статей на эту тему?“ А затем, несколько месяцев спустя, она спросила, может быть, он мог бы написать небольшой собственный анализ, а затем, может быть, и более масштабное исследование? И вскоре инженер начал доставать документы Одри из своего сейфа. Он любил её, понимаете, хотя это и не было связано с сексом. Это был классический случай, в своём роде».
  «Очень мило», — сказала Анна. «Но мне бы хотелось услышать историю успеха, в которой не фигурирует бывшая секретарша с золотым сердцем».
  «Не будь снобом, дорогая».
  «Прошу прощения. Я не это имела в виду, как это могло прозвучать. Просто подход Одри — с тремя детьми и всем прочим — кажется не очень уместным для одинокого, бездетного несостоявшегося историка Османской империи».
  «Хорошо», — сказала Маргарет. «Я приведу вам еще один пример. Но я не уверена, что он вам понравится больше, чем первый».
  «Попробуй меня».
  «Я имею в виду женщину, чье прошлое было очень похоже на ваше. Она была экономистом, получила степень в Брин-Морском колледже и докторскую степень где-то еще. Очаровательная, образованная женщина из хорошей семьи. И она оказалась одной из наших лучших специалистов по подбору персонала среди женщин».
  «В чём заключался её трюк?»
  «Она умело использовала свои сильные стороны. Она была элегантной женщиной из высшего среднего класса, легко ориентировалась в этом мире и использовала это в своих интересах. Мы поместили её в подходящую среду в Западной Европе, где она могла устанавливать контакты с иностранцами схожего происхождения. Мы присвоили ей соответствующий дипломатический ранг, достаточно высокий, чтобы она могла принимать важных людей. В конце концов, она начала получать доступ к достоверной информации».
  «Это чудесная история. Почему вы подумали, что она мне не понравится?»
  «Потому что женщина, о которой идёт речь, была немного полновата. Вероятно, это было одним из её преимуществ. Это помогало её друзьям-мужчинам чувствовать себя с ней более комфортно. Сексуального напряжения не было».
  Анна нахмурилась. «Ты говоришь так, будто мужчинам комфортно только с некрасивыми женщинами».
  «Вы меня неправильно поняли», — сказала Маргарет. Она доела последние устрицы и разложила раковины в ряд. «Я хочу сказать, что в эту эпоху сексуальной свободы молодой, привлекательной американке сложнее, чем вы думаете, заставить иностранного мужчину думать о чем-то, кроме секса. В мире бытует мнение, что американские женщины — легкая добыча».
  «Возмутительно!» — воскликнула Анна. Она внимательно рассматривала аккуратный ряд устричных раковин. Для такой личной темы разговор казался на удивление безличным. «Маргарет?» — осмелилась она спросить.
  "Да."
  «Что вы сделали, когда кто-то, кого вы пытались завербовать, попытался к вам приставать?»
  «Ах», — сказала Маргарет. Она закрыла глаза и откинула с лица один из тех невидимых волосков. «Что я делала? Обычно я делала вид, что ничего не происходит. Я держала дистанцию тысячами тонких способов, на которые способна женщина. Некоторые женщины, сами того не осознавая, часто как бы говорят «да» — тоном голоса, взглядом глаз, позицией на стуле. А я старалась сделать так, чтобы говорить «нет».
  "В целом?"
  «Каждый случай индивидуален. Иногда полезно немного показать ноги».
  «Вы когда-нибудь спали с одним из своих агентов?»
  «Никогда», — быстро ответила она. Слишком быстро. «Никогда по оперативным соображениям», — добавила она тоном, призванным положить конец разговору.
  «Что это значит?» — настаивала Анна, но пожилая женщина не хотела вдаваться в подробности.
  Пришёл официант, открыл бургундское вино и с большой торжественностью подал стейки. Казалось, ему показалось, что в таком пиршестве двух женщин есть что-то особенное. И они действительно прекрасно провели время, ели, пили и разговаривали. К концу трапезы Анна была вся избалована едой и напитками и стала настоящей шумной особой.
  «Давайте я их всех расстреляю!» — восторженно воскликнула она. «Я всех уделаю! Вот увидите!»
  «Не говори так, дорогая».
  «Почему бы и нет? Я буду делать это так, как делают старые парни. Жестко. Хладнокровно. Без лишних слов. Без пленных».
  «Прекратите!» — резко сказала Маргарет.
  «Что не так? Так устроена игра».
  «Нет, это не так. Или, по крайней мере, так быть не должно».
  «Откуда тебе знать?» — потребовала Анна. Это было самое жестокое, что она могла сказать, и она пожалела об этом в тот же миг, как эти слова слетели с ее губ.
  Пожилая женщина откинула с лица еще один невидимый волосок. «Дорогая Анна, — сказала она, — я хочу дать тебе последний совет, и надеюсь, ты его запомнишь».
  «Простите. Я слушаю».
  «Необязательно играть по-мужски. Они постоянно говорят о том, как надрать задницу, выжать из людей информацию, избить их, быть крутыми парнями и все в таком духе. И, наверное, вся эта жесткость их успокаивает. Но так бизнес не работает. Разве что ты нацист».
  Анна скептически посмотрела на пожилую женщину. «Так как же это работает, если ты не нацистка?»
  «Нежно. Обычно от людей можно получить больше информации, поглаживая их, чем угрожая. Разговаривайте с ними, льстите им, слушайте их скучные истории; иногда позволяйте им представлять, что вы их соблазняете».
  «Иными словами, веди себя как женщина», — насмешливо произнесла Анна последнее слово, но Маргарет проигнорировала её.
  «Именно так. Не бойтесь быть деликатными. Все эти разговоры в раздевалке — глупость. И обычно это не срабатывает».
  «Я подумаю об этом».
  Маргарет улыбнулась. «Ну вот и все. Теперь ты знаешь все, что знаю я». Она протянула руку Анне, крепко пожала ее, а затем поцеловала свою юную протеже в щеку.
  «Нет, не знаю», — ответила Анна.
  «Что я упустил?»
  «Вы рассказали мне, как играют в эту игру, но не объяснили, с какой целью. И вы не рассказали, почему вообще пришли в этот бизнес».
  «Думаю, это тема для другого вечера».
  «Я уезжаю завтра».
  «Скажем так, я похож на Эдварда Стоуна. Мы из одного поколения. Мы пережили одну и ту же войну. Мы усвоили одни и те же уроки».
  «Ну же! Что это были за люди?»
  «Мы научились манипулировать людьми. И нам это понравилось».
  Анна мудро кивнула, но едва расслышала. «В Лондон!» — сказала она, в последний раз подняв бокал с вином. Если бы на ней была академическая шапочка, она бы подбросила ее в воздух.
  3
  Последний крестовый поход Эдварда Стоуна начался в январе того года в городе Самарканде, в советской республике Узбекистан. Конечно, лично он там не присутствовал. Он был на другом конце света, в офисе в Лэнгли, на несколько этажей и, по меньшей мере, на целое поколение отдалившись от нового поколения, которое воображало, что управляет американской разведкой. Но Стоун, безусловно, был там духом, и он был там также опосредованно. Ведь если что-то и накопилось у Эдварда Стоуна за всю его жизнь в шпионском деле, так это дружеская помощь других руководителей разведки, известных в этой сфере как «связные».
  Стоун обладал связями, накопленными за тридцать пять лет, — с британцами, французами, немцами, ливанцами, саудовцами, иранцами, пакистанцами, афганцами. По сути, он сам практически создал некоторые из разведывательных служб этих стран. Возникшие в результате узы лояльности вышли за рамки простых агентских отношений и превратились в сеть обязательств, которая была прочнее, всеобъемлющее и гораздо менее заметной. Ведь связь была единственной формой разведывательной деятельности США, которая оставалась скрытой от посторонних глаз — не подлежала проверке Конгрессом, а иногда даже не докладывалась в Белый дом. И это давало Стоуну и его иностранным друзьям значительную свободу действий, даже в комфортных условиях 1979 года, даже на пыльных улицах и переулках Самарканда.
  В то январское утро солнце взошло над местной достопримечательностью, называемой Гур-Эмир — гробницей великого эмира Тимура, — освещая её голубой купол мягким светом узбекской равнины. Несколько мусульманских паломников пришли к святыне на рассвете, чтобы помолиться у гробницы завоевателя, известного европейцам как Тамерлан. Такое народное поклонение не одобрялось местными наместниками диалектического материализма. Но власти не могли этому помешать. И поэтому паломники приходили каждое утро: круглолицые узбеки в треугольных шляпах, их жёны следовали за ними на шаг в шелковых платьях- абербандах , сияющих, как витражи; несколько туркмен в длинных синих сюртуках и светло-голубых тюрбанах, поглаживая тонкие пряди своих раздвоенных бород.
  Паломники сидели под тутовыми деревьями, окружавшими святилище, ожидая, когда придет стражник, откроет большой замок на входной двери, возьмет их сорок копеек и впустит. При желании они могли бы ворваться в святилище. Это было большое открытое место, защищенное лишь шаткими деревянными дверями и низкой стеной, на которую мог забраться даже узбекский малыш; оно было окружено лабиринтом частных домов, каждый из которых скрывал свои секреты за простыми, побеленными стенами. Советские власти даже не сочли нужным выставить ночью полицейского в синей рубашке для охраны этого места. Что же стоило защищать в этом языческом святилище? Любому ответственному чиновнику Самаркандской области это показалось бы почти шуткой.
  Наконец прибыл стражник, открыл ворота и впустил верующих в гробницу. Они осторожно прошли под разрушающейся кирпичной аркой, через широкий внешний двор святилища и вошли во внутреннее святилище. Внутри было сыро и темно, так что едва можно было разглядеть голубую плитку на стенах. В центральной камере, где находился саркофаг Тамерлана, даже зорким узбекским паломникам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к темноте. Мужчины шаркали ногами и бормотали; женщины закрывали лица руками и шептали молитвы. И тут пожилая женщина, бабушка, покрытая жиром от десятка родов, заметила что-то неладное.
  «Аллах!» — воскликнула она, указывая на гробницу.
  Остальные паломники посмотрели на саркофаг, сделанный из нефрита, который когда-то был зеленым, а теперь от старости и запущенности почернел почти дочерна. Тяжелая нефритовая крышка саркофага была отодвинута на несколько футов, открывая гробницу воина.
  «Аллах!» — снова воскликнула старуха дрожащим голосом.
  «Князь войны спасся!» — прошептал самый старший из присутствующих. Он произнес это неуверенно, с надеждой, так, как один из учеников мог бы сказать: «Христос воскрес!» в первое пасхальное утро.
  В маленькой комнате разносилось эхо, и другие повторяли эти слова. Когда голоса начали разноситься по небольшой кирпичной камере, старуха внезапно вскрикнула и указала через мраморную ширму, окружавшую место упокоения Тамерлана, на более простые, покрытые глиной носилки, известные как Гробница Неизвестного Хаджи. В этом кургане был вкопан ствол тополя, высотой с телефонный столб. На вершине тополя, подвешенный на веревке, висел флаг с надписью на арабском языке: «Аллаху акбар! ». Бог велик!
  « Аллаху акбар!» — воскликнул почтенный старик, научившийся читать Коран ещё мальчиком, до того, как на Центральную Азию опустилась великая современная тьма.
  «Ааааа!» — воскликнули несколько узбеков.
  « Ла илаха илла-Ллах », — повторил старик, повторяя кораническое предписание: «Нет бога, кроме Бога».
  «Аллах! Аллах!» — скандировал один из туркменов. Он произносил слова быстро, с каждым выдохом, одно за другим, словно суфийский зикр. Другие повторяли песнопение, звук становился все громче и громче, пока не превратился в гортанный гул, и небольшое помещение начало отражать эмоции паломников.
  Шум разбудил стражника, который вбежал в мавзолей. Увидев открытую гробницу и знамя, он повернулся и выбежал из камеры во двор, к телефону. Мусульманские паломники бросились за ним, крича и распевая песни, исчезая в узких переулках и тупиках, расходившихся от площади. Через десять минут прибыл первый отряд ополченцев на трехколесных мотоциклах, затем второй и третий, пока они не окружили место. Через тридцать минут прибыла и армия из расположенного неподалеку гарнизона. Войска, как и ополченцы, были в основном местными узбеками, и они выглядели испуганными. Ведь по пути к Гур-Эмиру они уже слышали слухи о том, что паломники нашли внутри гробницы.
  Что приводило людей в восторг — и пугало их хранителей — так это то, что каждый узбек знал, что это уже случалось однажды, почти сорок лет назад. Тогда была открыта гробница Тамерлана, и князь войны действительно был выпущен на свободу. Тот более ранний катаклизм начался, когда поклонники Ленина, апостолы науки и прогресса, пришли на восток со своими картами и инструментами, чтобы провести эксперименты у гробницы. Они пришли по просьбе известного учёного, академика Герасимова, чьё имя и академические заслуги произносились перед местными жителями, словно заклинание деревенского старосты. Священному академику, как им сказали, было мастерство в восстановлении лица мёртвого человека из сохранившихся костей и праха, и он предложил сотворить своё волшебство сейчас над лицом величественного завоевателя Тимура, человека, который сравнял с землёй целые города — истребил каждого мужчину, женщину и ребёнка — если они хотя бы намекали на сопротивление. А теперь этот Герасимов хотел измерить расстояние между переносицей великого завоевателя и его затылочной костью, восстановить форму его челюсти, натянуть искусственную кожу на остатки его княжеских скул. Узбеки были против, умоляли, но московские академики не обращали на это внимания.
  Люди Герасимова прибыли в Самарканд, вскрыли огромный нефритовый гроб и извлекли благородные останки Тамерлана. Они сказали, что хотят выяснить, действительно ли он был хромым, как гласит легенда, поэтому измерили его бедренную и большеберцовую кости и провели другие подобные достойные эксперименты. Возможно, они на мгновение остановились, чтобы прочитать надпись на крышке: «Дух войны покоится в этой гробнице» — что, несомненно, было знаком «Не беспокоить», оставленным столетиями ранее. Но это, вероятно, только рассмешило их. Поэтому они надавили на свои ломы и вскрыли тяжелый нефритовый…
  День, когда академики открыли гробницу Тамерлана, — 21 июня 1941 года. История свидетельствует, что именно в этот день Гитлер принял решение о вторжении в Советский Союз. Это был день, когда дух войны действительно вырвался наружу — возможно, с большей жестокостью, чем когда-либо со времен Тимура, жившего на земле пять веков назад. Для суеверных жителей Центральной Азии было совершенно очевидно, что произошло. Причина и следствие.
  И это было бы очевидно любому студенту-любителю восточной этнологии; любому американцу, случайно услышавшему рассказ нескольких пакистанских друзей об этой удивительной истории, как это сделал Эдвард Стоун однажды вечером во время визита в Пешавар. Для такого человека, услышав эту историю, было бы почти невозможно не придумать эксперимент, который бы проверил, что может произойти на обширных и безмолвных землях Центральной Азии, если бы гробница снова открылась. Это требовало совсем немного усилий — несколько хитрых узбекских агентов, базирующихся в Пешаваре, — и могло бы вызвать столько проблем. Но сначала для Стоуна это была игра; способ проверить свою сеть связей, смазать механизм и убедиться в его работоспособности. И это также предлагало скромную проверку его гипотезы о том, что советское здание в Центральной Азии хрупко и готово рухнуть.
  Самым простым для отслеживания доказательств были электронные. Через час после обнаружения открытой гробницы радио Самарканда замолчало. Когда оно возобновило вещание через несколько минут, диктор начал зачитывать пропагандистские материалы, подготовленные для таких деликатных моментов Центральным комитетом Коммунистической партии Узбекистана. Голос был безжизненным и немодулированным, словно глаз, который никогда не моргает.
  «Всё радостное и счастливое в жизни народа Самарканда и всего Советского Востока связано с героической деятельностью Коммунистической партии и с великим вождем революции Ленином, — говорил голос. — Великая Октябрьская социалистическая революция 1917 года ознаменовала начало возрождения древнего города. Под руководством Коммунистической партии народ Самарканда осуществил революционные меры, создав новые школы, медицинские учреждения, промышленные предприятия и проведя аграрную трансформацию в регионе. Товарищи: В час суда народ Самарканда дал клятву Ленину. Они написали: «Дорогой Владимир Ильич. Мы клянемся твердо стоять и защищать достижения советской власти. Мы скорее погибнем в борьбе, чем позволим врагам социалистической революции свергнуть советскую власть в Туркестане».
  К полудню весть распространилась по всему городу со скоростью огня, проносящегося по сухой траве. Слухи быстрее всего распространялись по нескольким милям между мавзолеем и базаром, где крестьяне каждый день собирались, чтобы продавать фрукты и овощи из своих садов и огородов. Базар был удивительным местом, почти неподвластным советской власти. Крестьяне и торговцы толкались друг с другом, подзывая друг друга тем же шумным языком, что и пятьсот лет назад, когда базар стоял на самом краю Шелкового пути.
  Как и тогда, лучшим товаром на базаре были слухи. Женщина в красном платке, продававшая абрикосы, рассказала о пропавшей гробнице продавщице миндаля, та подошла к прилавку со специями и рассказала старой ведьме, продававшей кардамон, чей муж услышал это и крикнул своему другу, продававшему лук; новость перескочила через длинный проход, к продавцам капусты, редису и женщинам, складывавшим морковь аккуратными пирамидками; и дошла до самых дальних уголков базара, до продавцов тканей, обуви, книг и скобяных изделий. Люди даже ходили к телефонным будкам, накрытым черными металлическими крышами в форме четырехгранных шляп, и звонили своим друзьям.
  К полудню весь базар был охвачен волнением. Во время молитвы мулла забрался на крышу кофейни в дальнем конце базара и выкрикнул «Аллаху акбар» воплем муэдзина. Ополченцы находились на рынке с середины утра, и несколько из них побежали за этим импровизированным муллой, но погоня была бесполезна. Их путь преградили крепкие узбеки и низкорослые, неуклюжие туркмены. Они не оказывали намеренного сопротивления ополченцам; они просто стояли на месте, толпясь у дверей кофеен, медленно и размеренно двигаясь, как это бывает у людей в Центральной Азии, когда они не хотят торопиться, когда даже великий бог истории не может сдвинуть их с места.
  Радио Самарканд продолжало раздавать свои словесные успокаивающие речи:
  «Товарищи, — раздалось из радиоприёмника. — Существует узбекская легенда о золотой книге в золотом ларце, зарытом в землю во времена кровавых нашествий злых племен. Прошли столетия, и люди верили, что родится воин, который найдет эту книгу и вернет ее народу. И вот, в этот мир пришел воин, ум которого был ярче солнца, глаза его были добры, улыбка вселяла радость и надежду и освежала усталых, как родник в пустыне, а слова его были полны великой мудрости. Этим воином был великий Ленин. Он нашел золотой ларец с чудесной книгой и открыл его узбекам и другим порабощенным народам мира».
  Узбеки начали выключать радиоприемники по всему базару, в парикмахерских, даже в казармах ополчения. Но голос продолжал звучать:
  «Ленин превратил легенду в долгожданную реальность. Под руководством Ленина узбекский народ присоединился к рабочему классу России и своим классовым братьям по всей стране и начал борьбу за свободу и социализм».
  Все радиостанции были выключены, но немигающий голос продолжал говорить:
  «Социалистическая революция принесла счастье в дом каждого узбека. Она означала свободу узбекского народа от социального, экономического и национального угнетения. Ленин умер, но ленинизм жив — твердый и непоколебимый, как скала».
  Стоун инстинктивно понимал, что эта паутина лжи не продержится ещё одно поколение. Восстание выражалось в тот день и каждый день в небольших индивидуальных поступках, таких простых, как утверждение о существовании Бога в официально безбожном государстве. Доказательства этого исламского восстания были столь же повсеместны и невидимы, как пыль в воздухе. Оно было повсюду и нигде одновременно; все были верующими и никто одновременно. Казалось, что весь узбекский народ был занят добродушным обманом своих советских господ — дружелюбные, улыбающиеся, принимающие любые деньги и современные удобства, которые Москва была готова предоставить; носящие свои боевые медали и партийные значки по праздникам и прикрепляющие награды «Матерь-героиня» к жёнам при рождении десятого ребёнка, но не верящие ни единому слову марксистского жаргона, окружавшего их жизнь, и всегда ожидающие момента, чтобы произнести подрывное имя Бога.
  Если бы Стоун в тот день находился у гробницы Кутама ибн Аббаса вместе с одним из своих корреспондентов, разбросанных по всему миру, он бы увидел еще один небольшой проблеск грядущего восстания. Сам по себе он был незначительным, но одним из тысяч семян восстания, разбросанных по равнине Центральной Азии и готовых прорасти. Этот конкретный инцидент начался рано днем, когда группа узбекских крестьян шла по дороге от базара к святой гробнице Ибн Аббаса, двоюродного брата пророка Мухаммеда.
  Всё произошло быстро, почти как в партизанском театре. Группа поднялась по длинной лестнице к гробнице. Внутри небольшая комната была заполнена автобусом российских туристов, слушавших лекцию о местном фольклоре от назойливого армянского гида. Они расхаживали по комнате в своих тяжёлых русских туфлях, даже не думая о том, что находятся в мечети, на священной земле. Для них это была диковинка, пережиток языческого прошлого, который сделал Центральную Азию причудливой туристической достопримечательностью.
  Узбекская группа уступила дорогу и отошла в сторону, благоговейно глядя на деревянную ширму, закрывавшую гробницу, но скрытую от нее русскими с их фотоаппаратами, громкими разговорами и забавными рассказами гида о религиозных обычаях мусульман. Акт мятежа произошел в мгновение ока. Когда русская группа начала выходить из комнаты, один узбек жестом предложил своим братьям и сестрам сесть. Они присели на корточки, прислонившись спинами к северной стене, женщины в группе расположились чуть дальше от мужчин, как предписывал Коран. Песнопения начались, как только они заняли свои места.
  «Аллаху акбар», — пропел мулла. На самом деле он был обычным крестьянином, не окончившим ни одного медресе; почти наверняка у него не было Корана; почти наверняка он не смог бы его прочитать, даже если бы он у него был. Но в тот день, в тот момент, он был муллой, призывающим свой народ к молитве.
  «Ашхаду анна ла илаха илла-Ллах». Я свидетельствую, что нет бога, кроме Бога. Небольшая группа собравшихся, присев у стены, пробормотала в ответ.
  «Ашхаду анна Мухаммадан расулу-Ллах». Я свидетельствую, что Мухаммед — посланник Бога.
  Он быстро помолился. Следующая группа русских туристов должна была прибыть с минуты на минуту от главных ворот, из книжного магазина, где продавали атеистическую литературу и антиисламские брошюры. Мулла поспешил. Имя Бога становилось не менее могущественным, если произносить его быстро.
  «Аллаху акбар», — снова начал он, повторяя призыв к молитве.
  «Ашхаду анна ла иляха илля-Ллах».
  Необразованный мулла прочитал фатиху, первую суру Корана. Теперь он мчался вперед:
  «Слава Богу, Господу миров!»
  Сострадательный, Милосердный,
  Царь Судного дня,
  Мы поклоняемся Тебе и просим у Тебя помощи.
  Направь нас на прямой путь,
  Путь тех, кого Ты облагодетельствовал,
  Не путь тех, кто навлекает на себя Твой гнев.
  ни тех, кто заблуждается».
  Мужчины и женщины приложили руки к лицу, поклонились, снова приложили руки к лицу. В маленькой комнате звук эхом разносился и отдавался эхом, так что он стал напоминать скорее большой хор мусульман, чем восемь пыльных узбекских крестьян. В дверях появился старый туркмен в синем пальто и белом тюрбане, его глаза горели от удовольствия, услышав звук молитвы. Он приложил руки к лицу, как только вошел в комнату, и последовал за молитвой. Пришло еще несколько стариков и присоединились к пению, но приближался стук тяжелых ботинок и русские голоса.
  Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Мулла прервал свою речь на последнем стихе, встал и повёл свою небольшую группу из дома друг за другом, в мир Божьей благодати и советской власти.
  Прошло почти месяц, прежде чем сообщение об этих событиях в Узбекистане — и еще полдюжины подобных историй — дошло до Эдварда Стоуна в Вашингтоне. Задержка не была удивительной, учитывая путь распространения новостей. Возможно, их нес через плечо пуштунский торговец лошадьми Махбуб Али, который бродил по странной земле, которую Киплинг называл «запредельными землями». Торговец, приехавший на рынок в Самарканде, добрался на ветхом русском автобусе до Термеза, на южной границе Узбекистана, остановившись на ночь в Карши и на две ночи в Шерабаде. Прибыв в Термез, он нашел дорогу в заднюю комнату одной кофейни и поболтал с одним пожилым узбекским джентльменом, у которого были родственники в Кабуле. И каким-то образом — лучше не спрашивать точно, как — новости пересекли якобы непроницаемую советскую границу, стали предметом разговоров в Мазари-Шарифе и Баглане, а затем по великой автомагистрали до Кабула. И оттуда оно неуклонно текло, подобно воде, очерчивающей свой путь вниз по склону, через вершины и долины южного Афганистана и через границу в Пакистан. А когда новости достигли Пешавара, они привлекли внимание одного очень близкого друга Эдварда Стоуна, пакистанского джентльмена, работавшего в организации с невзрачным названием «Управление межведомственной разведки» и который, как и сам Стоун, был участником «Большой игры».
  И когда наконец письмо дошло до стола Стоуна, новость вызвала улыбку, долгие размышления и планы на будущее.
   II
  АМОС Б. ГАРРЕТТ
  СТАМБУЛ / ВАШИНГТОН
  23–26 января 1979 г.
  4
  Американское консульство в Стамбуле, по крайней мере, выглядело так, будто принадлежит сверхдержаве. Оно занимало прекрасное старинное мраморное здание в центре города, и в солнечный день, когда американский флаг развевался на ветру у Золотого Рога, оно выглядело довольно величественно. Конечно, не так величественно, как советское консульство, лососево-розовый дворец в нескольких кварталах отсюда. Но вполне соответствовало американским целям в этом регионе, который в конце 1970-х годов опирался на менее прочные основы, чем его дипломатическая недвижимость.
  Здание консульства было построено в 1870-х годах генуэзским судовладельцем по имени Корпи. Он не пожалел средств, импортируя мрамор и палисандр из Италии, и некоторые из наиболее высокоморальных сотрудников консульства до сих пор любили называть здание «Палаццо Корпи». Синьор Корпи умер через несколько месяцев после завершения строительства дома своей мечты, поэтому у него почти не было возможности насладиться фресками с изображением нимф и сатиров, резвящихся на потолке столовой. Как оказалось, американцы тоже. Соединенные Штаты приобрели это роскошное здание в 1907 году, вместе с фресками, якобы после того, как американский посол в Турции обыграл спикера Палаты представителей в покер. Но в 1930-х годах жена особенно чопорного генерального консула решила, что фрески носят порнографический характер, и приказала заштукатурить их.
  Каждый раз, когда Тейлор смотрел на этот тусклый, побеленный потолок, он вспоминал жену давно умершего посла и мысленно проклинал её. Она была типичной американкой, примером нашего национального стремления закрасить мир и стереть с лица земли всё тревожное. Возможно, некоторые люди всё ещё считали эти американизмы безобидными, но в 1979 году терпение Тейлора иссякло.
  Алан Тейлор был начальником базы ЦРУ в Стамбуле. Его назначили на эту должность, а не на более крупную станцию с большей административной ответственностью, потому что он был, как любили говорить в агентстве, «прирожденным вербовщиком». Это был не совсем комплимент. Он был красивым мужчиной, ростом чуть меньше шести футов, худым в талии, с широкой грудью, из-за которой он порой выглядел как боксер или вышибала в баре, несмотря на свои достойные черты лица. У него были темные волосы, которые он зачесывал назад, и хотя он не казался педантом, у него никогда не было ни одного волоска не на месте.
  Тейлору было около тридцати пяти, он был на пороге среднего возраста, но двигался вразрез с возрастом. У него была несколько континентальная внешность, и люди на улице могли бы предположить, что он англичанин или француз из-за его одежды и манер. Но на самом деле он был типичным американцем, так же как и жена того давнего посла: он был бунтарем из высшего общества, непослушным мальчиком из хорошей семьи, который больше всего на свете любил посылать весь мир к черту. Мужчины и женщины, как правило, говорили о Тейлоре одно и то же: он был самым обаятельным человеком, которого они когда-либо встречали. Он был, как они говорили, прирожденным вербовщиком.
  Такие люди были исчезающим видом в однородном мире американской разведки. И в штаб-квартире царило ощущение: скатертью дорога. К черту этих мачо-выпускников Лиги плюща, парней из Бикон-Хилл, которые ругались так, будто они из Южного Бостона. В Лэнгли стало модно нанимать продавцов в качестве оперативных сотрудников. Не обычных продавцов подержанных автомобилей, заметьте, а серьезных продавцов. Тех, кто окончил Пенсильванский университет с отличием и пошел работать в General Electric, продавая электрические турбины стоимостью в миллионы долларов, кто мог целый год спокойно и хладнокровно готовить клиента к одной крупной сделке. Тех, кто мог смотреть тебе прямо в глаза, рассказывая свою искреннюю американскую ложь, и при этом чувствовать себя хорошо. Какими бы ни были недостатки Тейлора, он не был продавцом.
  Тейлор никогда не называл здание консульства «Палаццо Корпи». Его жена так называла его за несколько месяцев до того, как собрала вещи и уехала из Стамбула, и это была одна из мелочей, которые его раздражали. Она была из тех женщин, которым следовало бы выйти замуж за дипломата, за одного из тех крепких парней, которые тратили время на составление нечитаемых телеграмм о визитах ПОЛОВА к ФОРМИНУ «Игры престолов». Жена Тейлора ненавидела ЦРУ, и это было еще одним ее общим чувством с дипломатами. Она называла его «песочницей».
  У Госдепартамента был более сложный код. В последние годы они стали настолько настороженно относиться к этому ведомству, что даже в секретных телеграммах называли его лишь эвфемистически, «Специальным центром отчетности». А затем, когда даже эта безобидная фраза казалась слишком конкретной, они использовали новое четырехбуквенное кодовое слово — «SIRO», которое звучало как начало чего-то интересного, вроде «seraglio» или «sirocco», но на самом деле ничего не значило.
  Тейлор входил в богато украшенное здание канцелярии только тогда, когда это было абсолютно необходимо. Его домом был обветшалый офис по соседству, сероватое оштукатуренное здание цвета босфорской грязи, в котором располагались консульский отдел и кабинет Тейлора.
  Из своего окна в пристройке Тейлор мог видеть стены старого отеля «Пера Палас» на той же улице, и когда его мысли блуждали — а это случалось часто — он представлял, как это выглядело в лучшие времена шпионского бизнеса. Вестибюль, полный до смешного броских офицеров разведки из всех столиц Европы, курящих сигары и обменивающихся историями. Загадочные восточные персонажи, снующие среди них и продающих информацию. Экзотические, разорившиеся женщины, поднимающиеся на лифте на свидания на верхние этажи. Говорили, что сама Мата Хари однажды останавливалась в этом отеле. Тейлор никогда не воспринимал Мату Хари всерьез, пока не прочитал, что, несмотря на ее кажущуюся пышную фигуру, у нее на самом деле плоская грудь, и она носит бюстгальтер с подкладками даже в постели. С этого момента Тейлор считал ее великолепным агентом разведки — принцессой обмана — и когда он заходил в «Пера Палас» выпить после работы, он пытался вызвать ее призрак. Но его всегда постигало разочарование. Бар обычно заполнялся пышногрудыми немецкими туристками и чудаковатыми американками, ищущими двухнедельных приключений. Они, конечно, не Мата Хари, но помогали скоротать время.
  В январе Тейлора больше всего беспокоили турки. Турция была одной из самых неустойчивых стран мира, но в общей суматохе вокруг Ирана, казалось, никто этого не заметил. Уход шаха и потрясения на нефтяном рынке сотрясли Нью-Йорк и Лондон, и по мере того, как афтершоки распространялись в сторону Стамбула и Анкары, они становились все сильнее и мощнее, пока даже половицы не начали скрипеть и качаться. Проблема в Стамбуле заключалась не в длинных очередях на заправках. Большую часть времени, по мере приближения зимы, бензина просто не было. Цены на нефть выросли на восемьдесят процентов в начале года и продолжали расти. В Стамбуле ежедневно отключали электричество, а полки в магазинах были пусты. Турки отвечали на эти темные силы тем, что, казалось, еще было в их силах — убивали друг друга.
  Турецкая зима началась с резни в городе Кахраманмараш на востоке Турции. Беспорядки там начались за несколько дней до Рождества с марша местных левых протестующих против смерти двух школьных учителей. Левые рисовали лозунги на стенах, выкрикивали оскорбления в адрес режима и начали бросать камни. Армия открыла огонь. К Рождеству в Кахраманмараше погибло 109 человек, более 1000 получили ранения, и было разрушено более 500 магазинов. Насилие вскоре распространилось на другие города, и 26 декабря в тринадцати провинциях было объявлено военное положение. Число убийств, связанных с терроризмом, исчислялось двузначными числами, и в начале 1979 года казалось вполне вероятным, что Турция идет по пути Ирана.
  Почему Америка позволяла этой ниточке распутываться? Именно это хотели знать турки. Почему никто ничего не мог сделать ? Американский посол в Анкаре отправил домой резкую телеграмму: «Опасения Турции по поводу надежности США как союзника усилились в результате нашей неспособности предотвратить падение шаха Ирана и восприятия того, что США теряют силу по отношению к русским». Это было максимально прямолинейно в кругу сторонников «полосатых штанов», но это не помогло. Когда на родине зашла речь о Турции, единственное, о чем все хотели говорить, были права человека.
  Тейлор не знал, что сказать своим турецким друзьям, поэтому обычно ничего не говорил. Начальник штаба ВВС Турции разыскал его на вечеринке в Стамбуле в конце января и предупредил, что ситуация с Ираном — это стратегическая катастрофа. Почему же Америка ничего не предпринимает? «Я не могу об этом говорить», — ответил Тейлор. Генерал выглядел облегченным. Конечно, американцы что-то делали; просто они не могли об этом говорить.
  Тейлору нравилось открывать мешочек каждое утро. Это был жест оптимизма, выражение надежды на то, что среди бесконечной череды бюрократических директив и служебных записок из штаб-квартиры может скрываться жемчужина проницательности, новый план действий, ощущение, что кто-то в центральном мозге имеет представление о том, что происходит в глубине души. Он почти всегда разочаровывался, но каждое утро возвращался, если не всегда с надеждой, то, по крайней мере, с любопытством. Он ждал, что что-то произойдет, что-то, что заставит ситуацию измениться, что-то, что упорядочит головоломку его жизни. И это наконец произошло однажды в конце января.
  День начался неудачно, когда шифровальщик принес Тейлору последнее сообщение из штаб-квартиры. Сначала он подумал, что это шутка, тщательно продуманная пародия на бюрократическую трясину, в которую агентство погружалось в последние годы. Это было длинное сообщение от «Эдварда Дж. Ганина», псевдонима нового директора Центрального разведывательного управления Чарльза (Чака) Хинкля. Оно было отправлено по специальному каналу связи директора, сообщения которого имели криптоним LWSURF, но неофициально были известны как «Чакграмы».
  «Управление по целям», — гласил заголовок. Тейлор пролистал длинную записку. Она была написана серьезным, бессвязным языком, напоминающим семинар Дейла Карнеги, с перечнем десяти правил для улучшения управления («№ 6: Не бойтесь делегировать!») и ярким плакатом размером с лист бумаги, на котором было написано: жестко, но справедливо — кредо менеджера ! Тейлор бегло просмотрел документ и добрался до «плана действий» на последней странице. Он предписывал каждой станции и базе ЦРУ по всему миру составить подробный список своих текущих разведывательных «целей» и подтвердить, что они соответствуют основному списку в штаб-квартире. Если к этому отнестись серьезно, это означало дни рутинной работы. Тейлор решил, что ему лучше позвонить своему начальнику, Стэнли Тиммонсу, начальнику станции в Анкаре.
  «У нас дома кто-то сошел с ума?» — спросил Тейлор.
  «Прошу прощения», — сказал начальник станции, человек мягкий и спокойный, приближавшийся к пенсии, у которого были все основания не раскачивать лодку. Тиммонс большую часть времени проводил, беспокоясь о пунктах прослушивания агентства на Черном море и играя в гольф.
  «Что, чёрт возьми, такое „управление по целям“?»
  «Прочитайте сами», — сказал Тиммонс.
  «Я это читал. Но не думаю, что кто-то может воспринять это всерьез».
  «Поверьте, мне нужен ваш список через неделю».
  Тейлор застонал. «Откуда у Хинкля взялась эта глупая идея?»
  «От президента».
  «Это обнадеживает. Возможно, я занимаюсь не тем делом».
  «Возможно, вы и правы», — сказал Тиммонс. «Кстати, не забудьте про болгар».
  «Я над этим работаю. Но я не уверен, что это сработало».
  «Работайте усерднее. Белый дом убежден, что болгары поставляют оружие в Турцию. Им нужны доказательства».
  «Кто им сказал?»
  «Румыны. Французы. Откуда мне знать? Просто сделай это».
  Тейлор собирался сказать «К чёрту Белый дом!», но Тиммонс уже повесил трубку. Тейлор положил телефон и посмотрел на директиву «Управление по целям». Он наугад прочитал отрывок: «Чтобы оставаться впереди конкурентов, нужно мыслить разумно, а разумно мыслить нужно избегать одних и тех же ошибок, которые создают негативную обратную связь и мешают вам достигать своих целей!»
  «Какой же он придурок», — пробормотал Тейлор. Он посмотрел на записку и показал ей средний палец. Это был детский жест, но в Тейлоре была какая-то часть, которая так и не закончила среднюю школу. Он был из тех людей, чей моральный кодекс не продвинулся дальше убеждения, что правила — плохая идея и что люди, в целом, должны делать то, что им доставляет удовольствие.
  «Алан, у тебя звонок», — крикнула секретарь Тейлора сквозь дверь. Тейлор настаивал на обращении по имени в кабинете. Одна из многих вещей, которые его беспокоили в ЦРУ, заключалась в том, что люди начали обращаться друг к другу «мистер», как и в Госдепартаменте.
  "Кто это?"
  «Не стал бы говорить».
  «Молодец», — подумал Тейлор. — «Кто-то, кто отказывается быть объектом сексуального желания».
  5
  Звонок поступил от турецкого разведчика по имени Шериф Осман. Он возглавлял стамбульский офис Milli Istihbarat Teskilati, Турецкой национальной разведывательной организации. Американцы обычно называли её английской аббревиатурой TNIO, так же как и правительство Турции — GOT. Тейлор упорно настаивал на использовании турецких инициалов, MIT. Шериф был главным контактным лицом Тейлора в Стамбуле, и он почти год пытался наладить с ним отношения. «Наладить отношения» — не совсем подходящее слово. Он дважды приглашал сотрудника MIT на обед и пытался напоить его, один раз безуспешно, другой раз успешно.
  Турок предложил встретиться за чашкой кофе. Тейлор предложил отель «Хилтон» недалеко от площади Таксим, примерно в миле от штаб-квартиры Массачусетского технологического института в Бешикташе. Турок предложил более дешевый и менее заметный отель неподалеку. Это разбудило любопытство Тейлора. Он позвал своего водителя вниз и через несколько минут уехал на одном из бронированных «Шевроле» консульства — обрадовавшись возможности на мгновение выбраться из бункера.
  В холле ждал Шериф. Это был крепкий мужчина с высокими скулами и аккуратной бородкой. Как и многие турецкие мужчины, он обладал ограниченным диапазоном мимики. Когда Шерифу что-то не нравилось, он прищуривал глаза. В остальном его лицо ничего не выдавало. Тейлор улыбнулся и тепло пожал ему руку, но турок щурился.
  Вскоре после прибытия Тейлор пришел к выводу, что турки — странный народ. Колючие и сложные, как и их язык. Они не шутили, редко смеялись. Они редко разговаривали с иностранцами. Они вносили свой вклад в НАТО, но подозревали, что их обманывают.
  В агентстве говорили, что турок чрезвычайно трудно завербовать. Тейлор сначала не поверил, но через несколько месяцев понял почему. У них не было ни узких воротничков, ни грубых черт характера, ни тайных мечтаний. Они не были наемниками, поэтому деньги не помогали. И у них не было такого сложного мышления, как у арабов, позволяющего им оправдывать предательство. Они были глубоко патриотичны. Единственный способ заставить их что-то сделать — убедить их в том, что это лучше для Турции.
  Шериф молчал, пока их не усадили за столик в углу кофейни.
  «У меня есть для вас кое-что», — торжественно произнес он. Несмотря на серьезный тон, он выглядел довольным собой. «Что-то, чем мы не сможем воспользоваться».
  «И что же это может быть?»
  «Вы знаете Кунаева?»
  «Конечно», — сказал Тейлор. Он был генеральным консулом СССР. Кунаев был довольно известной фигурой. Его двоюродный брат был первым секретарем партии в Казахстане, а его жена — красивой блондинкой из Вильнюса.
  «Сегодня утром он отправился на рынок Бит в Хорхоре, чтобы посмотреть на старинную мебель…» — Шериф сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова.
  «…Он увидел то, что ему понравилось». Он откашлялся. «…Османский стул».
  Тейлор не сразу понял. Ну и что, подумал он?
  «Стул?» — безразлично повторил Тейлор.
  «Да, — сказал турок. — Османский стул. Кунаев попросил владельца магазина почистить его. Кунаев наполовину казах, он из Алма-Аты. Думаем, он вернется завтра и купит его. Может быть, для своего кабинета».
  «О, Боже!» — воскликнул Тейлор. Наконец он понял. То, что так торжественно описывал Сериф, было одним из тех счастливых случайностей, о которых мечтают недозанятые командиры баз, когда твой противник совершает глупость, а ты поступаешь умно. Например, устанавливаешь микрофон в предмет мебели. Всё, что смог сказать Тейлор, было: «Да уж, конечно!»
  Турок выглядел смущенным. Как и большинство его соотечественников, он воздерживался от сквернословия.
  «Как вы узнали об этой замечательной информации?» — спросил Тейлор.
  «Нам рассказал владелец магазина по соседству. Он черкес. Он ненавидит русских».
  «Зачем ты мне об этом рассказываешь?»
  «Потому что мы ничего не можем с этим сделать, — сказал сотрудник Массачусетского технологического института. — У нас нет времени установить нормальный микрофон, который не будет обнаружен. У нас нет необходимого оборудования. Советы обнаружат это, и у нас возникнет конфликт с Москвой. Поэтому мы решили ничего не делать сами. Но мы считаем, что это пустая трата времени!»
  «Безусловно», — согласился Тейлор. «Столько отходов!»
  Тейлор на мгновение задумался. Установить подслушивающее устройство в мебель оказалось не так просто, как казалось Серифу. К тому же, существовала вероятность, что его подставляют. «Анкара знает, что ты со мной встречаешься?» — спросил он.
  «Конечно!» — сказал Сериф. «Вы думаете, я сумасшедший? Это совершенно законно!»
  «Просто спрашиваю».
  «Это наш подарок вам», — сказал Шериф.
  «Мы очень благодарны», — сказал Тейлор, приложив руку к сердцу.
  «Мы просим об одном, — сказал Сериф, вернувшись к своему первоначальному серьезному тону. — Чтобы вы поделились с нами результатами этой операции. В противном случае, никаких сделок».
  «Это не должно быть проблемой», — сказал Тейлор. На самом деле, он понятия не имел, что скажут в штаб-квартире.
  «Ты дал мне обещание?»
  «Конечно», — сказал Тейлор. «Да какого черта».
  Турок хитро улыбнулся и встал из-за стола. При этом он достал из кармана клочок бумаги и осторожно положил его на стол. На нем было написано название антикварного магазина и описание стула, который так понравился советскому торговцу.
  «Будьте очень осторожны, пожалуйста», — сказал турок. «Если вас поймают, мы о вас и не услышим». Он повернулся и ушёл. Тейлору хотелось его поцеловать. В изнуряющий, шаблонный мир стамбульской базы попало нечто неожиданное.
  6
  Машина Тейлора выехала из отеля и медленно спустилась с холма по проспекту Долмабахче в сторону города. Обычно Тейлора не беспокоили пробки. Они давали ему возможность наблюдать за женщинами на улицах. Но сегодня это было настоящей проблемой. Он посмотрел на часы. Было уже после трех, а это означало, что у него осталось около пятнадцати часов. Он высунулся из окна и крикнул мужчине, ехавшему с тележкой овощей, а затем снова заглянул внутрь. Глаза щипало от зимнего смога, который окутал город в ноябре, когда стамбульцы начали разжигать свои грязные угольные печи, чтобы согреться, и держался до апреля. Тейлор посмотрел через воды Золотого Рога в сторону старого города. Он едва мог разглядеть шпили мечетей сквозь дымку — Айя-София, Султанахмет и Сулеймание — каменный лес, затерянный в тумане.
  Византия. Город, где было изобретено шпионаж, само название которого с течением времени стало синонимом обмана и двуличия — того, что Йейтс деликатно назвал «искусством вечности»; город, где в османские времена само функционирование королевства было тайным, скрытым за воротами «Возвышенной Порты»; город, где во времена предпоследнего султана, Абдул-Хамида II, половина населения, как говорят, занималась шпионажем за другой половиной; бесконечно экзотическое царство янычаров, наложниц и чернокожих евнухов — и к чему это привело? К чудовищным пробкам и дымке сернистого смога.
  В этом и заключался шок от таких мест, как Стамбул. Они были такими обыденными. Страна сераля превратилась в типичную страну третьего мира, изо всех сил пытающуюся удержаться на плаву в политическом и экономическом плане. У нее был умеренно левый премьер-министр, гора внешнего долга, население, настолько резко расколотое в политических взглядах, что левые и правые становились двумя отдельными культурами. Короче говоря, Турция была похожа на слишком многих других друзей и клиентов Соединенных Штатов в конце 1970-х годов. Это была страна между двумя мирами: между Европой и Азией; между капитализмом и социализмом; между Третьим миром и Первым. Премьер-министр олицетворял национальную шизофрению. Поэт-любитель, он переводил Т.С. Элиота и Эзру Паунда на турецкий язык и, как говорили, любил «модернизм». И все же он почему-то не любил Америку.
  Когда Тейлор наконец вернулся в консульство, он попытался связаться с Тиммонсом в Анкаре. Тиммонс уже покинул офис. Его секретарь подумала, что он пошел играть в гольф. И это к лучшему, решил Тейлор. Тиммонс только помешал бы ему. Тейлор знал, что хочет сделать, и — что еще важнее — кому он хочет это сделать. Он составил телеграмму с просьбой немедленно отправить Джорджа Трамбо из полевого офиса отдела технических служб в Афинах. Он отправил в штаб и Тиммонсу информационную копию, чтобы подстраховаться. Если им не понравится то, что он делает, у них еще будет несколько часов, чтобы пожаловаться. Было уже далеко за четыре; антикварный магазин откроется следующим утром в восемь. К счастью, Джордж Трамбо был в офисе, когда пришла телеграмма Тейлора. Еще больше повезло, что у него еще было время сесть на последний коммерческий рейс дня из Афин в Стамбул. И самое главное, Джордж не был пьян.
  Джордж был техническим гением, который, по любым разумным меркам, потратил свою жизнь впустую в этом агентстве. Его специализацией было электронное наблюдение. Он, из чувства профессиональной гордости, считал, что не существует разговоров, которые нельзя было бы подслушать — подобно тому, как билетный кассир на Бродвее мог бы настаивать на том, что не бывает аншлаговых спектаклей. Джордж многократно доказывал это. Агентство любило размещать таких техников, как Джордж, на крупных станциях по всему миру — в Лондоне, Риме, Афинах, Бангкоке, Гонконге — чтобы быть готовыми к чрезвычайным ситуациям. Это была хорошая идея, за исключением того, что сотрудники TSD имели тенденцию приходить в упадок. На местах было слишком мало технических служб и слишком много баров.
  Джордж определенно пришел в упадок. Отчасти поэтому Тейлору он и нравился. Он перестал серьезно относиться к несерьезным вещам в жизни. Джордж был крупным, дружелюбным мужчиной — бывшим спортсменом, которого агентство завербовало в середине 1960-х после того, как травма колена положила конец его спортивной карьере в католическом колледже на Среднем Западе. Он увлекся электротехникой как хобби, подобно ремонту автомобилей. На языке агентства его называли «болваном», термином, приписывающим обезьяноподобные черты любому, кто занимался «ручной» работой, например, установкой подслушивающих устройств или проведением военизированных операций. Джордж действительно выглядел глупо — пока не начинал разбирать электрооборудование; тогда, если он не был сильно пьян, он выглядел как гений.
  Тейлору он нравился. Но Тейлору нравились все, по крайней мере, до тех пор, пока они не оказывались некомпетентными или безнадежно скучными. Вот почему он был прирожденным вербовщиком. Он называл Джорджа «Джорджи», звонарь — «Эл», и вместе они грабили квартиры и прослушивали телефоны.
  Следующие несколько часов пролетели как в тумане. Сначала он организовал группу поддержки из двух турецких агентов и отвёз их в Хорхор, чтобы разведать обстановку. Затем он вернулся в консульство и отправил вторую телеграмму Тиммонсу и в штаб. В телеграмме более подробно оценивалась возможность того, что Кунаев был офицером КГБ, и вновь подчёркивались временные ограничения, которые сделали невозможным получение обычного оперативного разрешения. Тейлор даже упомянул о потенциальной информации о поставках болгарского оружия в Турцию. Он подписал телеграмму своим псевдонимом — Амос Б. Гарретт — и затем поехал в аэропорт, чтобы встретить Джорджа.
  Было почти девять часов, когда в зале прибытия появился высокий, улыбающийся американец, несущий брезентовую сумку для ночевки, в которой находились его инструменты.
  «Ты, ублюдок!» — громко воскликнул Джордж, пожимая руку Тейлору. — «У меня сегодня свидание. Надеюсь, оно будет хорошим». Несколько турок обернулись и уставились на них.
  «Да», — сказал Тейлор, приложив палец к губам.
  «Так же хорошо, как и в прошлый раз?» — он все еще почти кричал.
  «Пошёл ты нахуй, — сказал Тейлор. — И замолчи».
  «Последний был просто великолепен!» — сказал Джордж чуть тише. «Вся моя работа — сгорела в дыму».
  Это было правдой, в самом буквальном смысле. В последний раз, когда Тейлор обращался к техническим специалистам Джорджа, это было для установки скрытого микрофона в османский дуэльный пистолет. Тейлор договорился с турецким бизнесменом о том, чтобы тот подарил пистолет болгарскому военному атташе в Стамбуле. Тейлор и Джордж отправились в небольшой магазинчик в Капали-Чарши, купили пистолет и с любовью установили подслушивающее устройство. Это было гениальное устройство — абсолютно незаметное. И болгарину оно очень понравилось. Он поставил его на стол в своем кабинете, и в течение недели оно транслировало восхитительный поток необработанной информации (увы, не касающейся поставок оружия в Турцию). Но затем болгарский полковник сделал то, чего никто не ожидал. Он забрал пистолет домой, купил порох и дробь и попытался выстрелить. Это было вполне естественно, но, конечно же, старинный пистолет взорвался. Болгарин избежал серьезных ранений, но микрофон был смертельно поврежден.
  Тейлор отправил Джорджу запись последних минут жизни «жучка»: офицер радостно разговаривал сам с собой по-болгарски; звук чистки ствола, вставки пороха и дроби. Звук его ходьбы на улице, долгая пауза, пока он целился, а затем — БЛУУУ! — ужасный взрыв; а затем — жуткая, пустая тишина. Тейлору это показалось забавным, но Джордж был расстроен. Его микрофоны были его детьми, отправленными в мир со всей любовью и заботой, на которые он был способен. Ему не нравилось, когда они умирали преждевременно.
  Они быстро прошли через терминал аэропорта.
  «Поехали!» — воодушевленно сказал Джордж, когда они сели в машину.
  «Слишком рано», — сказал Тейлор, взглянув на часы. Было всего девять пятнадцать. Двое турецких агентов будут ждать их на улице Хорхор в полночь. У них было почти три часа свободного времени.
  "Ты поел?"
  Джордж кивнул.
  «Ешьте ещё», — сказал Тейлор.
  Они отправились в рыбный ресторан в Кумкапи, районе Старого Стамбула с видом на Мраморное море. В этом районе проживало множество представителей разных национальностей: армяне, грузины, болгары, курды. Тейлор выбрал ресторан под названием «Учлер», которым управляли три брата-албанца. Они были подозрительны и большую часть вечера настороженно выглядывали из-за двери, высматривая неприятности.
  «Что с этими парнями?» — спросил Джордж, когда один из албанцев в двадцатый раз подошел к двери.
  «В этой части мира люди именно такие, если вы ещё не заметили, — сказал Тейлор. — Они никому не доверяют. Албанцы ненавидят болгар, болгары ненавидят турок, турки ненавидят курдов, курды ненавидят армян. Поэтому они все проводят много времени, наблюдая друг за другом. В этом секрет политики в этой части мира. Натравливать этих мелких негодяев друг на друга».
  Албанские рестораторы, по сути, настолько подозрительно относились к происходящему на соседней улице, что практически игнорировали двух американцев, сидевших в их ресторане. Что вполне устраивало Тейлора. Он изложил Джорджу основные детали операции: неосторожный советский дипломат, отправившийся за покупками кресла-пуза; план антикварного базара; план проникновения в здание; сопровождающие их агенты.
  Джордж кивнул и кряхтел между глотками еды. Несмотря на то, что он уже поел, он оказался на удивление голодным, съев большую часть крупной синей рыбы и дюжину крупных креветок, которые заказал Тейлор, но не смог доесть. Он запил это двумя стаканами водки, затем половиной бутылки вина, а потом последним стаканом водки. Тейлор не возражал. Джордж был профессионалом. Если он хотел напиться до беспамятства перед установкой хрупкого микрофона в столетнюю мебель, это было его дело. В агентстве и так было достаточно нянь и сиделок, и Тейлор не собирался к ним присоединяться. Но, приближаясь к полуночи, он все же заказал Джорджу большую чашку турецкого кофе, которую техник послушно выпил.
  «Джорджи, мой мальчик, — сказал Тейлор, — давай купим антиквариат». Джордж ничего не ответил. Он был художником, и его выступление вот-вот должно было начаться.
  Улица Хорхор находилась в районе Фатих, раскинувшемся, пыльном квартале дешевых многоквартирных домов и тускло освещенных мастерских на окраине старого города. Тейлор слишком хорошо знал этот район, поскольку за последний год он стал местом сбора иранских эмигрантов и домом для нескольких его предполагаемых агентов. Он припарковал машину в нескольких кварталах от Бит-Пазара и молча пошел с Джорджем.
  Несмотря на всю свою доброжелательность, Тейлор нервничал. В животе у него было ощущение, будто спицы пытаются вязать без пряжи. Они медленно шли по улице, мимо рядов темных многоквартирных домов.
  Приближаясь к концу улицы, Тейлор свернул направо в небольшой переулок под названием улица Кирик Тулумба. В тени он увидел Хасана и Хамида, двух турецких агентов поддержки, которые, прислонившись к зданию, курили сигареты. Позади них находился антикварный базар.
  «И это всё?» — с сомнением спросил Джордж, указывая на современное пятиэтажное здание.
  Тейлор кивнул. Это было необычное место для блошиного рынка. Вместо обычного лабиринта маленьких магазинчиков здесь располагалось аккуратное заведение с лифтами, современными дверными замками и ночным сторожем. Большинство лучших торговцев антиквариатом города переехали сюда несколько лет назад, когда снесли старый антикварный рынок в Куледиби.
  Турки потушили сигареты. Тейлор что-то прошептал по-турецки младшему из двоих. Он скрылся в тени рядом со зданием и вернулся через несколько минут, жестом показав Тейлору, что путь свободен.
  «Хамид», — прошептал Тейлор старшему турку.
  «Меня зовут Хасан».
  «Ладно, ты готов?» Турок кивнул. Тейлор жестом показал ему, чтобы он отошел.
  Турок направился к главному входу. Он был приманкой. Его задачей было отвлечь ночного сторожа — завязать с ним разговор, выпить чаю, угостить виски, предложить бакшиш, в качестве последнего средства — чтобы силой его усмирить, — на тридцать минут, достаточно долго, чтобы остальные смогли войти в антикварный магазин. Тейлор подождал, пока Хасан подойдет к главной двери, а затем последовал за Хамидом в переулок сбоку здания. Единственным звуком было слабое эхо арабской музыки из магнитофона в квартале отсюда.
  Хамид включил небольшой фонарик и направил его на стену. В слабом свете Тейлор смог разглядеть очертания веревочной лестницы, ведущей к открытому окну на втором этаже. Хамид уже проделал большую работу по организации тайного проникновения. Тейлору оставалось лишь следовать сценарию.
  Тейлор первым осторожно, ступенька за ступенькой, поднялся по лестнице. Лестница покачивалась, ударяясь о бетонную стену здания, но почти не издавала шума. Дойдя до оконной рамы, Тейлор остановился и медленно поднял голову, пока не смог заглянуть внутрь здания. Было темно, если не считать слабого света, пробивающегося из лестничного пролета. Тейлор перелез через подоконник на пол. Джордж с удивительной ловкостью взобрался следом за ним, а затем и Хамид. Достигнув вершины, турок потянул за собой веревочную лестницу, положил ее на кафельный пол и закрыл окно.
  Тейлор достал из кармана схему. Магазин, который им был нужен, назывался «Озкан Ис». Он находился примерно в двадцати ярдах через коридор. Тейлор бесшумно подошел к двери. Она была наглухо заперта на два засова. Тейлор услышал голоса с нижнего этажа и замер, пока не узнал в одном из них голос Хасана.
  Джордж полез в сумку и достал небольшой кожаный набор, похожий на маникюрный. В нем находилось тридцать два отмычки, каждая из которых была изготовлена из пружинной стали толщиной не более нескольких сотых дюйма. Отмычки были снабжены наконечниками различной неправильной формы — ромбом, квадратом, шаром, зазубренным острием — которые могли надавливать на штифты замка, в то время как L-образный «инструмент натяжения» мягко открывал его.
  Первый замок открылся легко. Джордж брызнул немного графита. Затем он вставил инструмент для натяжения, выбрал отмычку с треугольной головкой, вставил её до конца, а затем быстро продвинул вперёд. Слесари называют это «прочесыванием» штифтов. После четвёртого прочесывания замок открылся.
  Джордж тем же способом попытался открыть второй шлюз, но после нескольких десятков взмахов он так и не сдвинулся с места. Он осмотрел шлюз, пытаясь понять, не является ли он экзотической разновидностью со специальной конструкцией, но выглядел он вполне обычным. Он попытался открыть его более осторожно различными инструментами, а затем вздохнул и покачал головой.
  «Грибные булавки», — прошептал он.
  «Это плохо?»
  Джордж кивнул. В отличие от обычных иголок, которые были прямыми и гладкими и плавно скользили до линии среза при извлечении, грибовидные иголки имели Н-образную форму и имели тенденцию застревать на полпути.
  Тейлор посмотрел на часы. Было двенадцать сорок пять. Джордж работал над вторым замком уже почти двадцать минут. Внизу Хасан и сторож оживленно обсуждали местное футбольное соперничество — буйные игроки «Фенербахче» против джентльменов «Галатасарая». Это была любимая тема в Стамбуле, но Тейлор понимал, что они не могут говорить об этом вечно. В конце концов, сторожу придется совершить свой обход. Он снова посмотрел на часы, а затем на Джорджа.
  «Я воспользуюсь пистолетом», — прошептал Джордж.
  «Черт возьми, — подумал Тейлор. — Он сейчас выстрелит в замок».
  Джордж полез в сумку и вытащил небольшой черный короткоствольный предмет с большим спусковым крючком. Тейлор уже собирался его остановить, когда Джордж приложил палец к губам.
  «Не переживайте. Это всего лишь отмычка Lockaid», — сказал он. Речь шла об автоматической отмычке, продававшейся под названием Lockaid, спусковой крючок которой активировал небольшой прямой отмычку, резко ударявший по штифтам. Единственная проблема заключалась в том, что она шумела.
  Внизу голоса стали громче. Время Хасана, отведенное на обход, подходило к концу. Сторож приносил многочисленные извинения. Ему очень понравилась беседа, спасибо, брат, и виски, но теперь ему нужно было обходить территорию. Хасан предлагал ему последний глоток, но сторож отказывался. Тейлор наклонился к Джорджу. «Сейчас», — прошептал он.
  Джордж неопределенно улыбнулся. Он вставил пистолет в замок и нажал на курок. СПРИНГ. Джордж повернул натяжной инструмент, и второй засов открылся.
  Внизу послышались шаги. Сторож начинал осмотр первого этажа. Тейлор толкнул Джорджа, тот осторожно открыл дверь. Трое прокрались внутрь и закрыли её за собой. Сторож поднимался по лестнице. Тейлор жестом приказал всем лечь на пол, за большими предметами мебели, пока сторож не пройдёт мимо. Они лежали там, прислушиваясь к шагам сторожа, когда Тейлор вспомнил о верёвочной лестнице.
  Шаги становились громче. Затем они прекратились. Сторож стоял у окна. Раздался скрип, который Тейлор сначала не узнал. Потом он понял, что это звук открывающегося окна. Катастрофа. Сторож увидел лестницу; теперь он, должно быть, ищет, откуда пришли злоумышленники. Тейлор прислушивался к вздохам Джорджа в течение десяти-пятнадцати секунд. Затем он услышал что-то безошибочное. Это был тонкий, едва слышный звук мочеиспускания. Ночной сторож все-таки не обнаружил лестницу. Он мочился в окно. Должно быть, он очень пьян, рассуждал Тейлор. Мочиться в окно — это то, чего трезвый турок никогда бы не сделал.
  Остальное было несложно. Тейлор нашел нужный стул. Это был великолепный старинный османский стул, искусно вырезанный и покрытый глубоким, насыщенным коричневым лаком. В дерево были вставлены кусочки перламутра в изящных восточных узорах. Что бы ни говорили о старине Кунаеве, подумал Тейлор, у него хороший вкус в мебели. Джордж собрал свою передвижную мастерскую. Из брезентового мешка достали небольшой мощный светильник, бесшумную высокоскоростную дрель, палитру лаков разных оттенков и, наконец, небольшую металлическую коробку с его электронными сокровищами.
  Тейлор наблюдал за ним с искренним восхищением. Джордж выполнял каждую задачу бережно и с любовью. Сначала он просверлил небольшое отверстие глубиной четыре дюйма в одной из ножек стула. В это отверстие он вставил внутренности устройства — крошечное приспособление, не более нескольких дюймов в длину, которое, будучи активированным, передавало бы звуки на приемник, находящийся в нескольких кварталах от него. В месте, где должна была располагаться верхняя часть этого передающего устройства, он просверлил еще одно отверстие. Это было почти незаметно, не больше размера маленькой швейной иглы. В него он аккуратно поместил нитяной микрофон, который передавал бы звук на передатчик. Это был аккуратный маленький аппарат, не самый современный, но все же полезный. Стул мог оставаться в режиме ожидания неделями или месяцами, а затем включаться по мере необходимости, как электронное спящее устройство.
  «Какая частота?» — прошептал Джордж.
  "Чего-чего?"
  «Советское консульство. На какой частоте они передают секретную информацию?»
  «Откуда мне знать? Какая разница?»
  «Мне нужно настроить частоту нашего передатчика. Обычно я предпочитаю использовать частоту, близкую к частоте советских передатчиков. Это единственное место в спектре, куда они обычно не смотрят».
  «Извините. Это не моя сфера деятельности.»
  Джордж пробормотал вслух: «Они ленивые. Наверное, здесь используют ту же частоту, что и в Афинах и Риме. Я припаркуюсь рядом и убавлю громкость до минимума».
  Джордж вынул передатчик, отрегулировал его и вставил обратно в ножку стула. Затем он заполнил образовавшуюся дыру быстросохнущей древесной шпаклевкой, подобрал цвет лака и закрасил образовавшуюся дыру. Хамид сидел неподвижно, ожидая, пока он закончит. В какой-то момент он достал сигарету и с любовью посмотрел на нее, словно представляя, какой вкус она будет иметь, когда работа будет закончена. Тейлор посмотрел на часы. Было уже после двух часов. Им нужно было выйти до рассвета.
  Джордж был полностью поглощен своей работой и, казалось, не замечал течения времени. Закончив первую ногу, он установил идентичное резервное устройство на вторую. Он сделал это так же кропотливо, как и первую. В три тридцать Джордж аккуратно наносил лак.
  «Не хотелось бы это говорить, — сказал Джордж, ожидая высыхания лака, — но это довольно старомодный процесс».
  «О чём ты говоришь?» — прошептал Тейлор.
  «Тебе больше не нужен микрофон, Эл. Тебе даже передатчик внутри помещения не нужен. Тебе нужен только резонатор».
  Тейлор проигнорировал его. «Это уже высохло?» — нетерпеливо спросил он, указывая на лак.
  «Видите ли, всё, что вибрирует, может быть микрофоном», — продолжил Джордж, уже полностью погрузившись в технический аспект, который он объяснял. «Окно может быть микрофоном. Стена может быть микрофоном. Даже нить накаливания в лампочке может быть микрофоном. Всё, что вам нужно, это источник питания для считывания вибрации, например, акселерометр за стеной, лазер на противоположной стороне улицы или настраиваемая антенна. Вы знали об этом? Разве это не удивительно?»
  «Боже мой, — прошипел Тейлор. — Наверное, уже всё высохло».
  «Если задуматься, это очень старомодное предприятие. Но всё равно неплохое».
  «Черт с ним», — сказал Тейлор. «Давай не будем ждать, пока высохнет, ладно?» Джордж дружелюбно улыбнулся и собрал свои инструменты. Тейлор и Хамид уже вышли за дверь и направились к окну, когда Джордж жестом показал им остановиться.
  «Мы должны запереть дверь», — прошептал Джордж.
  «Используй пистолет», — сказал Тейлор. Джордж выглядел почти разочарованным, как рыболов-нахлыстник, которому сказали ловить рыбу на сверкающую серебряную приманку вместо собственноручно связанной «Серой Призрака». Джордж вставил пистолет Lockaid.
  СПРОИНГ. Тейлор надеялся, что охранник уже уснул. Один засов закрылся. СПРОИНГ. Другой засов захлопнулся. Хамид открыл окно и развернул лестницу. Спустился Джордж, затем Тейлор. Потом появился Хамид, повисший на веревке, которую он прикрепил к подоконнику. Он взял лестницу, закрыл окно и ловко спустился по веревке в переулок.
  Было уже почти рассвет, когда они наконец покинули Хорхор. Несколько желтых такси уже начали курсировать по улицам. В воздухе витал запах свежего хлеба и турецкого кофе. Тейлор чувствовал себя опьяненным. Хамид предложил ему сигарету, и хотя он не курил почти год, Тейлор с готовностью взял ее. Почему бы и нет? Отказать было бы метафизически нелогично.
  Кунаев не заходил на антикварный базар на Хорхор-стрит всё утро. Более того, он не шевелился в своём кабинете в этом лососево-розовом здании на Истикляль-авеню. Тейлор был взволнован. Он сидел в своём кабинете с Джорджем, ел пончики и пил кофе, слушая периодические доклады турецкой группы наблюдения с наблюдательного пункта напротив советского консульства. С течением утра он начал сомневаться, что советский генеральный консул когда-либо снова посетит Хорхор-стрит. Это было бы ошибкой, нарушением безопасности, а Советы не ошибаются. Это была американская специализация.
  Наконец, сразу после трех часов, наблюдатели сообщили, что кто-то — Кунаев — покидает консульство на большом лимузине и направляется по проспекту Истикляль.
  Когда турецкая группа наблюдения сообщила, что он приближается к району Фатих, Тейлор затаил дыхание. «Советский дипломат поворачивает налево на улицу Ататюрка», — передали наблюдатели по рации. — «Он снова поворачивает налево. На улицу Хорхор».
  «Повтори это ещё раз», — рявкнул Тейлор в рацию.
  «Улица Хорхор».
  Тейлор улыбнулся. Его глаза заблестели. Наблюдатели сообщили, что советский дипломат припарковал машину. Он направился к антикварному базару в сопровождении телохранителя. Он входил в здание.
  «А теперь купи стул, придурок!» — сказал Тейлор.
  «Надеюсь, лак хорошо высох», — сказал Джордж.
  «Заткнись», — сказал Тейлор. Через мгновение он извинился.
  Кунаев наконец появился двадцать пять минут спустя, с пустыми руками. Тейлор затаил дыхание, пока не услышал следующий сигнал по радио. За спиной советского дипломата стоял его телохранитель, несущий большой коричневый стул.
  «Ооооо!» — завыл Тейлор, когда по радио прозвучал последний репортаж. «Кунаев, ты тупой ублюдок!» Он стукнул по столу, поцеловал свою секретаршу и снова залаял, как бездомная собака, которой есть чем похвастаться.
  «Надеюсь, микрофон работает», — сказал Джордж. «У меня было мало времени».
  «Конечно, это сработает», — ответил Тейлор. «Завтра мы начнём прислушиваться. Сегодня вечером мы будем праздновать!»
  «Что ты имеешь в виду?»
  «Джорджи, мой мальчик, я хочу, чтобы ты вернулся в свой отель и немного отдохнул. Потому что сегодня вечером я собираюсь провести для тебя экскурсию по ночной жизни Стамбула».
  «Ночная жизнь? Что вы имеете в виду?»
  «Я имею в виду первоклассную, стопроцентную мерзость. Сегодня вечером, мой друг, ты увидишь такие проявления человеческого опыта, о которых даже не мечтал».
  «Не знаю. Я был в Бангкоке».
  «Поверьте мне, — сказал Тейлор. — Бангкок гораздо изысканнее Стамбула».
  7
  Копия телеграммы Тейлора с описанием операции на Хорхор-стрит поздно вечером дошла до Эдварда Стоуна в Вашингтоне. Формально, Стоуну не положено было получать копию. Он не входил в список адресатов, куда обычно доходят подобные сообщения, включая начальников отделов, штабных начальников и дежурных офицеров. Но у него были друзья. И один из них, невысокий, энергичный мужчина по имени Гарри Пельц, заглянул как раз в тот момент, когда Стоун собирался отправиться на одну из бесконечных вечеринок по случаю выхода на пенсию. Пельц работал со Стоуном тридцать лет назад в Берлине и теперь занимал синекуру в Европейском отделе.
  Стоун всегда удивлялся, когда к нему приходили люди, даже завсегдатаи вроде Пельтца. Ведь он, по-своему, пытался оставаться незаметным. Его кабинет был небольшим и строгим, вдали от шумных коридоров седьмого этажа, где работали Хинкл и его группа специальных помощников. Кабинет Стоуна напоминал один из тех лондонских клубов, у которых нет названия на двери, так что найти его можно только если знаешь, где он находится. Переехав в это укромное местечко из величественного кабинета, который он занимал в качестве главы Ближневосточного отдела, Стоун привёз с собой лишь одну вещь. Это была его эпиграмма в рамке из « По ту сторону добра и зла» Ницше , которая гласила: «Не смотри слишком долго в бездну, чтобы бездна не посмотрела на тебя в ответ».
  «Ты занят?» — спросил Пельц.
  «Вовсе нет, — сказал Стоун. — Я просто направлялся на вечеринку к Крейну».
  «Вот этот вам понравится», — сказал Пельц, подмигнув. Он вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и передал Стоуну телеграмму из Стамбула.
  Стоун прочитал сообщение и улыбнулся. «Это глупая операция, — сказал он. — Почему она должна мне нравиться?»
  «Потому что это предприимчиво».
  «Полагаю, да. По крайней мере, кто-то хорошо проводит время. Кстати, кто такой мистер Амос Б. Гарретт?»
  «Алан Тейлор. Хороший парень. Хотя, на самом деле, он уже не парень. Ему почти сорок».
  «В моих глазах он всё ещё ребёнок», — сказал Стоун. Он вернул телеграмму Пельтцу. «Спорю на доллары, что его небольшая вылазка ничего не принесёт. Это всё ещё хорошая ставка, доллары, доллары?»
  «Да. Если это дешевые пончики».
  «Держите меня в курсе, пожалуйста?»
  «Конечно. Пока я рядом».
  Стоун покачал головой. «Только не говори мне, что ты в списке на чистку».
  «Я так слышал».
  «Извините. Может, я смогу кое-что сказать кому-нибудь. Хотя, похоже, руководство в последнее время не воспринимает мои предложения всерьез».
  «Забудьте об этом, — сказал Пельц. — Кому вообще захочется работать на этих придурков, правда?»
  Стоун снова покачал головой и посмотрел на часы. «Простите, — сказал он. — Я опаздываю на вечеринку Крейна. Вы придёте? Выпьем за счёт Хинкля».
  «Ни за что», — сказал Пельц. «За последние несколько месяцев я побывал на таком количестве вечеринок по случаю выхода на пенсию, что хватило бы на всю жизнь. В любом случае, если бы я увидел Хинкля, я бы, наверное, его ударил. Куда все потом идут?»
  «Не знаю», — сказал Стоун. «Наверное, в гостиницу Oak Hill Inn. Там всегда заканчиваются подобные дела».
  «Может, увидимся там», — сказал Пельц. Он открыл дверь и неспешно направился обратно по коридору к операционному центру, держа в руке кабель.
  Вечеринка была устроена в честь Элтона Крейна, который покидал тайную службу после двадцати пяти лет работы. Она проходила в представительской столовой на седьмом этаже, всего в нескольких шагах от кабинета директора. Присутствовали жена Крейна, Бетти, которая часто употребляла алкоголь, и двое его сыновей — один с длинными волосами и бородой, занимавшийся «плотницким делом», другой с короткой укладкой, продававший акции и облигации для семейной фирмы. В своей изысканной неряшливости они представляли собой типичную вашингтонскую семью из «Ос» конца 1970-х годов. Гости изо всех сил старались быть веселыми, обсуждая, какой замечательный период в карьере был у Элтона, и как сильно он, должно быть, ждет возможности уйти из бизнеса и заняться парусным спортом, рыбалкой или чем-то еще, о чем он мечтал все эти годы. Но все понимали, что Крейна выталкивают за дверь.
  Хинкл ненадолго появился, поблагодарил Крейна за многолетнюю безупречную службу и вручил ему разведывательную медаль, подобную тем, которые вручают новоприбывшим перебежчикам из КГБ, чтобы они почувствовали себя важными. Затем Хинкл ушел и вернулся в свой кабинет в нескольких дверях от него. Он даже не остановился, чтобы пожать руку. Новый директор, похоже, понимал, что его крайне недолюбливают практически все присутствующие. По крайней мере, в этом он был достаточно благоразумен.
  Стоун оглядел комнату. Это была картина отступающего поколения. В одном углу стояла группа опытных специалистов по Китаю, которые ломали свои кирки о неприступную стену маоистского Китая, чтобы увидеть, как она внезапно открылась для Америки в начале 1970-х годов; большинству из них все еще было невозможно представить, что Соединенные Штаты теперь проводят совместные разведывательные операции с Пекином. Рядом находился небольшой остаток, все еще сражающийся в войне в Юго-Восточной Азии, все еще преследуемый воспоминаниями об агентах, оставленных на вершинах холмов в Лаосе и на углах улиц в Сайгоне в последние отчаянные дни. В другом углу находились арабисты, которые всю свою карьеру безуспешно пытались сдержать самый трудноразрешимый конфликт в мире и которые в процессе переняли изысканную вежливость и коварство своих агентов в Бейруте и Каире. А в центре комнаты, объединяя все разрозненные фракции, находились специалисты по России; они считали благословением, если доживали до пенсии, не будучи ложно обвиненными в шпионаже в пользу Москвы. Столько талантов, столько блестящих карьер, посвященных задаче выживать в полярном море холодной войны.
  Единственным человеком в комнате, кто казался совершенно непринужденным, был сам Крэйн. Он уже выпил несколько джин-мартини и пытался оживить всех угрюмых коллег, желавших посочувствовать ему. На самом деле, Крэйн выглядел невероятно облегченным тем, что все это наконец закончилось. Стоун подошел к нему после того, как Хинкл покинул комнату.
  «Поздравляю», — сказал Стоун.
  «На чём?» — ответил он.
  «Ваша медаль».
  «Забудьте об этом, — сказал Крейн. — Хотите знать правду? Я с нетерпением жду, когда смогу уехать. Мне жаль вас, бедняг, которые вынуждены здесь оставаться. Вам приходится притворяться. А мне — нет. Я свою часть работы выполнил. Война окончена ». Он улыбался, произнося эти слова, что делало их почти правдоподобными.
  «У тебя был хороший период, Алтон», — сказал Стоун, повторяя официальную позицию. Он попытался вспомнить, чего именно добился Крэйн. Германия, как и все остальные; Мехико; Манила; Рим. Никаких крупных триумфов, никаких серьезных провалов. Возможно, это действительно был хороший период.
  «Вы слышали про адвокатов?» — спросил Крейн, все еще улыбаясь.
  «Я так не думаю», — сказал Стоун.
  «Сегодня был объявлен новый указ Хинкля. Юристов переводят на постоянную работу во все крупные полицейские участки Европы, чтобы они были ближе к месту событий. Просто чтобы никто не придумал ничего нестандартного».
  «Я когда-то подумывал стать юристом, — сказал Стоун. — Возможно, я совершил ошибку».
  «Чепуха, — сказал Крейн. — Из тебя получился бы никудышный адвокат. В любом случае, ты — единственный, кто здесь остался. Ты им нужен».
  Стоун оглядел комнату, на которой собрались старые приятели, бывшие звезды и прихлебатели. «Зачем?» — спросил он.
  Крэйн рассмеялся. «Бедняги», — повторил он. Пока он говорил, подошел еще один доброжелатель, и Стоун отступил к двери.
  «Увидимся позже?» — крикнул Крэйн.
  "Куда ты идешь?"
  «Отель «Оук Хилл». Приходите. Моя жена хочет с вами поговорить».
  Стоун поморщился. «Возможно».
  «Я на тебя рассчитываю».
  «Я попробую», — сказал Стоун.
  Стоун ненадолго заглянул в гостиницу Oak Hill Inn, аккуратное заведение на холме с видом на шоссе 123, к достоинствам которого относилась близость к штаб-квартире ЦРУ. К тому времени, как он прибыл, Бетти Крейн была изрядно пьяна и спорила со всеми, кто ей попадался на пути, а Элтон пел песни Коула Портера своей секретарше, латиноамериканке лет двадцати пяти с лишним, с полными бедрами и большой грудью. К большому облегчению Стоуна, он увидел Гарри Пельтца, идущего к нему из облака сигаретного дыма возле бара.
  «Что вы пьёте?» — спросил Стоун.
  «Двойной виски, — ответил Гарри. — Без воды. Без льда. Ничего».
  Стоун заказал один бокал для Гарри и один для себя. Это был не тот вечер, когда стоило воздерживаться. Стоун взял свой напиток и проводил Пельца в угол, подальше от «Крэйнс».
  «Алтон что, спит со своей секретаршей?» — спросил Пельтц, оглядываясь на почетного гостя и его коллегу по латиноамериканским песням.
  «Я не тот человек, к которому стоит обращаться с этим вопросом», — ответил Стоун. «До сих пор я не знал, что у Алтона есть секретарь».
  «Ему ужасно не понравится пенсия. Столько времени, проведенного с Бетти. Он сойдет с ума».
  «Он так не говорит. На вечеринке он сказал мне, как рад уезжать».
  «Чушь собачья. Просто он так ненавидит Хинкля. Никому из старых приятелей не нравится идея уезжать. Даже мне».
  Стоун хотел сменить тему. Он устал говорить о пенсии, устал чувствовать себя так, будто присутствует на прощальной церемонии. «Что у вас в мастерской?» — спросил он. «Слышали что-нибудь еще из Стамбула?»
  « Ничего », — сказал Пельц. «Почему вы так уверены, что эта операция вообще провалилась?»
  «Почему?» — спросил Стоун, глядя на свой стакан с виски. Обычно он не отвечал на вопросы об операциях, даже от старых друзей. Он сделал большой глоток скотча и посмотрел на Пельца. «Потому что это так старомодно. Даже если всё получится, ну и что? Кого вообще волнует, что они говорят в советском консульстве в Стамбуле? Это неправда. Понимаешь?»
  "Не совсем."
  «Я имею в виду, что всё застыло. В этом наша проблема. Мы так долго наблюдали за Советским Союзом, что начали видеть вещи с их точки зрения. Они говорят, что являются сверхдержавой, и мы им верим, поэтому пытаемся прослушивать их офисы и вербовать их людей. Зачем? Всё это — обман. Карточный домик. Нам не нужно больше тратить на него время. Нам нужно его разрушить. Это звучит несколько еретично, но вы понимаете, к чему я клоню?»
  «Честно говоря, нет. Ты мне не по силам. Что ты вообще задумал?»
  "Немного."
  «Да ладно».
  «Как обычно. Игры. Стучимся в двери, чтобы узнать, кто там. Но, честно говоря, из этого ничего не выходит».
  «Хватит нести чушь. Что случилось?»
  Стоун безмятежно улыбнулся. «Извините, я не могу вам сказать».
  «Ничего страшного, — сказал Пельц. — Какая разница. Давайте выпьем еще».
  «Сделайте мне одолжение, — сказал Стоун. — Если этот парень Тейлор из Стамбула наткнется на что-нибудь примечательное, дайте мне знать. Эта часть мира меня очень интересует».
  «Конечно», — сказал Пельц. Он направился к барной стойке и вернулся с ещё двумя двойными порциями виски.
  «За будущее», — сказал Стоун, поднимая бокал.
  «Ни в коем случае», — сказал Пельц. «В прошлое».
  Итак, они подняли тост за славное прошлое, за печальное настоящее и за многое другое. Когда секретарь Крейна объявила, что пора выстраиваться в танцевальный строй, и Крейн встал за ней и крепко схватил её за ягодицы, Стоун решил, что пора уходить. Прощаясь с шумной компанией, он почувствовал странное ощущение: штаб-квартира стала напоминать стареющий и несколько безвкусный круизный лайнер, бесцельно дрейфующий у берега; на суше, на форпостах того, что ещё можно было считать реальным миром, имперские легионы изо всех сил пытались поддерживать порядок. Это было жалко. У Стоуна появился план, который начал обретать форму в аккуратных отсеках его сознания. Но пока лучшее, что он мог сделать, это наблюдать за этим жалким зрелищем — и ждать, пока мимо проплывут пригодные для использования обломки.
  8
  было уже почти полночь, и проспект Истикляль заполнился ночным населением: сутенерами, уличными торговцами, чистильщиками обуви, трансвеститами и политическими памфлетистами. Большинство из этих ночных обитателей обладали темными, выразительными чертами лица, которые указывали на их курдскую принадлежность: глаза настолько черные, что не отражали ничего; волосы настолько черные, что казались звериным мехом. Истикляль был узкой улицей, венчающей вершину хребта, и торговцы цеплялись за эту кричащую полосу асфальта, словно боясь упасть с края света, если слишком далеко отойдут.
  На проспекте Истикляль курдские торговцы нашли частичку Первого мира. Это было похоже на улицу Хамра в Бейруте или Коннот-роуд в Гонконге — место, где мода, акценты и идеи были чуждыми и освобождающими, а не исконными и ограничивающими. То же самое было и столетие назад, когда этот район был известен как Пера, и всё богатство и высокомерие Европы были сосредоточены в этих нескольких кварталах на вершине холма. Сейчас здесь больше «турецкой» атмосферы; в кафе чаще можно было услышать Бюлента Эрсоя, чем Брамса, но мистика осталась прежней. Если ты был бедным курдом из Эрзурума на востоке, любая крупица западного влияния, которая тебе передавалась, была благословением. Ты, может быть, никогда не прокатишься на «Мерседесе» по этому грандиозному бульвару, но ты хотя бы сможешь постоять на тротуаре в полночь и выкурить сигарету Marlboro.
  «Первая остановка — Жирафья улица», — сказал Тейлор, приветствуя Джорджа.
  "Что это такое?"
  «Увидишь», — сказал Тейлор, улыбаясь. Он заметил, что Джордж все еще нес свою маленькую сумку с инструментами. «Они тебе не понадобятся на Жирафовой улице», — сказал он.
  «Никогда не путешествую без них», — ответил Джордж. Тейлор закатил глаза.
  Водитель высадил их у Галатской башни, древнего памятника, построенного генуэзскими торговцами, который в последние годы обозначал границу квартала красных фонарей. Оттуда они спустились по крутому склону холма, пока не дошли до железных ворот, охраняемых двумя неопрятно выглядящими полицейскими. За воротами находился узкий переулок, заполненный турецкими мужчинами разного возраста и с разными усами. На дорожном указателе было написано: «Zurafa Cadessi».
  «Улица Жирафов», — сказал Тейлор, улыбаясь полицейским и проталкивая Джорджа через ворота.
  «Почему они так это называют?» — спросил Джордж, когда они спускались по небольшому склону холма к первой группе мужчин. По мере приближения к толпе ответ стал очевиден. Там стояли несколько десятков турецких мужчин, вытягивая шеи, чтобы заглянуть в окно небольшого заведения и увидеть тела двух полуобнаженных женщин.
  «Давайте посмотрим!» — сказал Джордж.
  «Хорошо», — сказал Тейлор, подталкивая друга к передней части толпы. «Ты сам этого хотел».
  Перед ними стоял магазин, шириной, наверное, метров пятнадцать, освещенный яркой флуоресцентной лампой. И под этим кричащим светом позировали две самые уродливые женщины, которых Тейлор когда-либо видела, перед собравшейся толпой. Одна была высокой и худой, в черных трусиках и обрезанной футболке, которая обнажала нижнюю часть ее обвисшей груди. Другая была невысокой и очень толстой, одетой только в розовые трусики. Она отвернулась от окна, чтобы показать толпе свою попу. Какое это было необыкновенное зрелище! Тейлор изучала, как дуга розовой ткани растянулась по сморщенной коже ее ягодиц. Это было огромное расстояние, и ткань была натянута так туго, что нитки по краям начали распускаться.
  «Это ваша девушка», — сказал Тейлор, указывая на толстушку. «Всего за два доллара. Плюс чаевые. Плюс простыни».
  Дама в розовом подмигивала Джорджу. Он улыбался в ответ, и на мгновение Тейлору показалось, что он действительно мог бы открыть дверь и воспользоваться ее услугами.
  «Небольшой дружеский совет, — сказала Тейлор. — Не позволяйте ей захватить инициативу».
  «Она определенно в моем вкусе, — сказал Джордж, — но я думаю, нам стоит продолжить поиски».
  Пройдя несколько шагов по мощеной улице, они подошли к следующему заведению, такому же ярко освещенному, как и первое. Это было гораздо лучшее место. Женщины были моложе и красивее, но их грудь была прикрыта, что несколько уменьшило толпу зевак снаружи. «Наши турецкие друзья, как правило, больше смотрят, чем покупают», — объяснил Тейлор, проталкиваясь к окну. «Многие из них просто пришли посмотреть на женскую грудь бесплатно».
  Добравшись до сцены, они увидели двух женщин, позирующих на фоне дешевой мозаики с изображением средиземноморского пляжа. Одна была одета в желтый купальник с глубоким вырезом по бокам, обнажающим часть тела; она выглядела так, словно сбежала с урока турецкой аэробики. Другая, молодая девушка, не старше шестнадцати или семнадцати лет, сидела на стуле. Она смотрела на толпу с ледяным блеском, не двигаясь ни на миллиметр, пока десятки глаз уставились на ее лицо и тело. Это был, подумал Тейлор, триумф самообладания и отвращения к себе.
  «Давайте зайдем и немного поторгуемся», — сказал он.
  «Мммм», — согласился Джордж.
  Когда Тейлор открыл стеклянную дверь, из-за лестницы вышел местный сутенер. Это был невысокий полный мужчина в майке без рукавов, с короткой сигаретой в зубах.
  «Привет, братишка», — сказал Тейлор по-турецки. «Какие прекрасные девушки, свежие, как цветы». Девушка в желтом купальнике улыбнулась и захихикала. Она удивилась, услышав, как западный человек говорит по-турецки.
  «Спасибо, Аби , — сказал сутенер. — Они чистые, слава Аллаху».
  «Может, я мог бы с ними поговорить?»
  «Как тебе угодно, аби ». Он смотрел на Тейлора с всё большим подозрением. По правде говоря, кроме шумных моряков из Шестого флота, по Жирафьей улице редко бродили западные люди.
  Тейлор оглянулся в окно и увидел, что толпа разрослась. Глядя на безликие лица, прижавшиеся к окну, с широко раскрытыми и возбужденными глазами, он пожелал освободить этих маленьких турецких птичек из клетки.
  «Мне нравится жёлтый», — сказал Джордж.
  «Умник», — ответил Тейлор, направляя Джорджа к девушке в купальнике, которая к этому моменту уже яростно хлопала ресницами.
  «Привет, фисташка», — сказал он. По-турецки слово «фисташка » — это ласковое обращение к женщинам с пышными формами. Девушка улыбнулась.
  «Как тебя зовут?» — спросил Тейлор по-турецки.
  «Гунгор».
  «Что она сказала?» — спросил Джордж.
  «Гунгор. Так её зовут».
  «Что это за имя такое?»
  «Турец, болван».
  Джордж рассмеялся. Молодая женщина в желтом тоже рассмеялась, хотя понятия не имела, о чем они говорят. Турецкий сутенер не рассмеялся. Казалось, его расстроил двуязычный разговор, смех и всеобщее замешательство, возникшее после появления двух американцев.
  «Здесь мы находимся под турецким флагом», — сказал он самым достойным тоном. «Мы говорим по-турецки!»
  « Касура бакма», — вежливо ответил Тейлор. «Простите. Не придавайте этому значения».
  Казалось, достоинство сутенера было задето, и Тейлор уже собирался возобновить торг, когда вдруг увидел в глазах сутенера выражение ужаса.
  «Что это?» — спросил Тейлор.
  «Мадам Мазлумян!»
  Тейлор обернулся и увидел невысокую седовласую старую незамужнюю женщину, входящую в комнату через заднюю дверь.
  «Она пришла за деньгами», — сказал сутенер, выглядевший искренне расстроенным. Девушка в желтом, тоже раздраженная, скрылась за занавеской. Ледяная королева осталась сидеть на своем стуле.
  «Нам лучше уйти», — сказал Тейлор. «Похоже, дело серьезное».
  «Кто это, черт возьми, был?» — спросил Джордж, когда они снова оказались на улице.
  «Армянке по имени госпожа Мазлумян принадлежит большинство этих мест. По слухам, она является крупнейшим налогоплательщиком в Стамбуле».
  «Армянин?»
  «Они, по сути, назначенные отбивающие в этой лиге. Они христиане, поэтому могут делать все те непристойности, которые запрещены для благочестивых мусульман, например, содержать бордели для благочестивых мусульман».
  «Эй, Эл, — перебил Джордж. — От всех этих покупок разыгрался аппетит. Хочу заняться сексом».
  «Не бойся, мой мальчик, тебя ждёт та самая, единственная и неповторимая».
  Они продолжили идти по улице. Тейлор заглянул в одно окно, мельком взглянул на выставленных на всеобщее обозрение изможденных женщин и потолкнул Джорджа дальше, к большой толпе — самой многочисленной из всех — собравшейся перед большим окном.
  «Что тут у нас?» — спросил Тейлор, толкаясь локтем вперед.
  Перед ними предстала совершенно потрясающая брюнетка, обнаженная выше пояса, с самой пышной грудью, которую Тейлор когда-либо видел за пределами мужского журнала. Она была одновременно очень большой и очень упругой, а ареолы вокруг сосков были розово-красными, почти как будто накрашены румянами. У нее были длинные черные волосы, блестящие, как конская грива, и, увидев приближающихся двух американцев, она запрокинула голову назад и дико и развязно встряхнула волосами.
  «Боже мой!» — воскликнул Джордж. «Какой же он красавчик!»
  «Пойдемте расспросим, хорошо?» — сказал Тейлор, открывая железную дверь лавки, а Джордж следовал за ним по пятам. Несколько турков разразились аплодисментами — девушке и ее будущим покупателям.
  Тейлор сразу перешел к делу. «Сколько она стоит?» — спросил он у местного сутенера. Джордж все еще с восхищением разглядывал грудь женщины.
  «Давай не будем говорить о деньгах, брат мой», — ответил сутенер, почувствовав, что перед ним клиент, который может заплатить в три-четыре раза больше обычной цены.
  Тейлор настаивал: «Сколько, пожалуйста, мой друг?»
  «Двадцать тысяч турецких лир».
  «Она прекрасна, но именно за это я мог бы на ней жениться».
  «Пятнадцать тысяч турецких лир», — сказал сутенер.
  «Эл, — сказал Джордж, всё ещё разглядывая женщину. — Иди сюда. Я хочу тебе кое-что показать».
  «Подождите», — сказал Тейлор. «Дайте мне закончить торг». Он снова повернулся к сутенеру. «Пять тысяч турецких лир», — сказал он.
  «Десять тысяч лир», — сказал сутенер.
  Тейлор пожал руку.
  «Привет, здоровяк», — сказала очаровательная турчанка Джорджу. Похоже, она немного знала английский.
  «Эл!» — взмолился Джордж. «Иди сюда».
  Тейлор подошел к своему другу, снова восхищаясь женской грудью.
  «Тебе нравятся мои сиськи?» — спросила брюнетка хриплым английским голосом.
  «Безусловно», — сказал Тейлор.
  «Хочешь трахнуть меня?» — хрипло спросила она.
  «Мой друг так делает».
  «Эй, Эл, ради бога, я говорю это совершенно серьёзно. Мне нужно тебе кое-что показать».
  Когда Тейлор подошёл, Джордж с тревогой прошептал ему на ухо: «Посмотри на её горло».
  «Трахаться-трахаться?» — повторила женщина. «Мы идём наверх!» Сутенёр тоже подбадривал Джорджа подняться по лестнице в одну из крошечных комнат.
  «Боже мой, вы правы», — сказала Тейлор. «У неё есть кадык!»
  «Это еще не все», — прошептал Джордж. «Посмотри на ее запястья. Они такие же толстые, как твои».
  «Не могу поверить!» — сказал Тейлор, качая головой.
  Турецкая проститутка покраснела и отвернулась. Она поняла, что американцы раскрыли её секрет.
  «Наверх», — более настойчиво уточнил сутенер.
  «Я просто не могу в это поверить!» — воскликнул Тейлор, всё ещё качая головой.
  «Пять тысяч турецких лир», — сказал сутенер.
  «Иди к черту», — сказал Джордж.
  Смущенная «женщина» скрылась за лестницей. Она вернулась, завернувшись в полотенце. Толпа мужчин снаружи, все еще жаждавших увидеть обнаженную грудь, начала кричать и освистывать ее, что привлекло еще больше людей из окрестностей.
  « Апталь ябанджи! » — крикнул один турок Георгию; это было вульгарное турецкое выражение, означавшее: «Ты глупый иностранец».
  « Has siktir! » — крикнул другой, что примерно означало: «Отвали».
  «Черт!» — воскликнул Тейлор. «Нам лучше уйти, пока не стало слишком плохо». Он и Джордж протиснулись к двери как раз в тот момент, когда толпа начала напирать на них, и им едва удалось протиснуться. Их уход, казалось, еще больше разозлил турецких зевак. Мужчина лет двадцати схватил Джорджа за руку; другой резко толкнул Тейлора в спину. Тейлор схватил Джорджа за локоть и буквально вырвал его из толпы. Они быстро шли вверх по небольшому холму к воротам, когда мимо них спустилась группа турецких жандармов, возбужденных шумом. Тейлор почтительно кивнул, но полицейские в спешке почти не заметили его.
  Когда они благополучно выбрались наружу, Джордж повернулся к Тейлору и обнял его.
  «Мой приятель! — сказал он. — Это последний раз, когда я позволяю тебе вести меня в бордель».
  «Успокойся, Джорджи, — сказал Тейлор. — Это всё часть твоего знакомства с мистическим Востоком».
  «Интересно, ей отрезали член?»
  «Никогда не узнаешь. Если, конечно, не готов потратить пять тысяч турецких лир».
  «Дайте мне передохнуть!» — сказал Джордж.
  Они направились обратно к Галатской башне, где Тейлор разбудил водителя консульства, который уснул.
  «Пойдем», — сказал Тейлор Джорджу. «Я угощу тебя выпивкой. Вечер еще только начинается».
  «Я хочу драйва! Я серьезно!»
  «Знаю, знаю», — сказал Тейлор, покачав головой. Он был смущен своей некомпетентностью в качестве закупщика. Он мысленно составил список возможных вариантов, взвешивая каждый из них с учетом риска повторения катастрофы. «Я придумал», — наконец сказал он. Он что-то пробормотал водителю из автопарка консульства и сел в машину.
  «Что дальше?» — спросил Джордж. «Овцеводческая ферма?»
  «Есть такое место, называется «Омар», — сказал Тейлор. — Там работает моя бывшая подруга. Замечательная девушка. Ее зовут Соня. Ты ей понравишься».
  9
  «Омар» царила атмосфера придорожной кофейни в Ташкенте или Тбилиси. Там пахло табаком, турецким кофе и сладким ароматом лакрицы и аниса; и, конечно же, для его искушенных клиентов, мусульман или нет, — пивом и виски. Оно располагалось недалеко от университета, чуть выше Кумкапи, в районе, который часто посещали иммигранты — татары, казахи, узбеки, азербайджанцы и еще полдюжины представителей центральноазиатских национальностей.
  Бар располагался на верхнем этаже недорогого отеля, ориентированного на путешественников с Востока, и из него открывался захватывающий вид на гавань и ее разнообразные световые узоры: яркие огни делового района Стамбула через Золотой Рог; мерцающие вдали огни азиатского берега через Босфор; свет прожекторов русских грузовых судов в Мраморном море, ожидающих своей очереди на проход через узкий пролив в Черное море; и, обрамляя эту картину, залитые лунным светом шпили пяти мечетей, возвышающихся над старым городом.
  Владелец, Омар Гаспралы, сам был татарином из Крыма, и он превратил это место в место сбора эмигрантской интеллигенции с Кавказа и Центральной Азии. В хороший вечер можно было услышать, как люди ругаются на полудюжине разных языков. Они приходили поесть и выпить, почитать стихи на родных языках, провозгласить неотъемлемые права наций, которых больше не существует, и прежде всего, они приходили осудить современных повелителей этой части мира — русских. В Стамбуле среди узбекской и азербайджанской интеллигенции действовало правило: «Все встречаются у Омара».
  «Алан!» — раздался громкий голос с сильным акцентом, когда Тейлор вошёл в помещение. Гаспралы обнял его и поцеловал в обе щеки. Это был крупный мужчина с вьющимися седыми волосами и вечными морщинами от смеха на лице. Тейлор ответил ему поцелуем. За приветливым татарином стояла стройная черкеска лет тридцати с небольшим в платье с глубоким декольте, расшитом пайетками. У неё был печальный вид певицы кабаре, которая слишком много раз пела «Я оставила своё сердце в Сан-Франциско». Только в её случае это, вероятно, была «Я оставила своё сердце в Севастополе».
  «Соня», — сказал Омар, вытаскивая её из тени. «Смотри, кто здесь!» Тейлор поцеловал её в обе щеки. Это был поцелуй бывшей возлюбленной, одновременно нежный и отстранённый.
  «Я хочу познакомить тебя с одним человеком», — сказала Тейлор, провожая ее к Джордж. «Это мой друг. Его зовут Генри, и он никого не знает в Стамбуле».
  «Привет, Генри», — сказала Соня.
  «Привет», — сказал Джордж. Он широко раскрыл глаза, ошеломленный. Возможно, это был контраст с вульгарными женщинами, которых они встретили ранее вечером, но Джордж выглядел так, словно мгновенно влюбился. «Садитесь с нами», — сказал Джордж. Это звучало почти как предложение руки и сердца.
  «Я должна еще раз спеть», — сказала она. «Потом я сяду».
  Омар проводил их в тихий уголок в углу комнаты, почти скрытый от других столиков. В комнате было так много дыма, что поначалу не было видно, что из нее открывается великолепный панорамный вид на Стамбул. Бар, окутанный сигаретным дымом и окруженный огнями города, словно парил над Стамбулом, как облако.
  «Водка?» — спросил Омар, и это была водка, полная бутылка и три стакана. «Я возвращаюсь», — сказал он.
  «Откуда ты так хорошо знаешь этого парня?» — спросил Джордж.
  «После войны он кое-что для нас делал. Из-за нас погибло несколько его приятелей. И почему-то он до сих пор нас любит». Тейлор опустошил свой стакан водки и налил себе и Джорджу еще по одному.
  «Мы часто ошибаемся, не так ли?» — сказал Джордж.
  «Конечно, да, — сказал Тейлор. — В этом наша миссия. Предоставить эталон некомпетентности, по которому можно будет оценивать другие разведывательные службы». Несколько мгновений они молча обдумывали эту истину, ощущая на губах прохладный, резкий привкус водки.
  «Мы решим твою проблему, Эл».
  «Какая проблема?»
  «Оставлять людей в подвешенном состоянии. Доводить их до смерти».
  «Ага? Как?»
  «С крысами».
  "Вы с ума сошли?"
  «Нет», — сказал Джордж, наклоняясь к Тейлору и говоря шепотом. «В TSD у нас новый проект по имплантации передатчиков в тела крыс. Затем мы обучаем этих маленьких зверьков следовать очень точным маршрутам, иногда длиной в несколько миль. Если они свернут не туда, мы дистанционно воздействуем на них электрическим разрядом, пока они не свернут правильно».
  "Так?"
  «Итак, когда крысы добираются до места, куда их заучили идти, мы посылаем сигнал, который убивает их насмерть — бац! — и активирует микрофон и передатчик. Мертвая крыса становится пунктом прослушивания. Идея состоит в том, чтобы выпустить этих маленьких зверьков в точно определенной точке московской канализации и заставить их добраться до Кремля, за стены того самого здания, где заседает, блин, Политбюро! А наша мертвая крыса будет находиться по другую сторону стены и продолжать трансляцию. Невероятно, правда? Как будто у вас есть миниатюрный агент».
  «С мехом и большими зубами».
  «Серьёзно, Эл, это именно то, что вам нужно. Никто не будет сильно расстраиваться из-за потери нескольких крыс».
  «Ну как поживают малыши?»
  «На самом деле, проблем всё ещё есть. Крысы имеют тенденцию теряться, несмотря на всю тренировку. Возможно, из-за боязни сцены. И иногда они не умирают, когда должны. Они ненавидят носить оборудование, поэтому пытаются избавиться от него, царапая или грызя, что может быть довольно грязно. Но идея довольно многообещающая, не правда ли?»
  «Вполне», — сказал Тейлор. «Может быть, кто-нибудь из них мог бы заменить меня». Он налил себе еще один напиток. Группа начинала очередной сет. Тейлор оглядел зал с выражением неподдельного удовольствия на лице. В этом и заключался весь смысл: выпить с другом в экзотическом баре, пока группа играет крымские любовные песни.
  «Почему тебе так нравятся бары и бордели?» — спросил Джордж. «Они, кажется, совсем не в твоем вкусе».
  Тейлор немного подумал. Это был хороший вопрос.
  «Потому что я негго», — сказал он.
  «Что за чертовщина этот негго?»
  «Это долгая история. Я расскажу вам её как-нибудь потом. Давайте послушаем музыку».
  По сути, это было самым правдивым, что Тейлор мог сказать о себе. В подготовительной школе Новой Англии, которую он недолго посещал в конце 1950-х, мир делили на «поссо» и «негго». «Поссо» верили во что-то. Они приходили на занятия вовремя, усердно учились, чтобы попасть в список отличников, носили свои свитера с нашивками наизнанку. За семинарскими столами они сидели без стеснения на «местах для приспешников», ближайших к учителю. Они не напивались, не занимались сексом; но, с другой стороны, они не были уверены, что хотят этого. Это были прекрасные молодые люди; они смотрели на жизнь без иронии.
  Негго же, напротив, утверждали, что ни во что не верят. Они проводили время в общей комнате общежития, куря сигареты под табличкой с надписью: «Recreant in Pacem» (Отступник в мире). Они читали дзен-поэзию, слушали пластинки Майлза Дэвиса и могли наизусть декламировать длинные отрывки из «Вопля». Когда они усердно учились, они делали вид, что не делают этого. Они искали опыта и «подлинности». Больше всего они боялись пустоты обыденной жизни. В каком-то смысле они были профессиональными недовольными. Когда учитель встречал ученика, у которого недавно появился тот самый характерный взгляд Джеймса Дина, он мог умолять его: «Мистер Джонс, вы же не собираетесь стать негго , правда?»
  Тейлор был настоящим негодяем. Настолько, что его выгнали из школы в середине последнего года обучения. «Уволили», как говорят негодяи. Официальное обвинение заключалось в том, что он играл в бридж в общей комнате, но многие так делали, и их не увольняли. В случае с Тейлором это было следствием целого ряда обстоятельств: однажды днем во время родительских собраний он помочился в окно общежития; он отказался пройти стандартизированный тест на определение личностных качеств. Он сотней разных способов, больших и малых, демонстрировал свою неприязнь к школе и ее традициям. И школа в конце концов ответила ему взаимностью.
  Тейлор вернулся домой, по-видимому, с позором, и закончил последний год обучения в местной средней школе в своем родном городе в Коннектикуте. Его оценки были отличными, результаты тестов — блестящими, но из-за пятна от отчисления его не приняли ни в Гарвард, ни в Йель, и вместо этого он поступил в Чикагский университет. Отец Тейлора был в ужасе. В его представлении Чикагский университет был для евреев. Но Тейлору там вполне нравилось. Чикаго был раем для негров. Тейлор находил новые способы выйти из своей скорлупы и проникнуть в чужие. Он тусовался в блюзовых клубах на южной стороне, слушая Элмора Джеймса и куря травку. Или он ехал на восток вдоль берегов озера Мичиган к сияющему ночному пейзажу Индиана-Харбор и Гэри и играл в бильярд с рабочими-сталеварщиками, заканчивающими свою смену. Для Тейлора все это было восхитительно романтично — за исключением школы, которая была просто посмешищем. В знак нигилизма и неповиновения он выбрал ближневосточные языки в качестве основной специальности. Он рассудил, что это наверняка убережет его от поступления в юридическую школу. И это действительно так. Но это не помешало ему устроиться в ЦРУ.
  Тейлор никогда бы не вступил в ЦРУ, если бы не 1960-е годы и если бы он не был ещё более противоречивой личностью, чем все представляли. Конечно, было давление призыва в армию и война во Вьетнаме, которая даже тогда казалась Тейлору особенно глупой затеей. Но всё было сложнее. В волне всеобщего национального негативизма, последовавшей за убийством Кеннеди, люди, от которых Тейлор пытался убежать в юности, теперь разделяли его мировоззрение. Среди талантливых молодых людей нарастало разочарование. «Отбросы» больше не хотели быть шпионами. Они хотели вступить в Корпус мира, участвовать в маршах за свободу, проводить время в джаз-клубах. Даже студенты Йеля начали сомневаться. Для Тейлора это было слишком тяжело. «Отбросы» вторгались в «комнату для задницы». Поэтому Тейлор решил пойти другим путём. Бунтарь стал контрбунтарём. Центральное разведывательное управление, и без того терявшее ежегодный приток нужных людей из нужных учебных заведений, было только радо его появлению. В каком-то смысле это был рай для негодяев. Как быстро обнаружил Тейлор, верить вообще ничему не обязательно было.
  Джорджу, возможно, удалось бы вытянуть из Тейлора немного подобного, намек на чувственное стремление к опыту, которое, по словам коллег, сделало его «прирожденным вербовщиком». Но тут они услышали громогласный голос Омара, который приближался к их столику.
  «Я могу присоединиться к вам, Ал-ан?» — спросил хозяин. «Ненадолго. Просто поздоровайтесь».
  «Конечно», — сказал Тейлор, наливая ему стакан водки.
  «Какое совпадение!» — воскликнул Омар.
  "Что это такое?"
  «Сегодня вечером в моём баре ещё один американец».
  «Да?» — спросил Тейлор. «А где?»
  Омар указал на столик в другом конце комнаты, за которым светловолосый мужчина лет двадцати с небольшим разговаривал с двумя мужчинами постарше, темноволосыми.
  «Я подумал, может быть, это какой-то твой друг, да?» — сказал Омар. «Он приезжал сюда два-три раза за последние несколько недель. Он общался с азербайджанцами. С татарами. Сегодня вечером, кажется, он общался с узбеками. Возможно, он мне тебя напоминает».
  Тейлор смотрел на мужчину через всю комнату со смесью любопытства и беспокойства.
  «Я не думаю, что знаю этого человека».
  «Жаль», — сказал Омар, осушая стакан. «Возможно, Омар не прав».
  «Омар никогда не ошибается», — сказал Тейлор.
  Они поговорили несколько минут о чудесах старой страны и вероломстве Сталина, что, по сути, исчерпало круг интересов Омара. Слушая его, можно было подумать, что старый добрый Джо Джугашвили все еще управляет Советским Союзом. Наконец, подошел официант, чтобы попросить Омара о помощи — на кухне произошла ссора между курдским помощником официанта и суданским посудомойщиком, — и Омар извинился и ушел. Когда он ушел, взгляд Тейлора снова обратился к американцу, на которого Омар указал напротив.
  «Мне нужно в женский туалет», — сказал он Джорджу.
  Тейлор сделал ещё один большой глоток водки, встал со стула и направился в туалет. Его путь привёл его к столу, за которым сидел таинственный мужчина. Он был высоким и загорелым, со светлыми волосами и атлетическим телосложением. Проходя мимо стола, Тейлор заметил, что мужчина говорил по-турецки — не идеально, но и не плохо. Он жестикулировал во время разговора, напоминая Тейлору тех лощёных молодых телепроповедников по воскресным утрам перед началом футбольных матчей. Тейлор зашёл в туалет, а затем вернулся на своё место, заинтригованный и желая узнать больше о говорящем по-турецки американце, но опасаясь выдать себя.
  «Джорджи», — сказал Тейлор, положив руку на плечо друга.
  «Проведи для меня разведку, пожалуйста. Выясни, кто этот парень».
  «Кто я, если говорить о работе?»
  «Бизнесмен-экспат, проживающий в Афинах». Джордж кивнул и направился к американцу, улыбаясь, как член масонской ложи, отправившийся на вечернюю прогулку по городу.
  «Эй, придурок!» — сказал Джордж, подходя к столу. Светловолосый мужчина резко выпрямился на стуле и резко повернул голову.
  «Кого ты называешь придурком?»
  Джордж широко улыбнулся. «Извини, приятель, — извинился он. — Просто хотел узнать, не являешься ли ты моим соотечественником, американцем».
  «Северная Америка», — сказала блондинка.
  «Как вам это?»
  «Я канадец».
  «Без шуток. Вау!»
  «Кто ты, блять, такой?»
  «Успокойтесь. Меня зовут Генри. Я только что приехал из Афин». Джордж протянул полную руку, ожидая, что молодой человек представится. Но тот этого не сделал.
  «Вы тоже приехали?» — спросил Джордж с присущей только американцам, путешествующим за границу, чрезмерной дружелюбностью.
  «Я здесь работаю».
  «Да уж, конечно. А чем вы занимаетесь? Я сам продавец. Электроника, из Кореи».
  «Я снимаю фильмы», — сказал молодой человек, явно надеясь, что Джордж уйдёт. Он извиняюще кивнул двум своим гостям-узбекам.
  «Ага? А какие?» — спросил Джордж, опираясь на стол.
  «Документальные фильмы. Я работаю над фильмом о советских беженцах в Турции».
  «Эй. Вау. Без шуток. Кто эти ребята?»
  «Некоторые из моих героев — узбеки».
  «Привет, ребята, — сказал Джордж. — Могу я угостить вас выпивкой?» Узбеки улыбнулись и непонимающе кивнули.
  «Нет, — резко ответил режиссер. — Мне скоро нужно уходить. Мы как раз заканчивали разговор, когда вы нас прервали».
  «Ой, извините. Тогда я оставлю вас в покое. У вас есть визитка?»
  Канадец неохотно вручил ему визитку, надеясь от него избавиться. На визитке было указано, что это некий Джек Роулз, сотрудник компании Filmworks, проживающий в Ванкувере.
  «Я сам из Огайо», — сказал Джордж.
  Канадец перебил его. «Приятно было познакомиться, придурок», — сказал он. Он слабо улыбнулся Джорджу и повернулся обратно к узбекам.
  Джордж вернулся в темную кабинку, где Тейлор, сидя в одиночестве, почти допил бутылку водки.
  «Он канадец, — сказал Джордж. — Его зовут Джек Роулз. Или, по крайней мере, так его называют по работе. Он говорит, что он кинорежиссер». Он передал Тейлору визитку Filmworks. Тейлор внимательно изучил ее.
  «Чушь собачья», — сказал он. «Кто вообще слышал о канадском кинорежиссере в Стамбуле? Это смешно».
  "Определенно."
  «Какой он?»
  «Жутковато, — сказал Джордж. — Он немного странно говорит. Наверное, как канадец».
  «Представитель компании?»
  «Возможно, — сказал Джордж. — У него ведь есть что-то от него, правда? А что он вообще здесь делает?»
  «Понятия не имею. Но если кто-то у меня дома использует национальную нефтяную компанию на моей территории, я хочу об этом знать. Мне надоело, что меня обманывают».
  «Успокойся, Эл».
  «Пошёл ты нахуй», — сказал Тейлор. Он был пьян и зол, и ему хотелось устроить беспорядки. Его настроение было похоже на то, что он испытывал двадцать лет назад, когда в субботу днём встал в своей комнате в общежитии, расстегнул ширинку и помочился в окно. На другом конце комнаты Роулз вставал из-за стола и шёл к бару, чтобы оплатить счёт.
  «Послушай, — сказал Тейлор, и его глаза загорелись. — Почему бы нам не узнать, где живет мистер Джек Роулз, когда его нет в Ванкувере?»
  "Как?"
  «Следуйте за ним».
  «Он нас поймает».
  «Нет, он этого не сделает. Мой водитель — профессионал».
  «Не сейчас », — взмолился Джордж. Свет гас. Приближалось время последнего выступления Сони. Группа начала настраивать инструменты.
  «Да, — сказал Тейлор. — Пойдем. Это важно. Это ему на пользу. У Роулза могут быть проблемы. Он не знает этот район».
  Тейлор оглянулся через плечо. Роулз стоял у двери.
  «Ну же, черт возьми! Обещаю, я все исправлю. Я же познакомил тебя с Соней, правда?»
  Джордж застонал при упоминании её имени.
  «Двигайся!»
  Джордж был солдатом. Он послушно взял свою брезентовую сумку и вышел следом за Тейлором, который слегка покачивался от выпивки. Приближаясь к двери, Джордж мельком увидел певицу в сценическом костюме, которая выглядела еще красивее, чем прежде. «Вернись», — сказала она, посылая ему воздушный поцелуй.
  Ролз уже был на улице, ловил такси. Тейлор ждал в тени, пока Ролз не выйдет из машины, затем позвал своего водителя и велел ему следовать за такси на безопасном расстоянии.
  Поездка подтвердила подозрения Тейлора. Ролз взял такси обратно через Галатский мост в Перу, затем остановился на разделительной полосе, проходящей вдоль берега Золотого Рога. После этого он пересёк разделительную полосу и поймал другое такси — седан «Мурат» с помятой дверью — направлявшееся в противоположную сторону. Тейлор внимательно наблюдал за этим небольшим уличным балетом. Он не думал, что Ролз их заметил, но если они продолжат следовать за ним на той же машине в противоположном направлении, он наверняка их обнаружит.
  «Этот парень точно призрак!» — сказал Джордж. «Я тоже этому научился на ферме».
  «Ебаный А.»
  «Теперь нам конец».
  «Нет, мы не такие», — сказал Тейлор.
  "Почему нет?"
  «Потому что я записал номерной знак второго такси».
  Такси Ролза почти наверняка направилось обратно через мост Ататюрка в старый город. Тейлор велел своему водителю подождать несколько минут, а затем направиться к стоянке такси на площади Султанахмет, на другом берегу, которая в это время была местом сбора таксистов. Приехав, Тейлор записал номер такси Ролза на листке бумаги. Он передал его водителю вместе с пятью тысячами лир и велел ему сделать несколько запросов. Запросы оказались довольно краткими. В этот момент к концу очереди такси подъехал желтый седан «Мурат» с помятой дверью.
  Потребовалась всего тысяча лир, чтобы таксист признался, что только что высадил высокого блондина по адресу недалеко от улицы Еничерилер. Когда они прибыли туда несколько минут спустя, Тейлор с досадой понял, что они вернулись почти туда, откуда начали, — в иммигрантский район недалеко от университета.
  «Этот парень начинает меня бесить», — сказал Тейлор. Он велел водителю проехать еще два квартала и припарковать машину. Затем он и Джордж пешком вернулись к дому Роулза.
  Единственный свет в здании горел в квартире справа на третьем этаже. «Должно быть, это квартира Ролза», — рассуждал Тейлор. Теперь они знали, где он живет. «Ну и что?» Тейлор стоял в тени, размышляя, что делать дальше, когда свет на третьем этаже погас.
  «Спокойной ночи», — сказал Джордж.
  Но Ролз ещё не собирался ложиться спать. Через несколько секунд он вышел из дома и, быстро оглядев улицу, снова отправился в путь, направляясь обратно к улице Еничерилер. Куда, чёрт возьми, он идёт? Что он делает в Стамбуле?
  «И что теперь?» — спросил Джордж. «Снова следовать за ним?»
  Но это был неверный ответ. На лице Тейлора появилось странное выражение, улыбка была настолько широкой, что лунный свет, казалось, отражался от его зубов. До него дошло, что во второй раз за сорок восемь часов ему выпал один из тех моментов счастливой случайности — настолько заманчивый, что он почти вынудил его к озорной реакции.
  «Давайте помочимся на этого парня», — сказал Тейлор. Он имел в виду это как профессиональное выражение. Джордж кивнул. Ему и в голову не пришло бы усомниться в суждении Тейлора. Сомнения — дело юристов и конгрессменов.
  «У вас есть инструменты?»
  Джордж снова кивнул. Конечно, у него были все необходимые инструменты. Он таскал их всю ночь напролет, из борделя в кабаре в Центральной Азии.
  «Что ещё у тебя есть?»
  "Все."
  "Майк?"
  "Ага."
  «Диктофон?»
  "Ага."
  «Тогда давайте подключим этого сукина сына к аппаратуре и проучим кого-нибудь».
  "Вы с ума сошли?"
  «Безусловно», — сказал Тейлор.
  Тейлор и Джордж перешли улицу. Входная дверь была не заперта, что показалось им еще одной провокацией. Тейлор поискал швейцара, который мог бы создать проблемы, но в тусклом и пыльном коридоре никого не было. Поэтому он осторожно провел Джорджа вверх по лестнице на третий этаж и встал на стражу, пока Джордж снова настраивал свой маленький оркестр электронных устройств. Прослушать комнату оказалось до смешного просто. Он просверлил отверстие и вставил контактный микрофон, который мог улавливать звук с другой стороны стены. В него был встроен передатчик, и когда Джордж закрыл отверстие, микрофон стал невидим с обеих сторон. Оставалось только спрятать приемник-записывающее устройство где-нибудь в укромном месте. Джордж спрятал его под половицей на лестнице, ведущей на крышу здания.
  «Этот экземпляр просто красавец, — сказал Джордж. — Он прослужит месяц, если только этот парень не начнет говорить во сне».
  «Это здорово», — сказал Тейлор. К этому времени он протрезвел. Удовольствие от этой последней, совершенно несанкционированной авантюры открыло ему второе дыхание. Они нашли машину, разбудив бедного водителя от крепкого сна. Тейлор велел ему вернуться к Омару. Но к тому времени, как они туда добрались, было уже почти пять часов. Соня давно ушла, и единственным человеком, оставшимся там, был ночной сторож. Тейлор предложил другие варианты. Он знал проститутку в Джихангире, которая любила работать по утрам. Он знал клуб на азиатской стороне, который никогда не закрывался. Но Джордж и слышать не хотел ни о ком, кроме Сони.
  Кроме того, признался Джордж, он немного устал.
  На следующий день Джордж улетел обратно в Афины. Тейлор не планировал этого. Он велел Джорджу провести день в постели, мечтая о Соне, с которой у него обязательно должно было состояться свидание этим вечером. Но вскоре после одиннадцати Тейлор позвонил, чтобы сообщить, что начальник резидентуры в Афинах ворчит по поводу, как он утверждал, несанкционированного отсутствия Джорджа и требует его немедленного возвращения. Тейлор не упомянул, что получил аналогичный звонок от Тиммонса из Анкары, в котором упоминалось доброе имя штаба.
  Тейлор понял, что попал в немилость. Видимо, он недостаточно прикрыл свою задницу, чтобы не попасться на глаза бюрократам. Наверное, лучше не усугублять ситуацию, посоветовал он Джорджу, рассказывая кому-либо о той небольшой афере прошлой ночью с таинственным мистером Роулзом. Они же это сохранят в тайне, правда? Конечно, сохранят. Джордж объяснил Тейлору, как достать пленку из диктофона, стоявшего возле квартиры Роулза, и мягко напомнил Тейлору, что ему рано или поздно понадобится еще один микрофон и диктофон, чтобы пополнить свой арсенал.
  «Никаких проблем», — заверил его Тейлор. И он был уверен, что так и будет. Небольшая шумиха вокруг не совсем санкционированного визита Джорджа пройдет как летний ливень. Сторонники управления, ориентированного на достижение целей, могут быть на мгновение раздражены. Но подождите, пока они начнут читать записи с прослушиваемого кресла в советском консульстве и рассказы о болгарах и контрабандном оружии. Кто-нибудь даже может получить повышение.
  10
  османское кресло предназначалось вовсе не для кабинета Кунаева. После трёх дней в подвале советского консульства, где оно издавало звуки грызунов и жуков-черных жуков, его перевезли в резиденцию Кунаева в Бебеке, пригороде Стамбула, расположенном чуть выше по Босфору. Тейлор воспринял эту новость стоически. Операция не была полностью провальной. Кунаев казался интересным человеком. Возможно, он изменял своей горничной дома. А ещё лучше — шофёру.
  Но Кунаев, к сожалению, оказался не таким уж интересным человеком. Советский дипломат, казалось, вел обычную и относительно безупречную жизнь: он любил выпить виски, иногда кричал на жену, слушал пластинки Бенни Гудмана на скрипучем фонографе и принимал у себя дома целую вереницу дипломатов из стран Восточного блока, которые, несомненно, были одними из самых скучных людей в Стамбуле. Его жена-литовка слушала музыку более высокого класса, но в остальном ее жизнь казалась такой же ничем не примечательной, как и жизнь ее мужа. Она была занятой женщиной, часто выходила из дома за покупками или по делам. Но не было никаких оснований подозревать, что у нее есть любовник.
  Тейлор решил, что настоящая проблема Кунаева заключалась в его окружении. В первую неделю он устроил у себя дома две официальные вечеринки. Одна из них была для делегации металлургов из Украины, прибывших на конференцию в Стамбульский технический университет. Стенограмма растянулась на несколько страниц на малопонятные разговоры о последних тенденциях в международной металлургии. В конце концов, один из украинцев напился и оскорбил другого члена группы, что резко оборвало вечер. Другим важным событием недели был ужин в честь югославского генерального консула и его жены. Кунаев собрал свой список знаменитостей: там были восточные немцы, румыны и жители Южного Йемена. Кунаев изо всех сил пытался выведать информацию у йеменского дипломата, но было очевидно, что бедняга понятия не имеет, что происходит в Адене. Тейлору стало жаль Кунаева. Его работа казалась еще скучнее, чем работа самого Тейлора.
  Спустя две недели Тейлор с неохотой пришел к выводу, что операция по прослушиванию, проведенная Кунаевым, вряд ли перепишет историю холодной войны. Действительно, несмотря на более ранние заявления Тейлора о близости к штабу, казалось сомнительным, что Кунаев вообще был офицером разведки.
  Туркам, похоже, это не мешало. Тейлор с большой торжественностью передал Шерифу Осману подборку материалов за первые две недели. Шериф был доволен. Он упомянул об исторической дружбе между MIT и ЦРУ и пообещал тщательно изучить материалы. В штаб-квартире, похоже, тоже не возмутились. Совсем наоборот. Тиммонс был в восторге. Его начальники тоже, и их начальники тоже. Обработка стенограмм, казалось, давала им занятие дома. Это был «продукт». Не имело значения, что это была бессмыслица, потому что никто здравомыслящий — никто, кто осмелился бы спросить: «Кому вообще нужна украинская металлургия?» — на самом деле не стал бы это читать.
  Они присвоили Кунаеву криптоним, CKJACK, и начали задавать ему всевозможные вопросы. Играл ли он в азартные игры? Сколько стаканов воды он выпивал за обычный день? Сколько у него детей и где они учатся? Проявлял ли он какие-либо необычные сексуальные интересы? Чем больше вопросов они задавали, тем больше денег получали, что, в свою очередь, повышало статус операции. Тиммонс предложил поручить дело одному из своих людей в Анкаре, говорящему по-русски, и Тейлор с радостью согласился. Вся эта история начала его смущать.
  Единственное, что хоть немного заинтересовало Тейлора в семье Кунаевых, — это очевидный интерес жены к исламу. Она часами слушала записи, похожие на проповеди, на тюркском диалекте, который Тейлор не понимал. Она часто говорила об этом дома. Сам Кунаев, наполовину казах, казался равнодушным. Сначала Тейлор предположил, что она пытается произвести на него впечатление, изучает культуру и хочет стать хорошей женой из Центральной Азии. Но дело было не только в этом. Однажды она даже надела платок и пошла к местному мулле, который, как говорили, дружил с иранским послом. В другой день она посетила лекцию в Исламском литературном обществе во дворце Йылдыз, посвященную обрядам различных суфийских орденов, также известных как дервиши.
  Тейлор попытался прочитать отчет агента с серьезным лицом. Казалось, там были кружащиеся дервиши, воющие дервиши, лающие дервиши, плачущие дервиши, стонущие дервиши. Один орден дервишей предписывал своим последователям повторять имя Аллаха 78 586 раз для достижения просветления. Или же слово «вахид» , выражающее единство Бога, можно было повторить 93 420 раз. Или слово «азиз» , выражающее драгоценность Бога, можно было повторить 74 644 раза. В дополнение к этим странностям, лектор во дворце Йылдыз объяснил еще один интересный факт о суфийских братствах. Они образовывали невидимую цепь, простирающуюся от Турции на восток через Центральную Азию, сказал лектор. И по этой причине советские власти с 1920-х годов безуспешно пытались их искоренить. Согласно отчету о слежке, в ходе этой долгой беседы жена генерального консула тщательно все записывала.
  «Необычная женщина», — заключил Тейлор. Был ещё один интересный факт о Сильване Кунаевой. У неё была привычка исчезать. Турецкие наблюдатели следовали за ней в переполненный магазин или по тротуару, забитому людьми в час пик, и теряли её из виду. Она не делала ничего подозрительного. Она вообще ничего не делала. Они просто потеряли её из виду.
  Затем, однажды поздней весной, всё закончилось. В резиденцию Кунаева приехал русский рабочий и поместил османский стул в деревянный ящик. Звук молотка и гвоздей был почти оглушителен для бедных переписчиков. Ящик отвезли обратно в консульство, где он пролежал несколько дней. Затем его погрузили на посольский грузовик, отвезли в аэропорт и погрузили на советский самолет.
  Тейлор сначала предположил худшее: жучок был обнаружен, и стул отправляли обратно в Московский центр для дальнейшего изучения. Но он ошибся. Расследования в аэропорту показали, что стул направлялся вовсе не в Москву, а в Алма-Ату. И сопровождал его сам Кунаев. Незаметные расспросы нескольких дружественных дипломатов выявили, что советский генеральный консул возвращается в родную республику на короткий отпуск. Он даже хвастался индийскому дипломату, что по возвращении домой встретится со своим двоюродным братом, первым секретарем партии Казахстана. Стул, наконец, понял Тейлор, был подарком — изысканным куском бакшиша. Наконец, Тейлор почувствовал хоть какое-то уважение к Кунаеву. Этот коррумпированный мелкий человек пытался подлизаться к своему политическому покровителю.
  Тейлор отправил домой подробную телеграмму с кратким изложением этих событий, но руководство не было в восторге. Продолжение слежки в Алма-Ате было практически невозможно. Операция была завершена. Стенограммы CKJACK больше не будут пополнять пасть аналитиков, оценщиков и экспертов. «Продукт» исчезнет с полок; объем разведывательной информации уменьшится. Все это было очень печально. Единственным человеком на родине, кто, казалось, искренне радовался такому развитию событий, был Эдвард Стоун. Будучи постоянным читателем переписки CKJACK, Стоун увидел, как еще один маленький кусочек его мозаики встает на свое место.
   III
  Сдроттен
  ЛОНДОН / СТАМБУЛ
  ФЕВРАЛЬ–МАРТ 1979
  11
  Анна Барнс прибыла в Лондон в день возвращения аятоллы Хомейни в Тегеран. Агентство было охвачено всеобщей паникой. Все крупные станции в Европе были предупреждены о необходимости поиска информаторов, которые могли бы хоть как-то помочь наладить контакты с новым режимом. Досье на старых кандидатов, которых много лет назад отвергли как неинтересных или ненадежных, теперь снова открывались. Они переворачивали каждый камень — безумных курдских националистов, жадных до денег иранских журналистов. Французских левых — никто не был настолько странным, чтобы агентство не захотело взглянуть на него сейчас, когда оно находится в затруднительном положении.
  Какой интерес всё это могло представлять для молодой темноволосой американки, прибывшей рейсом Pan Am 106 из Даллеса? Видимо, никакого. По пути она с увлечением читала журнал Institutional Investor , а по прибытии в Хитроу купила себе последний номер Euromoney . По всей видимости, она была банкиром. Молодая, амбициозная карьеристка. В тот год их было повсюду: юристы и банкиры, только что окончившие Оксфорд, Йель и Национальную школу администрации, выстраивались в очередь, чтобы занять свои места в этом мировом финансовом пузыре.
  Офис компании Halcyon Ltd. располагался на одной из тех ничем не примечательных площадей недалеко от Холборн-Серкус. В первый день Анна появилась в деловом костюме в тонкую полоску, с легким макияжем. Утром она заполняла документы для миссис Санчес, главного секретаря, которая была единственным сотрудником в офисе почти до одиннадцати часов.
  «Вы же служите в PCS, верно?» — спросила миссис Санчес.
  «Простите?» — спросила Анна.
  «Это постоянная смена места службы или вы здесь в командировке?»
  «Это моя первая станция, на самом деле», — сказала Анна.
  Миссис Санчес закатила глаза, как бы говоря: «Я так и думала». Она проводила Анну в свой кабинет, дала ей ключ от женского туалета, показала, где хранятся скрепки и карандаши, вручила ей несколько бланков для телеграфных сообщений и всячески старалась выставить Анну идиоткой. Видимо, миссис Санчес не совсем одобряла идею о том, что женщина-сотрудник по работе с клиентами войдет в ее сферу ответственности. В конце концов, пришли другие коллеги и оказали Анне хотя бы видимость настоящего приема.
  Руководителем компании Halcyon Ltd. был мужчина лет пятидесяти с блестящими глазами и легким головокружением по имени Деннис Ригг. Он проработал в NOC более двадцати лет, и его манера поведения говорила о том, что все эти годы скрытности и тревоги поглотили внутреннюю сущность его личности, оставив лишь жизнерадостную, легкомысленную оболочку. Двое других сотрудников фирмы также работали на агентство — оба молодых человека лет тридцати с небольшим, которые очень старались выглядеть как выпускники престижных университетов, но на самом деле учились в государственных школах Среднего Запада. Миссис Санчес и другие секретари тоже были сотрудниками ЦРУ. Единственным человеком, не связанным с агентством, в офисе был отставной военный, адмирал Хоус, или Доус — Анна никак не могла вспомнить его имя, потому что он замалчивал его слова, — который номинально был председателем фирмы и которого выводили на улицу, чтобы произвести впечатление на посетителей и потенциальных клиентов. Адмирал устраивал очень долгие обеды. Иногда они длились несколько дней.
  Компания Halcyon Ltd. представляла собой гнездо агентов под прикрытием: небольшую группу секретарей, работающих под неофициальным прикрытием. Это была хорошо организованная система. Агенты Halcyon подчинялись начальнику лондонской станции, как и сотрудники посольства, но встречались со своими кураторами в конспиративных квартирах. Как и все агенты под прикрытием, они имели очевидные преимущества перед сотрудниками внутри страны. Они могли выявлять и привлекать агентов, не раскрывая официального интереса со стороны правительства США. Они могли получать доступ к людям и местам, недоступным для сотрудников посольства. Они могли незаметно встречаться с агентами. В целом, у них было меньше шансов попасться. Если, конечно, их не поймали.
  «Гальцион» был порождением бесконечных споров агентства о прикрытии. Все знали, что прикрытие в посольстве — будь то политический или коммерческий сотрудник — это то же самое, что и отсутствие прикрытия. Это было очевидно. Если русские не могли сами определить, кто шпионы, взглянув на Дипломатический список, им помогали жёны сотрудников Госдепартамента, которые бесконечно жаловались на коктейльных вечеринках на лучшие привилегии, которые получали сотрудники ЦРУ: большие квартиры, большие пособия на развлечения, более частые поездки. Госдепартамент пытался помочь, разработав так называемое «интегрированное прикрытие», в рамках которого сотрудники ЦРУ, отправлявшиеся за «железный занавес», проходили обучение и стажировку вместе с обычными сотрудниками дипломатической службы — казалось бы, неотличимые друг от друга. Но как только люди попадали в посольства, начинали формироваться клики, и они раскрывали свою игру.
  Решение заключалось в увеличении числа национальных оперативных центров (НОЦ). По крайней мере, так рекомендовали несколько рабочих групп, изучавших проблему прикрытия с 1950-х годов. Аргумент в пользу увеличения числа НОЦ всегда был один и тот же: они действительно действовали подпольно. Аргумент против них также всегда был один и тот же: они доставляли массу неудобств. Компания Halcyon иллюстрировала обе стороны дискуссии. Поскольку фирма номинально специализировалась на инвестиционных проектах в странах третьего мира, особенно на Ближнем Востоке, ее «сотрудники» могли много путешествовать и встречаться с самыми разными людьми, не вызывая подозрений. Недостатком, с точки зрения начальника лондонской станции, было то, что управление НОЦ было почти таким же сложным, как и управление агентами.
  Считалось, что сотрудники спецслужб были невротиками. Так и должно было быть, живя там, на холоде. Они возвращались после шести лет притворства, будто работают в рекламном агентстве или авиакомпании, совершенно не в себе. Иногда работа под прикрытием настолько полностью захватывала их, что сотрудник спецслужб воображал, что всё это по-настоящему — большая машина, поездки в Ниццу — и забывал, что он всё ещё GS-14. Это было тяжело, даже для мужчин. И годами считалось, что для женщин это невозможно. Они чувствовали бы себя слишком одинокими, слишком изолированными, слишком странными. Они влюблялись бы в своих агентов, или своих кураторов, или в любого парня, который заговорил бы с ними на улице. Эти старые представления постепенно менялись. Тем не менее, чиновники, вероятно, не отправили бы Анну Барнс так рьяно в тот год, если бы мир не катился к чертям.
  После первой недели работы Анна поняла, что настоящая проблема в должности национального контролера заключалась в том, что работы было недостаточно. Бригаде в «Галсионе» не разрешалось действовать самостоятельно, ставить перед собой цели и взимать плату. Все документы нужно было оформлять через лондонский вокзал, затем через Лэнгли, затем обратно через вокзал и, наконец, обратно в «Галсион». Это многократно увеличивало объем бумажной работы и задержки.
  Сначала Анна думала, что это просто потому, что она совсем недавно пришла, и у нее так мало дел каждый день. Но она заметила, что то же самое было и с остальными. Каждое утро они проводили ужасно много времени за чтением газет. В двенадцать сорок пять все мужчины отправлялись на обед, в изысканные рестораны Мейфэра, которые были предназначены то для «выявления», то для «развития» перспективных талантов. Они возвращались около трех часов, обычно немного покрасневшие, и несколько часов занимались бумажной работой. Иногда они даже немного занимались банковскими операциями, чтобы сохранить свою маскировку. Но оставалось ощущение, что они несколько недозаняты. Анна вспомнила слова Эдварда Стоуна о работе в разведке и скуке. Возможно, он был прав.
  Первую неделю Анна занималась переездом в квартиру в новом модном районе Ноттинг-Хилл-Гейт. («Да, — сказал Деннис, — именно там ты и будешь жить»). Она также заново открывала для себя Лондон, город, через который проезжала уже полдюжины раз, часто с отцом. Во время обеденного перерыва — в «Галсионе» это было скорее два часа — она стала посещать места, где раньше бывал отец. Она заходила к его любимому портному на Джермин-стрит, в магазин, где он покупал шляпы, на Сент-Джеймс-стрит, в его любимый обувной магазин на Кинг-стрит. После двух дней посещения станций Крестного пути ей это надоело — в конце концов, в мужском обувном магазине особо нечего было смотреть — и она отправилась за покупками на Нью-Бонд-стрит.
  Несколько раз за первую неделю Анна говорила своему жизнерадостному начальнику, что беспокоится о том, что мало чего добивается. Деннис отвечал на такие вопросы афоризмами, почерпнутыми из многолетнего опыта работы в шпионаже. «Продолжай следить!» — говорил он. «Всегда будь начеку!» В конце первой недели, почувствовав, что с новенькой не все так хорошо, Деннис отправил ее на семинар по планированию развития Саудовской Аравии, полагая, что это ее успокоит.
  Анне не стоило так сильно волноваться. Хотя она и не видела бюрократических механизмов, они действительно работали. В начале второй недели работы ей позвонил сотрудник посольства по имени Говард Хэмбли. Формально он был вторым секретарем в экономическом отделе, но на самом деле это был сотрудник, ответственный за уход и питание Анны Барнс. Он звонил из телефонной будки, чтобы договориться о встрече.
  Они встретились в конспиративной квартире в Сток-Ньюингтоне. Это был небольшой рабочий дом на тихой улице под названием Кэрисфорт-роуд, в квартале от Клиссолд-парка. На этой улице жили молочники и водители такси, люди ходили поесть в расположенную за углом закусочную с рыбой и картошкой фри. Анне показалось, что это нелепое место для конспиративной квартиры, где пустующее жилище, ненадолго и время от времени занимаемое американцами, будет бросаться в глаза. Но она была новичком в этом деле.
  Говард ждал у двери. Это был лысеющий мужчина лет сорока пяти, измученный, не совсем собранный, словно песок в песочных часах его карьеры подходил к концу. Его отправили в Лондон в качестве награды за многолетнюю работу в странах Африки к югу от Сахары, и, похоже, он рассматривал свои обязанности на лондонском вокзале как отвлечение от важной работы — посещения спектаклей и пабов. Руководство Национальной нефтяной компанией было последним, чем он хотел заниматься. Они были печально известны своей неразберихой. Даже мужчины.
  «Ну как ты освоился?» — заботливо спросил Говард. Иными словами: ты уже начал смеяться до упаду?
  «Отлично!» — радостно сказала Анна.
  «У вас есть квартира?»
  «Да. Очень хороший. Над антикварным магазином».
  Говард окинул её взглядом. Она определённо не выглядела невротичной, что для Говарда означало невзрачную. Она была аккуратно, даже привлекательно одета, в юбку и кашемировый свитер. Казалось, она достаточно бодра. Она не жаловалась.
  «У меня есть для тебя небольшое задание», — сказал Говард.
  «Отлично!» — воскликнула Анна. — «Что это?»
  «У нас есть парень, который очень старается с нами связаться. Он иранец. Он постоянно звонит в посольство, оставляет сообщения. Утверждает, что работает в секретной разведывательной службе Хомейни, что странно, потому что мы не думаем, что у Хомейни есть такая служба. Он также утверждает, что у него есть какие-то очень горячие фекалии. Мы не знаем, что с ним делать, поэтому ничего не предпринимаем. Честно говоря, он довольно странный. Не думаю, что это его заинтересует».
  — Ты шутишь? — спросила Анна. — Конечно, шутишь. Когда мне начинать?
  Сотрудник посольства улыбнулся. В Анне было что-то такое, что заставляло людей вспоминать свой первый всплеск энтузиазма. «Послушайте, — сказал он. — Я должен вас предупредить. Этот парень может оказаться полным ничтожеством. Вдобавок ко всему, он ещё и странный».
  «Без проблем», — сказала Анна. «Как его зовут?»
  «Али Аскари. По крайней мере, он использует это имя в общении с нами».
  «Когда мы сможем договориться о встрече?»
  «Подожди, милая. Нам нужны следы. Мы спросим в штабе и в Тегеране, есть ли у них что-нибудь на Аскари, какие-либо связи с нами или с кем-либо еще. Насколько нам известно, у нас уже есть на него досье по статье 201 на родине, под другим именем».
  «Итак, как же мне встретиться с мистером Аскари?»
  «Это не должно быть слишком сложно. Мы будем использовать SDFIBBER».
  «Кто такой SDFIBBER?»
  «Он иранский журналист, живущий здесь, в Лондоне. Его настоящее имя Фардуз или Мардуз, что-то вроде того. Он всех знает, всех видит. Он идеальный агент по связям. Мы попросим его организовать обед с вами и Аскари».
  «SD — это префикс для обозначения Ирана?»
  «Понял».
  «Какова моя причина пребывания там? Если вы не возражаете, что я задам глупый вопрос».
  «Это не глупый вопрос. Это хороший вопрос. Давайте посмотрим. Вы красивая женщина, подруга SDFIBBER, любите знакомиться с интересными людьми».
  «Ни за что», — сказала Анна. «Он примет меня за проститутку».
  «Хорошо. Вы — очень серьёзный молодой инвестиционный банкир, страстно интересующийся иранской экономикой. Вам так больше нравится?»
  «Намного лучше».
  «Я посмотрю, что скажет штаб, и перезвоню тебе. Но им следовало бы поверить. У себя дома все помешались на Иране, теперь, когда все пошло наперекосяк. Они одобрят почти все». Анна едва его услышала. Она собиралась заняться делом. Она собиралась поплавать в большом бассейне.
  12
  не засыпая и напряженно ожидая своего первого задания, Анна думала о докторе Маркусе, психиатре из агентства. Он был её инструктором на двухнедельном курсе «Психология вербовки агентов», который проходил в одном из тех убогого мотеля в Арлингтоне. И, как это обычно делают психиатры, даже во время непринужденной беседы на коктейльной вечеринке, он задавал ей вопросы, серьезно кивал и говорил «Угу», пока она неуверенно пыталась ответить. Сначала Анна не была уверена, ученица она или пациентка доктора Маркуса, а потом поняла, что и то, и другое.
  Когда она впервые встретила доктора Маркуса, она была удивлена, что кто-то вроде него мог работать на ЦРУ. Он выглядел как пожилой аспирант: высокий, неряшливо одетый, лысеющий, с челкой из спутанных рыжих волос и темными кругами под глазами. Это было лицо человека, который годами злоупотреблял кофеином и мало спал. По сути, он выглядел как живая иллюстрация одной из его теорий о вербовке: человек, который не достиг всего, чего мог бы достичь в жизни, и поэтому уязвим для попыток. Но в его случае он не был уязвим. Он задавал все вопросы.
  Первые несколько сеансов были похожи на психотерапию. Суть заключалась просто в разговоре, говорил доктор Маркус, и в обсуждении любых личных деталей, которые могли быть упущены во время первоначального обследования. Анна вскоре обнаружила, что у доктора Маркуса есть привычка делать паузы в разговоре, часто очень долгие, и она начала выбалтывать странные вещи о себе, чтобы заполнить паузу. Она хотела помочь. Доктор Маркус задавал простой вопрос о её работе в аспирантуре, и Анна сама отвечала: «Мой отец никогда не хотел, чтобы я училась в аспирантуре».
  «Э-э-э», — говорил доктор Маркус своим ровным, бесстрастным голосом. — «И почему же?»
  «Думаю, он хотел, чтобы я пошла работать в дипломатическую службу».
  «Угу».
  «Но, вероятно, не ЦРУ».
  «А почему бы и нет?»
  «Не знаю. Может, он боялся. Сотрудники дипломатической службы обычно не любят ЦРУ».
  «И делает ли это ЦРУ более привлекательным для тебя, Анна, тот факт, что твой отец его не одобрял?»
  В этот момент Анне хотелось врезать доктору Маркусу по носу. Но он выглядел таким жаждущим слов и таким безобидным, что вскоре она предложила ему еще какую-нибудь тему. Она рассказывала о своем никчемном брате в Нью-Мексико, или о своем бывшем парне в Кембридже, или о своем коротком и смешном опыте с марихуаной в колледже. Все что угодно, лишь бы бедный доктор Маркус не выглядел таким унылым. Он, казалось, особенно интересовался жизнью Анны как женщины. «Вы бы назвали себя феминисткой?» — спросил он во время их второй встречи.
  «Да, конечно», — ответила Анна.
  «Почему вы говорите „конечно“?»
  «Потому что для женщины моего возраста это все равно что сказать, что ты женщина».
  «Э-э-э. И почему?»
  «Потому что. Так уж получилось. Если ты живешь в Америке и веришь в свою страну, ты говоришь, что ты американка. Если ты женщина и веришь в себя, ты говоришь, что ты феминистка. В этом нет ничего особенного».
  "Почему нет?"
  «Хорошо. Для некоторых людей это действительно важно».
  «Но не с тобой».
  «Да, для меня это тоже так».
  «А что для вас значит быть феминисткой?»
  «Это значит, что ты самостоятельна. Ты принимаешь решения сама. Ты не просто делаешь то, что тебе говорят мужчины».
  «А что, если мужчины говорят вам сделать что-то разумное?»
  «Тогда, конечно, делайте это. Дайте мне передохнуть, доктор Маркус».
  «Понятно. А вам нравятся мужчины?»
  «Да, конечно, я так считаю».
  «Что вы имеете в виду под словом „конечно“?»
  «Мне нравятся мужчины. Мне нравится с ними разговаривать. Мне нравится ходить с ними в кино. Мне нравится с ними спать. Мне нравятся мужчины. Понимаете?»
  «А феминистки любят мужчин?»
  «Боже мой! Откуда мне знать? Кто-то знает, кто-то нет. Всё зависит от их личного опыта».
  «Понятно. А какой у вас личный опыт?»
  «В основном всё хорошо. Иногда бывает плохо. Но я осторожен».
  «Чего же следует остерегаться?»
  «Будьте осторожны, чтобы не связываться слишком сильно с неподходящим человеком. Будьте осторожны, чтобы ситуация не вышла из-под контроля».
  «Что вы имеете в виду под словом „вышел из-под контроля“?»
  «Знаете, страшно. Уязвимо. Как американские горки без тормозов».
  «Угу», — сказал доктор Маркус, серьезно кивнув.
  И так продолжалось час за часом эти затянутые аналитические диалоги. Сначала Анна проявляла любопытство к доктору Маркусу и хотела угодить ему, давая уместные ответы. Затем его вопросы стали казаться ей навязчивыми и скучными, и она решила, что он ей не нравится. Наконец, к третьему дню она почувствовала себя расслабленной и словно парила на волне самопознания, говоря все, что приходило ей в голову, без малейшего смущения. После чего доктор Маркус, казалось, наконец устал от этого занятия и начал уделять больше внимания вопросам профессионального мастерства.
  До встреч с доктором Маркусом Анна не осознавала, насколько сильно операции ЦРУ определяются психологией. Чем больше он говорил, тем очевиднее становилось, что современная разведывательная работа заключается в понимании уязвимостей и предрасположенностей, в умении распознавать конкретные черты, которые делают одного человека идеальным новобранцем, а другого — ходячей катастрофой, и, в конечном счете, в использовании позитивного и негативного подкрепления, позволяющего одному человеку влиять на поведение другого.
  «Советы учат своих оперативников, что существует четыре метода вербовки агентов», — сказал однажды доктор Маркус. «Они используют аббревиатуру: MISE. Она расшифровывается как Деньги, Идеология, Секс, Эго. Но Советы ошибаются, Анна».
  «Почему?» — спросила Анна. Это звучало достаточно разумно. Деньги, идеология, секс и эго казались такими же неизбежными, как четыре стороны света.
  «Потому что существует только одна действительно важная мотивация, и это эго. Именно оно побуждает человека стать шпионом, дезертировать, предать свою страну. Он может оправдывать это другими способами. Он может видеть себя служащим высшей цели. Или он может мечтать обо всех обещанных ему деньгах. Или он может думать, что хочет всю оставшуюся жизнь заниматься сексом с несовершеннолетними девочками в Калифорнии. Но это всего лишь осознанные проявления чего-то более глубокого. Идеология — это не глубокий мотив. Возможно, именно так агент оправдывает свой дезертирство, но настоящая мотивация — это нечто более фундаментальное, связанное с реакцией на власть».
  Анна помнила лекцию почти слово в слово. И, лежа в своей маленькой квартирке на Ноттинг-Хилл-Гейт и размышляя о том, что будет делать завтра, она перечитывала советы доктора Маркуса, как футболист мысленно пересматривает игровую схему накануне важного матча.
  «У измены есть жизненный цикл», — сказал доктор Маркус. «Вы когда-нибудь читали «Отрывки »?»
  Анна кивнула. Все читали «Отрывки» .
  «Тогда вы много знаете о том, как вербовать агента, потому что действуют те же самые факторы. Я изучил дела десятков шпионов и перебежчиков и обнаружил, что наиболее благоприятное время для совершения государственной измены — это возраст от тридцати с лишним до сорока пяти лет. Время, когда он находится в середине карьеры и брака, и подводит итоги. Это своего рода переходный период».
  «Значит, измена — это самый страшный кризис среднего возраста», — пошутила Анна. Но доктор Маркус не рассмеялся. Она была абсолютно права. Измена — это самый страшный кризис среднего возраста.
  «Если вы видите человека, преуспевающего в карьере, — продолжил доктор Маркус, — счастливо женатого и, похоже, не испытывающего никаких тревог среднего возраста, он, вероятно, не является подходящей целью для вербовки. Измена происходит, когда человек разочарован. Его эго заблокировано. Он решает, что не достиг всего, на что надеялся в одной системе, поэтому выбирает другую».
  «Как понять, что кто-то готов прыгнуть?» — спросила Анна.
  «Вы ищете признаки кризиса среднего возраста. Разваливающийся брак. Карьера не развивается так быстро, как должна. Когда вы замечаете у человека такие характеристики, вы присматриваетесь к нему внимательнее и пытаетесь понять, что им движет, чего он действительно хочет от жизни. А затем пытаетесь ему это дать».
  "Как?"
  «Всеми возможными способами. Советы однажды завербовали шведского военного офицера, который был недоволен тем, что его не повысили до полковника. Первым делом, когда его вызвали на службу, они провели тщательно спланированную секретную церемонию, на которой присвоили ему звание генерала КГБ и вручили медаль. Делайте всё, что необходимо. Медали, награды, благодарственные грамоты. Всё, чего жаждет эго. Суть в том, чтобы, в рамках создаваемых вами зеркальных отношений, ответить на конкретную потребность, которая не удовлетворяется в обычной жизни человека».
  «Но как узнать, кто станет хорошим агентом?» — задавалась вопросом Анна.
  «Нет, — ответил психиатр. — Но можно сделать несколько неплохих предположений. Измена — это отказ от власти, поэтому, очевидно, нужен человек, готовый к этому. Но конкретная форма отказа имеет чрезвычайно важное значение с оперативной точки зрения».
  «Некоторые люди хотят напрямую противостоять власти. Крайний случай — это Солженицын, который ненавидит систему и хочет рассказать о ней всему миру, несмотря на риски. Такой человек очень смел и достоин восхищения, из него мог бы получиться хороший романист. Но из него получился бы никудышный агент разведки, потому что он был бы слишком предсказуем».
  Вот и всё, что осталось от вербовки Солженицына.
  «Есть еще такие люди, которые хотят порвать с властью, но не настолько напыщенны. Те, кто, если бы был недоволен, бросил бы жену или уволился с работы. Из них получился бы хороший перебежчик — они хотят уйти, — но на своем месте они были бы никудышными агентами».
  «Какой человек может стать хорошим агентом на рабочем месте?» — спросила Анна.
  «Вот вам подсказка. Представьте двух мужчин, у обоих неудачные браки. Один постоянно ссорится, шумит. Другой же внешне совершенно спокоен, никому не рассказывает о своих проблемах, но втайне встречается с любовницей. Этот мужчина — ваш кандидат на роль агента. Он демонстрирует способность жить в условиях противоречий и склонность к раздвоенной преданности».
  «Он, похоже, ужасный человек».
  «Возможно, но в нашей игре он — ваш человек».
  13
  Первая мысль Анны, когда она увидела Али Аскари, вошедшего в ресторан, была: «Какой же он уродливый коротышка!» Он был низкого роста и коренастый, с большим носом и выпученными глазами, которые метались из стороны в сторону, пока он осматривал зал. И он был очень волосат — буквально покрыт волосами — от жесткой черной бороды до тыльной стороны волосатых рук. В каком-то смысле это было облегчением, что он был таким уродливым. Анна немного боялась, что он окажется обаятельным типом Омара Шарифа с томным взглядом.
  Аскари подошел к тихому угловому столику, где сидели Анна и SDFIBBER. Он тепло поздоровался с SDFIBBER, поцеловал его в обе щеки, а затем повернулся к Анне. Он слегка покачивал головой и шуршал ягодицами, как чистивший перья голубь. SDFIBBER представил его, используя вымышленные имена, согласно инструкциям.
  «Это моя подруга, о которой я вам говорила по телефону, Эллисон Джеймс. Она работает в банке».
  «Здравствуйте, мисс», — сказала Аскари.
  «Здравствуйте», — сказала Анна, протягивая руку. Она заметила, что взгляд Аскари больше не встречается с её глазами. Он смотрел на её грудь. Она переложила сумочку под мышку, чтобы частично заслонить ему обзор.
  «Господин Фардуз говорит, что вас интересует Иран», — сказал Аскари, садясь рядом с Анной на диванчик, все еще слегка покачивая головой.
  «Да, — ответила Анна. — Очень заинтересованы. Мы представляем интересы нескольких крупных клиентов, имеющих существенные интересы на Ближнем Востоке. Мы ищем новые возможности для бизнеса. Экономическое развитие. Особенно сейчас, когда цены на нефть растут, а планы развития, вероятно, изменятся».
  «Угу», — сказал Аскари, доставая четки. Казалось, он его не слушал.
  «И кредиты», — продолжила Анна. «Некоторые из наших клиентов — коммерческие банки».
  «Это мило», — сказала Аскари. «Мистер Фардуз не говорил мне, что вы такая красивая».
  «Спасибо», — вежливо ответила Анна.
  Аскари повернулся к SDFIBBER и что-то быстро пробормотал на фарси. Анна напрягла слух, пытаясь расслышать разговор, и, когда поняла его суть, у нее поднялась температура.
  «Посмотри на эту задницу!» — воскликнул Аскари.
  «И эти длинные ноги», — сказал SDFIBBER.
  Анна прикусила язык.
  «У неё красивая грудь, — продолжил Аскари. — Не слишком большая, но красивая».
  «Довольно», — подумала Анна. Она откашлялась и осторожно заговорила на фарси.
  «Простите, господа, — сказала она, — но будьте осторожны в своих словах. Вы же не хотите оскорбить даму?»
  Поднялся большой шум, сопровождавшийся смущением и извинениями, в основном от SDFIBBER, который выглядел обеспокоенным тем, что Анна может что-нибудь сделать, чтобы урезать его жалюзи. Они заказали напитки. Аскари, несмотря на свою бороду муллы, попросил джин с тоником. SDFIBBER пытался быть обаятельным. Он передал последние сплетни о шахе. Императрица Фарах, похоже, не любила изгнание в Марокко. Она хотела уехать, в Соединенные Штаты. А сестра шаха, эта шлюха! Она была в Париже, развлекала всех подряд и тратила деньги впустую. Он продолжал в том же духе почти тридцать минут, занимаясь нараспев болтовней. Аскари в основном смотрел на Анну и перебирал в руках четки.
  В конце концов SDFIBBER взглянул на свои часы.
  «Какая досада!» — сказал он. «Извините, но мне пора идти».
  «Нет, — твердо ответила Анна. — Тебе следует остаться».
  «Извините, — сказал СДФИББЕР. — Но мне действительно пора идти. У меня назначена встреча. Почему бы вам двоим не остаться и не поговорить? Об Иране».
  «Не могли бы вы подождать с записью на прием?»
  "Боюсь, что нет."
  «Возможно, мне тоже стоит уйти», — сказала Анна, взглянув на часы и пытаясь понять, что диктуют правила деловой этики. Что бы сделал инвестиционный банкир, жаждущий бизнеса с Ираном? Конечно, остался бы. Но что бы сделал тот же инвестиционный банкир, если бы клиент пялился на её грудь? Она встала со стула.
  «Оставайтесь», — сказал SDFIBBER.
  «Пожалуйста, оставайтесь», — сказал Аскари. «Я хотел бы кое-что вам рассказать. Об Иране». Он выглядел серьёзным. Голова у него не дрожала.
  Анна медленно откинулась на спинку кресла.
  «Отлично!» — сказал SDFIBBER. «Тогда я оставлю вас двоих поговорить. До свидания!» Он пожал руку Анне, трижды поцеловал Аскари и направился к двери. Наблюдая за его уходом, Анна мысленно отметила, что сделает все возможное, чтобы испортить жизнь SDFIBBER.
  Когда они остались наедине, Аскари повернулся к Анне с очень серьезным выражением лица. Он говорил гнусавым голосом, который, кажется, присущ иранцам на любом языке.
  «Вы из ЦРУ, дама?»
  Анна выпрямилась на стуле. Осторожно. Все естественно.
  «Нет, — сказала она. — Я же вам говорила. Я инвестиционный банкир. Мы заинтересованы в ведении бизнеса с Ираном».
  «Вы не из ЦРУ?»
  «Нет». Она достаточно восстановила равновесие, чтобы попытаться тихонько рассмеяться. «Как глупо. Откуда ты такое думаешь?»
  «Вы не из ЦРУ». На этот раз он произнес это как констатацию факта.
  «Нет», — повторила она.
  «Это для меня большое разочарование, — сказал он. — Очень большое».
  "Почему?"
  «Потому что я хочу связаться с ЦРУ. Мне нужно рассказать им важную информацию об Иране. Я пытаюсь уже три недели, с тех пор как шах ушел в отставку. Я звоню в посольство, оставляю сообщения. Никто не отвечает. Поэтому я подумал, может быть, они вас послали».
  Он выглядел очень разочарованным. Он хмурился и перебирал четки на нитке. Анна на мгновение задумалась. Она не помнила ничего из тренировок, что касалось бы этой ситуации. На самом деле, она не помнила ничего из тренировок, что могло бы относиться к какому-либо аспекту этой встречи. Однако одно казалось очевидным. Цель встречи с Аскари заключалась в том, чтобы узнать, что он скажет.
  «Господин Аскари…» — сказала Анна, сделав паузу.
  «Да, леди», — мрачно ответил он.
  «Я знаю нескольких человек в посольстве. Это может помочь? Возможно, я смогу передать им вашу информацию».
  «Вы знакомы с сотрудниками посольства?»
  Анна кивнула. «Да. Несколько человек. Это мои друзья».
  «И эти люди — сотрудники ЦРУ?»
  «Я не знаю, — сказала Анна. — Но в посольстве все то же самое, не так ли?»
  «Да, возможно. Хорошо. Давай поговорим». С этими словами Аскари улыбнулся и положил руку на колено Анны. Она оттолкнула его руку, но ничего не сказала, делая вид, что ничего не произошло.
  «Хорошо, мисс, — сказал он. — Мы поговорим об Иране. Потом расскажите своим друзьям в посольстве. Хорошо?»
  "Да."
  «Хорошо, я работаю с людьми Хомейни. С сотрудниками службы безопасности. С разведчиками. Понимаете?»
  Анна уже собиралась ответить «да», когда ей вдруг пришло в голову, что она его на самом деле не понимает. «Нет, — сказала она, — я тебя не понимаю».
  "В чем проблема?"
  «Как у Хомейни могут быть шпионы?» — тихо спросила она. «Он только что вернулся в Иран».
  Аскари закатил глаза и цокнул языком. «Конечно, у него есть шпионы! А как ты думаешь, чем он занимался все эти годы? Просто читал Коран?»
  «Не стоит говорить так громко», — сказала Анна. Она оглядела ресторан. Казалось, никто не подслушивает, но кто знает. «Может быть, лучше говорить по-фарси», — добавила она.
  «Нет. Английский — это нормально», — сказал Аскари. «Без проблем». Ему, казалось, стало не по себе от мысли, что американка говорит на его языке.
  «Хорошо. Давайте.»
  «Так что я работаю на людей Хомейни. Но я работаю и на себя тоже. И я подумал, что американцам, возможно, было бы интересно познакомиться с таким человеком, как Хомейни, как я. Потому что американцы знают только шаха, и они — ничтожество. А я кое-что знаю».
  «Что именно?»
  «Я знаю, что некоторые крупные террористы работают на Хомейни. Они тренируются с боевиками ООП в Ливане. Они тренируются с сирийскими мухабаритами . Они тренируются с русскими. Я знаю, кто они».
  «Угу», — сказала Анна.
  «Передайте это в посольство, хорошо?»
  Анна кивнула.
  «Я знаю, кто эти крупные террористы. Я знаю, где находятся их тренировочные лагеря. Точное местоположение. Может быть, я узнаю и некоторые из их планов. Кто знает. Что вы об этом думаете, леди?»
  «Уверен, посольство будет очень заинтересовано».
  Аскари улыбнулся. Он снова положил руку на ногу Анны, на этот раз выше по бедру. Казалось, он таким образом вознаграждал себя за только что предоставленную информацию. Анна снова оттолкнула его руку, причем с большей силой.
  «Продолжай говорить, — сказала она. — И перестань меня трогать».
  «Хорошо. Хорошо. Я вам вот что расскажу. В следующем месяце люди Хомейни отправят своих шпионов в посольства Ирана в Лондоне, Париже и Брюсселе. Очень опасные люди. Но их легко обнаружить».
  "Почему?"
  «Потому что у них у всех есть бороды!»
  Анна улыбнулась. Она не могла понять, шутит он или нет.
  Аскари грозил ей пальцем. «Эй, леди. Это серьезно. Скажите своим друзьям в посольстве, чтобы они остерегались бородатых мужчин!»
  Улыбка Анны исчезла. «Верно», — сказала она. — «Кого еще Хомейни отправляет?»
  «Он посылает людей покупать оружие. Торговцы оружием! Один из них — мой друг. Его сестра вышла замуж за брата мужа моей сестры. Он — лидер».
  "Как его зовут?"
  «Вы сообщите в посольство?»
  "Конечно."
  «Хусейн Мадаресси».
  «Хуссейн Мадаресси», — повторила Анна, запоминая это имя.
  «У тебя прекрасные глаза», — сказала Аскари.
  Анна проигнорировала его. «Что еще мне сказать им в посольстве?»
  «Довольно. Что, вы думаете, я делаю это бесплатно? Расскажите им то, что я вам рассказал. Я знаю гораздо больше. Слишком много. Очень много. Это бесплатный образец. Если они хотят поговорить со мной, пусть свяжутся со мной».
  "Как?"
  «Пойдем, я покажу тебе, где я живу». Он взял ее за руку и попытался поднять на ноги.
  «Просто дайте мне адрес, — сказала Анна. — И номер телефона».
  Аскари записала информацию на листок бумаги. «Прикрытие», — напомнила себе Анна. «А что насчет иранской экономики?» — серьезно спросила она, пока Аскари писала. «Что ты можешь мне рассказать такого, что было бы полезно для моего банка?»
  «Я ничего не понимаю в экономике», — сказал Аскари. Он снова выглядел скучающим.
  «Как вы думаете, сколько крупных проектов шаха новое правительство продолжит?»
  «Я ничего не смыслю в экономике», — повторил иранец, пристально разглядывая грудь Анны.
  «А что насчет нефти? Насколько высоко, по-вашему, поднимутся цены?»
  «Эй, леди! Вы спрашиваете не того человека. Откуда Али Аскари знать, что произойдет с ценой на нефть?»
  «Это очень важно для моего банка».
  «Хм», — сказал Аскари, снова положив руку на колено Анны и погладив его. — «Не знаю. Но, может быть, я мог бы для тебя это выяснить».
  На этот раз Анна хлопнула его по руке и встала. «Довольно, — сказала она. — Мне пора идти. Официант!» Она потребовала счет.
  «Я плачу», — сказал иранец.
  "Официант!"
  «Тсс», — сказал он, — «говорю вам, я плачу».
  «Хорошо», — сказала Анна. В этот момент ей просто хотелось уйти. «Большое спасибо».
  «Твои друзья мне позвонят, хорошо?»
  «До свидания», — сказала Анна. Она даже не потрудилась пожать ему руку.
  «Какой отвратительный человечек!» — подумала Анна, выходя из ресторана в серый холод лондонского зимнего дня. «Какой мерзкий мерзавец!»
  Вечером Анна вернулась в конспиративную квартиру в Сток-Ньюингтоне. Молочники были дома. Их фургоны стояли на улице. Она значительно успокоилась по сравнению с тем днем. На самом деле, она решила опустить упоминания об ужасном сексуальном поведении Аскари в своем рассказе о встрече. Это только выставило бы ее мелочной и стервозной, неспособной контролировать потенциального агента. Она не хотела заслужить репутацию нытика в первый же месяц работы. Кроме того, решила Анна, если то, что сказал Аскари, правда, то, возможно, он стоит того, чтобы с ним повозиться.
  Анна кратко изложила Говарду основные моменты информации, переданной Аскари. Упоминание иранских террористов и тренировочных лагерей. Предупреждение о том, что агенты Хомейни прибудут в европейские посольства в марте. Идентификация по имени человека, который будет закупать оружие для Хомейни.
  «Неплохо», — сказал Говард. Анна заподозрила, что от него это прозвучало восторженно. «Как тебе удалось заставить его рассказать всё это?»
  Анна объяснила свою маленькую уловку насчет «друзей в посольстве». Говард закатил глаза.
  «Не идеально, — сказал он. — Но и не ужасно».
  «Я ни о чём другом не мог думать».
  «Он верит, что вы действительно банкир?»
  «Думаю, да», — сказала Анна, вспоминая прикосновение его руки к своему колену.
  «Хорошо. По крайней мере, ваше прикрытие более или менее сохранилось. А это важно, потому что мы пока не хотим прямого контакта правительства США с этим парнем. Мы не хотим, чтобы Хомейни подумал, что мы заглядываем ему в задницу. Простите за выражение».
  «Забудьте об этом», — сказала Анна.
  «Что вообще за человек Аскари?»
  «Придурок».
  "Что ты имеешь в виду?"
  «Знаете, перс. Жутковатый тип. Любит прикасаться к другим. И ему нужны деньги».
  «Конечно, ему нужны деньги, — сказал Говард. — Я бы занервничал, если бы это было не так. Нет ничего чище денег».
  «Мы можем ему заплатить?»
  «Это зависит от обстоятельств. Посмотрим, насколько то, что он вам сказал, совпадет с данными из штаб-квартиры и Тегерана».
  "А потом?"
  «Не знаю. Думаешь, ты сможешь с ним работать?»
  Анна на мгновение задумалась. Сможет ли она работать с этим отвратительным мерзавцем? Не сможет, если он продолжит к ней приставать. Ей нужно будет держаться от него на расстоянии. Ей нужно будет прекратить его похотливое поведение, и точка. Альтернативой было бы признать свою неудачу в первом задании в качестве следователя.
  «Конечно, — сказала Анна. — Я могу с ним работать».
  «Отлично, — сказал Говард. — Потому что я думаю, нам стоит попробовать провести еще одни соревнования».
  «Отлично!» — воскликнула Анна. «Кстати, — добавила она, — я не уверена, что SDFIBBER стоит тех денег, которые мы ему платим».
  «Ага? Почему бы и нет?»
  «Сегодня он вел себя крайне непрофессионально. Ушел через полчаса. Чуть не раскрыл мою личность с самого начала. Плохие новости».
  «Спасибо за предупреждение, — сказал Говард. — Я внесу его 201-й номер».
  Информация Али Аскари оказалась на удивление точной. Быстрая проверка в тегеранском отделении ЦРУ выявила Хусейна Мадаресси как иранского бизнесмена, проживающего в Штутгарте, который помогал собирать деньги для Хомейни во время его изгнания. Штаб-квартира ЦРУ обратилась к руководителю базы в Штутгарте, который связался со своими местными контактами и сообщил, что иранец по имени Мадаресси действительно встречался в прошлом месяце с видным европейским торговцем оружием. Что касается бородатых агентов Хомейни, вторгающихся в европейские посольства, Тегеран заявил, что не может подтвердить эту информацию. Но один из его местных агентов упомянул на прошлой неделе, что муллы, возможно, организуют некую теневую внешнеполитическую службу.
  «В штаб-квартире считают, что у вашего человека есть потенциал», — сказал Говард с подмигиванием на следующей встрече с Анной несколько дней спустя. «Но им нужна дополнительная информация, чтобы оценить его».
  «Им нужна анкета для сбора личных данных?» — спросила Анна. Именно так любили разговаривать Говард и Деннис, используя аббревиатуру, которая в данном случае означала биографию потенциального агента, известную как анкета для сбора личных данных.
  «Притормози», — сказал Говард. «Нам еще предстоит долгий путь. И мы не хотим, чтобы ты вместе с ним выходил из укрытия».
  "Что ты хочешь?"
  «Основная информация. Дата рождения, место рождения. Способы заработка. На кого он работал в прошлом. Паспортные документы».
  «Разве это не покажется странным? Инвестиционный банкир спрашивает его о дате рождения?»
  «Скажите ему, что ваши друзья в посольстве хотят узнать о нем больше. Скажите, что им очень понравилось то, что он рассказал на первой встрече, но им нужно узнать о нем больше. В противном случае они не смогут оценить его».
  «Где мне с ним встретиться? В безопасном месте?»
  «Ни за что. Откуда, ради бога, у женщины-инвестиционного банкира возьмется конспиративная квартира? Просто встретьтесь с ним в ресторане. Позвоните ему и договоритесь о встрече в ресторане».
  «Он может неправильно всё понять».
  "Что ты имеешь в виду?"
  «Возможно, он подумает, что это свидание. Ну, типа, парень и девушка, поцелуи».
  «Ну и что? Пусть думает что хочет. Что бы он ни думал, ни нитью все дергают ты, верно?»
  «Конечно», — сказала Анна, кивая головой. Это было похоже на тюремное заключение.
  Её беспокойство, должно быть, было очевидно даже для Говарда, потому что он на мгновение остановился и почесал затылок. «Как вы вообще ладите друг с другом?»
  "Что ты имеешь в виду?"
  «То есть, как вы ладите друг с другом? Он вам нравится? Он вам нравится? Ну, взаимопонимание».
  «Всё в порядке. Он может быть довольно манипулятивным. Мне нужно быть с ним немного жёстче. Мужчины с Ближнего Востока смотрят на американку, и всё, что они видят, — это вагина. Простите за выражение».
  Говард рассмеялся над вульгарностью Анны. Может, она все-таки была одной из парней.
  В тот же день после обеда Анна позвонила Аскари и предложила встретиться на обед на следующий день в тихом ресторанчике неподалеку от Эджвар-роуд.
  «Я знал, что ты позвонишь», — сказал иранец.
  «Правда?» — спросила Анна.
  «О да!» — воскликнул иранец. — «Я так и знал».
  14
  Аскари появился на второй встрече в шелковом галстуке-бабочке и с запахом одеколона. Он подстриг бороду, от длины, как у дикобраза, до длины, как у енота. Выглядел он еще менее привлекательно, чем Анна помнила. На этот раз она решила быть деловой, жесткой и манипулятивной. Она надела самый неподходящий наряд из всех, что у нее были, — бесформенное коричневое шерстяное платье, похожее на обрывок ковра. Она намеренно не мыла волосы этим утром и не пользовалась косметикой. Впервые в жизни она пожалела, что у нее нет прыщика на носу.
  Ресторан представлял собой довольно обшарпанное местечко, затерянное среди магазинов автомагнитол и розеток с электротоварами, которые тянулись вдоль Эджвер-роуд за Сассекс-Гарденс. Формально это был итальянский ресторан, но в Лондоне это могло означать что угодно: греческую, турецкую, португальскую кухню. Это было место, куда люди ходили, когда хотели спрятаться, место, где шторы были задернуты, а официанты избегали зрительного контакта. Деннис рекомендовал этот ресторан, но Анне, когда она села за стол, показалось, что это слишком очевидное место для шпионов и проституток. И для Анны не было оскорблением, что главный официант обращался с ней как с последней, даже в ее мешковатом коричневом платье.
  «Я люблю тебя», — сказал Аскари, когда они сели. Он наклонился к ней, положив руку на сердце.
  «Заткнись!» — сказала Анна громко. Ресторан был почти пуст, и ей было все равно, услышит ли кто-нибудь. Она больше не собиралась терпеть эту чушь от иранца. «Давайте сразу проясним один момент, господин Аскари, — сказала она. — Я бизнесвумен, и я хочу, чтобы ко мне относились как к бизнесвумен, с уважением. Это понятно?»
  «О да, — успокаивающе сказала Аскари. — Я знаю вас, американские женщины. Вы хотите быть такими же, как мужчины. Хорошо, я не против. Я все равно вас люблю».
  «Заткнись, черт возьми! Я серьезно!»
  «Хорошо, мисс. Можете говорить со мной пошлости. Я не против. Как вам угодно».
  Что же такого было в этом человеке, что делало его таким невыносимым? Что позволяло ему сходить с рельсов обычного разговора и уноситься в своем собственном безумном направлении? Дело было не в том, что он был пугающим. Он был толстым, уродливым маленьким мужчиной без обаяния и шарма, и Анна подозревала, что могла бы сломать ему руку, если бы пришлось. Дело было в том, что он отказывался играть по правилам. Он был тем типом мужчин, которых Анна ненавидела, тем типом, с которым она, будучи достаточно умной, красивой и знатной, избегала иметь дело всю свою жизнь. Теперь у нее не было такой роскоши.
  «Послушай меня, — осторожно сказала Анна. — У меня есть сообщение от моих друзей из посольства». При упоминании слова «посольство» Аскари, казалось, остыл. Он откинулся на спинку стула. «Мои друзья, — продолжила она, — сказали, что им очень понравилась информация, которую ты мне предоставил при нашей предыдущей встрече. Они попросили меня встретиться с тобой снова».
  «Заинтересованы?» — он широко улыбнулся.
  «Да. Очень заинтересован».
  «Слава Аллаху! Сколько же денег они мне заплатят?»
  «Они пока не готовы говорить о деньгах».
  — Мне очень жаль, — сказал Аскари. — Денег нет, забудьте об этом. Он скрестил руки на груди и надулся, словно его жестоко оскорбили. — Ненавижу иметь дело с этим человеком, — подумала Анна. — Ненавижу! И все же она была профессионалом, или хотела им быть, а он был ее клиентом.
  «Успокойся, — сказала она. — Я не говорила, что денег нет. Я просто сказала, что пока нет».
  «Нет денег — забудьте об этом», — повторил Аскари.
  «Я расскажу об этом своим друзьям в посольстве. Но сначала, по их словам, им нужно узнать о вас побольше».
  «Да. Хорошо. Ладно. Что они хотят узнать?» Он поправил галстук-бабочку. Для такого некрасивого мужчины он был тщеславен.
  «Когда ты родилась?» — спросила Анна.
  «В 1940, 1942 годах. Я не помню».
  «Что указано в вашем паспорте?»
  "Который из?"
  «Сколько у вас их?»
  «Два, кажется. Нет, три».
  «Откуда они?»
  «Один из Ирана».
  «У вас это есть? Покажите, пожалуйста».
  «Да, хорошо. Ладно». Он дал ей иранский паспорт. Она начала переписывать информацию в небольшой блокнот на пружине.
  «Подождите!» — резко сказала Анна. «Здесь написано, что вы родились в Баку, в Советском Азербайджане».
  «Верно. Баку.»
  «Как вы попали в Иран?»
  «Это было во время войны. Все ездили повсюду. Никаких проблем».
  «А что твой отец делал в Баку?»
  «Он там жил, леди. Это был его дом, понятно? Но не сейчас. Дом Али Аскари — Тегеран. Понимаете?»
  Она посмотрела на него с сомнением. «Откуда остальные паспорта?»
  «Кажется, один из Испании». Он порылся в своей сумочке из крокодиловой кожи и достал испанский паспорт. Он выглядел совершенно новым. Анна записала информацию, которая нисколько не совпадала с данными иранского паспорта. В испанском паспорте было указано, что он родился в Мадриде.
  «Отличная работа», — сказала Анна, возвращая паспорт Аскари.
  Он странно посмотрел на неё. «Спасибо», — сказал он.
  «А что третье?»
  «Греческий», — сказал Аскари. «Но этот я сохраню. Мне нужно хранить некоторые секреты, даже от вас, леди, и ваших друзей в посольстве».
  «Они расстроятся, когда я им скажу, что ты мне этого не показал».
  «Ну и что?»
  Анна решила оставить все как есть. Двух паспортов пока было достаточно. Баку представлял потенциальную проблему, но пусть этим занимается штаб.
  «Мне нравится это платье», — сказал Аскари, снова наклонившись вперед в кресле. «Коричневый вам очень идет».
  «Не обращай на него внимания», — подумала Анна. «Не отвечай. Занимайся своей игрой». «Чем ты занимаешься?» — спросила она.
  «Бизнес», — сказал Аскари.
  «Какой именно?»
  Иранец наклонился ближе к Анне, так что она почувствовала запах чеснока от его дыхания, который не совсем заглушался мятным запахом ополаскивателя для рта. Она приподняла ухо, думая, что он расскажет ей о характере своей работы. Но нет.
  «Леди, — сказал он. — Я знаю, что вы хотите переспать со мной».
  Анна вздрогнула. «Ты не прав!» — сказала она. «Совершенно не прав! И я же тебе говорила, я не позволю таких разговоров».
  «Знаешь, откуда я это знаю?» — продолжил Аскари, не обращая внимания на протест Анны. «Я знаю, потому что ты мне перезвонила. После того, как я положил руку тебе на колено. И я подумал: если эта американка, а не сотрудница ЦРУ, позволяет мне положить руку ей на колено, значит, я ей очень нравлюсь. Или ей нужны деньги. А тебе нужны деньги Али?» — подмигнул он, произнося эти слова.
  «Нет, — процедила Анна сквозь зубы. — Я этого не делаю».
  «Тогда я тебе очень нравлюсь. Тогда ты переспишь со мной. Я буду счастлива. Мы будем пить шампанское».
  «Нет! Мы не будем пить шампанское. И я, конечно же, не буду с тобой спать. Об этом и речи не идёт. Ты меня слышишь?»
  Анна опасалась, что начинает говорить истерично. Но даже официант не обратил на это внимания. Немногие посетители ресторана, казалось, считали, что любая западная женщина с таким мужчиной, как Аскари, напрашивается на неприятности. «Подожди», — говорила себе Анна. — «Сохраняй спокойствие».
  «У меня для тебя сюрприз», — сладко сказала Аскари. «Для твоих друзей в посольстве, я имею в виду. Большой сюрприз».
  «Это замечательно, — сказала Анна. — Но сначала давайте поговорим о вашем образовании и опыте. Чем вы занимаетесь?»
  «Деловой аспект. Я же говорил».
  «Но какого рода?»
  «Знаете, бизнес. Любой. Если хотите купить, я продам. Если хотите продать, я куплю. Ну, понимаете. Бизнес».
  «Почему бы нам просто не сказать „трейдер“?» — спросила Анна. Она снова открыла свой маленький блокнот на спиральной пружине и написала: «Трейдер». При этом она заметила, что Аскари наклонился и смотрел на её ноги.
  «Знаешь что?» — спросил он.
  «Нет. Что?»
  «Я ненавижу колготки. Ненавижу их.»
  «Заткнись!» — сказала Анна. Ее голос был почти криком.
  «Знаешь почему?»
  «Заткнись! Прекрати!» Она чувствовала, как теряет контроль над собой.
  «Потому что, — сказал он, хихикая, — внутрь не засунуть палец!»
  «Ты мерзкий ублюдок!» — она сильно ударила его по щеке. Затем она пошла в женский туалет.
  Анна умылась холодной водой и обдумала ситуацию. Она была в ярости, как на себя, так и на Аскари. Это была её вина, что она потеряла контроль, сначала над ним, а потом и над собственными чувствами. Она чувствовала себя униженной и оскорбленной, но хуже всего было чувство собственной некомпетентности. После нескольких минут трезвых размышлений она решила, что пора прекратить это. По какой-то странной причине Аскари знал её. Она бросит это дело — выйдет из ресторана, позвонит Говарду с таксофона и скажет ему найти кого-нибудь нового. Она расчесывала волосы, когда вспомнила о «большом сюрпризе» Аскари. Он сказал, что у него есть большой сюрприз для посольства. Что это, черт возьми, такое? Наверное, ей стоит это выяснить. Хотя бы задать вопрос. Это будет её последний контакт с Аскари, абсолютно последнее слово. А потом она уйдёт. Анна закончила расчесывать волосы, долго смотрела на себя в зеркало и вернулась к столу.
  Когда она вышла, Аскари сидел довольно, улыбаясь и попивая виски. Он выглядел немного смущенным, если, конечно, свинья вообще может выглядеть смущенной.
  «Больше никогда так не делай», — сказала Анна. «Ты меня слышишь?»
  Аскари кивнул. Последовала долгая пауза, которую прервал иранец. «Мне жаль, что я обращаюсь с вами как с проституткой, — сказал он. — Вы не проститутка. Вы — сотрудница ЦРУ».
  «Я же тебе говорила, где работаю», — спокойно ответила Анна.
  «Конечно, вы из ЦРУ!» — снова сказала Аскари. «Я не настолько глупа».
  Анна не ответила. Пусть этот мелкий мерзавец думает что хочет, подумала она.
  «Тебе следовало сказать мне. Тогда я бы не был так уверен, что ты хочешь лечь со мной в постель».
  «Брось это, — сказала Анна. — Что тебя ждет?»
  «Ах! Вот это сюрприз. Ладно, дама из ЦРУ. Слушайте очень внимательно, потому что это очень важно. Очень важно».
  «Я слушаю». Закончи свои дела, сказала она себе, и уходи отсюда.
  «Люди Хомейни ненавидят Америку, — начал Аскари. — Вы это знаете? Америка привела к власти шаха. Америка превратила Иран в свою маленькую шлюху, выставляет его напоказ как дешевую женщину. Поэтому люди Хомейни ненавидят Америку».
  «Да. Я это знаю. Я знаю, что они ненавидят Америку».
  «У них есть план мести. В следующем году в США президентские выборы, верно?»
  Анна кивнула.
  «Значит, люди Хомейни планируют убить кандидатов в президенты».
  "Что?"
  «Вы всё правильно услышали. Убить. Бум! Бах-бах!»
  «Какие именно?»
  «Президент, все остальные кандидаты. И люди, которые на них работают».
  «Повтори еще раз», — сказала Анна. У нее кружилась голова.
  «Я сказал то же самое. Люди Хомейни планируют убить всех кандидатов в президенты в следующем году, а также других влиятельных людей».
  «Где? На съездах?»
  «Не знаю. Да, может быть, на конвенциях».
  «Откуда вы это знаете?»
  «На этом пока всё. За всё остальное вы платите деньги».
  «Кто в этом замешан? Вы знаете имена?»
  «Эй! Я же тебе говорил. Больше никаких разговоров, если только ты не заплатишь. Расскажи друзьям в американском посольстве. Хватит нести чушь».
  «Как они могут с вами связаться?»
  «Тот же номер, который я вам назвал. Только завтра я уезжаю в командировку».
  "Где?"
  "Турция."
  «Где вы будете останавливаться?»
  «В Стамбуле. Конечно же, в отеле Hilton. Лучший отель».
  «Какой паспорт?»
  «Иранец. Других я оставляю для сложных дел».
  «Когда вы вернетесь?»
  «Неделя. Две недели. Я не знаю».
  «Спасибо за информацию, — сказала Анна. — Но ты всё ещё скунс». Она встала со стула.
  «Эй, подождите, леди!» — сказала Аскари.
  «Давай пропустим обед, хорошо?» — сказала Анна, направляясь к двери. Она никогда в жизни не была так рада расторгнуть помолвку.
  «Динамит!» — воскликнул Говард несколько часов спустя, закончив допрос Анны. На этот раз она подробно рассказала ему о встрече. Она ничего не упустила, пересказав каждый отвратительный жест, каждое грязное намекание, каждое требование денег, каждое мерзкое утверждение о том, что она работает на агентство. Все это должно было привести к ее требованию отстранить ее от дела. Но до этого дело так и не дошло. Говард был слишком взволнован планом убийства.
  Анна попыталась его остановить. «Он раскрыл мою личность, — сказала она. — Он знает, что я работаю в этом агентстве».
  «Нет», — сказал Говард. «Ты ведь не подтвердил это, правда?»
  «Нет, — сказала Анна. — Конечно, нет».
  «Тогда не стоит слишком об этом беспокоиться. Иранцы помешаны на спецслужбах. Они думают, что все работают на ЦРУ, так какая разница?»
  Анна нахмурилась. «Хорошо», — сказала она, всё ещё не убежденная.
  «Он действительно так сказал про колготки?»
  «Да ладно, Говард. У меня нет настроения».
  «Хорошо. Извините. В любом случае, у нас есть работа. Нам нужно срочно отправить этот небольшой документ в штаб. А это значит, что вам предстоит помочь подготовить свой первый полевой разведывательный отчет».
  Говард достал из портфеля распечатанный бланк и показал его Анне. «Ты знаешь, как работает система оценок?» — спросил он.
  «На самом деле нет», — сказала Анна.
  «Хорошо», — сказал он, переходя на свой профессорский тон. «Мы оцениваем каждый разведывательный доклад по двум критериям: качество источника и достоверность информации. Мы оцениваем источники по шкале от A до F. A означает полную достоверность. B означает обычно достоверность. C означает достаточно достоверность. D означает обычно недостоверность. E означает недостоверность. F означает, что достоверность оценить невозможно. Понятно?»
  «Конечно», — сказала Анна. «В смысле, это не так уж и сложно».
  Говард выглядел слегка разочарованным. «Нет, не очень», — сказал он. «Мы оцениваем содержание одинаково, от одного до шести. Один означает, что подтверждено другими независимыми и надежными источниками, два — вероятно, верно, три — возможно, верно, четыре — сомнительно, пять — вероятно, неверно, шесть — нельзя судить. Легко, правда?»
  «Просто», — сказала Анна. «Это как цветовая шкала. Только здесь в основном серый цвет».
  «Вы правы. На практике не существует понятия «А-1». По крайней мере, в этом мире. Большая часть того, что мы получаем, относится к категории «С-3». Возможно, это достоверная информация из достаточно надежного источника. Другими словами, это «средний серо-бежевый» уровень».
  «Мой любимый цвет», — сказала Анна.
  «Итак, вопрос такой: как мы оцениваем вашего приятеля, мистера Аскари?»
  «У вас есть категория под названием „полный, абсолютный придурок“?»
  «Боюсь, что нет».
  «Я бы назвал его "Ф-шесть". Не знаю, можно ли ему доверять, и не знаю, правда ли то, что он говорит».
  «Согласен», — сказал Говард. «Он — Ф-шесть». Он посмотрел на бланк. «Следующий пункт: Когда и где было приобретено. Поэтому я напишу: Лондон. Какая сегодня дата?»
  «25 февраля», — сказала Анна.
  Говард указал место и дату получения информации. «Теперь, — сказал он, — нам нужна подпись».
  «Что?»
  «Краткое описание его данных для отчета, прямо здесь, где указано „источник“».
  «Не знаю», — сказала Анна, вспоминая недавнее оценочное задание. — «Думаю, нам следует назвать его „иранским источником, заявляющим о связях с окружением Хомейни, чья надежность не доказана“».
  «Прекрасно», — сказала Говард, описывая ее слова дословно. «А теперь самое интересное».
  «Информации немного. Источник сообщил о заговоре иранцев, близких к Хомейни, с целью убийства кандидатов в президенты в ходе избирательной кампании 1980 года, включая президента и членов его штаба, возможно, во время предвыборных кампаний. Вот и всё».
  «Довольно, милая, — сказал Говард. — Поверь мне, это их разбудит дома».
  «А как насчет того факта, что он родился в Советском Союзе? Это проблема?»
  «Не со мной. Азербайджанцы, иранцы. Какая разница? Но уберите это. Это займет людей из Центральной Азии. Если это кого-нибудь заденет, они начнут кричать».
  Аскари действительно нажал на нужную кнопку. Казалось, он прекрасно понимал, как работает американское правительство; словно знал, что как только какое-либо ведомство американского правительства получает угрозу убийства президента или кандидатов в президенты, эта информация приобретает иной статус, чем обычная разведывательная информация, и больше не подлежит тем же стандартам оценки. После Кеннеди в 1963 году единственное, чего ни одно правительственное ведомство не хотело бы иметь в своих архивах, — это угроза убийства, на которую оно не отреагировало, потому что она казалась слишком неправдоподобной.
  Штаб-квартира внезапно возобновила работу за одну ночь. Немедленно, в Лондон. Приоритет. Сплошные меры. Им нужна была как можно больше информации от Аскари, и они санкционировали активное дальнейшее его расследование, включая выплату единовременного денежного вознаграждения в размере 1000 долларов за предоставленную информацию. Они дали ему криптоним — SDROTTEN, выбранный наугад из словаря в штаб-квартире. И они санкционировали немедленную поездку в Стамбул сотрудницы, занимающейся этим делом, Эми Л. Гундерсон, которая должна и дальше называть себя посредником в посольстве.
  Анна внезапно обнаружила, что стала звездой. На следующее утро, когда она вошла, Деннис с блестящими глазами крепко поцеловал её. Позже в тот же день пришёл курьер с «героической поздравительной открыткой» от начальника отдела Ближнего Востока. «Хочу поздравить Гундерсона с профессиональным ведением этого сложного дела. Тема вызвала большой интерес и оказалась очень актуальной. Отчёт был использован в утренних заметках директора ЦРУ и в меморандуме директору NFAC». Но самое приятное, Анна получила личное сообщение от Маргарет Хоутон, переданное через лондонскую станцию. Как она узнала об этом деле, Анна даже не могла представить. В сообщении было просто написано: «Молодец!» Всё это очень затрудняло Анне осуществление её плана — избавиться от Аскари.
  На следующий день в «Галсион» пришла посылка, адресованная Анне Барнс. Ее доставил курьер, но, кроме адреса, никаких пометок не было. Анна размышляла, что же в ней может находиться. Новые документы, подтверждающие ее личность? Бланки страховых претензий из отдела кадров? Новое учебное пособие? Она с нетерпением открыла посылку. Внутри, к своему удивлению, она обнаружила потрепанную старую книгу, следы от которой говорили о том, что она прошла через множество рук, прежде чем попасть к нынешнему адресату. Она открыла обложку. Книга была написана на кириллице, но она не была уверена, что это за язык, пока не увидела данные об издании на титульном листе. Там было написано: «Баку, 1967».
  Книга называлась «Ислам дин галыглары» — «Выживание ислама» — и была написана неким М.М. Саттаровым. Она пролистала страницы. Казалось, это исследование современного исламского богослужения в Азербайджане, включающее подробные описания святынь и суфийских культов в советской республике. Пока Анна листала страницы, из книги выпала рукописная записка. Она подняла её.
  «Это станет прекрасным подарком для вашего нового друга», — гласила записка. «Удачи в Стамбуле». Подпись: «Стоун».
  «Принеси мне турецкой ириски», — сказал Говард тем вечером, когда они встретились, чтобы спланировать следующий этап дела.
  «В Стамбуле нет турецкой ириски», — ответила Анна.
  «Тогда принесите мне турецкое полотенце».
  «У них их тоже нет».
  «Тогда забудьте об этом», — сказал Говард.
  Он изложил план. «Организация поездки — ваша ответственность. Пусть этим займутся сотрудники администрации Halcyon. Эконом-класс, пожалуйста. Найдите разумный страховой полис на поездку. Что-нибудь экономичное. А потом поскорее отправляйтесь туда, пока Аскари не улетел куда-нибудь ещё».
  «А как же деньги?»
  «Заплатите ему тысячу долларов наличными».
  «Возможно, ему этого недостаточно. Возможно, он хочет большего».
  «Задержите его. Скажите ему, что вам нужно связаться со своими друзьями в посольстве. И скажите ему, что мы захотим проверить его на полиграфе, когда он вернется в Лондон, если он захочет еще денег. Пора начать задерживать этого парня».
  «Могу я сказать ему, что я из ЦРУ?»
  «Нет. Ты же, в конце концов, сотрудник национальной разведки».
  «Пожалуйста, Говард. Я правда думаю, что так будет лучше. Он и так это уже знает».
  «Он этого не знает, — сказал Говард. — Он подозревает. А это уже другое дело. Какая разница?»
  «Для меня это важно», — сказала Анна, пытаясь объяснить особые проблемы, которые у нее были с Аскари, не показавшись нытиком. «Послушай, я буду честна, — сказала она. — Если он будет знать, что я работаю в агентстве, то, возможно, он не будет так стараться меня обмануть. Он будет относиться ко мне как к сотруднице разведки, а не как к сексуальному объекту».
  «Ах, вот это», — с сомнением сказал Говард. «Я могу уточнить в штаб-квартире, но они, похоже, довольно непреклонны в своем желании сохранить фиговый лист. Вряд ли они изменят свое мнение. Если только не возникнет настоящая проблема». Он произнес «настоящая проблема» так, будто это была какая-то болезнь.
  «Нет», — вздохнула Анна. «Думаю, всё в порядке». Она закрыла лицо руками.
  «Что случилось, дорогая?» — спросил Говард, пытаясь поддержать её. «Ты нервничаешь?»
  «Дело не в этом, — сказала Анна. — Я просто не уверена, что мне стоит иметь дело с этим парнем».
  «Почему бы и нет? Пока что у тебя всё отлично получается».
  «Нет, я не справляюсь. Я плохо работаю. Нет никакой "химии". Как вы это называли на днях? Взаимопонимание. Никакого взаимопонимания нет».
  "Значение?"
  «Это значит, что я ненавижу этого парня. Я считаю его отвратительным мерзавцем, и я был бы рад никогда больше его не видеть».
  «Послушай, — сказал Говард. — Ты не выходишь за него замуж. Ты просто развиваешь его. И пока у тебя всё отлично получается! Не унывай. Ты — звезда».
  «Он меня пугает».
  «Знаешь что, — сказал Говард, обнимая Анну, — если после встречи в Стамбуле ты все еще будешь так же думать, мы подумаем о том, чтобы передать его кому-нибудь в посольстве. Хорошо?»
  «Хорошо», — сказала Анна, глубоко вздохнув. «И ещё кое-что».
  "Что это такое?"
  «Что делать в случае чрезвычайной ситуации?»
  "Как что?"
  «Я не знаю. Если в Стамбуле возникла проблема с компанией Ascari, нужно ли мне связаться с вами или с головным офисом».
  «Позвоните начальнику базы в Стамбуле. Его зовут Тейлор. Мы отправим ему телеграмму, сообщив, что вы находитесь в его районе. И перед вашим отъездом мы разработаем какой-нибудь опознавательный код. Но не звоните ему, если это не чрезвычайная ситуация. Это небезопасно».
  «Хорошо», — сказала Анна.
  «Не волнуйся, ради бога!» — сказал Говард. «У тебя всё получится. Просто не облажайся». Он от души рассмеялся. Анна попыталась присоединиться, но не смогла даже усмехнуться.
  15
  Анна прибыла в Стамбул поздно вечером, приземлившись в клубах серого, закопченного смога, который покрывал аэропорт и простирался через Босфор до Анатолии. Аэропорт выглядел как военизированный город третьего мира: сторожевые вышки и колючая проволока вдоль взлетно-посадочных полос; бедные рядовые, стоящие на страже в зимний холод, замерзая до смерти, чтобы генералы могли делать вид, что контролируют ситуацию. И повсюду пыль и мусор, которые оседают в общественных местах в странах третьего мира, и толпы людей, которые невозможно удержать в организованных очередях.
  Для женщины, путешествующей в одиночку, прибытие в город третьего мира никогда не бывает легким. Слишком много глаз наблюдает, слишком много рук тянется к твоему багажу, слишком много таксистов кричат, требуя плату за проезд. Для Анны в тот день эти обычные унижения приобрели особое значение. Стройный мужчина на паспортном контроле слишком долго изучал ее паспорт — рассматривал документ, смотрел на ее лицо, снова проверял паспорт, сверялся со списком номеров паспортов, находящихся под наблюдением. Анна старалась сохранять невозмутимость, ничего не выдавать — даже нервно улыбаться, — но у нее подкосились колени. Наконец он поставил штамп и пропустил ее.
  Анна взяла свою сумку и направилась к зеленой линии «нечего декларировать». Таможенник остановил ее. Неужели она была настолько очевидной? Не привлекла ли она его внимание случайно, спровоцировав допрос тем виноватым взглядом, который так облегчает работу таможенника? Или же она просто была женщиной, путешествующей в одиночку, и поэтому вызывала подозрения? Он обыскал ее чемодан, порылся в ее одежде, а затем отпустил ее. Пожилой носильщик, страдающий золотухой, схватил ее сумку и отнес ее к двери терминала; у нее не было турецких денег, поэтому она дала ему британскую купюру, а когда он пожаловался, она дала ему еще одну.
  Когда она наконец нашла такси и устроилась на сиденье, обитом искусственной леопардовой шкурой, ей хотелось кричать. По дороге из аэропорта ее настроение немного улучшилось. Сквозь смог она могла различить очертания пейзажа: ржавые грузовые суда, стоящие на якоре в Мраморном море; скопление автомобилей, лодок и людей на Галатском мосту.
  Стамбул выглядел ужасно. Анна была поражена тем, насколько сильно город деградировал за два года, прошедшие с тех пор, как она там побывала. Он выглядел как осажденная столица: выцветшие политические плакаты покрывали каждую стену; дребезжащий звук дешевых громкоговорителей, транслирующих политическую пропаганду на площадях и перекрестках; охранники, которые пристально смотрели на тебя в вестибюлях и лифтах. Анна вспомнила старую поговорку. Все турецкие мужчины одинаковы: «Два глаза и усы». Этого не изменилось.
  Она заселилась в отель в Таксиме — среднего уровня, не слишком шикарный, не слишком захудалый — и по пути наверх купила несколько турецких газет, которые читала в номере. На первой странице каждой газеты преобладали статьи о терроризме. «Джумхуриет» осуждала взрыв в левом книжном магазине в Стамбуле. Терджуман осуждал нападение на правое кафе в Малатье. Казалось, что вся страна переключилась на другую передачу.
  Анна решила не звонить Аскари в первую ночь. В оперативном плане время звонка было оставлено свободным, в зависимости от ее самочувствия. А чувствовала она себя ужасно. Она не хотела ни с кем разговаривать, даже с турецкой горничной, которая пыталась быть милой, увидев, что Анна одна. Она заказала ужин в номер, посмотрела телеигру по турецкому телевидению, а затем обратилась к книге, которую взяла с собой: экземпляру « Рубайят Омара Хайяма» , который отец подарил ей много лет назад, когда она поступила в аспирантуру. Она дочитала до седьмого четверостишия, прежде чем задремать.
  На следующее утро Анна тоже не позвонила Аскари. Она по-прежнему не ориентировалась на местности. Дело было не в том, что она не знала город. Два года назад Анна обошла весь Стамбул — когда провела там лето, занимаясь диссертационными исследованиями в архивах, — но это было в другой жизни, когда она была еще наивной, хотя и несколько скучающей, аспиранткой, а Стамбул был для нее игровой площадкой.
  За завтраком, еще в своей комнате, Анна решила посетить одно из своих любимых мест в городе. Архив Басбаканлика, где она проводила свои исследования: возможно, чайную комнату при архиве, где она познакомилась с турецким профессором. Она могла бы даже немного поисследовать отношения Османской империи с княжескими семьями старого Баку. А потом, твердо стоя на земле, она позвонит Али Аскари.
  «Топкапы Сарайи, Лутфен», — сказала она таксисту. После двадцати минут езды по пробкам они добрались до стен дворца Топкапы, и оттуда она прошла несколько десятков метров до серого здания, в котором хранились архивные документы великих визирей, премьер-министров Османской империи. Это мрачное здание было любимым местом Анны в Стамбуле, поскольку в нем содержались элементы, делавшие город таким загадочным и таким комичным. Анна показала свой старый читательский пропуск у главной двери и направилась в читальный зал.
  Читальный зал Басбаканлика представлял собой картину, словно сошедшую со страниц произведений Чарльза Диккенса из Леванта. Заведующей была пожилая женщина, которую иностранные учёные, приезжавшие сюда, неизменно прозвали «драконьей леди». Её главным удовольствием, казалось, было отказывать исследователям в доступе к архивным материалам. Часто ей и не приходилось этим заниматься, поскольку каталогизация была настолько хаотичной и несистематизированной, что найти нужные документы было крайне сложно. Немцы пытались каталогизировать архивы в течение нескольких десятилетий, когда они играли роль «Большого Брата» для турок, но даже они сдались. В результате там хранились десятки тысяч документов, написанных от руки османским турецким шрифтом, некоторые из которых датируются XIV веком. Но никто никогда точно не знал, где они находятся. Единственной уверенностью было то, что всё политически чувствительное — например, всё, что касалось щекотливых моментов с армянами, болгарами или греками, — было изъято с полок.
  Научный сотрудник не мог просто так заглянуть на полки. Это было против правил. «Драконья леди» посылала одного из своих приспешников на склад, где хранилась большая часть документов, чтобы забрать запрошенный том, если это было разрешено и если его удавалось найти. Многие другие вещи тоже были против правил. В самом деле, на стене читального зала Басбаканлика висел официальный список из двадцати одного правила на юридическом турецком языке. «В читальном зале запрещено использовать ручки, только карандаши; за исключением бланков запросов документов, которые должны быть подписаны чернилами». «Исследователям запрещено покидать Турцию более чем на месяц без разрешения». И так далее. Но это были не все правила; были и другие, которые не были вывешены. Приходилось гадать, какие именно.
  Анна оглядела читальный зал: за два года ничего не изменилось. Двадцать одно правило по-прежнему висело на стене; эта «драконова леди» все еще сидела в своей кабинке; камера видеонаблюдения все еще обводила зал, с ее странной привычкой фокусироваться на женщинах-исследователях всякий раз, когда они распрямляли ноги. А за библиотечными столами, как всегда, сидело полдюжины иностранных исследователей со стеклянными глазами, изучающих османские тексты.
  В Басбаканлике также была своя группа турецких исследователей, и из всех странных персонажей в читальном зале именно эти были любимцами Анны. В основном это были «профессиональные» историки — пожилые мужчины, которые в совершенстве овладели тонкостями чтения османского турецкого языка и нанимались для работы у учёных. Этим турецким исследователям иногда требовались годы, чтобы выполнить свою работу. Отчасти медленный темп объяснялся тем, что старики большую часть дня спали. Оглядев комнату, Анна увидела четырёх или пятерых «профессиональных» историков, которые задремали.
  «Уфук!» — прошептала Анна, заметив знакомое лицо, идущее к ней. Это был Уфук Челеби, один из помощников «драконьей леди». За три месяца пребывания Анны в Башбаканлике Уфук был её помощником, перелистывавшим страницы. (Иностранным исследователям не разрешалось перелистывать страницы османских документов; это было ещё одно правило.) Когда Анна уехала из Стамбула в конце лета, она купила своему помощнику коробку бельгийских конфет. «Уфук», — повторила она. Он повернулся к ней, всё ещё не узнав её.
  «Тише», — сказал он. «Что вам нужно, пожалуйста?»
  Анна долго думала, стоит ли представляться, и в итоге решила этого не делать. «Я ищу рукопись», — сказала она.
  Уфук с любопытством посмотрел на нее. «Спросите на стойке регистрации», — сказал он, указывая на двадцать одно правило.
  «Они так долго сидят за столом. Может, вы мне поможете? Я хочу посмотреть азербайджанские документы. Переписку между Высокой Портой и Баку».
  «Извините, закрыто. Все эти документы закрыты».
  «А они у вас есть?»
  «Спросите у стойки регистрации», — повторил Уфук.
  «К черту его», — подумала Анна. Она решила выпить чаю в чайной «Басбаканлик». Это была уютная маленькая комната, напоминающая балканский железнодорожный вокзал XIX века. И здесь тоже ничего не изменилось. Всё та же компания: похотливые аспиранты, лысеющие профессора, чудаковатые армяне и сонные турки. Анна выпила чашку чая и съела сладкую булочку. Очаровательного турецкого профессора, который два года назад скрасил ей лето, нигде не было видно. Но немецкий мужчина лет тридцати с небольшим заметил Анну в другом конце комнаты, сел рядом и попытался её соблазнить. Немец был очень серьёзным и по-мальчишески наивным. Анна немного потакала ему, чтобы немного расслабиться, а затем проигнорировала его. Он ушёл, выглядя ошеломлённым.
  Анна вернулась в свой отель, полная сил сделать то, чего так боялась, — позвонить Али Аскари в «Стамбул Хилтон». Она села на край кровати, с ручкой в руке и блокнотом на прикроватной тумбочке. В первый раз линия Аскари была занята. Во второй раз ей удалось дозвониться до него.
  « Мархаба », — ответил он по-арабски. Должно быть, он ожидал звонка от араба.
  «Мистер Аскари, — сказала Анна. — Это Эллисон Джеймс».
  «Кто?» Возможно, это был хороший знак. Он её не помнил.
  «Эллисон Джеймс, банкир из Лондона».
  «О да! Как дела, прекрасная леди? Я так рад с вами поговорить. Где вы находитесь?»
  «В Стамбуле».
  « Ай-салам! » — воскликнул он. — «Почему? Ты проделал весь этот путь, чтобы увидеть меня? Чтобы увидеть своего друга Али Аскари? Какой замечательный день! Слава Богу! Где ты остановился?»
  «Я хотела бы с вами встретиться по делам», — сказала Анна. Сердце у нее бешено колотилось. «Мои друзья из Лондона прислали меня с важным сообщением».
  «Почему бы и нет, — сказал Аскари. — Встретимся здесь, в отеле, сегодня вечером. Я буду в казино. В десять часов».
  «Нет, — сказала Анна. — Я думаю, это не очень хорошая идея. А как насчет завтрашнего утра?»
  «Невозможно. Завтра я уезжаю в Дубай. Если хочешь со мной поговорить, то только сегодня вечером».
  «Хорошо, — сказала Анна. — Но не в казино. Там будет слишком много народу. Нам нужно встретиться где-нибудь в другом месте. Как насчет кофейни?»
  «Вы не понимаете, госпожа, — сказал иранец. — Я здесь по делам. Мои деловые партнеры приглашают меня на ужин. После ужина они будут со мной в казино. Приходите тогда. Сначала познакомьтесь с друзьями Али Аскари. Потом поговорим».
  «Я бы предпочла встретиться в кофейне», — сказала Анна.
  «Тогда возвращайтесь в Лондон. Если хотите меня увидеть, приходите, когда я скажу. В противном случае, забудьте об этом».
  Анна на мгновение задумалась. По его словам, он не блефовал. Возможно, присутствие друзей улучшит его поведение. «Хорошо», — сказала Анна. «В казино в десять».
  «Одевайся красиво, дорогая», — сказал Али. «Мои друзья очень богаты».
  «Эй! Подождите-ка!» — запротестовала Анна. Но Аскари уже повесил трубку.
  Анна ждала почти до одиннадцати часов. Ей было плевать, что она будет сидеть в турецком казино, подвергаясь домогательствам незнакомых мужчин и чувствуя себя распутницей, ожидая появления Али Аскари. Она долго выбирала наряд и остановилась на простом черном платье и жакете от одного из своих деловых костюмов — странное сочетание, но в этом-то и был смысл. Ее модным аксессуаром на вечер стал портфель с тысячей долларов наличными и потрепанной книгой на азербайджанском языке.
  Аскари сидел за столом для игры в блэкджек со своими двумя приятелями. Он с размахом представил их: Абдель-Азиза из Саудовской Аравии, полного мужчину в белой мантии, которая делала его похожим на ходячую зефирку, и Сами из Ливана, бледнолицего мужчину в шелковом костюме. Сам Аскари был одет в черный пиджак в стиле Неру, который, по-видимому, должен был выглядеть как смокинг. Все трое выглядели несколько пьяными.
  Какая компания! Три мошенника из нефтяной отрасли образца 1979 года — проигрывали, пили и занимались проституцией, тратя свою мизерную долю сотен миллиардов долларов, которые, так сказать, хлынули из-под земли. В тот сезон их можно было увидеть по всей Европе — в Монте-Карло, Париже, Лондоне и Афинах — забирающих пять процентов от чужих пяти процентов и всё равно наживающихся как бандиты.
  «Пойдем поиграем с нами в блэкджек», — сказал Аскари, бросив Анне фишки на 200 долларов.
  «Нет, спасибо», — сказала она. «Я посмотрю».
  Они играли с энтузиазмом пьяных мужчин, пытающихся произвести впечатление на совершенно трезвую женщину. Саудовец брал все карты. Он брал карты на 15, на 17, однажды даже на 18. За то короткое время, что Анна наблюдала за игрой, он проиграл почти 1000 долларов. Аскари был более осторожен. Он разделил свои тузы: он брал карты на 14, но не на 15; он удваивал ставку, когда у него были нужные карты. В какой-то момент он был в плюсе на 500 долларов, но потерял большую часть. Когда он выигрывал, он восклицал: « Я Салам! » Когда проигрывал, он цокал языком и бормотал мрачную ругань на фарси. Ливанец был единственным, кто выигрывал стабильно. Казалось, он действительно считал карты.
  «Господин Аскари», — резко сказала Анна после почти сорока пяти минут игры, указав на часы.
  «Да, дорогая моя, — сказал Аскари. — Я иду. Я иду». Он протянул руку Анне.
  «Пока-пока, парни», — сказал Аскари. Он подмигнул Абдель-Азизу и Сами. Он подмигнул дилеру в блэкджеке и дал ему фишку на 50 долларов. Все закатили глаза. Саудиец послал Анне воздушный поцелуй. Пусть думают, что хотят, сказала себе Анна. Выйдя за дверь, она высвободила руку и отошла от полного иранца.
  «Давайте выпьем», — сказал Аскари.
  «Похоже, тебе уже все надоело», — сказала Анна. «Предлагаю пойти в кофейню».
  «Он закрыт», — сказал Аскари, указывая на часы. Было почти полночь.
  «Мне нужно с тобой поговорить, — сказала Анна. — Наедине».
  «Затем мы пойдем в ваш гостиничный номер».
  «Нет. Категорически нет».
  «Затем мы идём в мой номер. У меня люкс. Очень комфортабельный».
  «Нет», — ответила Анна.
  «Хорошо, а куда?»
  Анна на мгновение задумалась. Она ведь не могла отдать ему тысячу долларов в холле отеля.
  «Если мы пойдем к тебе в номер, никаких непристойностей не будет. Понял?»
  «Пожалуйста, пожалуйста. Ты задел мои чувства», — сказал он, приложив руку к сердцу.
  «Никаких разговоров о сексе, — продолжила Анна. — Никаких прикосновений к коленям. Потому что если это произойдет, я позвоню в полицию и в американское консульство. И у тебя будут большие проблемы, чем ты когда-либо видела».
  «Конечно, леди. Совершенно верно. Я вас слышу. Али Аскари — настоящий джентльмен».
  Как оказалось, у Аскари в комнате была бутылка виски, и он тут же налил себе выпить. Затем он извинился и отправился в спальню. Анна осмотрела комнату. Она была заполнена принадлежностями для торговли на нефтедолларах: пачки сигарет на каждом столе, открытые, но наполовину выкуренные; остатки подарков, которые предстояло подарить и получить: конфеты, шелковые галстуки, духи, коробка сигар Davidoff. Это была захламленная комната захламленного человека. Анна проверила местоположение телефона. Она мысленно измерила расстояние до двери. Она пересела с дивана на стул, чтобы Аскари не смог сесть рядом с ней.
  Аскари вернулся через пять минут с причесанными волосами и бородой, в шелковом парчовом смокинге и весь в этом ужасном одеколоне.
  «Это не займет много времени», — сказала Анна.
  «Я к вашим услугам».
  «Как и следовало ожидать, мои друзья в посольстве очень обеспокоены тем, что вы рассказали мне на нашей последней встрече об убийстве».
  «О да, — сказал Аскари. — Как я и ожидал».
  «Они хотели бы поблагодарить вас за помощь в этом вопросе».
  «Очень хорошо. Ладно». Аскари смотрел на портфель Анны. «Может, у тебя есть сюрприз для Али?»
  «Возможно», — сказала Анна. «Но сначала у меня есть еще несколько вопросов».
  «Хорошо. Почему бы и нет?»
  «Мои друзья хотят знать, кто совершит эти убийства».
  «Люди Хомейни. Я же говорил вам в прошлый раз. Они останутся людьми Хомейни».
  «Да, — сказала Анна. — Но это не очень помогает. Мужчин Хомейни тысячи».
  Аскари замер, наклонил голову и уставился в пустоту. Трудно было понять, он копается в своей памяти или в своем воображении. «Они будут из Кума», — сказал он.
  Анна достала свой блокнот на пружине и написала: Qom.
  «А может быть, и из Исфахана», — написала Анна. «И, возможно, из Тегерана тоже».
  На этот раз Анна ничего не написала. «Все три места?» — спросила она.
  «Да. Наверное.»
  «Будут ли эти люди сотрудничать со своими контактами в Америке? Попытаются ли они сами проникнуть в страну?»
  «Контакты», — задумчиво произнес Аскари. — «Они будут использовать контакты».
  «Кто эти контактные лица?»
  Али оглядел комнату, затем прищурился и прошептал: «Мафия».
  «Мафия?» — спросила Анна. «Кто? Итальянская мафия?»
  «Тише», — сказал Али. «Не так громко».
  «Но это абсурд. Зачем мафии сотрудничать с группой иранских революционеров? Извините, господин Аскари, но мне это совершенно непонятно».
  Аскари осушил стакан виски, поднялся с дивана и неуверенно подошел к телефонному столику, где оставил бутылку виски. Он налил себе еще одну порцию, пролив больше на стол, чем в стакан.
  «Давай выпьем. Хорошо?»
  «С тебя хватит», — сказала Анна. «Больше никакого виски».
  «Эй, леди, идите к черту. Никто не смеет указывать Али Аскари, что делать». Он сделал большой глоток, пролив немного жидкости на подбородок.
  «Какие у вас есть доказательства причастности мафии?»
  «Никаких доказательств. Забудьте об этом. Это скучная тема. Давайте поговорим о другом».
  «Подождите минутку. Это важно. Я приехал из Лондона, чтобы поговорить с вами о заговоре с целью убийства. Мне нужна информация».
  «Их поймали!» — прошептал Аскари, пошатываясь, направляясь обратно через комнату к дивану.
  "ВОЗ?"
  «Убийцы. Люди Хомейни. После наших предыдущих переговоров в Лондоне их поймали. Теперь они в тюрьме».
  «Кто их поймал?»
  «Другие мужчины Хомейни. Хорошие. Мои друзья. Они ловят плохих. Благодаря мне!»
  «Почему ты мне об этом не сказал раньше?»
  Али откинулся на диване. В его глазах читался мечтательный, пьяный взгляд. «Тебе нравится моя куртка?» — спросил он. «Она шелковая. Очень дорогая».
  «А как же мафия? Ты это выдумал?»
  «Али Аскари ничего не выдумывает!»
  «У моих друзей есть способы узнать, говоришь ты правду или нет. Ты же знаешь, правда? У них есть специальный аппарат. Им невозможно солгать».
  «Сними куртку, — сказал Али. — Устраивайся поудобнее. Ты слишком много волнуешься. У тебя случится сердечный приступ, и ты умрешь».
  «Прекрати эту чушь, черт возьми!» — громко сказала Анна. «Мне нужна информация!»
  «Пожалуйста, леди. Не произносите имя Бога как ругательство. Никогда так не делайте. Пожалуйста! Али может расстроиться. А теперь расслабьтесь, и я расскажу вам кое-что действительно важное. Очень важные секреты! Снимите обувь. Возможно, у вас болят ноги».
  «У меня не болят ноги. В чём же главный секрет?»
  «О Советском Союзе, — сказал Аскари с расчетливой улыбкой. — О мусульманах в Советском Союзе».
  «Я слушаю», — сказала Анна.
  «А, видите! Я знал, что вам это будет интересно. Теперь внимательно слушайте, что вам говорит Али. Советскому Союзу надвигается большая проблема. Большой взрыв! Мусульмане будут воевать с русскими. Возможно, гражданская война».
  «О чём ты говоришь?» — спросила Анна. Это звучало как очередная выходка Аскари.
  «Эй! Слушай! Али Аскари знает, о чём говорит. Мусульмане в Советском Союзе готовы воевать! Мы посылаем им оружие. Мы посылаем им Кораны».
  «Кто им посылает оружие?»
  «Мужчины Хомейни. Мужчины из Афганистана. Мужчины из Пакистана. Мужчины из Саудовской Аравии. Все мусульмане хотят помочь братьям бороться с русскими».
  «Подождите, подождите. Что вы мне говорите? Что Иран переправляет оружие через границу в Советский Союз?»
  «О да! Через границу передвигается целая армия мусульманских братьев. Это великая тайна!»
  «Откуда вы об этом знаете?»
  Аскари наклонился к ней и понизил голос: «Я же тебе говорил! Я азербайджанец! Мой отец из Баку. У меня есть двоюродные братья за границей. Поверь мне, госпожа. Я знаю».
  «Оружие за границей?» — повторила Анна. Произнося это снова, она подумала о том, кто мог бы заинтересоваться этой информацией. Мистер Эдвард Стоун, декан выпускников, отправитель малоизвестных монографий по тюркской тематике, должность неизвестна.
  «Да, оружие. И прочее».
  «А что ещё?»
  «Ну, знаете ли. Видеокассеты. Радиоприемники. Видеомагнитофоны. Почему бы и нет? Мы торговцы в нашей части мира. Поэтому мы торгуем».
  «Знаю, — сказала Анна. — Я это заметила. А теперь послушайте, мистер Аскари, пусть это не очередная ваша ложь. Потому что если это так, вам конец».
  «Поверь мне!» — возмущенно сказал Али, приложив руку к сердцу. «Может быть, не всё, что я тебе расскажу об убийстве, правда. Хорошо. Может быть, не всё. Но я хочу привлечь твоё внимание. Потому что я знаю очень многое. У меня есть свои шпионы. Например, сегодня вечером мои друзья Абдель-Азиз и Сами. Они знают слишком много. Всё, что ты хочешь узнать о Саудовской Аравии и Ливане, они могут тебе рассказать. Кто новая любовница саудовского короля? Кто кому платит в Ливане за создание проблем? Они говорят мне, и я говорю тебе. Легко! Я могу тебе помочь. А тебе нужна помощь, ты же знаешь? Вы, американцы, действительно натворили много бед. Али Аскари поможет вам всё это убрать. Что скажешь?»
  «Я даже не знаю, что сказать», — ответила Анна. «Мне придётся всё это обсудить с моими друзьями в посольстве».
  «Ага», — проворчал Аскари. «Вы, курьерша, я знаю». Он подмигнул и снова посмотрел на портфель. «Так что же вы мне принесли, а? Какой сюрприз вы приготовили для Али Аскари?»
  Анна подняла с пола портфель. Она немного подумала. Она уже не была уверена, что Аскари заслужил свои деньги. Она не знала, какая из версий покушения правдива, если вообще какая-либо из них. Она точно не знала, правда ли это, когда речь шла о поставках оружия через иранскую границу. Но она привезла наличные в Стамбул, чтобы отдать их Аскари, и не собиралась забирать их обратно.
  Анна щёлкнула замками на чемодане. Аскари выпрямился в кресле, словно внимательный щенок. Перспектива получения денег, похоже, благотворно повлияла на его настроение.
  «Во-первых, у меня для тебя подарок». Она откинула крышку, достала потрепанную книгу об азербайджанских святынях и передала ее Аскари.
  «Ах да. Что это, пожалуйста?»
  «Книга».
  «О да, очень приятно. Что еще вы мне принесете?»
  «Мои друзья подумали, что вам понравится эта книга. Она очень редкая».
  «Очень мило, спасибо, леди. Но Али Аскари не очень много читает». Он открыл титульный лист, скорее из вежливости, чем по какой-либо другой причине. Затем его взгляд упал на кириллицу, и он остановился на слове «Баку». «Подождите минутку, леди», — сказал он.
  "Да?"
  «Эта книга из Советского Союза. Что это, черт возьми, такое? Вы что, сотрудница КГБ?»
  «Нет, конечно, нет. Книга об исламе в Азербайджане. Мои друзья подумали, что она вам понравится, потому что вы религиозный человек».
  «Конечно, леди. Хорошо. Ладно. Я почитаю позже. Что еще у вас есть для Али?»
  «Я также принесла вам награду от моих друзей из посольства в Лондоне, — спокойно сказала Анна. — Они благодарны за предоставленную вами информацию. Им нужно убедиться в её правдивости, и в Лондоне они, возможно, захотят провести вам тест с помощью упомянутого мной прибора, чтобы убедиться, что вы говорите правду».
  «Деньги, — сказал Аскари. — Деньги».
  Анна снова открыла портфель, обнаружив десять тонких стопок денег, в каждой из которых было по десять десятидолларовых купюр. Аскари жадно заглянул внутрь, и Анна передала ему портфель. Деньги даже не покрывали кожаное дно контейнера. Иранец осмотрел тонкие стопки и, с отвращением фыркнув, бросил портфель на пол.
  «Чушь!» — воскликнул он, размахивая одной из тонких стопок денег перед лицом Анны. «Это чушь. Это тысяча долларов».
  «Верно», — сказала Анна. «Это тысяча долларов. Специальный бонус за предоставленную вами информацию. Мои друзья подумали, что вы будете довольны».
  «Довольны? Вы что, с ума сошли? Тысяча долларов? Али Аскари тратит столько за одну ночь! Я столько трачу на номер в отеле! Эти деньги — оскорбление. Вы мне говорите: „Иди к черту!“»
  «Успокойся», — сказала Анна. Но ее слова не возымели эффекта. Иранец, убежденный в том, что его оскорбили, пришел в ярость.
  «Тысяча долларов!» — крикнул он, швырнув пачку через всю комнату. «Лучше бы ты мне ничего не дал». Небольшие стопки десяток разлетелись по ковру.
  «Если ваша информация достоверна, позже могут появиться дополнительные деньги», — сказала Анна. Но Аскари её не слушал.
  «Вы понимаете, насколько сильно вы меня оскорбляете, леди? Я столько же трачу на женщину за одну ночь! Причем на хорошую женщину! А не на дешевую проститутку из ЦРУ-КГБ».
  «Я ухожу», — сказала Анна. Она быстро поднялась со стула и направилась к двери. Но Аскари оказался быстрее, чем она ожидала. Ловкими ногами полного мужчины он подбежал к двери перед ней, встал перед ней и запер цепь на засов.
  «Куда вы идете, леди? Али Аскари еще не закончил. Али Аскари хочет получить то, за что заплатил!» Он тяжело дышал, пот стекал с его лба, и он протягивал к ней свои толстые пальцы.
  Анна замерла. Ее охватило сочетание страха и изумления от того, что этот жалкий ничтожный человек вообразил, будто может переспать с ней. Она хотела закричать, но голос у нее не брал верх. Пьяный Аскари бросился к ней, схватил ее за блузку и расстегнул ее так, что кружева бюстгальтера оказались на виду. Это лишило Анну голоса.
  «Убирайся от меня, жирный мелкий ублюдок!»
  Анна потянулась к своей сумочке, где у неё лежал баллончик с химическим спреем, предоставленный магазином техники в Лондоне. Но Аскари снова оказался быстрее и выбил сумочку из её рук. «Черт возьми», — подумала Анна. У неё закружилась голова. Всё, что она могла придумать, это закричать о помощи, хотя она не была уверена, что хочет объяснять охранникам отеля, не говоря уже о стамбульских жандармах, что она делала в номере Аскари. «Сохраняй спокойствие», — сказала она себе. — «И ради Бога, не плачь».
  «Отпустите меня сейчас же!» — сказала она, держась за блузку и стараясь говорить спокойно и уверенно. «Американское консульство знает, где я. Если со мной что-нибудь случится, они придут за вами. Я вас предупреждаю. Отойдите от двери и отпустите меня».
  «Заткнись», — сказал Аскари. Казалось, эта стычка только усилила его безрассудство. Он подошёл к столу у двери, полез в верхний ящик и вытащил оттуда короткий нож с изогнутым лезвием. Это был нож для вскрытия писем, но всё же эффективное оружие. «А теперь, — сказал он, — лучше будь добр к Али-Бабе!»
  «О, Боже мой, — подумала Анна. — Что мне теперь делать?» Ее глаза метались по комнате в поисках спасения или побега. Дверь была заблокирована. Окна находились слишком высоко, чтобы перепрыгнуть. Затем она увидела телефон, а на столе рядом с ним — наполовину пустую бутылку виски.
  «Как выглядит сотрудница ЦРУ без одежды?» — спросил Аскари, приближаясь к ней с ножом. «Посмотрим, стоите ли вы тысячи долларов». Он взмахнул клинком и издал пронзительный крик.
  Когда Аскари приблизился к ней, Анна отступила к столу. Теперь он говорил по-фарси, называя ее шлюхой и матерью шлюхи. Анна почувствовала, как дрожат ее колени, когда она отступила к столу. Сделай это! — сказала она себе. Достигнув стола, она бросилась вперед, схватив бутылку в одну руку и телефонную трубку в другую. Ее тело двигалось гораздо решительнее, чем мог себе представить ее мозг.
  «Отойдите!» — сказала она, размахивая бутылкой в его сторону. Иранец, удивленный ее внезапным движением, отступил на шаг назад.
  «Не двигайся!» — сказала она. Она попыталась набрать «О» той же рукой, которая держала телефон, но палец соскользнул с кнопки. Аскари увидел ее ошибку и рассмеялся. Она пыталась набрать номер снова, когда он бросился к ней со своей маленькой саблей, что-то выкрикивая по-персидски.
  Анна уронила телефон и инстинктивно присела в боевую стойку, которой ее научил инструктор несколько месяцев назад в номере мотеля в Арлингтоне. Она наклонилась в одну сторону, затем отступила в сторону, когда Али бросился к тому месту, где она находилась. Когда Аскари промчался мимо нее, Анна подняла бутылку виски над головой и с силой опустила ее. Она промахнулась мимо головы Аскари, но сильно ударила его по правой руке, чуть выше локтя. Аскари упал на пол, потрясенный как неожиданностью, так и силой удара.
  Анна на мгновение замерла, пораженная тем, что ей удалось сделать. Ее рука, державшая бутылку виски, словно была охвачена электрическим током. Аскари сонно пыталась подняться. Чего она ждала? Если бы она побежала прямо сейчас, то, вероятно, смогла бы прорваться через дверь. Но Аскари все равно бы ее преследовала, и Анна в тот момент почувствовала, что бегала достаточно всю жизнь. Она снова подняла бутылку. Все ее тело теперь переполнялось энергией, словно где-то впервые щелкнул выключатель.
  Когда Аскари повернул к ней лицо, Анна опустила бутылку. На этот раз она ударила его по лбу, достаточно сильно, чтобы оставить синяк, но недостаточно сильно, чтобы разбить бутылку. Аскари закричал и упал на пол, ошеломленный ударом. Затем Анна сделала то, что ее коллеги позже сочли, вероятно, чрезмерным. Она пнула Аскари в его толстый живот. А затем, когда он застонал, она пнула его еще раз.
  Когда Аскари упал на пол, Анна быстро отреагировала. Она собрала все деньги, которые смогла найти, запихнула их в портфель , схватила с пола сумочку и направилась к двери. Она отперла замок и обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на Аскари. Он не двигался.
  «Больше никогда так не делай!» — сказала Анна.
  Она закрыла дверь и побежала к лифту. Аскари позади нее не было видно. «Надеюсь, он мертв», — подумала Анна, пока лифт спускался в вестибюль. Она быстро вышла из дома и пошла по длинной подъездной дорожке к отелю. Аскари по-прежнему не было видно, что он следует за ней. Она прошла четверть мили по проспекту Кумхуриет до следующего большого отеля и остановилась у его дверей.
  Сначала швейцар покачал головой: «Вход воспрещен». Она поняла, как странно, должно быть, выглядит — одежда перекошена, она вся в поту, пахнет полубутылкой спиртного, которое случайно вылила на себя, ударив Аскари. Только когда Анна заговорила по-английски, швейцар сдался. Он указал ей на телефон в вестибюле, с которого она набрала домашний телефонный номер, который ей дали для связи с начальником стамбульской базы Аланом Тейлором.
  Было почти два часа, когда она дозвонилась до него. Тейлор ответил на звонок с оттенком раздражения в голосе. На заднем плане раздался женский голос, говоривший по-турецки.
  «Это Вера», — сказала Анна, используя кодовое обозначение, о котором договорились перед ее отъездом из Лондона. Он должен был ответить: «Добро пожаловать в Стамбул», а затем закодировать время встречи.
  «Кто?» — ответил Тейлор, неуклюже перебирая в уме список настоящих имен, названий работ, криптонимов и кодов.
  «Вера, — сказала Анна. — Это Вера».
  «Мне стоит с вами познакомиться?» — спросил Тейлор.
  «Черт возьми, конечно!» — воскликнула Анна, рассердившись. — «Я всего лишь гостья».
  «Хорошо», — сказал Тейлор. Он смутно помнил телеграмму о том, что кто-то из Лондона должен был прибыть через Стамбул. «Как скажете».
  «Причина моего звонка, — сказала Анна, — в том, что у меня сегодня вечером возникли некоторые проблемы».
  Теперь Тейлор внимательно слушал. «Что бы тебе ни понадобилось, — сказал он. — Где ты? Я сейчас же приеду за тобой».
  «Нет», — сказала Анна. — «Это было бы неуверенно. Более того, это означало бы отдать себя на попечение и защиту мужчины, чего она в данный момент очень хотела — и в то же время не хотела».
  «Вы уверены?» — настаивал Тейлор.
  «Это может подождать. Давайте встретимся в два часа».
  «Что ты сказала?» — ответил Тейлор. Он знал, что она говорит кодом, но забыл, что означает этот конкретный код. Их были десятки, для разных агентов, центров оперативного управления, контактов связи. В данном случае «час» означал немедленно, «два часа» — на следующий день.
  «Давай встретимся в два часа», — повторила Анна.
  «Да ну к черту все», — сказал Тейлор. «Давай просто встретимся завтра утром».
  «Хорошо», — сказала Анна. «А где?» Очевидно, если он забыл часть кода, касающуюся времени экстренного совещания, то забыл и часть, касающуюся места.
  «Мой магазин», — сказал Тейлор.
  Анна повесила трубку. Встреча в консульстве была плохой тактикой, но в тот момент ей было все равно. Она устала. Возвращаться в отель, где Аскари мог бы ее каким-то образом найти, не имело смысла, поэтому она просто заселилась в тот отель, куда случайно попала. С нее взяли слишком много из принципа — одинокая женщина, приехавшая одна в такое время. Но и это ее не волновало. Она чувствовала себя неестественно спокойно. Иранский агент только что пытался ее изнасиловать, она избила его до беспамятства и оставила умирать на полу в номере. Ей казалось, что она должна рыдать или хотя бы всхлипывать. Но она просто устала. Она приняла душ, забралась в постель и крепко спала до следующего утра.
  16
  Анна ждала почти час, когда Тейлор наконец прибыл в консульство; у него был какой-то сонливый вид человека, который слишком много выпил и слишком мало спал накануне. Анна сидела в приемной на первом этаже Палаццо Корпи, читая книгу, и сначала Тейлор прошел мимо нее. Видимо, она не была похожа на тот образ «Веры», который он себе представлял. Голос по телефону был жестким, резким, сдержанным. Темноволосая, зеленоглазая женщина на диване выглядела моложе и более уязвимой.
  «Где же ты, черт возьми, была?» — спросила Анна, когда администратор направила Тейлора к ней.
  «Тяжелая ночь», — сказал Тейлор.
  «Не так грубо, как у меня. Поверьте мне.»
  «Пойдем, расскажи мне об этом», — сказал Тейлор, взяв ее за руку и поведя через двор в свой кабинет в пристройке. Кабинет был завален коробками с новыми заявлениями на визы от иранцев, которые Тейлор просматривал в надежде найти людей, представляющих какую-либо разведывательную ценность. Тейлор убрал одну из коробок со своего дивана, жестом пригласил Анну сесть и закрыл дверь.
  — Простите за вчерашний вечер, — сказал он. — Я уверен, что получил телеграмму о вас, но не помню, что там было написано. Кто вы вообще такой?
  «Эми Л. Гундерсон», — сказала Анна. — «Это вам ничего не напоминает?»
  «Нет, — ответил Тейлор. — Но память у меня не очень хорошая, когда дело касается псевдонимов».
  «Я работаю в национальной нефтяной компании, — сказала Анна. — Базируюсь в Лондоне».
  «Как вас на самом деле зовут?»
  «Мне стоит тебе рассказать?»
  «Конечно», — сказал Тейлор. «Да какого черта».
  «Анна Барнс, — сказала она. — Я новенькая».
  «И что же случилось, Анна Барнс?»
  «Вчера вечером у меня были неприятности с одним иранцем, с которым мы пытаемся наладить отношения». Ее голос был спокойным, возможно, немного усталым. Электричество, накопившееся за прошедшую ночь, покинуло ее тело.
  "Как его зовут?"
  «Али Аскари. Вчера вечером я встречался с ним в его номере в отеле «Хилтон». Он напился и начал оскорблять меня. Мне пришлось ударить его бутылкой из-под виски. Боюсь, я мог причинить ему вред».
  «Что он делал?»
  «Он пытался напасть на меня», — сказала она, избегая слова «изнасилование». Она говорила тихо, почти бесстрастно. «У него был нож. У меня, по сути, не было другого выбора».
  Тейлор улыбнулся.
  «Что тут смешного?»
  «Вы выглядите извиняющимся», — сказал Тейлор. «Очевидно, этот сукин сын сам напросился».
  «Да, — ответила Анна. — Но это же какая-то неразбериха, правда? Я ударила его довольно сильно, особенно во второй раз. Кто знает, может, он и мертв. Бог знает, что они подумают в штабе. Наверное, сочтут это очень непрофессиональным».
  «К чёрту штаб-квартиру», — сказал Тейлор.
  Анна улыбнулась. «Тебе легко так говорить. Но я же новенькая».
  «Давай. Скажи это.»
  «К чёрту штаб-квартиру».
  «Отлично. Теперь я всерьез сомневаюсь, что ваш человек мертв. Ни в коем случае не умаляю вашего мастерства обращения с бутылкой виски, но чтобы убить кого-то таким способом, нужно очень сильно ударить».
  «Я тоже его пнул. Дважды».
  Тейлор прищурился, глядя на нее. Эми Л. Гундерсон была полна неожиданностей. «Поздравляю, — сказал он. — Но я все еще сомневаюсь, что вы его убили».
  «В общем, это хорошо».
  «Не расстраивайтесь. Возможно, вам представится ещё один шанс».
  «Никогда», — сказала Анна, вздрогнув. «С меня хватит этого парня. Мне вообще не стоило с ним встречаться. Я не тот человек. Между нами нет никакой химии».
  — Скажу прямо, — ответил Тейлор. Анна, невольно рассмеялась. — Серьезно, — продолжил он, — я пришлю кого-нибудь в «Хилтон», чтобы задать несколько вопросов. В маловероятном случае, если они найдут мертвого иранца, мы быстро вывезем вас из Стамбула и постараемся все уладить. Если он уже сходил к врачу, мы выясним, насколько сильно он пострадал. Если он сидит в номере с похмельем и шишкой на голове, мы вышлем ему аспирин. Что бы это ни было, мы все уладим. Так что перестаньте волноваться.
  «Если он жив, он будет зол».
  «Ничего страшного».
  «Но он может захотеть отомстить — агентству или мне».
  «Он знает, кто ты?»
  «Настоящее имя? Нет. Он знает меня как Эллисон Джеймс».
  «Он знает, что вы — агентство?»
  «И да, и нет. Он знает, что я поддерживаю связь с сотрудниками агентства в Лондоне, и называет меня «женщиной из ЦРУ». Но, вероятно, он не верит, что я настоящая сотрудница ЦРУ. На самом деле, ему, вероятно, трудно представить, что женщина может быть настоящим сотрудником ЦРУ».
  «Возможно, вчера вечером вы переубедили его», — сказал Тейлор. «В любом случае, не переживайте. Мы каждый день имеем дело с придурками покрупнее этого парня».
  Анна улыбнулась. Она оценила небольшую ободряющую речь Тейлора больше, чем хотела показать.
  «Мне нужна связь, — сказала она. — Мне следует немедленно отправить телеграмму в Лондон и в штаб-квартиру и сообщить им о случившемся».
  «Никаких проблем», — сказал Тейлор.
  «И мне нужен кто-нибудь, кто съездит в отель, где я останавливался раньше, и заберет мои вещи».
  "Без проблем."
  «А потом, наверное, мне пора отсюда убираться. Когда вылетает рейс Pan Am в Лондон?»
  «Через час. Ты никогда не успеешь».
  «Я пойду завтра».
  «Послушай, — сказал Тейлор. — Возможно, тебе захочется компании позже, после того, как ты закончишь с кабелями. Ты все равно будешь немного напуган, как бы крепко ты ни обращался с бутылкой».
  «Честно говоря, мне бы очень хотелось компании. Если вы не слишком заняты». Она не задумывалась о правилах этикета, касающихся принятия его предложения. Тейлор был коллегой. Он был посвящен в тайны ее мира. А это означало, что она могла расслабиться.
  «Как насчет короткой поездки по анатолийской сельской местности на бронированном «Шевроле»?» — спросил Тейлор. Анна ничего не ответила. Она лишь прищурилась, глядя в эти сияющие сине-зеленые глаза.
  Анна закончила свои телеграммы чуть после полудня. Сам факт их написания, признание своим многочисленным начальникам в том, что ее поездка в Стамбул обернулась катастрофой, снова заставил ее нервничать. Она выглядела бледной, когда постучала в дверь Тейлора.
  «Хорошие новости, — сказал Тейлор. — Ваш иранский друг жив».
  «Слава Богу!» — сказала она. К этому моменту ее убийственные фантазии исчезли. Составляя телеграммы, она размышляла о перспективе предстать перед судом за убийство в стамбульском суде и решила, что это ей совсем не по душе.
  «Он даже не злится. Он раскаивается».
  «Ты шутишь? Откуда ты знаешь?»
  «Потому что сорок минут назад кто-то по имени Аскари позвонил на коммутатор с сообщением для Эллисон Джеймс. Кто из них вы, верно?»
  «Верно. А какой был посыл?»
  «Передайте Эллисон Джеймс благодарность за книгу и скажите, что Али Аскари очень сожалеет. О какой книге он говорит?»
  «Это был подарок. Путеводитель по мусульманским святыням Азербайджана. Его семья из Баку».
  «Как мило с вашей стороны».
  «Что сказали на коммутаторе?»
  «Они сказали ему, что не понимают, о чём он говорит. Что им никто по имени Эллисон Джеймс не знаком».
  «Этот парень никогда не сдаётся», — сказала Анна, покачав головой.
  «В этой части мира, — сказал Тейлор, — мужчина по-настоящему не уважает женщину, пока она не ударит его по голове бутылкой виски».
  Машина была готова в двенадцать тридцать. Тейлор отпустил водителя и сел за руль. «Поехали в Азию», — сказал он, резко въезжая на улицу Месрутийет так, что шины завизжали. Чувство стиля у Тейлора было лучше, чем ориентация в пространстве, и он заблудился на другой стороне Босфорского моста. «Бесполезно спрашивать дорогу», — посоветовал он Анне. «Турки не могут признаться, что не знают пути, поэтому они придумывают ответ».
  Итак, Тейлор, потеряв ориентацию, исследовал переулки Бейлербея, Ченгелькоя и Ваникой. В конце концов он сориентировался в Анадолухисари, вверх по Босфору, в знакомом ресторане, где они остановились на обед и выпили бутылку вина. Анна начала расслабляться. Она рассказала Тейлору больше подробностей об отвратительном Али Аскари. Она рассказала ему о превратностях жизни в лондонском клубе NOC; к последнему бокалу вина она рассказывала ему, как чуть больше года назад решила вступить в самый эксклюзивный мужской клуб мира. Тейлор улыбнулся и выпил.
  План Тейлора состоял в том, чтобы отправиться в Полонезкой, идиллическую деревушку примерно в двадцати милях к востоку от Босфора, отличающуюся главным образом тем, что у всех её жителей были голубые глаза и светлые волосы. Это были поляки, потомки польских солдат, сражавшихся на стороне Османской империи во время Крымской войны, получивших землю от благодарного султана и поселившихся там со своими жёнами и детьми (отсюда и название Полонезкой). Они вели себя как хорошие польские крестьяне — строили аккуратные фермы и усердно занимались сексом друг с другом — в результате чего земля была очень зелёной, а население — очень близкородственным.
  На протяжении многих поколений крестьяне Полонезкой пополняли свой доход от фермерства, предоставляя еду и краткосрочное жилье (очень краткосрочное, почасовое) богатым стамбульским джентльменам и их любовницам, которым нужно было уединенное место — желательно, управляемое язычниками-христианами, — для своих тайных встреч. Это был очаровательный, старомодный вариант мотеля, где снимали простыни, и место, куда Тейлор не раз приводил своих подруг.
  Пейзаж резко изменился в нескольких милях от побережья. Застроенные пригородами районы Босфора уступили место суровой холмистой местности Анатолии — сухой, пыльной и почти безлюдной. Европа нависала над Азией, на восточном берегу Босфора, но не дальше, чем на милю-две. Тейлор нарушил свое правило и остановился к востоку от Бейкоза, чтобы спросить дорогу. «Полонезкой?» — спросил он худощавого турецкого джентльмена. Тот подумал, что имеет в виду Польшу, и указал на северо-запад, в сторону Варшавы. В конце концов они нашли человека, который указал им правильное направление, и машина, подпрыгивая, ехала по однополосной грунтовой дороге, пока Тейлор возился с регулятором радио.
  «Вы не женаты», — сказала Анна, глядя на левую руку Тейлора, когда он повернул руль в её сторону.
  «Больше нет», — сказала Тейлор. «Она бросила меня полгода назад».
  «Почему? Если вы не возражаете, что я спрошу».
  «Мы были несовместимы».
  "Что это значит?"
  «Это значит, что мы больше не подходили друг другу. Моя жена хотела, чтобы я отнёсся к жизни серьёзно, вернулся на работу в головной офис, завёл детей, стал обычным парнем. Но она сдалась».
  "Почему?"
  «Потому что она наконец поняла, что я безнадежен. Моя жена была человеком, которого нужно было исправить. Человеком, которого нужно было привести в порядок. Она так и не поняла сути».
  «Что именно было чем?»
  «Суть в том, что я не собирался меняться. Мне нравилось, какой я есть. Это были напрасные усилия».
  Анна кивнула. Она не знала, кому сочувствовать: Тейлору или его бывшей жене. Тейлор вернулся к тому, чтобы теребить ручку радиоприемника.
  «Я пытаюсь найти полицейскую рацию», — сказал он. Помехи то появлялись, то исчезали, но сквозь размытость можно было услышать голос турецкого диктора, зачитывающего полицейские лозунги того времени. «Помните, что полиция здесь для защиты прав человека», — сказал диктор. Затем последовал энергичный полицейский марш, после чего последовало наставление: «Вы должны быть таким полицейским, которого люди будут называть „другом“».
  «Мне очень нравится эта станция, — сказал Тейлор. — У них дома должна быть полицейская радиосвязь».
  Диктор радио начал зачитывать краткий обзор террористических актов за день. Его голос звучал монотонно, как у спортивного комментатора, объявляющего результаты футбольных матчей. «В Измире — одна стрельба; в Трабзоне — две стрельбы и один взрыв; в Анкаре — четыре стрельбы».
  «Что вообще происходит с этой страной?» — спросила Анна, пока диктор полиции продолжал говорить. «Это полный бардак».
  «Как обычно, — сказал Тейлор. — Политического центра больше нет. Только крайности. Поэтому вся страна собирается упасть на матрас».
  «В Конье, — продолжил диктор полицейского радио, — один случай стрельбы и один взрыв. В Стамбуле — шесть случаев стрельбы и два взрыва». Тейлор выключил полицейское радио.
  «Что мы собираемся с этим делать?» — спросила Анна.
  «Кто? Парни и девушки из RTACTION?»
  Анна кивнула. RTACTION было одним из криптонимов ЦРУ для обозначения самого себя.
  «Вы, должно быть, шутите», — сказал Тейлор. «Мы не участвуем в игре».
  «Шевроле» грохотал всё дальше и дальше. Через каждые несколько миль они проезжали скопления домов из цементных блоков, каждый с грязной террасой и кучей кур, овец и одной-двумя хромыми коровами. В этих поселениях повсюду были темноглазые дети, их было больше, чем сельскохозяйственных животных. В каждом доме был стандартный состав взрослых — полная женщина в платке и худой мужчина в поношенном пальто — который, казалось, был повсеместным в турецкой сельской местности. Анна смотрела на женщин, неуклюжих и деформированных. Это была одна из неизменных жестокостей классовой системы стран третьего мира: она делала бедных женщин толстыми, а богатых — худыми.
  «Кто это так нежно ворковал по-турецки на заднем плане, когда я звонила тебе вчера вечером?» — спросила Анна.
  "Не ваше дело."
  «Очень обидчивый, очень обидчивый».
  «Её зовут Тина. Она работает дилером в блэкджеке в Etap Marmara. Вообще-то её зовут Туна, но ей надоели грубые шутки, поэтому она сменила имя».
  «Она работает в этой сфере?»
  «Нет. Я же тебе говорил, она дилер в блэкджеке».
  «В чём привлекательность?»
  Тейлор посмотрела на неё и улыбнулась.
  «Секс без презерватива», — сказал он.
  Анна моргнула.
  «Она очень симпатичная, — продолжил он, — но в каком-то смысле — немного дешевая. И, как она сама говорит всем игрокам в блэкджек, у нее самые быстрые руки в Турции».
  «Дай мне передохнуть», — сказала Анна. «Я не это имела в виду. Я имела в виду, разве не трудно расслабиться рядом с человеком, который не знает, чем ты на самом деле занимаешься?»
  «Нет», — сказал Тейлор. Анна смотрела в окно на свиней. «На самом деле, я многому научился у Тины», — продолжил он. «О турецких женщинах».
  "Такой как?"
  «Вы действительно хотите знать? Она довольно откровенна».
  «Думаю, я справлюсь».
  «Ну, она мне довольно много рассказала о том, каково это — быть незамужней девушкой в Турции».
  "Продолжать."
  «Хорошо. Во-первых, турецкие мужчины помешаны на девственности. Им нужно жениться на девственнице, иначе они сойдут с ума. Поэтому женщина изо всех сил старается оставаться девственницей до двадцати пяти лет. В течение этого времени она готова на почти всё со своим парнем. Минет, анальный секс, всё что угодно. Но никакого проникновения во влагалище. Категорически нет. Это она приберегает для брачной ночи. И если она отдастся мужчине, который не женится на ней, у неё будут серьёзные проблемы».
  «Это жалко, не правда ли?»
  «У меня нет собственного мнения. В этих вопросах я всего лишь наблюдатель».
  «А когда ей исполнится двадцать пять?»
  «К этому моменту турецкая женщина перестаёт переживать, — говорит Тина. — Она предполагает худшее — что никогда не выйдет замуж — и начинает жить для себя. Она считает, что тот, кто женится на старушке старше двадцати пяти, скорее всего, даже не заметит, девственница ли она ещё».
  «Сколько лет Тине?»
  «Ей двадцать три года».
  «Так почему она спит с тобой? Или ты педофил?»
  «Конечно, нет!» — сказала Тейлор. «Тина открыла существование революционной медицинской техники, которая изменит жизнь в этой части мира».
  «А что это такое?» — спросила Анна, не будучи уверена, что ей действительно хочется это знать.
  «Восстановление девственной плевы. В Стамбуле у гинекологов высокого класса уже есть прейскурант на эту процедуру. По словам Тины, стандартная цена составляет шестьдесят долларов. За два дня до свадьбы — девяносто долларов. Если вы хотите сделать это в сам день свадьбы, не дай бог, это будет стоить сто пятьдесят долларов. Конечно, для саудовцев и кувейтцев это дороже».
  «Фу», — сказала Анна. Последовала долгая тишина, пока машина тряслась и виляла последние несколько миль по направлению к Польше. Наконец, они увидели зеленые поля Полонезкой, возвышающиеся, словно светлый крот, на темном фоне Азии.
  Светловолосые голубоглазые мужчины стояли перед каждым из больших домов в деревне, зазывая туристов остановиться, чтобы перекусить и отдохнуть. Тейлор остановился у дома на вершине холма: он принадлежал крепкому мужчине по имени Таддеус. Он с энтузиазмом приветствовал их и поспешил внутрь.
  «Наверх или вниз?» — спросил Таддеус.
  Тейлор посмотрел на Анну, словно ища совета. Но Анна, спокойная и невозмутимая, не обратила на него внимания. Она смотрела на плакаты польской авиакомпании, прикрепленные к стене. «Почему бы вам не провести нам экскурсию?» — сказал Тейлор.
  Таддеус провел их по скрипучей лестнице в длинный коридор. Он распахнул первую дверь слева. Это была небольшая комната, в одном конце которой стояла односпальная кровать, а в другом — маленький столик и два стула, рядом с окном, из которого открывался вид на псевдопольскую сельскую местность.
  Анна вошла в комнату первой. Она подошла к окну, затем вернулась к кровати. Это была кровать со стальным каркасом, низкая, с грубым вельветовым покрывалом, неровной подушкой и без простыней. Какая жалкая маленькая комната, подумала она.
  «Мы можем принести еду, — кокетливо сказал Таддеус, — или же можем оставить тебя в покое».
  Анна посмотрела на Тейлора. Что всё это значит? Неужели Тейлор — этот мужчина, с которым она познакомилась несколько часов назад, — надеется переспать с ней в этой убогой маленькой кровати? Тейлор ничего не сказал. Он смотрел в окно, делая вид, что не слушает.
  — Давай попробуем спуститься вниз, — резко сказала Анна. — Думаю, это больше соответствовало моим представлениям. Тейлор повернулся к ней. На его лице читалось смущение и непослушание.
  Таддеус проводил их обратно вниз по скрипучей лестнице в столовую, где стояло полдюжины столов. Это была комната с низким потолком, которая казалась слишком маленькой для всей мебели, и в ней было тесно и жарко.
  «А как насчет улицы?» — спросила Анна, указывая на сад с несколькими небольшими столиками, расставленными под виноградной беседкой. «Можно посидеть на улице?»
  «Как вам угодно», — сказал турко-поле. Он проводил их в сад и через несколько мгновений вернулся с двумя огромными бутылками пива.
  «Вы приводите сюда своих женщин?» — спросила Анна.
  «Иногда», — ответил он. На его лице всё ещё читалось смущение.
  «Им это нравится?»
  "Иногда."
  «Ты пытаешься меня обмануть?»
  «Не обязательно. Я просто подумал, что вам здесь понравится».
  Анна огляделась. Воздух был прохладным, свежим и чистым, в отличие от грязного воздуха Стамбула. По саду бродил красный петух, выискивая крошки.
  «Мне здесь нравится, — сказала она. — Но я просто проездом».
  Тейлор кивнул. «Как тебе угодно», — сказал он.
  Они курили сигареты, пили пиво и разговаривали. Поскольку вопрос о сексе на время был отброшен, Тейлор немного сбавил обороты. Мышцы на его лице расслабились; ритм его речи замедлился и смягчился. Но в этой спокойной, защищенной от ветра стороне Тейлора чувствовалось легкое беспокойство, словно ветерок, дующий в пустом дворе.
  «Как вам нравится этот бизнес?» — спросил он.
  «Мне всё нравилось, пока не прошло вчерашнее утро».
  «Самое интересное — это бить людей по голове бутылками. А вот самое плохое — вот что самое неприятное».
  «А что плохого в этом?»
  «Заполнить документы, чтобы объяснить, почему вы разбили бутылку».
  Анна рассмеялась. «Серьезно, — сказала она, — а что тут плохого?»
  Тейлор долго думала. «Ты хочешь правду?» Анна кивнула. «Самое неприятное — это ощущение, что ты зря тратишь время».
  «Как часто вам достается неприятная часть?»
  «В последнее время? В большинстве случаев.»
  «Нельзя быть настолько разочарованным. Ты ещё слишком молод».
  «Или достаточно молоды. Цинизм — это игра для молодых».
  «И что вы собираетесь с этим делать?»
  «Не знаю. Может, уволиться, если не найду ничего интересного внутри. Я начинаю убеждаться, что дома большая проблема, но не могу понять, в чем она. Иногда кажется, что всех отправили в школу евнухов».
  Анна кивнула. Последовала пауза. «Не то чтобы это имело значение, — сказала она, — но с исторической точки зрения никакой „школы евнухов“ не существовало».
  "О чем ты говоришь?"
  «Османская империя. Дворцовая школа предназначалась для янычаров. Евнухи жили в гареме. Главный евнух, кисла́р ага , просто указывал всем, что делать. Школы как таковой не существовало».
  «Вы что, евнухолог?»
  «До того, как я стал сотрудником Национальной королевской академии, моей специальностью была османская история».
  «Да уж, конечно», — сказал Тейлор.
  «Ни хрена».
  «Какой жизненный кризис толкнул вас в ЦРУ? Слишком много просроченных библиотечных книг?»
  Анна дала свой стандартный ответ: «Никакого кризиса не было. Мне было скучно. Это была главная причина».
  Тейлор выглядел скептически. «Вы были женаты?» — спросил он.
  «Нет, — сказала Анна. — Но близко».
  «Слишком близко?»
  Анна кивнула. «Его звали Том. Он преподавал английский в Гарварде. Очень умный, очень добрый, очень любящий. Когда я встретила его, я подумала, что наконец-то встретила мужчину своей мечты».
  «Но ведь он им не был?»
  «Нет, на самом деле, это был он. Вот что забавно. Он действительно был мужчиной моей мечты. Ему нравилась та же музыка, что и мне, те же места на Кейп-Коде, те же писатели, те же вкусы мороженого. И он серьезно относился к женщинам».
  «Человек из движения «Новая эра»».
  «Да пошли вы к черту. Можете смеяться, но такие вещи имеют значение. Когда я встретила Тома, я встречалась со столькими недалекими, эгоцентричными мужчинами, что не могла поверить, как мне повезло найти умного человека, который мной интересуется».
  «Похоже на блаженство. Что случилось?»
  «У Тома был фатальный недостаток, — сказала Анна. — Он был интеллектуалом, человеком, которому нравились абстракции. Я начала понимать, что ему больше нравилась моя абстрактная версия, чем мой реальный человек».
  «Ошибка», — сказал Тейлор.
  «И оказалось, что он тоже был эгоистом. При всей своей мягкости он был таким же самовлюбленным, как и остальные. Он слушал, что я говорю, а потом говорил то, что хотел сказать. Я была всего лишь марионеткой. Я ему нравилась, потому что была достаточно умна, чтобы его понимать. Но это стало скучно. Мне хотелось чего-то другого».
  «Чего ты хотел?»
  «Мне нужен был мужчина, который бы находил общий язык, парень, который подошел бы ко мне в баре, посмотрел бы мне в глаза и сказал: „Эй, милашка, давай повеселимся“».
  Тейлор улыбнулась. «Эй, милая, давай повеселимся».
  «Не стоит себя льстить». Анна плотнее закуталась в пальто. Солнце садилось всё ниже, и становилось прохладно.
  «И кого вы нашли после Тома?»
  «Никто», — сказала Анна.
  "Никто?"
  «В прошлом году у меня было слишком много дел, чтобы думать об отношениях. И трудно быть честным и открытым с кем-то, если ты сам хранишь столько секретов, сколько храним».
  «Кто сказал, что нужно быть честным? — сказал Тейлор. — Многие наши коллеги — лжецы, и, похоже, у них постоянно всё получается».
  «Возможно, — сказала Анна. — Но меня это не возбуждает».
  Тейлор немного подумал. «Я знаю одну вещь, которая нас объединяет», — сказал он.
  "Что это такое?"
  «Нам обоим быстро становится скучно».
  Они возвращались в Стамбул в сумерках. Пиво и разговоры расслабили их обоих. Секс витал в воздухе, как влага перед ливнем; о нем не говорили, его не воплощали в жизнь, он просто был. Когда они ехали обратно через Бейкоз, Анна узнала один из домов и толкнула Тейлора локтем.
  «Я там была, — сказала она. — В том маленьком домике у воды с зелеными ставнями».
  "Когда?"
  «Два года назад. Когда я училась здесь в аспирантуре и проводила исследования для своей диссертации».
  «Кто там живёт?»
  «Забавная старушка по имени Наталья Темо».
  «Как вы с ней познакомились?»
  «Меня познакомил с ней турецкий профессор. Он подумал, что у неё могут быть какие-то старые документы, которые могли бы представлять интерес. Но оказалось, что нет».
  «Какие документы? Если сможете объяснить это человеку, не знакомому с османской культурой».
  «Они звучали довольно привлекательно, на самом деле. Эта женщина была внучкой албанского врача по имени Ибрагим Темо, одного из основателей Комитета Союза и Прогресса еще в 1880-х годах».
  «Неосманцам они известны как младотурки».
  «Верно», — сказала Анна. «Меня заинтересовал Темо, потому что он присутствовал на первом собрании группы в Стамбуле в 1889 году вместе с тремя другими студентами-медиками: черкесом с Кавказа по имени Мехмед Ресид, курдом из Арабкира по имени Абдулла Джевдет и курдом из Диярбакыра по имени Ишак Сукути. Это был золотой век для младотурок».
  «Откуда ты всё это помнишь?»
  «У меня отличная память на исторические мелочи. Раньше это была моя работа. В общем, мне нужны были документы этой группы. Они имели отношение к главе моей диссертации о том, как младотурки утратили свой идеализм. Я хотел выяснить, что пошло не так, как члены этой прогрессивной организации к 1915 году превратились в банду убийц. Поэтому я пошел к Наталье Темо. И она рассказала мне удивительную историю. Своего рода детективную историю».
  «Расскажи мне, — сказал Тейлор. — Мне нравятся детективные истории. Они как раз в моём вкусе».
  «Хорошо. Но всё сложно. Всё началось с того, что первоначальные члены группы решили отправить свои документы Сукути, который должен был стать их архивариусом. Темо отправлял ему свои документы, пока не бежал в Румынию в 1895 году. В конце концов, Сукути тоже был вынужден эмигрировать и забрал документы с собой в Сан-Ремо, на Итальянскую Ривьеру».
  Анна посмотрела на Тейлора. «Это скучно?»
  «Нет, — сказал он. — Совсем наоборот. Вы даже не представляете, какое удовольствие говорить о чем-то, кроме ремесла».
  «Хорошо», — осторожно сказала она, возобновляя свой рассказ. «Сукути оставался в Сан-Ремо до 1905 года, когда он тяжело заболел. Он понимал, что, вероятно, умирает, поэтому договорился отправить все важные документы Темо в Румынию. Он положил их в сундук и написал Темо, что они прибудут. Но прежде чем он смог их отправить, он умер».
  «Восхитительно», — сказал Тейлор. «Это звучит как «Мальтийский сокол »».
  «Подождите немного. Дальше будет еще интереснее. Османское консульство в Сан-Ремо годами следило за Сукути. Узнав о его смерти, они подкупили полицию, украли сундук и отправили его султану Абдул-Хамиду во дворец Йылдыз в Стамбуле. Сундук оставался там до 1909 года, когда младотурки наконец избавились от Абдул-Хамида. После этого Ибрагим Темо отправился в Йылдыз, нашел сундук и забрал его с собой в Румынию».
  «Там, где оно и останется».
  «Нет. В этом-то и проблема. Когда Ибрагим Темо умер в 1945 году, он оставил сундук своему сыну. А когда сын умер, документы должны были перейти к его дочери Наталье. В таком случае они достались бы мне для моей диссертации, потому что я ей нравилась».
  «Но у неё не было документов?»
  "Неа."
  "Где они?"
  «Албания», — вздохнула Анна.
  "Албания?"
  «Каким-то образом албанское правительство узнало об этих документах в 1950-х годах, после того как Наталья начала попытки эмигрировать в Турцию. Они хотели передать их в албанский национальный архив, предположительно потому, что Темо был албанцем. Наталья рассказала мне, что однажды двое албанцев пришли забрать сундук, и она больше его не видела. Вероятно, сейчас он находится в Тиране и пылится».
  «Значит, вы так и не выяснили, что превратило идеалистов в убийц?»
  «Нет. Отчасти поэтому я и отказалась от диссертации. Я решила, что никогда по-настоящему не узнаю».
  «Что случилось с Натальей?»
  «В конце концов румыны отпустили её. Она приехала в Турцию в конце 1960-х и поселилась в маленьком домике с зелёными ставнями в Бейкозе. Сейчас она уже пожилая женщина. Суровая и грустная».
  «Что писали в газетах? Вы так и узнали?»
  «Всё, что я знаю, это то, что мне рассказала Наталья. Она ещё девочкой просматривала эти бумаги и обсуждала их со своим дедушкой. По её словам, они звучали невероятно. В них содержалась переписка между различными подразделениями Комитета Союза и Прогресса, написанная зашифрованным языком, чтобы запутать шпионов султана».
  «Какой именно код?»
  «Я не знаю. Единственное, что помнила Наталья, это то, что у каждого члена и отделения был свой номер. Допустим, у Парижа было шесть номеров, так что если ты был девяносто первым членом парижского отделения, твой номер был шесть/девяносто один».
  «Неудивительно, что албанцы так заинтересовались. Они помешаны на шпионаже».
  «Возможно, была и другая причина. Судя по словам Натальи, в документах содержалась информация, которая могла заинтересовать некоторых людей в Москве».
  "Как что?"
  «Например, тот факт, что в 1905 году, когда умер Сукути, младотурки были частью сети, простиравшейся по всему Кавказу и Центральной Азии. В Тбилиси были молодые грузины, в Бухаре — молодые бухарцы, в Ташкенте — молодые туркестанцы, в Баку — молодые азербайджанцы, в Ереване — молодые армяне. Все они работали вместе, чтобы свергнуть старые империи».
  "Ну и что."
  «Поэтому история началась не в той части мира в 1917 году, как любят утверждать Советы. Раньше существовало нечто другое. Существовало иное видение Центральной Азии».
  «Интересно, — сказал Тейлор. — Но это уже давняя история. Дома они не помнят, что произошло на прошлой неделе. Кому будет дело до того, что случилось семьдесят пять лет назад?»
  «К сожалению, никто. Вот почему я решил перестать быть османистом. Пришло время выбраться из архивов».
  «Добро пожаловать в реальный мир, каким бы он ни был», — сказал Тейлор. Его рука лежала на спинке сиденья, и он небрежно опустил её на плечо Анны. Он притянул её к себе и поцеловал в щёку. Пока он держал её, его рука коснулась её груди. Анна задержала её там на несколько мгновений, гадая, каково это — спать с Тейлором, какие ощущения будут от его рук на её теле. К этому моменту Тейлор уже чувствовал изгиб её груди в своей руке. Он явно был из тех мужчин, которые не остановятся, пока кто-нибудь не скажет: «Стоп».
  «Стоп», — сказала Анна.
  Тейлор улыбнулся. Ничего страшного. С ним было легко.
  В машине царила тишина. В зимнем холоде над черными водами Босфора образовывались небольшие облачка тумана. Пока Тейлор вел машину, он размышлял о рассказе Анны о молодых азербайджанцах и молодых туркестанцах и о существовавшей почти столетие назад сети выходцев из Центральной Азии. И, размышляя, ему в голову пришла странная мысль. Он вспомнил неожиданную встречу, произошедшую несколько недель назад, с канадцем, который представился кинорежиссером, но проявил необычный интерес к эмигрантам из Центральной Азии.
  «Позвольте задать вам вопрос, — сказал Тейлор. — Вы когда-нибудь встречали специалиста по ядерному регулированию по имени Джек Роулз?»
  «Нет. Но сотрудники оперативных центров не собираются вместе. Мы должны оставаться анонимными. Кто такой Джек Роулз вообще?»
  «Вероятно, никто», — сказал Тейлор. «Я видел его в баре несколько недель назад. Он тоже наркоман из Центральной Азии. Я подумал, может быть, он член братства».
  «Понятия не имею. Но я же новенький».
  Тейлор не отрывал глаз от дороги, извивавшейся вдоль Босфора, и все еще думал о Ролзе. Нет, решил он. Этого не может быть. В штабе не были настолько умны.
  «Забудьте о Ролзе, — сказал он. — Эта толпа не хочет устраивать беспорядки в Ташкенте. Они просто хотят остаться на плаву. В любом случае, Центральная Азия — под запретом».
  «Я так слышала, — сказала Анна. — Но я не уверена, что все соблюдают правила».
  «Что это должно означать?»
  Анна сначала ничего не ответила. Затем она повернулась к Тейлору.
  «Позвольте задать вам вопрос, — сказала она. — Вы когда-нибудь встречались с Эдвардом Стоуном?»
  «Тот самый главный, кто остался в штаб-квартире?»
  Анна кивнула.
  «Нет. Слышал о нём, но никогда не встречался. Почему ты спрашиваешь?»
  «Потому что он тоже интересуется Центральной Азией».
  «Неужели?» — спросил Тейлор, чётко произнося каждое слово. «Неужели? Расскажите подробнее».
  «Не могу. Я больше ничего не знаю».
  «Черт возьми», — сказал Тейлор, покачав головой. Может быть, в старом трупе еще осталась жизнь.
  «Наверное, мне не стоило тебе этого говорить», — ответила Анна. Она мысленно отметила, что по возвращении в Лондон отправит Стоуну сообщение, в котором кратко изложит слова Али Аскари о переправке оружия через советскую границу. Это будет способом загладить свою вину.
  «Нет, — сказал Тейлор. — Наверное, тебе не стоило этого делать. Но именно это мне в тебе и нравится». Тейлор тоже мысленно отметил: ему нужно забрать одну вещь из квартиры на улице Йенисерилер.
  Они вернулись в Стамбул чуть после восьми и выпили еще по бокалу в баре отеля. Тейлор наклонился к Анне и говорил почти шепотом. Это был разговор на тему спальни, но до нее дело так и не дошло. Анна пожелала спокойной ночи чуть раньше десяти. Ей нужно было успеть на самолет на следующее утро, а также заняться несколько запутанными делами новой карьеры в Лондоне. Не стоило влюбляться в такую эпатажную личность, как Тейлор, на одну ночь в Стамбуле.
   IV
  РТАКЦИЯ
  СТАМБУЛ
  МАРТ–МАЙ 1979
  17
  Тейлор забрал запись Ролза на следующий день после отъезда Анны Барнс из Стамбула. Он понятия не имел, что на ней может быть, и уж тем более, что он будет с ней делать. Диктофон работал уже больше месяца, как и предсказывал Джордж Трамбо. Но расшифровка записи оказалась несколько затруднительной. Тейлор не хотел отдавать её одному из техников Тиммонса в Анкаре, который мог бы начать задавать вопросы. По той же причине он решил не поручать расшифровку своей секретарше. Поэтому, получив загадочные телефонные советы от Джорджа из Афин, он с трудом разобрался в многочисленных часах разговоров, записанных за последний месяц.
  Как только Тейлор начал прослушивать запись Ролза, он не мог остановиться. Он не спал всю ночь и до следующего утра, слушая и записывая от руки те фрагменты, которые его больше всего интересовали. То, что он услышал, сидя на полу своей квартиры в Арнавуткой, удивило даже опытного журналиста, который всегда старался, чтобы его ничто не удивляло: мистер Джек Ролз, предполагаемый кинопродюсер из Британской Колумбии, организовывал то, что звучало как частная армия центральноазиатских эмигрантов.
  Ролз начинал каждую беседу одинаково: благодарил гостя за визит, немного рассказывал о своем документальном фильме о советских эмигрантах, а затем постепенно переходил к обсуждению истории и политики Центральной Азии. Казалось, он пытался оценить накал страстей и заинтересованность каждого из своих гостей. Когда Ролз страстно говорил голосом своего телепроповедника, а гости отвечали ему взаимностью, эти встречи приобретали характер религиозного собрания.
  Первая встреча состоялась с человеком, назвавшимся Абдаллой. Тейлор представлял его себе невысоким темноволосым мужчиной с широкими скулами и впалыми глазами. Ролз начал с любезностей, молитв к Аллаху и разговора о своем фильме. Затем, убедившись, что семья его гостя родом из Ташкента, расположенного в самом центре обширной Центральной Азии, некогда известной как Туркестан, Ролз начал крутить ручку.
  «Русские расчленили Туркестан», — сказал Ролз, говоря на турецком языке, который он изучал в языковой школе. Тейлор крепко сжал наушники, пытаясь расслышать каждое слово сквозь шипение записи. «Русские в Москве захватили огромную землю Туркестана, простирающуюся от Черного моря до Китая, и что они с ней сделали? Они ее колонизировали!»
  «О да!» — воскликнул Абдалла.
  «Да, мой друг, — ответил Ролз. — Русские разделили великий Туркестан на мелкие кусочки. Они взяли огромную и благородную империю Чингисхана и Тамерлана и разделили её на пять маленьких частей, которые могли проглотить. Узбекистан. Таджикистан. Казахстан. Туркменистан. Киргизия. Маленькие земли, слишком маленькие, чтобы с ними воевать. А потом, когда великий Туркестан ослаб, русские разрушили мечети! Сталин пытался скрыть своё преступление, но у меня есть цифры».
  "Вы делаете?"
  «Послушайте! В 1917 году в Туркестане и на Кавказе насчитывалось 26 000 мечетей. К 1942 году их осталось всего 1312!»
  «Позор!» — воскликнул Абдалла. Его голос дрожал.
  «А знаете ли вы, как сегодня русские называют сыновей благородного Туркестана? Они называют их черножопами , что означает «черные задницы»?»
  "Нет!"
  «Или они называют их чуркой , что означает «древесная щепа»! Вы меня понимаете? Русские считают ваших парней тупыми, как древесная щепа».
  "Аллах!"
  «Сыны вашей земли! Черные попы и древесная щепа!»
  « Эй! Мы должны преподать им урок!»
  «Да. Но мы должны быть осторожны».
  «Что нам делать?» — в голосе эмигранта звучало томление верующего, ожидающего благой вести.
  «Возможно, мои друзья смогут помочь», — медленно произнес Ролз.
  «Кто твои друзья?»
  «Мои друзья в Америке».
  «ЦРУ?»
  «Никогда не упоминай это имя. Я же говорил тебе быть осторожным».
  «Мне это снится?» — воскликнул Абдалла. «Неужели ты наконец-то готов нам помочь? Я ждал этого всю свою жизнь!»
  «Мой друг, Великий Туркестан — последняя колония на земле. Когда был освобожден Алжир? Двадцать лет назад. И Кения, и Конго, и все эти маленькие черные африканские земли. Великий Туркестан все еще ждет, но его время придет».
  «Аллах!» — прогремел Абдулла. — «Ты наконец-то нам поможешь!»
  Остаток разговора Ролз посвятил тому, чтобы заставить Абдаллу хранить тайну и предупредить его никому — абсолютно никому — не рассказывать об их контакте. «Свободу Туркестану!» — воскликнул Ролз, расставаясь.
  «Свободу Туркестану!» — повторил Абдалла.
  Тейлор переключил запись на другую сессию. На этот раз посетитель Ролза отказался назвать свое имя. Но по мере развития разговора стало ясно, что это один из так называемых мешкинских турок, чьи семьи были депортированы из Грузии в Узбекистан в 1944 году. Ролз играл его как виртуоз. Тейлор слушал запись, все больше убеждаясь в мастерстве Ролза как офицера разведки.
  «Откуда родом ваша семья, мой друг?» — начал Ролз, очень мягко.
  «Из Ахалкальского района, на юге Грузии».
  «А вы там говорили по-турецки?»
  «Да. Турки. Всегда турки. До 1935 года, когда нам сказали, что мы азербайджанцы, и заставили выучить азербайджанский язык. Никто не знал почему. В те времена об этом и не спрашивали».
  «А что произошло в 1944 году?»
  «Мою семью выслали».
  «А куда их отправили?»
  «В Узбекистан, в окрестности Ферганы. Они ехали на повозках».
  «И многие умерли?»
  «Да, очень много. Моя тетя умерла. Мой брат умер». Он сделал паузу и вздохнул. «Моя мать умерла. И без всякой причины. Что она сделала? Что кто-либо из нас сделал? Почему нас перевезли посреди ночи, за тысячу миль от наших домов, без всякой причины?»
  «Это был геноцид».
  «Да, это так», — сказал посетитель. «Но мир ничего об этом не знает».
  «Вы ошибаетесь, — сказал Ролз. — Мы знаем это и не забыли».
  "ВОЗ?"
  «Мои друзья в Америке. Мы ведем учет. Мы знаем, что в ночь на 15 ноября 1944 года из Мешкетии было депортировано 200 000 человек. Мы знаем, что по меньшей мере 50 000 человек погибли по пути в Узбекистан и Казахстан. И мы знаем почему».
  «Правда?» — его голос звучал растерянно, словно американец вдруг предложил разгадать загадку всей его жизни.
  «Ваша семья и тысячи других мусульман-турков из Мешкетии были депортированы, потому что Сталин готовился захватить провинции восточной Турции — Карс и Ардахан, — которые, по его утверждению, принадлежали Советскому Союзу. И он не хотел, чтобы ваши люди, этнические турки, создавали проблемы. Поэтому вас перевезли. В одночасье. И если 50 000 из вас погибли по дороге, какое это имело значение для Сталина? Вы были всего лишь бедными турками! Вы были расходным материалом».
  «Какой монстр! Какое преступление!»
  «Мои друзья говорят, что ответ есть».
  "Что это такое?"
  «Свободу Туркестану!»
  Мешкиский турок резко вдохнул, словно эта мысль была слишком опасна и опьяняюща, чтобы вдыхать её обычным способом. «Свободу Туркестану!» — повторил он эти два слова, как будто они были самой сутью жизни.
  «Возможно, это и есть способ отомстить за геноцид мешкийских турок и защитить их права».
  «Свободу Туркестану!» — снова воскликнул мужчина.
  «Но только мощное движение может освободить Туркестан от русских хозяев и обеспечить безопасность его народу, от Черного моря до Синьцзяна!»
  «А такое вообще возможно?»
  «Я не знаю. Но, возможно, мои друзья в Америке смогут помочь».
  Так было с каждым из полудюжины посетителей конспиративной квартиры Ролза в Баязите. Для каждого из них он немного менял тон разговора. Крымскому татарину он рассказывал о глупости Сталина, заклеймившего целую расу — сыновей и дочерей Крыма — предателями Советского Союза. Он плакал с чеченцем из-за трагедии их потерянной и разграбленной родины. Он негодил с узбеком по поводу того, как русские из Москвы разграбили и уничтожили прекрасное Аральское море, жемчужину Центральной Азии.
  В каждой из бесед неизменно повторялась одна и та же тема: «Вы являетесь членом одного из суфийских братств? Вы Накшбанди, Кадири, Ясави или Кубрави? Вы посещали святые места? Шах-и-Зинде в Самарканде, место захоронения Кутхама ибн Аббаса, «живого святого», обезглавленного в битве и принесшего свою голову с собой в колодец, откуда он совершает чудеса для верующих? Или святыню в Казахстане Ахмада Ясави, основателя братства, носящего его имя? Или гробницу Али в Шах-и-Мардане в Ферганской долине Узбекистана? Или гробницы великого Бахаэддина Накшбанда, близ Бухары, и Якуба Чарки, близ Дагестана?» Посетители Ролза всегда отвечали «нет», но это мало что значило. Суфии всегда отрицали свою принадлежность к какому-либо братству. Важно было то, что Ролз задал этот вопрос.
  «Что, чёрт возьми, здесь происходит?» — вслух воскликнул Тейлор, закончив просмотр записей. Первым делом он обратился к Стэнли Тиммонсу. Начальник станции запланировал на этот день игру в гольф, но по настоянию Тейлора отложил её. Тейлор улетел в Анкару с записью Роулза в портфеле. Тиммонс ждал его в своём кабинете вместе со своим заместителем.
  «Можно встретиться с вами наедине?» — спросил Тейлор.
  «Ну да, наверное», — сказал Тиммонс, извиняясь перед своим заместителем и провожая его до двери. Он повернулся к Тейлору. «В чём дело? Зачем это экстренное совещание?»
  «Стэнли, — сказал Тейлор. — Я хочу, чтобы ты был со мной честен кое в чём».
  «Конечно, — сказал Тиммонс. — Если получится».
  «Вы проводите в Стамбуле операцию под эгидой NOC, о которой я не знаю? В ней участвует человек, выступающий под псевдонимом Роулз и выдающий себя за канадского кинорежиссера из Ванкувера?»
  «Как его на самом деле зовут?»
  «Откуда мне знать?»
  «Хм, — сказал Тиммонс. — Нет. Не думаю. По крайней мере, насколько я помню. Конечно, я, вероятно, не смог бы сказать вам, проводилась ли у нас такая операция. Потому что, если бы вы должны были знать об этом, вы бы уже знали. Но нет, на самом деле, это мне ничего не говорит».
  «Тогда у меня для вас плохие новости. Думаю, кто-то ведет операцию за вашей спиной».
  "Невозможный."
  «Вы уверены?» — голос Тейлора был резким и скептическим.
  Тиммонс почесал затылок. «Ну, нет. Не совсем. В редких случаях, полагаю, меня могут и не проинформировать».
  "Такой как?"
  «Проблемы с прикрытием. Если штаб-квартира направляет сотрудника по связям с общественностью для выполнения особо секретной задачи, он может захотеть скрыть это от посольства. Он может даже захотеть скрыть это от начальника представительства. Это возможно. Или иногда штаб-квартира может захотеть отправить кого-то в посольство под прикрытием, в качестве административного сотрудника или сотрудника USIA, и по соображениям безопасности этот человек не будет иметь никакого контакта с представительством. Такое случается».
  Тиммонс нервно кашлянул и закурил сигарету. Он погружался в состояние тревоги, представляя себе различные сценарии, в которых его могли бы оставить в неведении.
  «Возможно, — сказал Тиммонс, — вам лучше рассказать мне подробности об этой операции, которая, как вы утверждаете, ведется за моей спиной».
  «С удовольствием. Но я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал».
  "Что?"
  «Ты не расскажешь штабу, как я это узнал».
  «Как я могу это обещать? Возможно, вы совершили что-то неэтичное».
  «Я этого не делал».
  «Хорошо, ладно. Обещаю. Теперь расскажи мне историю о… как ты сказала, его звали?»
  «Ролс. По крайней мере, это его рабочее имя. Я впервые увидел его месяц назад в баре Омара Гаспрали в Баязите».
  «Кто такой Омар Гаспрали, в конце концов?»
  «Он татарин, чья семья бежала из Крыма давным-давно. Его дом — своего рода место сбора эмигрантов из Центральной Азии. Все они ходят туда, напиваются и делают вид, что собираются освободить родину».
  «Давай, давай». Тиммонс, разбуженный любопытством, теперь жаждал подробностей. Он был похож на обманутого мужа, который твердо решил узнать, что именно с ним сделала жена.
  «Поздним вечером я был там с Георгием Трамбо из Афин, который приехал помочь мне в операции по Кунаеву».
  «Я помню», — с сомнением ответил Тиммонс.
  «Я пытаюсь найти Джорджу девушку, когда Омар говорит мне, что в баре есть еще один американец. Это какой-то Ролз, разговаривающий с парой безумных узбеков. Мне стало любопытно, и я послал Джорджа посмотреть на него. Он сказал, что он кинорежиссер из Британской Колумбии, снимает документальный фильм о советских эмигрантах, и дал Джорджу свою визитку».
  «Похоже на офисного работника. У канадцев в Турции ничего не получается».
  «Так я и думал. И это меня разозлило. Поэтому я решил выяснить, что происходит. Честно говоря, в тот момент я был слегка пьян, так что, возможно, поэтому я это и сделал».
  «Что ты сделал?»
  «Я проследила за ним до дома и попросила Джорджа установить прослушивающее устройство в его квартире. Это был глупый поступок». Тейлор попыталась изобразить раскаяние.
  «И это всё? Это то, что я обещал никому не рассказывать?»
  "Да."
  «Забудьте об этом. Кому это интересно? Переходите к самому интересному. Что на записи?»
  «Какие-то странные вещи. Ролз встречается каждые несколько дней с одним из этих эмигрантов — узбеками, казахами и бог знает кем еще — и восхваляет их за освобождение родины. Он рассказывает им, как мерзко русские относятся к советским мусульманам, как будто им нужно об этом напоминать. А потом, не говоря прямо, предполагает, что дядя Сэм может им помочь».
  «Помочь им сделать что?»
  «Он никогда не говорит об этом прямо. Но заявляет: „Свободу Туркестану!“, как будто это лозунг какого-то подпольного движения».
  «Забудьте об этом», — сказал Тиммонс, покачав головой. «Мы больше так не делаем. Строго запрещено».
  «Я так и думал. Но послушайте запись».
  "Ни за что."
  «Послушай эту чертову запись!»
  И он это сделал. Тиммонс отказался от планов сыграть в гольф, оцепенело и стало безучастно слушать отдельные отрывки из записи. Абдалла из Ташкента. Мешкинский турок. Узбек. Татарин. Каждый раз, когда Ролз упоминал «моих друзей в Америке», Тиммонс ворчал: «Черт возьми!» Когда Тейлор закончил свои отрывки, Тиммонс закрыл лицо руками. Он выглядел подавленным.
  «Я не знаю, в чём тут дело, — сказал Тиммонс. — Но само собой разумеется, что это очень деликатный вопрос. Что бы это ни было».
  "Верно."
  «Честно говоря, — продолжил Тиммонс, — я не очень-то хочу в это вмешиваться. Если бы кто-то посчитал, что мне нужно это знать, я бы знал. Но поскольку мне это не нужно, очевидно, это не мое дело».
  «Но теперь вы это знаете».
  «Мне не нужны эти неприятности», — спокойно сказал Тиммонс. «Я собираюсь уйти на пенсию в следующем году и намерен сделать это тихо и счастливо. Если вы хотите поднять шум, это, конечно, в ваших силах. Но я не буду вмешиваться. Это не мой случай. Так что все ваше. Пожалуйста».
  «Спасибо», — сказал Тейлор. Он не мог не пожалеть Тиммонса, старого, усталого и боящегося всего, что могло бы расшатать лодку.
  «Пожалуйста, присылайте мне копии всех телеграмм, — сказал Тиммонс. — Просто чтобы вы знали, сегодня вечером я сам отправлю телеграмму в штаб-квартиру, сообщив, что вы проинформировали меня о деликатном вопросе, на который, по-видимому, случайно наткнулись, и что я посоветовал вам не заниматься этим».
  Тейлор поблагодарил Тиммонса и пожал ему руку. Ему казалось, что он наблюдал, как кто-то умирает от самоудушения.
  Стремление создавать проблемы для Тейлора было сродни биологическому инстинкту. И поэтому, смутно осознавая, что проблемы, которые он создает, могут быть направлены главным образом на самого себя, он той же ночью составил телеграмму в штаб. Первой его мыслью было отправить сообщение LWSURF напрямую директору, чтобы протянуть руку помощи как можно выше. Но это было глупо. Хинкл, вероятно, проигнорировал бы его, или, что еще хуже, передал бы одному из комитетов Конгресса по разведке. Следующей мыслью Тейлора было отправить сообщение напрямую заместителю директора по операциям. Но это тоже было глупо. Это выглядело бы как попытка затеять ссору. А у Тейлора было давнее правило: никогда не вступать в конфликт, если не знаешь, кто твой противник.
  Тейлор решил, что на самом деле ему хотелось лишь подколоть бюрократов, дать им понять, что он раскрыл их маленькую игру в Стамбуле, и вежливо послать их куда подальше. Поэтому он составил самую безобидную телеграмму — простую просьбу о предоставлении информации, о любых важных данных из реестра, — на имя некоего Джека Роулза, кинорежиссера, с особой просьбой сообщить ему, является ли этот мистер Роулз агентом ЦРУ, чтобы он мог помочь защитить свою маскировку. Затем он вернулся к привычной жизни на стамбульской базе и стал ждать ответной почты.
  18
  была сопряжена с тем, что ты видел, как рушится основа американской власти по всему миру, возможно, даже понимал причины этого, но был бессилен что-либо предпринять, чтобы это остановить. Если ты хоть сколько-нибудь добросовестно относился к своей работе, тебе становилось плохо, как пожарному, которому приходится наблюдать, как высотное здание выходит из-под контроля, потому что его шланги и лестницы не достают до пламени. А зимой 1979 года в мире, безусловно, бушевал пожар третьей степени сложности. Горел Иран. Огонь распространялся. Казалось, агентство было готово сделать почти всё — кроме как потушить пожар.
  Новые планы выдвигались каждые несколько недель. В начале марта кто-то на родине решил, что было бы разумно завербовать больше курдских агентов, чтобы угрожать Хомейни восстанием курдского населения. Отличная идея! Поэтому был разослан призыв в дивизии и базы имперского легиона, и несколько дней спустя Тейлор посетил беззубого старика из Диярбакыра, которого база ЦРУ в Лос-Анджелесе (Южная Калифорния, похоже, была сердцем курдской диаспоры) предложила в качестве человека, который мог бы возглавить курдскую армию в изгнании. Старик не совсем сошёл с ума. В качестве условия своего участия в Курдской освободительной войне он потребовал немедленно перевести крупную сумму на номерной банковский счёт в Швейцарии. Тейлор должным образом передал его сообщение в штаб, отправив информационную копию в Лос-Анджелес.
  Самой большой головной болью для Тейлора был вербовка иранских агентов. В штаб-квартире решили, что визы можно обменивать на разведывательную информацию, поэтому был издан указ, согласно которому иранцы будут получать визы особого статуса только в том случае, если они смогут продемонстрировать явную разведывательную ценность. К этому времени тысячи иранских беженцев собрались в Стамбуле, стремясь попасть в Америку и открыть салоны красоты, управлять магазинами 7-Eleven или работать таксистом в аэропорту Даллеса. И каждый из них был готов рассказать любую нелепую историю, необходимую для получения заветной визы. Тейлор не мог вынести мысли о том, чтобы выслушать столько искренней лжи, поэтому он передал большую часть собеседований своей секретарше. Более разумной процедурой, как подозревал Тейлор, было бы потребовать в качестве условия выдачи визы, чтобы каждый иранец пообещал не предоставлять разведывательную информацию Соединенным Штатам.
  В середине марта разразился небольшой скандал, когда выяснилось, что местный иранец, работавший в визовом отделе, продавал места в очереди своим соотечественникам за суммы до 10 000 долларов. Из Вашингтона были направлены следователи, которые начали опрашивать всех подряд. Очевидно, это было именно то преступление, которое могло по-настоящему взволновать бюрократию — мелкое воровство. В конце концов турки согласились привлечь к ответственности сотрудника визового отдела; бедные иранцы, которые давали ему взятки, были исключены из списка имеющих право на получение визы. Тейлор, который ничего не знал о схеме, но неосмотрительно сказал одному из следователей, что иранец — это тот тип предпринимателя, который преуспеет на Уолл-стрит, был официально признан невиновным. Но неофициально было ясно, что бухгалтеры на родине были недовольны.
  Тейлор продолжал свою работу. Вашингтон по-прежнему больше всего интересовали болгары и их предполагаемый заговор с целью контрабанды оружия в Турцию. Тейлор обнаружил мало доказательств этому. Печальный факт заключался в том, что оружие поступало в Турцию со всех сторон — из Ливана, Сирии, Ирана, Греции и, да, Болгарии, — но проблема была в спросе на оружие, а не в предложении. И все же каждые несколько недель из штаба приходило очередное назойливое сообщение с просьбой предоставить новую информацию о болгарском оружии. «Накорми козу», — заключил Тейлор. Он регулярно отправлял запросы по этому вопросу, что порождало постоянный поток бесполезной информации.
  Тейлор беспокоился о Турции, несмотря на свою неспособность что-либо с этим сделать. Его тревога началась вскоре после прибытия в Стамбул, когда он понял, что может отличить молодых турецких левых от правых, просто взглянув на них. Он выходил из метро, известного как «тунель» , в нижней части Истикляля, когда увидел группу подростков на другой стороне улицы.
  «Левые», — подумал он про себя, не задумываясь. На них были парки, джинсы и армейские ботинки. Это была левая одежда. Правые выглядели иначе. На них были длинные шерстяные пальто и темные очки. Тейлор присмотрелся. Определенно левые. У них были левые усы. Конечно, все турецкие мужчины носят усы. Но левые усы были похожи на куст, растущий над губой и иногда заходящий в рот, в то время как правые усы были тонкими и коротко подстриженными, как ниточка. И в тот момент, когда до него дошло, что Турция поляризована даже по признаку стиля одежды, Тейлор решил, что ему нужен агент в студенческом движении. Исключительно в разведывательных целях, заверил он Тиммонса. Никаких тайных операций.
  В результате той первой «рыболовной экспедиции» он получил нервного молодого турецкого профессора политологии, чей криптоним был EXCHASE/1. Ему присвоили номер «1» в надежде, что он займется вербовкой собственной группы субагентов, известных как EXCHASE/2, EXCHASE/3 и так далее. Но по правде говоря, он был не очень-то хорошим агентом. Его «разведка» не выходила за рамки того, что писали в газетах, и его главным интересом, похоже, было остаться в живых. Тейлора это не беспокоило. Несмотря на все свои недостатки, EXCHASE/1, казалось, знал больше, чем турецкая полиция. Если вы слышали взрыв где-нибудь в Стамбуле и звонили в полицейский участок, чтобы узнать об этом, капитан говорил: «Не волнуйтесь. Это не касается американцев». И всё. EXCHASE, по крайней мере, мог рассказать вам сплетни.
  Настоящее имя Эксчейза было Булент. Согласно расписанию, Тейлор должен был встречаться с ним раз в месяц в конспиративной квартире в Кадыкёе, на азиатской стороне. Заместителю Тейлора, который занимался такими административными деталями, как аренда конспиративных квартир, похоже, нравилась азиатская сторона. Возможно, он считал, что там безопаснее встречаться с кем-либо, чем на европейской стороне, ближе к консульству. Тейлору это показалось сомнительным предложением, поскольку единственными американцами, которые могли бы бродить по Кадыкёю в будний день после обеда, были наркоторговцы или шпионы. Но это неважно. Аренда в Кадыкёе была дешевле.
  Тейлор переправился на пароме через Босфор в Ускюдар. Светило солнце, на мгновение пробиваясь сквозь дымку и копоть поздней зимы, и эта поездка напомнила Тейлору, почему Стамбул, несмотря на все свои вопиющие недостатки, остается таким очаровательным. Город создан для того, чтобы его видели с воды, и вид на горизонт, когда паром отходил от причала возле Галатского моста, был одним из самых захватывающих зрелищ на планете. Тейлор стоял на палубе, считая шпили пяти великих мечетей, розовые на утреннем солнце, пока паром раскачивался по черной, как чернила, воде.
  « Салеп! Салеп! Салеп! » — кричал торговец, пробираясь сквозь переполненную кормовую палубу; он продавал пенистый горячий напиток с тем же названием, приготовленный из молока и корня салепа с добавлением корицы. « Салеп », — заказал Тейлор. Остаток пути он провел, вдыхая аромат корицы и специй, пока величественные обломки старого Стамбула удалялись вдали, а по правому борту приближались руины современной Анатолии.
  Эксхейз был довольно печальным человеком; серьёзный молодой человек с рыжеватыми волосами и цветом лица, с затуманенным взглядом. У него были левые усы, но довольно редкие. Проблема заключалась в том, что он был слишком американизирован, получив несколько лет назад докторскую степень по политологии в Университете Вайоминга. Теперь он вернулся домой и преподавал в Стамбульском университете, чувствуя себя неловко и недостойно. Чтобы убедиться, что он на самом деле не вовлечён в грязную жизнь Турции, он занимался шпионажем в пользу ЦРУ.
  «Ты опоздал, Булент», — сказал Тейлор, когда молодой агент прибыл в конспиративную квартиру. Он опоздал всего на пятнадцать минут, но Тейлор все равно его отчитал. Агенты никогда не должны опаздывать.
  «Мне страшно», — сказал турок.
  "Почему?"
  «В университете становится очень опасно».
  «Для кого?»
  «Для всех. Мои ученики боятся даже пойти купить газету. В некоторых районах я сам боюсь покупать газету».
  «Зачем?» — спросил Тейлор. Он подумал, что, возможно, EXCHASE теряет самообладание.
  «Потому что если я куплю не ту газету не в том месте, могут возникнуть проблемы. Если я попрошу левую газету «Cumhuriyet» в районе, где преобладают правые, и меня увидит правый, он может на меня напасть. Поэтому у газетного киоска я просто киваю на нужную мне газету, а когда продавец мне ее дает, я складываю ее так, чтобы никто не увидел. Лучше перестраховаться».
  «Это нелепо».
  Булент выглядел обиженным. «Это случилось буквально на прошлой неделе, — торжественно сказал он, — недалеко от кампуса в Баязите. Правый покупал экземпляр журнала «Теркуман» , а левый увидел его и застрелил».
  «Вы его застрелили?»
  «Конечно. В университете теперь у всех есть оружие. Кроме женщин».
  «Полагаю, так и есть».
  «Простите, я ошибаюсь. Среди маоистов у женщин тоже есть оружие. Но это странные женщины. Они невысокие и некрасивые, и они вступают в половые отношения с другими маоистами. У нас в университете есть поговорка: чем левее ты идешь, тем некрасивее женщины — и тем легче их затащить в постель».
  «В моей школе была такая же поговорка», — сказал Тейлор.
  Булент не улыбнулся. Это был очень серьезный молодой человек.
  — А что насчет оружия? — настаивал Тейлор. — Я знаю, что уже спрашивал об этом, но это важно. Откуда оно берется?
  «Болгария», — заявил Булент. Из предыдущих разговоров на эту тему он понял, что это правильный ответ.
  «Откуда вы это знаете? Вы собрали серийные номера оружия, как я просил вас на нашей последней встрече?»
  Булент покачал головой.
  "Почему нет?"
  «Это было невозможно».
  «Почему бы и нет, черт возьми?»
  Булент выглядел потрясенным. На нижней губе начала дрожать кожа. «Потому что это слишком опасно для меня», — тихо сказал он.
  «Это часть сделки».
  «Я знаю. Но если я буду слишком усердно искать оружие, другие поймут, что я шпион, и убьют меня».
  «И ты напуган».
  «Да. Мне страшно. Мне очень жаль».
  Тейлору было жаль турка. Он был жалок. «Не унывай», — сказал он, похлопав турка по плечу.
  «Хорошо, хорошо», — сказал Булент.
  Тейлор сменил тему. К черту болгарское оружие. «Что нового у твоих левых друзей в университете?»
  «Ах!» — воскликнул Булент, довольный тем, что наконец-то у него появилась полезная информация. — «У меня для вас большой доклад. Между Дев-Йол и Дев-Сол произошел новый раскол».
  «Напомни мне, где какое место занимает».
  «Конечно. Дев-Йол верит, что революция начнётся в сельской местности, а затем распространится на города. Дев-Сол верит, что революция начнётся в городе и распространится на деревню. Сейчас они очень злы и стреляют друг в друга».
  «Что полиция предпринимает по этому поводу?»
  «Какой? Пол-Бир или Пол-Дер?»
  «Дай мне покоя, Булент».
  «Пол-Бир — это правая фракция полиции. Пол-Дер — это левая фракция».
  «Хорошо. Так что же они делают для решения этой проблемы?»
  «Никто из них ничего не делает для решения проблемы?»
  «Ни один из них ничего не делает ни с Дев-Йолом, ни с Дев-Солом. Оба считают, что ЦРУ всем заправляет». Он с ожиданием посмотрел на Тейлора. Даже такой образованный человек, как Булент, всё ещё питал иллюзию всемогущества Америки, несмотря на очевидные доказательства обратного. Тейлор не хотел его разочаровывать.
  «Тсс!» — сказал он. Он подмигнул Буленту. Булент кивнул. Мысль об этой могущественной, далекой Америке, которая соизволила взять его в свои руки, казалось, была единственным, что поддерживало его. Тейлор посмотрел на часы.
  «Ещё один вопрос, и тогда я дам вам деньги», — сказал Тейлор. «Что говорят в кампусе об Иране? Кто-нибудь вступает в Исламскую студенческую ассоциацию?»
  «Несколько человек, — сказал Булент. — В основном это бедные деревенские парни и некрасивые девушки. Не беспокойтесь о них. Они неудачники».
  «Сколько денег Исламская студенческая ассоциация выплачивает своим членам?»
  «Немного. Меньше, чем раздают левые. Примерно столько же, сколько раздают правые».
  «Откуда берутся деньги?»
  «Иран», — сказал Булент. Вероятно, это правда, но он просто гадал. Какая пустая трата времени, подумал Тейлор. Он полез в карман пальто и достал конверт.
  «Вот ваша стипендия», — сказал Тейлор, передавая конверт турку. Внутри было восемьдесят долларов.
  «Спасибо», — сказал турок. Он выглядел до смешного благодарным, учитывая мизерную сумму, которую ему платило агентство. Скупость — хорошее ремесло, Тейлор давно усвоил. Правило заключалось в том, чтобы никогда не платить кому-либо столько, чтобы его новое богатство сделало его заметным. Отчасти поэтому шпионаж был таким отвратительным делом. На продаже секретов даже реальных денег не заработаешь.
  На следующий день у Тейлора была очередная встреча с Шерифом Османом из турецкой разведки. Турок выглядел изможденным. Привычная уверенная и достойная манера византийского шпиона исчезла. Вместо этого он выглядел как измученный полицейский из страны третьего мира, окруженный населением, которое он не мог контролировать. Даже его борода, обычно аккуратно подстриженная и причесанная, выглядела неопрятной.
  «Что случилось?» — спросил Тейлор.
  «Восточные провинции», — сказал турок. Это был своего рода код. Это означало «курды», слово, которое турецкие сотрудники службы безопасности предпочитали не произносить вслух.
  «Что происходит в восточных провинциях?»
  «Иностранные элементы сеют хаос». Это тоже был своего рода код, отсылка к Советскому Союзу. В турецких службах безопасности считалось аксиомой, что Москва поддерживает курдских повстанцев в стремлении уничтожить турецкую нацию.
  «Что-нибудь конкретное?»
  «Еще одни похороны. Ими воспользовались левые агитаторы. Армия была вынуждена ответить».
  "Чем ты планируешь заняться?"
  «Конечно, нужно принять жесткие меры».
  Шериф подошел к окну своего кабинета. Из него открывался вид на парк Йылдыз, где султан Абдель-Хамид в конце XIX века на протяжении нескольких десятилетий скрывался от проблем своей приходящей в упадок империи.
  «Скажу вот что об Абдул-Хамиде, — сказал Шериф, указывая на дворец Йылдыз. — Он знал, как обращаться с курдами».
  «Он позволил им убивать армян», — предположил Тейлор.
  Сериф прищурился.
  «Просто шучу».
  «У султана было много недостатков, — продолжил Сериф, — но во многих отношениях он был первым современным главой разведки».
  «Э-э», — пробормотал Тейлор. Какое отличие. Правда об Абдул-Хамиде заключалась в том, что он был сумасшедшим. Он так боялся заговорщиков, что редко выходил за пределы Йылдыза. Он держал сотню попугаев в клетках по всей территории дворца, чтобы предупреждать о вторжении. В каждой комнате дворца у него был заряженный револьвер, чтобы стрелять в убийц. Он пил молоко только от своих коров, которые охранялись круглосуточно. Он заставлял своего брата Иззета примерять его одежду первым, чтобы убедиться, что она не отравлена. Короче говоря, он был безумцем.
  «Знаете ли вы секрет Абдул-Хамида?» — продолжил Сериф. — «Его секрет был в технологиях».
  Глаза Тейлора расширились, но он ничего не сказал.
  «Это правда! Абдул-Хамид использовал телеграф для контроля над своей сетью шпионов в Европе. А для сбора разведывательной информации о своей империи он посылал туда группы фотографов. У меня в кабинете хранится один из альбомов Абдул-Хамида».
  «Правда?» — спросил Тейлор. Притворное проявление интереса было неотъемлемой частью встреч с местными сотрудниками разведки: рассматривание фотоальбомов, поздравления с днем рождения Ататюрка, выслушивание избитых мифов о независимости.
  «Хотите посмотреть?» — с надеждой спросил Сериф.
  "Конечно."
  Сериф достал из ящика стола толстый альбом старых гравюр, каждая из которых была вставлена в раму с тугрой Абдул-Хамида , выполненной витиеватым османским шрифтом. Это был каталог аккуратности и порядка, как раз то, что могло бы угодить параноику-султану. На фотографиях, заметил Тейлор, все, казалось, были в униформе: пожарные, полицейские, солдаты и моряки, все гордо позировали в своих отличительных костюмах; школьники в туниках с золотыми пуговицами и детских красных фесках; фехтовальщики и гимнасты играли; студенты-медики в двубортных плащах, выстроившиеся за полурасчлененными трупами. По крайней мере, подумал Тейлор, альбом иллюстрировал турецкую страсть к порядку: каталоги и списки, аккуратные ряды, все расположено одинаково. Почти не имело значения, что это за предмет, главное, чтобы он был аккуратно расположен. Зайдите в турецкий рыбный магазин, и вы увидите то же самое: рыба аккуратно выложена веером, большие и маленькие особи выстроены в идеальные ряды, головы вместе, хвосты вместе, именно так. Турки были дисциплинированным, волым народом. Но иногда немного параноиком.
  «Прекрасные фотографии, — сказал Тейлор. — Но разведданные плохие. Если это всё, что увидел султан, значит, он, должно быть, считал, что империя находится в отличном состоянии».
  «Он ничему из этого не поверил, — ответил Сериф. — Это лишь убедило его в том, что его враги гораздо коварнее, чем он себе представлял. Поэтому он решил завербовать больше шпионов!»
  Тейлор кивнул. Это был стандартный турецкий ответ, даже сейчас. Если Массачусетский технологический институт не получал достаточно разведывательной информации о терроризме, он нанимал еще несколько десятков информаторов, которые слонялись по левым кофейням. И он «допрашивал» еще нескольких левых и курдов. Это был еще один неизменный элемент турецкой политики безопасности. Допрос заключенных, как и во времена Абдул-Хамида, казалось, больше всего нравился властям.
  «У нас, турков, есть поговорка, — предостерег Шериф. — Если не бить детей, то в итоге будешь бить себя».
  «Я постараюсь это запомнить», — сказал Тейлор. «Послушайте, прежде чем я уйду, я хочу кое-что у вас спросить».
  «О?» — спросил Сериф. — «Что это?»
  «Вы когда-нибудь слышали лозунг „Свободный Туркестан“?»
  Сериф прищурился. «Повтори это еще раз».
  «„Свободный Туркестан“. Вы когда-нибудь слышали о какой-нибудь группе эмигрантов, использующей подобный лозунг?»
  «Конечно. Десятки групп. Когда-то у каждого официанта в ресторане Rejans была своя группа. Сейчас таких уже не так много».
  «Туркам всё ещё небезразличен Туркестан?»
  «Конечно, да!» — сказал Шериф. Его достоинство было оскорблено. «Моя семья родом из Крыма. Из Бахчисараи».
  «Без шуток».
  «В этом нет ни капли шутки. Каждый турок помнит нашу утраченную империю. У нас есть поговорка».
  «И что же это?»
  «Мы говорим: человек может проехать от Средиземного моря до Тихого океана и говорить только по-турецки».
  «И ешьте только кебабы».
  "Извините, пожалуйста?"
  "Ничего."
  «Почему вы спрашиваете меня о Туркестане?»
  «Просто любопытно. На днях я услышал лозунг — „Свободный Туркестан“ — и мне стало интересно, насколько это серьезно».
  «Для нас? Для MIT?»
  Тейлор кивнул.
  «Конечно, я не могу вам сказать».
  «Конечно, нет», — сказал Тейлор. «Но если бы вы могли мне сказать, что бы вы ответили?»
  «Хм», — сказал турок. Уголки его губ были приподняты. Это не была улыбка, но она была близка к ней. «Я бы сказал, что это несерьезно. Это игра для стариков и официантов из Режанса. Мы больше к этому не имеем никакого отношения».
  В начале апреля, в разгар этой рутинной работы разведки, наконец-то пришло долгожданное ответное письмо от Тейлора. Он получил необычную телеграмму из штаб-квартиры. Она была отправлена по каналу «Ограниченного доступа», что означало, что она была особенно секретной и обрабатывалась отдельно от обычной, совершенно секретной телеграфной переписки агентства. Сообщение было от Эдварда Стоуна. Стоун сообщил, что через неделю прибудет в Стамбул на ночь и хотел бы встретиться с Тейлором. По словам Стоуна, им понадобится безопасное место для разговора.
  19
  В каждом ведомстве правительства Соединенных Штатов были люди, подобные Эдварду Стоуну. Это были постоянные заместители министров, выдающиеся бюрократы, которые пережили каждую волну энергичных политиков и сохранили верность ведомства его исторической миссии. Частично их власть объяснялась тем, что они были живыми памятниками миру, в котором были созданы их ведомства, воплощая бюрократическую культуру каждого из них, его мифы и традиции.
  Для большинства федеральных ведомств это были 1930-е годы, и культура была пронизана либерализмом «Нового курса». Посетите даже сейчас крупные министерства внутренних дел в Вашингтоне — сельского хозяйства, внутренних дел, юстиции — и вы увидите физические остатки: огромные фрески, изображающие обычных американцев, рабочих и фермеров, полицейских и лавочников, участвующих в представлении американской социальной демократии. Если бы Америка когда-нибудь окончательно решила отказаться от этики Уолта Уитмена, Феликса Франкфуртера и Франклина Делано Рузвельта, кому-то пришлось бы закрасить фрески «Нового курса».
  Центральное разведывательное управление (ЦРУ) было порождением несколько иной эпохи и с другой этикой. Его основополагающие мифы восходят к 1940-м годам — годам Второй мировой войны и её последствиям, — а его традиции были аристократическими, а не пролетарскими. Когда руководители ЦРУ строили свою штаб-квартиру вверх по реке в Вирджинии, они решили, что она должна выглядеть как кампус университета Лиги плюща — крутой и строгий, как одно из современных зданий Йеля или Гарварда. Никто в ЦРУ никогда бы не подумал заказать фреску с изображением какого-нибудь потного рабочего на винограднике разведки. Слишком вульгарно. Слишком публично. Если агентство хотело почтить свои традиции, то пусть Tiffany's выгравирует на красивой серебряной тарелке. ЦРУ было другим. Оно было продуктом Америки, которая повзрослела в спешке, которая оставила позади идеализм и смятение 1930-х годов и за несколько лет стала жёсткой, уверенной и циничной. Она была создана, чтобы спасти Америку не от туманных проблем бедности и несправедливости, а от немцев и японцев. А затем, навсегда, от русских.
  Это объясняло особый статус Эдварда Стоуна в агентстве. К 1979 году он был одним из последних оставшихся ветеранов поколения основателей, всё ещё работавших в Лэнгли. Он был одним из немногих, кто ещё помнил, что «допуск Q» изначально означал доступ в здание Q, одно из временных зданий, разбросанных по Фогги-Боттом, где первоначально располагалось агентство: одним из немногих, кто помнил поездки между этими зданиями на маленьких автобусах, известных как «зелёные жуки». И что наиболее важно, он был одним из немногих оставшихся, кто помнил, насколько неорганизованными были дела в те дни, когда не было никаких правил, и приходилось импровизировать на ходу.
  Родословная Стоуна, если говорить об агентах, была частично британской, частично немецкой. Это была самая лучшая родословная. Он приехал в Лондон в начале войны молодым офицером, назначенным в Управление стратегических служб (OSS), и начал работать с британцами над раскрытием нацистских разведывательных сетей. После окончания войны он отправился в Германию и продолжил работу, теперь изучая нацистские сети, которые тянулись на восток, к Советскому Союзу, а не на запад, к Великобритании и Америке. Из этих двух распавшихся империй, Великобритании и Германии, Стоун и его коллеги создали американское разведывательное агентство. От британцев они переняли навыки и мастерство; от немцев — многих своих агентов. Это было непростое сочетание, но тогда не было времени об этом беспокоиться.
  Уроки того времени прочно засели в мозгу Стоуна: Советы были безрассудными и двуличными противниками; европейцы — трусливыми примирителями; американцы и британцы — последней и лучшей надеждой мира — не все, конечно, но правильные, решительные. К 1979 году Стоун демобилизовался более чем на три десятилетия, но всё ещё носил своего рода англо-американскую форму государственного служащего: аккуратные английские костюмы из твида и фланели; прочные туфли с вощёными шнурками; коричневая шляпа-хомбург для обычных случаев и, для особых мероприятий, серая шляпа с жёсткими полями. Он был совершенно не заинтересован в переменах: когда один из его костюмов так износился и заблестел, что его больше нельзя было носить, он заказал у портного точно такой же, того же фасона, того же цвета. То же самое он чувствовал и по отношению к государственной службе.
  Стоун не пережил «переход» во время великой американской культурной революции 1970-х годов. Более того, он ненавидел то, во что превратилось агентство к концу десятилетия. Ему это казалось дешевым и недостойным — все эти конгрессмены, бегающие по улицам и проводящие слушания, и покорно подчиняющиеся им сотрудники агентства — не говоря уже об опасностях, которые это представляло для разведывательной деятельности. «Надзор» стал новым панацеей. Возможно, конгрессмены думали, что если честные люди, такие как они сами, будут заниматься грязным делом, оно неизбежно станет чистым. Замечательная идея. Но Стоуну, спустя тридцать пять лет, казалось очевидным, что единственный способ сделать разведывательную работу чистой — это если люди перестанут ею заниматься.
  Стоун никак не мог понять, почему агентство согласилось на этот нелепый фарс. Конечно, члены Конгресса говорили бы о комитетах по надзору, правовых уставах и американских ценностях. Именно этим и занимались конгрессмены. Но почему агентство подписалось на эту чепуху в честь Дня независимости? Неужели люди сошли с ума? Каждый раз, когда Стоун видел, как Чарльз (Чак) Хинкл ведет новую группу конгрессменов по зданию агентства, у него сжималось сердце. Варвары стояли у ворот. Стены храма были прорваны.
  В середине 1970-х, когда натиск набирал обороты, Стоун решил, что настало подходящее время исчезнуть. Великая чистка в секретной службе уже начиналась; десятки тайных бюрократов с именами вроде Эван и Невин увольнялись каждые несколько месяцев. Аудиторы и няньки сходились во мнении, что в Управлении операций слишком много людей, и в каком-то смысле они были правы. Секретная служба, как любое хорошо откормленное животное, за три десятилетия накопила слои защитного жира, и в штате было слишком много стареющих, знатных шпионов, придумывающих сомнительные планы, чтобы занять себя. Но на самом деле великая чистка была не об этом. Она была о власти — о секретном подразделении правительства, которое тридцать лет беспрепятственно управляло своими делами (и делами многих других людей) и за это время совершило слишком много ошибок и нажило слишком много врагов. И теперь оно оказалось во власти тех самых людей, которых оно держало на расстоянии все эти годы. Конгрессмены, журналисты, чиновники — все ищут трофеи.
  Эдвард Стоун, возглавлявший Ближневосточный отдел более десяти лет и являвшийся своего рода старейшиной среди влиятельных кругов, был особенно очевидной мишенью. Лучше держаться подальше, решил он. Лучше залечь на дно на некоторое время и посмотреть, одумаются ли люди.
  И так оно и случилось — однажды он исчез из своего просторного кабинета вместе с картами и сейфами и отправился куда-то еще, большинство людей не знали куда. По мере того, как Хинкл усиливал чистку среди старых сотрудников, какое-то время ходили слухи, что Стоуна тоже уволили. Но это было неверно. Некоторые из его друзей представляли себе это, как старого оленя в лесу. Стоун решил, что его время пришло, и отправился на какую-то бюрократическую вершину, чтобы умереть благородной смертью. Но и это было не совсем так. Стоун не умер и не поднялся ни на какую вершину. Точнее было бы сказать, что он ушел в подполье, что в секретном агентстве, таком как ЦРУ, равносильно своего рода двойному отрицанию.
  Первой реакцией Тейлора на сообщение Стоуна было осознание того, что он совершил самую большую ошибку в своей карьере. Он не понимал, почему его запрос о местонахождении информации попал в поле зрения Стоуна и что Стоун предпримет в связи с этим. Но у него было ощущение, что он невольно вступил в конфликт не с тем человеком. Первоочередной проблемой было найти безопасное место для встречи. На базе в Стамбуле был защищенный конференц-зал, печально известный «пузырь», но там было жарко, тесно и совершенно неинтересно. Поэтому Тейлор исключил «пузырь». Ресторанов было предостаточно, но их было слишком легко прослушивать. Так что о ресторанах можно было забыть.
  Тейлор решил, что ему нужна лодка. Путешествие на лодке по Босфору апеллировало к его чувству драматизма. Если его карьера вот-вот рухнет, то он уйдет с почестями. Но на какой лодке? У посла была великолепная яхта « Хиавата» , которую он держал пришвартованной в Стамбуле. Но он был настолько параноиком, что какой-нибудь следователь из Конгресса узнает об этом и отберет ее, что никогда никому не позволял ею пользоваться. Так что и этот вариант отпал. Тейлор навестил старшего унтер-офицера ВМС, который формально входил в состав турецко-американского логистического командования (TUSLOG), но чья настоящая работа заключалась в уходе за лодкой посла.
  «Это лодка Али Каптана», — подсказал моряк.
  «Кто, черт возьми, такой Али Каптан?»
  «Он управляет « Хайаватой» , когда в городе находится посол, что бывает не слишком часто. Но у него есть своя небольшая лодка, « Теодора ». Может быть, он вас возьмет на прогулку».
  «Ему можно доверять?»
  «Лучше. Он не говорит по-английски».
  «Похоже на моего человека», — сказал Тейлор. И несколько часов спустя он нанял для сотрудничества прекрасный корабль «Теодора» и его капитана.
  Поздним вечером Тейлор встретил Стоуна в аэропорту. Стоун прилетел коммерческим рейсом из Франкфурта и нес свой чемодан. Это стало первым сюрпризом для Тейлора. Высокопоставленные сотрудники ЦРУ обычно путешествовали по империи как короли, летая на частных самолетах и прибывая с целыми армиями носильщиков багажа и людей, открывающих двери. Начальники местных отделений соревновались в поиске самых экзотических ресторанов и ночных клубов для своих королевских гостей. Карьера строилась на поиске подходящего рыбного ресторана в Пирее, или лучших дим-самов в Гонконге, или самого откровенного стриптиз-шоу в Бангкоке. Но одного взгляда на Стоуна было достаточно, чтобы Тейлор забыл о стриптизе. Старик был одет в свой привычный зимний костюм: шерстяной костюм-тройку и коричневую шляпу-хомбург. Приветствуя его, Тейлор изучал лицо Стоуна, пытаясь уловить намек на цель, которая привела его в Стамбул. Но лицо Стоуна было приятной, бесстрастной маской.
  «Так ты Тейлор?» — только и сказал он. Тейлор взял его сумку и проводил к ожидавшему его лимузину, который отвез их прямо к пирсу возле мечети Долмабахче. Стоун, казалось, был рад идее поездки на лодке. Он сказал, что едет из Берлина, где было ужасно холодно.
  Для Стамбула это был приятный ранневесенний вечер. Солнце рассеяло большую часть дымки, и с закатом небо окрасилось в розоватый оттенок. Вверх по Босфору, слева от пристани, простирался белый мрамор Долмабахче, дворца настолько величественного, что он едва не разорил Османскую империю. Султан Абдул-Азиз тратил два миллиона фунтов стерлингов в год на содержание дворца и его пятитысячного персонала. Говорили, возможно, это апокрифы, что он привязывал пианино к спинам своих слуг, чтобы музыка сопровождала его по садам. Как и многое другое в Стамбуле, Долмабахче служил напоминанием о безрассудстве попыток соединить Восток и Запад.
  Али Каптан ждал на пристани со своей лодкой. Оказалось, он был лазом из деревни на Черном море, и, как и многие бедные лазские мальчики, он заработал себе жизнь лодочником. Когда Тейлор и Стоун поднялись на борт, Али Каптан отдал им твердый салют.
  « Теодора , — сказал Стоун, любуясь судном и поднимаясь на борт. — Какое прекрасное название. Может быть, добрый капитан назвал её в честь своей дочери?»
  Тейлор перевела вопрос Стоуна для Али Каптана.
  « Хайир! » — прорычал Али Каптан. Нет! Казалось, эта мысль его оскорбила.
  «Он говорит „нет“», — сказал Тейлор.
  «В честь кого названа ваша лодка?» — дружелюбно спросил Стоун. Тейлор любезно перевел.
  «Императрица Теодора», — сказал турок, грозя пальцем Стоуну. Тейлор закатил глаза. Он объяснил Стоуну, что императрица Теодора была известной распутницей, которая, по слухам, в византийские времена прелюбодействовала с десятком мужчин одновременно, а иногда и с тремя.
  «Как очаровательно», — сказал Стоун. «Надеюсь, на этот раз все ее дыры заткнуты». И с этими словами они отчалили и направились вверх по Босфору в мягком свете сумерек.
  Стоун не стал терять времени. «Расскажите мне о вашем контакте с мистером Ролзом», — сказал он, когда лодка уже двинулась в путь.
  Тейлор повторил историю почти так же, как и для Тиммонса. Он объяснил, как они с Джорджем встретили Ролза в доме Омара; как он проследил за ним до дома; как он установил прослушивающее устройство в квартире и что он обнаружил на записи. Стоун кивал и поглаживал подбородок на протяжении всего рассказа. Когда Тейлор закончил, он на мгновение замолчал. Был вечерний час пик, и Босфор был забит лодками — большими паромами и крошечными шлюпками, скользящими по воде.
  «Судя по тому, что вы слышали и видели, как вы думаете, чем занимается мистер Ролз?» — спросил Стоун.
  «Пытаюсь организовать сеть русских эмигрантов».
  «Угу. И что же делать?»
  Тейлор немного подумал. «Полагаю, я создам проблемы русским».
  «Да. Безусловно. Но с какой целью?»
  «Он утверждает, что цель — освобождение Туркестана».
  «Да, но это, очевидно, полная чушь».
  «Согласен. Так в чем же смысл?»
  «Суть проста, — сказал Стоун. — Оцените антисоветское подполье. Проверьте его силу и убежденность. Наладьте контакты».
  Тейлор кивнул. «Хорошо. Понял». Он заметил, что, пока Стоун излагал свои объяснения, на его лице появилась лёгкая улыбка, хотя Тейлор не мог понять, почему.
  «В нашей сфере деятельности всегда полезно иметь полезные контакты, — продолжил Стоун. — Никогда не знаешь, как они могут пригодиться».
  «Я понимаю, что это не мое дело, — сказал Тейлор. — Но разве нет опасности, что операция выйдет из-под контроля? Некоторые из этих узбеков и казахов — сумасшедшие».
  «Небольшая опасность, — сказал Стоун. — Но, безусловно, риск, на который стоит пойти». Он снова улыбнулся.
  Тейлор кивнул. Все эти фехтования выводили его из себя. Когда же Стоун наконец раскроет свои карты и объяснит, что он задумал?
  Али Каптан что-то прокричал с мостика. «Теодора» проходила мимо двух крепостей — Румели-Хисар и Анадолу-Хисар, — которые охраняли противоположные берега Босфора в его самом узком месте.
  Тейлор указал на достопримечательность. «Здесь Европа и Азия находятся ближе всего друг к другу», — объяснил он.
  «Не очень-то близко, правда?» — спросил Стоун. Он на мгновение оглядел окрестности, а затем продолжил свой допрос.
  «Вы снова прослушали мистера Ролза после того, как прослушали запись?»
  «Нет», — ответил Тейлор.
  «Вы пополнили запасы ленты?»
  "Нет."
  "Почему нет?"
  «По очевидной причине».
  "Что это было?"
  «Потому что я предположил, что ввязался в то, во что не должен был ввязываться. В то, о чем мне не следовало знать, хотя это происходило на моей территории».
  Стоун приподнял ухо. «Прошу прощения?»
  «Потому что я предположил, — сказал Тейлор с ноткой раздражения в голосе, — что случайно попал в одну из наших операций».
  Стоун усмехнулся.
  «Что тут смешного?»
  Стоун что-то порылся в кармане, переступил с ноги на ногу и уставился вдаль.
  «Верно, не так ли?» — громче сказал Тейлор. На мгновение ему захотелось ударить Стоуна по его мудрому, ухоженному лицу.
  «Не нужно кричать».
  «Разве нет?» — повторил Тейлор. «Роулз — национальный оперативный центр, верно?»
  «Ролс?»
  «Да, Ролз, чёрт возьми».
  «Нет, на самом деле. Он не такой».
  «Разве нет?»
  «Нет», — наконец громко рассмеялся Стоун. — «В этом-то и вся прелесть. Это вообще не наша операция. Я провел очень тщательную проверку и могу категорически заверить вас, что у нас нет никаких записей о подобной операции».
  «А как же канадцы? Или британцы?»
  «Он тоже не их человек. Я проверил».
  Тейлор глубоко вздохнул. Он почувствовал, будто его ударили по лицу. «Ролс — не наш человек?»
  «Нет. Конечно, нет. Мы уже много лет этим не занимаемся».
  «О, Иисус».
  Стоун снова усмехнулся. Ему всё это показалось очень смешным.
  «Если Ролз не наш, не канадский и не британский, то кто же он тогда?»
  «Подозреваю, что русские».
  «Ты шутишь?»
  «Уверяю вас, что это не так. Я готов поспорить на крупную сумму, что Советы проводят операцию под ложным флагом. И речь идёт о нашем собственном звёздно-полосатом флаге с добавлением кленового листа для маскировки».
  «Зачем они это делают, ради бога?»
  «Я уже всё тебе объяснил, но ты не слушал. Вернее, ты не слышал, что я говорю».
  «Повтори еще раз. Я тупой».
  «Они делают это по тем же причинам, что и мы, только наоборот. Они хотят наладить контакты, прощупать почву, узнать масштабы и силу антисоветского подполья. И, конечно же, они хотят контролировать и манипулировать им. В этом вопросе они действительно очень параноичны».
  «Но зачем нужна была провокация?»
  «Как иначе Советы проникли бы в антисоветское подполье? Они бы точно не объявили, что являются КГБ. Это стандартная процедура. Израильтяне хотят завербовать шпиона в сирийской армии, поэтому вербовщик притворяется российским военным офицером. Цель выдаст все, что у нее есть; возможно, он даже почувствует патриотизм. Здесь то же самое».
  Тейлор покачал головой. Ему было неловко. «Роулз — русский?»
  «Вероятно, да», — сказал Стоун. «Похоже, очень хорошо подготовленный. Североамериканцев сложнее всего имитировать. Акцент можно правильно воспроизвести, если достаточно попрактиковаться, но у нас так много нюансов, и весь мир знает их наизусть. Они выросли, смотря наши фильмы и телешоу. Они знают, как мы говорим и ходим, как закуриваем сигареты, как смеемся. Но, похоже, ваш мистер Роулз справился неплохо».
  «Отлично!»
  «Не вините себя. Еще несколько минут — или чуть меньше выпивки — и я уверен, вы с другом заподозрили бы неладное. Какое-нибудь неуместное слово или жест. Ролзу очень повезло. Он думал, что ему нужно будет убедить только узбеков и татар».
  «Но зачем русским было так стараться?»
  «Мой дорогой мальчик, это тайная полиция. Вот чем и занимаются тайные полицейские. Они ищут врагов. В данном случае у них есть основания для беспокойства. Они понимают, что единственная реальная угроза выживанию Советского Союза — это стабильность его этнических республик».
  «Они не могут так уж бояться кучки узбеков».
  «Они боятся не только узбеков, но и того, что может скрываться за ними».
  "Как что?"
  «Как и Соединенные Штаты».
  «Почему они могли так подумать?»
  «О, за последний год из Вашингтона поступало несколько небольших намёков. Несколько косвенных признаков. Как раз достаточно, чтобы обеспокоить здравомыслящего сотрудника КГБ».
  «И что же это могли быть за намёки?»
  — Я не могу вам сказать, — ласково произнесла Стоун. — По крайней мере, пока нет. Возможно, в другой раз.
  Тейлор смотрел на Стоуна с нарастающим чувством изумления. Казалось, он держал в руке одни лишь козыри.
  «Советы действуют осмотрительно, — продолжил Стоун. — Когда они понимают, что у них возникла проблема, они ищут способ взять ее под контроль и уничтожить. И они играют в эту особую игру в политику эмиграции с 1920-х годов. Вы слышали о тресте?»
  «Конечно», — сказал Тейлор. Ему хотелось повторять это до тошноты. Это была единственная советская контрразведывательная операция, о которой слышал каждый в агентстве. Директор по исследованиям контрразведывательного отдела потратил большую часть тридцати лет на ее изучение. В рамках «Траста» Советы создали антисоветскую подпольную сеть в 1920-х годах и через нее передавали ложную информацию всем разведывательным службам Европы. По сути, Советы создали собственную оппозицию. И они сделали то же самое в начале 1950-х годов, создав фальшивое освободительное движение в странах Балтии, которое поддержали и Великобритания, и Америка.
  «Это довольно сложная небольшая операция», — сказал Стоун. «Роулз, несомненно, подчиняется следователю, ненавязчивому человеку, который может поддерживать с ним связь и отправлять его отчеты обратно в Ясенево. Вероятно, это тот, кого мы бы никогда не стали искать».
  «Черт возьми», — сказал Тейлор, покачав головой.
  "Что это такое?"
  «У меня такое чувство, что я знаю, кого русские используют в качестве связного Ролза».
  «И кто же это может быть?»
  «Приятная литовская дама, замужем за советским генеральным консулом и посвящающая все свое время изучению Центральной Азии».
  «Трогательно», — сказала Стоун.
  «Очень. У нее была привычка пропадать, но мы никак не могли понять, куда».
  «Возможно, теперь у вас есть ответ».
  Тейлор снова покачал головой. Он поднялся и неуверенно подошёл к бортам маленькой лодки. «Чувствую себя ужасно», — сказал он.
  «Вам не следует так поступать», — сказал Стоун. «Дело в том, что вы предоставили нам поистине исключительную возможность».
  Солнце зашло, и над черными водами опустился легкий туман. Босфор стал тише, лишь несколько небольших лодок — водных такси — курсировали между Еникоем и Бейкозом. В воздухе чувствовался холод. Вдали послышался гудок большого судна, входящего в Босфор со стороны Черного моря.
  «Пора выпить», — сказал Стоун. Тейлор достал бутылку виски и предложил тост за их вымышленного коллегу, мистера Джека Роулза.
  «Кстати, — сказал Стоун, когда они уже выпили по второй порции виски, — зачем ты, черт возьми, натворил такую глупость, как Ролз?»
  «Потому что мне было любопытно. И потому что он меня разозлил».
  «Но это было против правил. У вас не было разрешения».
  «Это правда, — сказал Тейлор. — Но за эти годы я понял, что к тому времени, как вы получите разрешение на что-либо, это, вероятно, уже не стоит делать».
  «Лучше объясни мне это», — сказал Стоун, пристально разглядывая молодого человека. Тейлор посмотрел на него и задумался, стоит ли говорить правду.
  «Я буду притворяться, что мы с тобой друзья», — сказал Тейлор.
  «Не нужно притворяться».
  «Я расскажу вам историю, которая поможет объяснить, что я имею в виду. Когда я был в Сомали, до приезда в Стамбул, у меня был агент на высоком уровне в правительстве. На самом верху, если быть точным. Он был министром иностранных дел».
  Стоун кивнул.
  «У нас была вся необходимая ему информация об эфиопах, суданцах и внутренней оппозиции в его собственной стране. Но формально я не должен был делиться ею с ним. Все было помечено как ORCON или NOFORN. Это казалось нелепым. Поэтому я просто рассказал ему. Это несколько раз спасало ему жизнь».
  Стоун оставался невозмутимым.
  «Иногда сотруднику, работающему на местах, просто приходится полагаться на собственное суждение, — продолжил Тейлор. — Иначе какой смысл в нашем присутствии? С таким же успехом можно управлять всем из офиса. Хотя, как я понимаю, такой образ мышления не очень-то нравится мистеру Хинклу».
  Стоун сделал большой глоток своего напитка. «Я ненавижу Хинкля», — сказал он через несколько мгновений. «Что касается дела сомалийцев, я читал о нем в архивах еще до приезда сюда. Думаю, вы поступили правильно. Даже лучше, чем правильно. Вы поступили так же, как поступил бы я».
  Тейлор был удивлен, и это был не первый и не последний раз за этот вечер.
  «Мне так и хочется сделать вам тщеславный комплимент, — сказал Стоун. — А именно, что вы напоминаете мне меня самого в молодости. Но в те времена было проще доверять собственному суждению. Другого выбора просто не было».
  Тейлор посмотрел на старика: гладкое, бесстрастное лицо, усталые глаза, взгляд человека, настолько полностью погрузившегося в свою работу, что в каком-то смысле стал этой работой. Он попытался представить себя человеком шестидесяти с лишним лет, но его мысли расплывались, а затем и вовсе опустели.
  «Я расскажу вам небольшую историю из своей жизни», — сказал Стоун. «Хотите услышать старую военную историю?»
  Тейлор кивнул.
  «Когда война закончилась в 1945 году, мне было двадцать семь лет. Какое это было захватывающее время! Мы едва закончили колледж, и перед нами открывались все возможности. Я все еще служил в армии, работал офицером разведки в штабе США в Гейдельберге. К тому времени мы уже связались с генералом Геленом и решили попытаться сохранить его сеть агентов в Восточной Европе. Самое забавное, что мы ни у кого не спрашивали разрешения. У кого мы могли спросить? Война закончилась. Дома никому это не было важно. Поэтому мы просто сделали это по собственной инициативе. Но у нас была одна проблема».
  "Что это было?"
  «Как расплатиться с агентами Гелена? Поскольку у нас не было официальных полномочий, у нас не было денег».
  «Так где же вы взяли деньги?»
  «Черный рынок», — ответил Стоун. Он сиял, вспоминая свою беззаботную и безрассудную молодость. «Видите ли, в Германию везли целые составы кофейных зерен и сигарет для нужд американских войск. Поэтому мы перенаправляли лишь столько, чтобы продавать на черном рынке и платить зарплату агентам Гелена. Таким образом, нам не приходилось ни у кого просить денег. Это было правильное решение, конечно, но получение всех необходимых разрешений заняло бы слишком много времени. А я ненавидел бюрократию даже тогда. Поэтому мы просто сделали это».
  «А что, если бы тебя поймали?»
  «Нас бы, наверное, отдали под военный трибунал. А может, и нет. Это было другое время».
  «Когда вы перестали использовать фальшивые деньги?»
  «Только в 1948 году, после создания ЦРУ, — сказал Стоун, — они прислали юриста и заставили нас подписать кучу бумаг. Думаю, это должно было стать предупреждением».
  Тейлор налил еще по напитку для Стоуна и для себя. Над водой сгущались и рассеивались клубы тумана, так что береговая линия то появлялась, то исчезала из виду каждые несколько секунд.
  «И чем вы теперь займетесь?» — спросил Тейлор.
  «Ах. Что же мне теперь делать?»
  «Да. Если вы не возражаете, что я спрошу».
  «Что вы слышали по слухам?»
  «Не так уж и много. По одной из версий, тебя увольняли».
  «Это, очевидно, неправда».
  «Другая версия гласит, что вы занимаетесь чем-то очень странным и секретным где-то в DDO».
  «Это ближе к истине».
  «Мистер Стоун, сделайте мне одолжение. Либо дайте мне прямой ответ, либо пошлите меня к черту».
  Стоун рассмеялся. «Я прикомандирован к отделу стран советского блока. Моя должность — директор специальных проектов».
  "Что это значит?"
  «Это абсолютно ничего не значит. Я подчиняюсь заместителю директора по операциям, и с его благословения у меня есть доступ к кабельному трафику в тех областях, которые меня интересуют. Это делает меня своего рода независимым нарушителем спокойствия».
  «Какие неприятности вы планируете устроить в Стамбуле?»
  «Я пока не уверен», — сказал Стоун. «Я хотел бы подумать об этом за ночь. У вас есть какие-нибудь планы на завтрашнее утро?»
  «Ничего, что нельзя отложить».
  «Давайте тогда соберемся и обсудим это, хорошо?»
  «Да, сэр», — ответил Тейлор. Это было необычно, потому что Тейлор никогда никого не называл «сэр».
  Они снова услышали гудок, но уже гораздо ближе. Али Каптан завел двигатель и направил лодку к бухте на азиатской стороне. «Русский!» — крикнул он, перекрикивая шум мотора. Тейлор и Стоун посмотрели вверх по Босфору и увидели потрясающее зрелище. Советский крейсер шел по проливу из Черного моря, флаги развевались, экипаж на палубе. Небольшой белый катер турецкой военной разведки сопровождал его, делая снимки и проводя замеры.
  В полумраке, с высоты маленькой «Теодоры», советский корабль выглядел еще больше и внушительнее, чем обычно. Это была огромная и внушительная машина — каждая швартовная тумба и башня были готовы к бою, каждый сантиметр пространства был так или иначе посвящен современным советским амбициям бросить вызов Соединенным Штатам. Снова раздался оглушительный гудок, когда крейсер проплыл мимо них в сторону Средиземного моря. Вслед за этим гигантским судном « Теодора» и ее пассажиры покачивались, как пробка.
  20
  они встретились в консульстве, это было самое раннее время, когда Тейлора видели на работе. Стоун ждал в главном зале Палаццо Корпи, который был известен как «Миссурийский зал» в честь визита в Турцию в 1946 году линкора USS Missouri. В то время Сталин угрожал Турции, и говорили, что когда огромный корабль вошел в порт, направив свои массивные орудия в сторону Одессы, турки разразились ликующими криками. Совсем другая эпоха.
  Стоун, сам по себе своего рода памятник той ушедшей эпохе, сидел на диване и читал книгу о византийской архитектуре, которую он достал с пыльной полки. В утреннем свете он выглядел старше и слабее. Он был так поглощен книгой, что сначала не заметил Тейлора. Молодой человек провел его наверх, мимо кованых сатиров и нимф, украшавших лестницу, к серой лепнине комнаты связи, а оттуда — в безликую полупрозрачную белизну защищенного конференц-зала. На столе стоял кофейник и тарелка сладких булочек, завернутых в целлофан.
  «Вы женаты?» — спросил Стоун, разворачивая пирожное.
  «Нет, — сказал Тейлор. — Больше нет».
  Стоун кивнул. По-видимому, это был именно тот ответ, на который он надеялся. «А вам нравится ваше нынешнее назначение здесь, в Стамбуле?»
  «Мне это не очень нравится. Я люблю, когда это интересно».
  «И как часто это происходит?»
  «Не очень часто».
  Стоун снова кивнул. «Судя по вашим словам, вас бы заинтересовала более сложная задача».
  «Ещё бы!»
  «Хм. А есть ли у вас компетентный заместитель, который мог бы заниматься административными вопросами в ваше отсутствие?»
  «Думаю, да. Ему это нравится. Бумажная волокита, аренда конспиративных квартир».
  «Вы действительно так беспокойны, как кажетесь?»
  Тейлор перевел взгляд на пустую белую стену пузыря и подумал о бесполезных секретах, которые он обычно хранил. Он вспомнил, как проводил последние дни и недели, устанавливая подслушивающие устройства и встречаясь с агентами вроде EXCHASE. «Да, я такой же беспокойный, каким кажусь. Может быть, даже больше».
  Это тоже казалось правильным ответом, поскольку Стоун повернулся к Тейлору и посмотрел ему в глаза. «Простите, что задаю вам эти вопросы. Но я не хочу обсуждать с вами дело Роулза, если не буду достаточно уверен, что вы подходящий человек для того, чтобы вести его со мной. Полагаю, вас это заинтересует».
  Тейлор провел мысленную оценку. У него была довольно стабильная карьера, которая вела его вверх по карьерной лестнице. Но ему становилось все более очевидно, что это путь в никуда.
  «Конечно, — сказал он. — Почему бы и нет».
  «Тогда, думаю, ты мой мужчина».
  "За что?"
  «Что касается задуманной мной операции, я всю ночь размышлял над этим, и чем больше я думаю о вас, мистер Ролз, тем больше убеждаюсь, что перед нами открылась необычная возможность. Практически непреодолимая возможность, я бы сказал».
  «Что именно?»
  «В этом-то и вопрос, не так ли? Что же делать? Что, по- вашему , нам следует предпринять с мистером Ролзом?»
  «Вы обращаетесь не к тому человеку. До вчерашнего вечера я думал, что он работает на вас».
  «Ну же. Наверняка у вас есть предложение».
  Тейлор немного подумал. Ответ казался очевидным. «Сжечь его, — сказал он. — Выставить его туркам как советского нелегала. Пусть турки заберут его, его сотрудницу, занимавшуюся его делом, генерального консула и всех, кого они сочтут нужным, в Папуа-Новую Гвинею».
  «Ну, конечно. Это всегда правильный ответ, не так ли? Сжечь кого-нибудь. Обанкротить его. Но что это даст в данном случае?»
  «Это бы ужасно смутило Советский Союз, а также разрушило бы их небольшую сеть».
  «Заманчиво. Но разве они не повторят это снова? Возможно, не в Турции, а где-нибудь еще. И нам придется начинать все сначала, если, конечно, нам повезет это выяснить».
  «Так какой же правильный ответ?»
  Стоун посмотрел на свою пустую кофейную чашку. «Как думаешь, есть ли еще кофе?» — спросил Тейлор, позвал дежурного по коду, который вернулся с еще одной чашкой кофе для Стоуна.
  «Какой правильный ответ?» — повторил Тейлор.
  «Не возражаете, если я отвечу вам несколько окольным путем?»
  «Нет. Я привыкаю».
  «Начну с вопроса. Вас не беспокоит агрессивность Советского Союза в этой части мира? В Иране, Афганистане и даже здесь, в Турции?»
  «Конечно, да. Меня это ужасно раздражает».
  «А вы разве не задумывались о том, как мы могли бы склонить чашу весов в другую сторону? Как мы могли бы подорвать позиции Советского Союза и извлечь хоть какую-то силу из нашей нынешней слабости?»
  «Да, но я пока ничего особенного не придумал, кроме как надоедать советским дипломатам».
  — Ну что ж, — сказал Стоун, слегка ударив по столу для пущей убедительности, — было бы здорово, если бы мы действительно смогли сделать то, что ваш господин Ролз притворяется делать? Если бы мы смогли организовать настоящую сеть, спонсируемую ЦРУ, в Центральной Азии?
  «Конечно, если это сработает».
  «Сеть агентов, способных организовывать подпольные ячейки внутри азиатских республик, распространять подрывную литературу и переправлять оружие через границу».
  «Отлично», — сказал Тейлор. Он по-прежнему выглядел сомневающимся.
  «Подполье, способное вселить страх Божий в Кремль. А ещё лучше — страх Аллаха. Подпольная сеть, которая бы вселила ужас в советскую общественность и заставила бы их опасаться, что их страна находится под угрозой распада. Разве это не было бы прекрасно?»
  "Прекрасный."
  «К сожалению, — сказал Стоун, — мы не можем этого сделать».
  «Полагаю, это незаконно». Тейлор начинал раздражаться.
  «Технически это не противозаконно. Но любая подобная операция потребовала бы одобрения президента. В маловероятном случае его согласия потребовалось бы также уведомить Конгресс. И даже если бы они согласились, мы все равно не смогли бы этого сделать».
  «Почему бы и нет, чёрт возьми?» — Тейлор терял терпение из-за загадок Стоуна.
  «Потому что это выходит за рамки наших возможностей, мой друг. Печальная правда заключается в том, что в этой части мира у нас нет водопровода, чтобы осуществить такую амбициозную операцию. Никогда не было».
  «Так что мы вернулись к исходной точке».
  «Не совсем», — сказал Стоун с улыбкой. «Не совсем. Это я понял вчера вечером. Возможно, мы и не можем создать собственную подпольную организацию. Но мы можем создать нечто почти столь же хорошее. Мы можем создать иллюзию таковой».
  «Как, ради бога?»
  «Разве это не очевидно? Используя вашего мистера Ролза, подкармливая его, передавая ему информацию, которая убедит русских в том, что мы делаем именно то, чего они боятся, именно то, что они сами пытаются делать. Если мы будем действовать умно, мы сможем убедить их в том, что они наткнулись на доказательства того, что ЦРУ управляет антисоветским подпольем, простирающимся от Баку до Ташкента».
  Тейлор улыбнулся. Идея была предельно проста. «Поверят ли они?»
  «Да, если мы позволим им самим находить доказательства, шаг за шагом».
  «И что мы будем делать с этой воображаемой сетью?»
  «Мы будем проводить операции. Или, точнее, мы создадим иллюзию, что проводим операции. Мы позволим Ролзу и его коллегам обнаружить подпольную организацию, которая поставляет оружие в Азербайджан. Затем мы позволим главе КГБ в Баку найти это оружие. Мы скажем Ролзу, что подполье переправляет тысячи религиозных кассет подпольным муллам Узбекистана. Сотруднику КГБ в Самарканде достаточно будет найти всего несколько десятков кассет, чтобы поверить в реальность происходящего».
  Тейлор постарался не показаться ошеломлённым. «Неплохо», — сказал он.
  «В этом-то и вся прелесть. Это не обязательно должна быть подземная сеть. Достаточно, чтобы она так выглядела».
  «Мистер Стоун, вы — коварный сукин сын».
  «Спасибо. Я воспринимаю это как большой комплимент от вас».
  «Итак, с чего же нам начать?»
  «Вам понадобится небольшая команда. Максимум полдюжины человек. Большинство, думаю, будут наняты по контракту. Важно, чтобы это оставалось незаметным, даже для секретных служб. Особенно для секретных служб. Мы обсудим детали, когда вернёмся домой. Вы сможете быть в Вашингтоне через две недели?»
  «Я не знаю. Что скажет штаб?»
  «О, не стоит слишком об этом беспокоиться. В каком-то смысле, я полагаю, я и есть штаб-квартира. Я организую все, что потребуется».
  «Тогда я буду там».
  "Что-нибудь еще?"
  Тейлор на мгновение задумался о жизни, от которой он отказывался, и о той, которую начинал, и ему в голову пришла мысль. Он вспомнил разговор, состоявшийся несколько недель назад с молодой женщиной-куратором из Лондона — женщиной, которая, казалось, обладала необычайными знаниями о жизни и быте народов Центральной Азии.
  «У меня есть одно предложение по персоналу», — сказал Тейлор.
  «И кто же это может быть?»
  «Анна Барнс, сотрудница Национальной разведывательной службы. До вступления в организацию она изучала историю Османской империи. Она хорошо знает этот регион».
  «Анна Барнс», — повторил Стоун. На его лице появилась та странная улыбка, которая возникала, когда его заставали врасплох во время одной из игр.
  «Верно. Анна Барнс».
  «Как интересно, что вы упомянули её. Так уж получилось, что мисс Анна Барнс уже есть в моём списке. Более того, я планирую встретиться с ней завтра в Лондоне. Если повезёт, она присоединится к нам в Вашингтоне на нашей небольшой встрече по планированию».
  Но Стоун никогда ничего не оставлял на волю случая. К моменту его приземления в Хитроу тем вечером документы для временной командировки Анны Барнс в Вашингтон уже были в процессе подготовки.
   В
  КАРПЕТЛЕНД
  ВАШИНГТОН / БРУКЛИН
  АФИНЫ
  МАЙ 1979
  21
  На двери висела вывеска «Karpetland», а более мелким шрифтом: «Мир у ваших ног». Сам офис располагался на втором этаже коммерческого здания без лифта, недалеко от Роквилл-Пайк. Он находился в одном из тех небольших торговых центров, построенных в 1960-х годах, которые к тому времени превратились в заброшенные постройки, отвергнутые новыми сетевыми магазинами и бутиками пригородов. В комплексе также располагались страховое агентство, пончиковая, хозяйственный магазин и магазин тканей. Это было место, словно застывшее во времени, не имеющее очевидной связи с более широкой вашингтонской средой, поэтому Стоун и выбрал его. Он хотел, чтобы его новые предприятия зарождались в условиях секретности, как можно дальше от физической и психологической орбиты штаб-квартиры.
  Анна Барнс прибыла точно в десять часов. Она была одета по-весеннему: в яркое шелковое платье, собранное и завязанное на талии. Она позвонила в звонок, почти ожидая, что дверь откроет сам Стоун. Вместо него по лестнице спустилась женщина средних лет, которая, внимательно осмотрев Анну, открыла дверь. «Я Марджори», — сказала она, как будто это всё объясняло. «Пожалуйста, подождите наверху».
  Анна поднялась на один лестничный пролет и осмотрела офис. Это был небольшой и несколько обветшалый выставочный зал. В передней части комнаты стояли три серых металлических стола, на каждом из которых находились черный телефон, промокательная бумага, ручки и канцелярские принадлежности. За столами лежала тонкая стопка восточных ковров, а на столе — образцы коврового покрытия. На стенах были часы, календарь из магазина автозапчастей и старый плакат авиакомпании TWA. В задней части комнаты стояли два дивана, журнальный столик и кулер для воды. Выставочный зал освещался двумя длинными люминесцентными светильниками, свисающими сверху, что придавало ему обшарпанный вид бильярдного зала.
  «Присаживайтесь», — сказала Марджори, указывая на один из диванов. На журнальном столике лежали номера журналов «People» и «Better Homes & Gardens» , которым было несколько месяцев. Анна бегло просмотрела статью о судебном иске, поданном против известного актера его бывшей девушкой Мишель. Через десять минут зазвонил дверной звонок, и Марджори снова спустилась вниз. На этот раз поднялся Алан Тейлор, загорелый и стройный, в двубортном синем пиджаке с золотыми пуговицами.
  «Как же приятно было встретиться с вами здесь», — сказал Тейлор. В его глазах читался тот же озорной блеск, который Анна помнила по Стамбулу. Прежде чем она успела ответить, снова прозвенел звонок. Видимо, кто-то ждал прибытия остальных, прежде чем появиться. Этот последний посетитель не стал ждать, пока Марджори впустит его. У него был свой ключ.
  «Привет, друзья!» — крикнул Эдвард Стоун, взбегая по лестнице. Он был в маскировке, или, по крайней мере, ему так казалось. Вместо привычного серого фланелевого костюма и коричневой шляпы-хомбурга на нем была красная рубашка лесоруба и хаки рабочие брюки, мокасины и кепка с надписью «Redskins» на полях.
  «Добро пожаловать в Карпетленд», — торжественно произнес Стоун.
  «Что за чертовщина такая — Карпетленд?» — спросил Тейлор.
  «Разве вы не видели вывеску? Это ваша новая база. Надеюсь, вам здесь понравится, ведь в ближайшие несколько недель вы, вероятно, проведете здесь довольно много времени».
  «Прелестно», — сказал Тейлор, поднимая с одного из серых металлических столов листок бумаги Karpetland. «Почему вы написали это с буквой „К“?»
  «Чтобы отбить у людей желание звонить нам по телефону. Никто в здравом уме не станет додумываться до ковров и спрашивать оператора о букве «К». А если кто-то и дойдёт до такой глупости, Марджори может с этим разобраться». Он указал на женщину средних лет. «Вы знакомы с Марджори? Она к нам временно переведена из подразделения SB».
  «Официально нет», — сказала Анна, протягивая руку. Она уже собиралась представиться, но Стоун перебила её.
  «Нет-нет. Пожалуйста, не называйте настоящих имен. Марджори будет знать вас двоих как Люси Морган и Уильяма Гуда, двух сотрудников нашего скромного предприятия. Паспорта и другие документы будут готовы для вас в понедельник».
  Тейлор оглядел комнату. «Нам ведь на самом деле не придётся продавать ковры, правда?»
  «Конечно, нет», — ответил Стоун. «Не глупи».
  Тейлор выглядел облегченным. Он сел за один из столов и попробовал позвонить. Телефон заработал.
  «Присоединяйтесь ко мне, и мы начнём», — сказал Стоун, направляясь к диванам в углу. «Марджори, ты нам не понадобишься несколько часов. Возможно, ты могла бы сходить по делам и вернуться после обеда. Примерно в два тридцать, скажем».
  «Да, сэр», — сказала Марджори, беря свою сумочку. Стоун подождал, пока закроется входная дверь.
  «Итак, — сказала Стоун, уходя. — Я рада вас обоих видеть. Надеюсь, ваши поездки были приятными, и что вы нашли подходящее жилье в отеле».
  «Мотель», — сказал Тейлор.
  «И вы, должно быть, задаетесь вопросом, после всего проделанного пути, что же мы собираемся делать в этом очаровательном заведении в Роквилле. Однако, прежде чем мы начнем, я должен попросить вас обоих кое-что подписать». Он вынул из кармана своей рубашки лесоруба два листа бумаги и вручил по одному каждому из них.
  «Что случилось?» — спросила Анна.
  «Это своего рода соглашение о неразглашении. Оно распространяется на конкретный отсек, который мы открываем для этой операции. Суть в том, что вы соглашаетесь никогда не разглашать подробности нашей деятельности, за исключением лиц, уполномоченных получать эту информацию».
  «Кто имеет право получать эту информацию?» — спросил Тейлор.
  «Да, — ответил Стоун. — Не уверен, кто ещё. По сути, никто».
  «Это довольно просто», — сказал Тейлор. Он достал ручку и расписался.
  «Вы не возражаете, если я это прочитаю?» — спросила Анна.
  "Нисколько."
  Анна просмотрела документ. «Там не упоминается это агентство», — сказала она спустя несколько мгновений.
  «Совершенно верно. Нет».
  "Почему нет?"
  «На самом деле, это формальность. Этот отдел отделен от обычных административных процедур Управления операций. Так проще. Так безопаснее».
  «Нужен адвокат?» — спросил Тейлор. Его тон был не совсем насмешливым, но очень близок к этому.
  «Нет», — сказала Анна. Она подписала бланк и вернула его Стоуну.
  «Отлично!» — сказал Стоун. «Теперь давайте начнём. Я немного рассказал каждому из вас о своих планах, и хотел бы сегодня утром заполнить некоторые пробелы. Самое простое вступление, которое я могу дать, — это сказать, что наша миссия здесь будет заключаться в практике одной из форм алхимии».
  «Алхимия?» — спросила Анна, не будучи уверена, что правильно его расслышала.
  «Да, безусловно. Но в нашем случае мы будем создавать нечто гораздо более ценное, чем золото. Мы возьмем слабость — а именно нынешнюю политическую и военную слабость Соединенных Штатов — и превратим ее в силу. И мы совершим это волшебство, используя единственный реальный инструмент, доступный алхимику, — расчетливый фокус».
  — Извините, — сказала Анна, — но я понятия не имею, о чём вы говорите.
  «Конечно, нет, но наберитесь терпения. Обещаю, всё станет ясно. Для начала нашего диалога я хочу рассказать вам, как я обычно провожу своё время. Вас это устраивает?»
  Анна и Тейлор кивнули головами. С тех пор, как они впервые увидели его, каждая из них по-своему хотела узнать, чем же на самом деле занимался Стоун.
  «Я, кажется, уже отдельно упоминал каждому из вас, что моя должность — директор специальных проектов отдела по странам советского блока. Что это подразумевает? — наверняка спрашивали вы. — Какими «специальными проектами» я могу руководить? Простой ответ: я делаю всё, что мне вздумается. Но уже некоторое время я сосредоточиваюсь на особом виде того, что можно назвать, за неимением лучшего термина, обманом».
  «А какой именно сорт это может представлять?» — спросил Тейлор.
  «Я сейчас к этому перейду. Пожалуйста, потерпите немного. Не будем торопиться. Хотите кофе? Чай? Марджори сказала, что принесет нам».
  Анна и Тейлор покачали головами. «Давай, — сказала Тейлор. — Мы все тебя послушаем».
  «Хорошо. Мой обман, если говорить прямо, заключался в том, чтобы убедить Советский Союз в том, что операции ЦРУ более масштабны и агрессивны, чем это есть на самом деле. Моя миссия, если хотите, состояла в том, чтобы замаскировать слабую и деморализованную американскую разведывательную службу, которую мы слишком хорошо знаем, и нарисовать альтернативную картину службы, которая остается сильной и отважной; а затем заставить Советский Союз преследовать эти кажущиеся сильными тени, которые я им бросаю».
  «Как ты вообще можешь так поступать?» — спросила Анна. «Русские не глупы».
  «Нет, конечно. Они умны и дотошны, но при этом довольно параноичны. И именно эти качества я и стремился использовать. Секрет в понимании того, как они действуют. Приведу пример?»
  «Да, пожалуйста», — сказала Анна.
  «Возьмем, к примеру, операции ЦРУ в Москве. Правда в том, что у агентства сейчас там очень мало реальных агентов и реальных операций. Но можно создать иллюзию большей активности, нажимая на определенные кнопки. Советы, по сути, облегчают это. Видите ли, КГБ просто не верит, что мы настолько инертны и некомпетентны, как кажемся. Поэтому они идут на чрезвычайные меры, чтобы выяснить, чем мы на самом деле занимаемся, и при этом действуют по определенным правилам. Нужно просто знать, какие это правила».
  «Например?» — уточнил Тейлор.
  «Например: если американского дипломата застают входящим в многоквартирный дом, где проживает советский гражданин, обладающий реальными секретами, то этого советского гражданина автоматически берут под наблюдение как минимум на год. Иногда его просто переводят на менее секретную работу, пока КГБ не убедится, что он не контактировал ни с одной западной разведывательной службой. Очевидно, что подобная слежка усложняет нам задачу вербовки советских граждан. Но видите ли вы, как мы могли бы использовать это в своих интересах?»
  «За счет переполнения системы», — сказал Тейлор.
  «Именно так», — сказал Стоун, сияя от радости. «Когда ко мне в Вашингтон приезжают сотрудники московского отделения, я предлагаю им время от времени посещать некоторые многоквартирные дома в Москве. Им достаточно лишь заглянуть в дверь, позвонить в звонок, задержаться на несколько минут в темном переулке или сделать бессмысленную отметку мелом на стене, и в московском центре срабатывает тревога. Заводится новое контрразведывательное дело против бедного товарища такого-то, живущего в квартире 3-Б».
  «Неужели они действительно на это ведутся?» — спросил Тейлор. Это звучало слишком просто.
  «Да. Если всё сделать правильно. Нельзя быть слишком очевидным, и нужно сочетать это с другими приёмами. Хотите ещё один пример?»
  «Пожалуйста», — сказала Анна. Тейлор качал головой и улыбался, обдумывая уловку Стоуна.
  «У КГБ есть аналогичное правило в отношении тайников. Они знают, что наши люди в Москве много времени тратят на поиски потенциальных мест для сброса сообщений. Поэтому они тщательно отслеживают перемещения американцев. И всякий раз, когда они видят кого-то из наших людей рядом с местом, которое может подойти для сброса — например, неровность кирпичной кладки вдоль стены здания, сучок в дереве в парке Горького или незакрепленный камень в стене где-нибудь на Ленинской горе, — они устраивают засаду».
  «Что ты имеешь в виду?» — спросила Анна.
  «Я имею в виду, что они ведут стационарное наблюдение за этим местом — обычно с помощью телекамеры — круглосуточно, по крайней мере, в течение года. Они неутомимы, понимаете. Это часть их стиля работы. Так что же делает директор специальных проектов, сталкиваясь с этой обширной и бесшовной сетью слежки? Что бы вы сделали, Анна?»
  «Я бы отправил подразделение ЦРУ на поиски пасхальных яиц, чтобы обнаружить фиктивные места сброса бомб».
  «Да, конечно, вы бы так и сделали», — сказал Стоун. «И не только это. Иногда вы заполняли эти фальшивые пункты приема фальшивыми сообщениями для фальшивых агентов. И некоторые из этих сообщений переплетались, создавая картину более масштабных операций, о целях которых Московский центр мог только догадываться».
  «Это очень умно, — сказал Тейлор, — но что всё это даёт? Вы никого не вербуете. Вы не получаете ни крупицы реальной разведывательной информации. Всё, что вы делаете, — это вставляете палку в колёса советской военной машины».
  «И что в этом плохого? Советы прилагают огромные усилия, чтобы сохранить Москву в качестве контролируемой среды, в которой они могут организовывать каждое событие в своих целях. Наша работа порой заключается просто в саботаже этой системы. К сожалению, наши коллеги в Госдепартаменте никогда этого не понимали».
  «Что ты понял?»
  «Насколько всепроникающа система контроля. Они не понимают, что КГБ следит за каждым иностранным дипломатом и журналистом в Москве и стравливает их друг с другом. Те, кто сотрудничает, получают награды — уступки на переговорах, специальное интервью. Те, кто сопротивляется, наказываются — не могут найти квартиру; у них постоянно засоряются туалеты; их машина не работает. В конце концов, даже самые упрямые сдаются и уезжают домой. Самое печальное — это то, как наши дипломаты подыгрывают этому театру иллюзий. Либеральный молодой дипломат воображает, что он преуспевает в Москве, потому что он чуткий и разумный человек, а его более упрямый коллега терпит неудачу, потому что он не понимает русский народ или не говорит на его языке должным образом. Абсурд! Эти люди, похоже, не понимают, что Москва — это огромная коробка Скиннера, предназначенная для формирования определенных типов поведения. И американский дипломатический корпус — живое доказательство того, что это работает! Так что да, я луддит. Я хочу саботировать эту машину. Честно говоря, я думаю, что это всё». «Мы действительно можем это сделать, по крайней мере, на данный момент».
  «Вы управляете всем этим из Вашингтона?» — спросила Анна. Она все еще не могла понять, как бюрократически работает организация Стоуна.
  «Да, — ответил Стоун. — И я веду дела только лично, с отдельными сотрудниками московского отделения, когда они приезжают ко мне. Я настаиваю на том, чтобы внутри отделения не обсуждались эти операции и не велась никакая телеграфная переписка».
  "Почему?"
  «Потому что Московский вокзал небезопасен. Даже якобы защищенные зоны связи небезопасны».
  «Почему?» — снова спросила она.
  «Я не могу вам этого сказать», — коротко ответил Стоун. «Извините. Могу лишь сказать, что, по моему мнению, Советы читают нашу почту в Москве, и что секретными могут оставаться только те действия, которые осуществляются отсюда в одностороннем порядке, вне официальных рамок».
  «С вами согласен головной офис?»
  «Разумные коллеги согласны. Глупые — нет. Но я действительно не могу больше обсуждать с вами этот вопрос». Стоун отвернулся от Анны и посмотрел на Тейлора, который молча хлопал в ладоши.
  «Мистер Стоун, — сказал он. — Как я уже говорил вам раньше, вы — коварный мерзавец».
  «Сукин сын, кажется, вы так сказали. Но, пожалуйста, приберегите свои аплодисменты. Я просто перехожу к тому, что для нас наиболее важно. Примерно год назад мне пришло в голову, что мы могли бы использовать различные языковые службы Радио Свобода, чтобы усилить эту схему теней и обманных маневров. Поэтому с помощью старого приятеля из Мюнхена я договорился выпустить в эфир несколько странных вещей».
  «В каком смысле?» — спросил Тейлор.
  «Странности. Отклонения от обычного порядка действий. То, что опытный аналитик мог бы заключить как послания одному из этих невидимых шпионов, которым, похоже, мы служим в Москве. Например, если вы каждое утро в девять включаете одну и ту же музыкальную тему для объявления новостей, измените ее один раз — всего один раз — и умный аналитик будет убежден, что это сигнал. Или вы транслируете бессмысленные сообщения. «Небо зеленое». «Толстой жив». Или вы просите диктора намеренно назвать неверное время днем. Что угодно, что вам придет в голову. Каким бы глупым это ни было, вы можете быть достаточно уверены, что это заставит их почесать затылки в Московском центре. И вот тогда я задумался», — сказал Стоун, его голос затих.
  «О чём ты думаешь?» — спросила Анна.
  «Что касается советских национальностей, которые являются самым болезненным вопросом в Москве, я начал задумываться, не могли бы мы каким-то образом сыграть на застарелом страхе КГБ перед тем, что народы, находящиеся на окраинах империи — узбеки, таджики, грузины и армяне — презирают советское государство, и что Соединенные Штаты могут быть готовы помочь им обрести свободу».
  Анна посмотрела на него с опаской, вспоминая свой первый разговор со Стоуном несколько месяцев назад. «Как ты это сделал?»
  «Сначала мы просто использовали радиосвязь. Мой друг в Мюнхене согласился внести некоторые небольшие изменения в формат. Для нас это было мелочью, но для советской стороны это вызывало серьёзные опасения. Чтение дореволюционного эссе об узбекской службе. Заметка о чеченско-ингушской службе, посвящённой дню рождения Наджмуддина Хоцо, который почти в одиночку сражался с Красной Армией на Северном Кавказе в начале 1920-х годов. Что-то вроде этого. Маленькие уколы. Иголки, которые со временем могут настолько обеспокоить Москву, что она сократит свои внешнеполитические авантюры и будет больше времени уделять своей собственной территории. Было ещё несколько вещей».
  «А что еще?» — спросил Тейлор.
  «О, я упомянул одному знакомому сенатору, как я рад, что агентство снова рассматривает проблему национальностей. Уверен, он об этом посплетничал. На самом деле, нет лучшего канала для распространения ложной информации об операциях ЦРУ, чем консервативные члены Конгресса. Они такие рьяные и такие доверчивые».
  Тейлор закрыл глаза. «Так вот о чём вы говорили в Стамбуле», — сказал он.
  «Как вам это?»
  «Когда я спросил вас, почему Советский Союз мог подумать, что Соединенные Штаты могут ввязаться в дела кучки сумасшедших узбеков, вы ответили, что были некоторые намеки, которые могли бы насторожить Москву».
  «Я говорил это в Стамбуле? Не стоило. Но да, были намеки на новый интерес американцев к советским национальностям, и да, эти намеки исходили от меня. Странно то, что я не думал, что смогу всерьез довести этот проект до конца. Пока не узнал о вашей небольшой встрече в Стамбуле с этим человеком, Ролзом. После этого, конечно, все остальное стало довольно очевидным».
  «Кто такой Ролз?» — спросила Анна.
  «Это был сотрудник КГБ, — сказал Тейлор. — Которого я сначала принял за сотрудника ЦРУ».
  «О», — сказала Анна.
  «Именно это привело нас к тому, где мы находимся сейчас», — сказал Стоун.
  «Именно где именно?» — спросил Тейлор. «Всё это очень интересно, мистер Стоун, и я определённо являюсь членом вашего фан-клуба. Но я всё ещё не понимаю, что мы здесь, в Роквилле, делаем».
  «Вы нетерпеливый человек, — сказал Стоун. — Вот что мне в вас нравится. Но прежде чем продолжить, у нас есть еще один важный вопрос». Он посмотрел на часы.
  «Что это?» — спросил Тейлор.
  "Обед."
  «Кто будет заниматься кейтерингом?»
  «Полагаю, это вы», — сказал Стоун. Он полез в карман своих рабочих брюк цвета хаки и вытащил цепочку с двумя серебряными ключами. «Автопарк находится снаружи, на парковке. Это белый фургон с надписью „Karpetland“ на борту. Вот ключ от фургона и один от входной двери».
  «Так что же мы будем есть?»
  «В этом районе представлен широкий выбор заведений, — сказал Стоун. — Макдоналдс, Бургер Кинг, Венди, Харди».
  «Я голосую за Burger King», — сказала Анна.
  «Меня это вполне устраивает», — сказал Стоун.
  «Так и будет "Бургер Кинг"», — сказал Тейлор. «Кто что хочет?»
  «Воппер с сыром, без соленых огурцов и лука. Маленькая порция картошки фри. Диетическая кола», — сказала Анна.
  «Какой-нибудь гамбургер с любыми имеющимися у них приправами», — сказал Стоун.
  «Как насчет пива? Оно хорошо скрывает от посторонних глаз».
  «Отличная идея», — сказал Стоун. И вот Тейлор отправился в путь, разъезжая по пригородам на своем белом фургоне, останавливаясь поболтать с симпатичной женщиной на парковке у «Бургер Кинг», и покупая пиво в «7-Eleven» с опытным взглядом самого Джо Сикс-Пака.
  22
  «Никогда не будь шпионом», — сказал ей отец за несколько месяцев до смерти. Это было в воскресенье днем, незадолго до его второго и последнего сердечного приступа, и она читала ему книгу, которая, как ей казалось, ему понравится, под названием «Османская государственная политика» . Это была своего рода левантийская версия Макиавелли, написанная в XVII веке человеком по имени Сари Мехмед-паша. Анна хвасталась, переводя с турецкого.
  «В вопросах, касающихся шпионов, — читала Анна, — необходимы безупречная бдительность и осторожность. Награду следует давать как шпиону, пришедшему с радостными новостями, так и шпиону, пришедшему с информацией, вызывающей тревогу. Нельзя допускать, чтобы ему причиняли вред новости, приносящие уныние, ибо крайне важно, чтобы шпионы не боялись сообщать свои новости правильно и правдиво».
  «Никогда этого не делай!» — внезапно сказал ей отец.
  "Что?"
  «Никогда не будь шпионом». Его тон был настолько резким и настойчивым, что это озадачило Анну.
  "Почему нет?"
  «Поверь мне, — сказал посол Барнс. — Если тебя интересует мир, попробуй себя в дипломатии». В тот момент этот разговор показался Анне странным. Что в долгой и, казалось бы, безоблачной карьере дипломата заставило её отца так настороженно относиться к шпионажу? И почему он вообще подумал, что Анна когда-нибудь захочет стать шпионкой? Она была интеллектуалом; она хотела быть профессором, а не офицером разведки.
  «Почему бы тебе не сдать экзамен на работу в дипломатической службе?» — предложил отец Анны тем вечером.
  Анна была польщена. Но, обдумав замечание отца, она пришла к выводу, что, вероятно, это просто означало, что он отказался от ее брата как от представителя семьи. Старший брат Анны, по сути, был живым примером того, как мужская линия истеблишмента саморазрушалась в 1970-х годах. Он жил в Нью-Мексико, зарабатывая на жизнь как художник-любитель и как гуру для целой череды женщин, увлекающихся эзотерикой, которые почему-то находили его неотразимым. В редких случаях, когда он приезжал домой, до смерти отца, он обязательно делал что-нибудь отвратительное, например, бросал И-цзин на пол в гостиной, пока все пили коктейли, или снова составлял семейные астрологические карты, просто чтобы показать всем, что он не исправился. Очевидно, ее брат не был подходящим кандидатом для дипломатической службы, не говоря уже о ЦРУ.
  Это оставило Анну. Но в то время она была полна решимости следовать тому, что считала утраченным призванием своего отца — интеллектуальной жизни. Она любила листать его книги, особенно те, которые он брал с собой на эсминец во время войны: собрание пьес Шекспира, « Государь » Макиавелли, «Толкование сновидений » Фрейда , сильно потрепанный экземпляр « Улисса» Джеймса Джойса, собрание стихов Т. С. Элиота. Короче говоря, модернистский канон. Молодой морской офицер тщательно делал пометки в каждой книге, словно готовясь к великому жизненному экзамену, который мог последовать с очередной волной японских самолетов. «Сравните это с теорией архетипов Юнга, — писал он в книге Фрейда. — Но неужели современный Принц должен быть таким циничным?» — размышлял он на полях «Макиавелли». И на страницах «Короля Лира» : «Да! Зрелость — это всё».
  Каждая молодая женщина в какой-то момент подросткового возраста ищет своего отца и пытается наладить с ним связь. Но в случае Анны это было особенно актуально. Всё, чего она тогда хотела, — это вечно листать его библиотеку. Только после смерти отца Анна узнала от друга семьи, что он начал свою государственную карьеру не как дипломат, а как нечто другое. Какой-то государственный служащий в Германии. Потерянное призвание, как оказалось, было совершенно иным.
  Анна, сидя под резким флуоресцентным светом и ожидая возвращения Тейлора с обедом, думала о своем отце, послу, который не доверял шпионам. Стоун извинился и ушел в туалет, а Анна сидела за одним из серых металлических столов, пытаясь разобраться в том, что ее тревожит. Она чувствовала себя дезориентированной, хотя не была уверена, связано ли это с тем, что Стоун сказал утром, или с давно забытыми воспоминаниями об отце, которые это вызвало. Она занялась уборкой стола, перестановкой черного телефона и аккуратным складыванием канцелярских принадлежностей Karpetland.
  Наконец Стоун вышел из ванной. Он, как обычно, зачесал назад седые волосы, прижимая их к голове. Сочетание его рабочей одежды — рубашки лесоруба и рабочих брюк — и аристократической прически выглядело неестественно.
  «Тебе не следует надевать этот наряд», — сказала Анна.
  «Почему бы и нет?» — спросил Стоун. — «Мне это очень нравится».
  «Хотите услышать откровенное мнение?»
  «Да, конечно. Разумеется, я согласен».
  «Выглядит глупо».
  "Как же так?"
  «Мужская одежда похожа на униформу. Когда мужчина не в униформе — или носит чужую — он выглядит нелепо».
  «Хорошо. Я учту это».
  Анна вернулась к своей работе. Ее лицо было опущено. Стоун некоторое время наблюдал за ней, а затем заговорил, словно почувствовав, что ее что-то беспокоит.
  «Как вам моя небольшая лекция сегодня утром? Надеюсь, она не показалась слишком скучной».
  «Вовсе нет. Это было увлекательно. Просто мне ещё многому предстоит научиться, вот и всё».
  «Вы услышали что-нибудь, что вас удивило?»
  Анна на мгновение задумалась. Если когда-либо и был подходящий момент для честности, то это был именно сейчас. «Да, — сказала она. — Было кое-что, что мне не показалось логичным».
  «И что же это было?»
  «Я понимаю, это, наверное, прозвучит глупо, но я не понимаю, почему так важно, чтобы ЦРУ выглядело агрессивнее, чем оно есть на самом деле. Разве это не сделает общение с Советским Союзом ещё сложнее?»
  «Ах, Анна, я знала, что ты мне подходишь», — сказала Стоун. «Это очень мудрый и тонкий вопрос. Ответ таков: в краткосрочной перспективе, да, это, вероятно, сделает их более сварливыми. Но в долгосрочной перспективе это приведет к их краху».
  «Как вы можете быть уверены?»
  «Я не уверен в том, что могу это доказать. Это скорее вопрос убежденности. Я верю, что среди народов слабость приносит бедствия, а сила — успех. Это интеллектуальная основа моей жизни. Я не могу сомневаться в этом так же, как не могу сомневаться в восходе солнца. Поэтому я неизбежно считаю, что если мы сейчас не можем быть по- настоящему сильными, то должны хотя бы казаться таковыми».
  «Возможно, — сказала она. — Но это все равно звучит как попытка разжечь осиное гнездо. Зачем волновать Советы? Почему бы просто не уйти?»
  «Как мне заставить вас это понять? Позвольте мне привести историческую аналогию, которая, вероятно, вам знакома. В последние несколько недель я немного читал по вашей специальности и размышлял над вопросом, который кажется мне особенно интересным — и актуальным для нашего разговора».
  «Начинайте стрелять».
  «Мой вопрос таков: почему Османская империя так быстро пришла в упадок в XVII веке?»
  «Дайте подумать», — сказала Анна, внезапно вернувшись в мир библиотеки. «Причин несколько. Султаны ослабли и стали менее компетентными. Европейские страны укрепились. Янычары превратились из воинов в коррумпированных бюрократов. Налоговых поступлений стало недостаточно для поддержания административного аппарата империи. Выбирайте сами».
  Стоун покачал головой. «Всё это, несомненно, часть истории. Но ответ, который я имел в виду, гораздо проще. Его можно выразить всего тремя словами: „Клетка принца“».
  «Продолжай», — сказала Анна, с любопытством ожидая, к чему может привести аргумент Стоуна.
  «Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, «Клетка принца» изначально была инструментом просвещения и прогресса. До начала XVII века каждый новый султан имел обыкновение душить всех своих братьев — тетивой лука, не так ли? — чтобы они не могли бросить вызов его власти. В наших современных глазах это звучит ужасно жестоко. Однако на самом деле это было довольно эффективным средством сдерживания соперничества и интриг, которые поставили на колени многие империи».
  «Это было устаревшим, — сказала Анна. — И это тоже было частью османской проблемы в XVII веке. Они все еще следовали своим старым обычаям, а Европа модернизировалась».
  «Совершенно верно. Братоубийство было старомодным. Поэтому просвещенные современные султаны перестали душить своих братьев и поместили их в нечто вроде тюрьмы в большом серале. В Клетку принца».
  «Верно», — сказала Анна. — «Они называли это „Кафе“».
  «Цивилизованный подход. Что-то вроде того, что понравилось бы члену Конгресса, если бы такие люди существовали в те времена. Но какова цена просвещения? Вместо того чтобы скитаться по империи, обучаясь воинскому мастерству, как это делали их предки, османские князья теперь оставались в клетке, в безопасности. Осман III провел в клетке пятьдесят лет, прежде чем стать султаном, не так ли? А Сулейман II провел в клетке тридцать девять лет, большую часть этого времени переписывая Коран? Когда эти бедняги наконец вышли, они совершенно ничего не знали о мире. Они были жалки. Но это была не их вина. Система практически гарантировала некомпетентных правителей».
  «Я вижу, вы читали лорда Кинросса», — сказала Анна.
  Стоун смущенно улыбнулся, как школьник, которого поймали с подсказкой. «Ну, он прав, не так ли?»
  «Кинросс прав в том, что касается его доводов, хотя причины упадка Османской империи были гораздо сложнее, чем он говорит. Но давайте предположим, что вы и Кинросс правы. Какое отношение это имеет к тому, о чём я вас спрашивал о Карпетленде?»
  «Разве это не очевидно? — сказал Стоун. — Силы Просвещения решили, что ЦРУ — это устаревший и неэффективный пережиток прошлого, поэтому они поместили нас в современный аналог клетки Принца. И я пытаюсь найти способ для вас — для всех нас — выбраться из этой клетки, пока не стало слишком поздно».
  Анна кивнула, если не в знак согласия, то, по крайней мере, в знак уважения к силе видения Стоуна. Но она задавалась вопросом, действительно ли он имел в виду то, что сказал. Действительно ли он верил, что мир станет лучше, если князья ЦРУ будут освобождены из «клетки» и смогут делать все, что захотят — принимать решения, диктовать условия — без вмешательства таких людей, как судьи, сенаторы и президенты? Он не может говорить серьезно, решила она. Это была безумная мысль, а Стоун не был сумасшедшим.
  «Время обеда», — сказал Тейлор. Он вернулся с едой и упаковкой пива Iron City. Анна и Стоун молчали, всё ещё обдумывая нити предыдущего разговора. В комнате царила атмосфера серьёзной сосредоточенности. Тейлору это совсем не нравилось.
  «Давайте, ребята, поедим!» — громко сказал он, ставя еду на один из столов. Он открыл банку Iron City и протянул её Стоуну. «Эй, леди», — окликнул он Анну. «А как насчёт тебя?»
  «Я заказал диетическую колу».
  «У них не было пива. Хотите пива?»
  «Конечно», — сказала она. «Почему бы и нет».
  Тейлор протянул ей пиво и открыл себе бутылку. « Серефе! » — воскликнул он.
  «Что это значит?» — спросил Стоун.
  «Поцелуй меня в задницу» по-турецки.
  "Что?"
  «Я шучу. Это значит „За здоровье!“»
  «За здоровье!» — сказал Стоун, поднимая банку пива.
  «За здоровье!» — сказала Анна.
  Когда были убраны выдавленные пакетики с кетчупом, коробки из-под картошки фри и гамбургеров, Стоун снова занял центральное место. Казалось, еда помогла ему сосредоточиться. Он больше не был тем бесцельным диалектиком, метавшимся туда-сюда к мерцающей цели вдали. Теперь его тон был тоном оперативного планировщика, движущегося прямо к конкретным целям.
  «Нам лучше поторопиться», — сказал он. «Марджори вернется чуть больше чем через час, и я хочу дать вам несколько конкретных заданий».
  Анна достала блокнот, чтобы делать заметки. Тейлор откинулся на спинку кресла.
  «Основные элементы этой операции уже должны быть вам очевидны. Потому что, по сути, именно вы двое их обнаружили. Мой вклад заключался лишь в том, чтобы предложить креативный способ использования этих элементов. Это самая лёгкая часть. Теперь вам двоим придётся выйти и воплотить это в жизнь — наполнить этот мой воображаемый сценарий реальными людьми, настоящей плотью и кровью, чтобы он ожил и задышал».
  «Надеюсь, вы не собираетесь выезжать», — сказал Тейлор.
  «Абсолютно нет. Но я больше не оператор. В лучшем случае я планировщик».
  «Итак, какой у нас план?»
  «Операция, как я её себе представляю, будет состоять из двух переплетающихся нитей. Во-первых, мы попытаемся создать иллюзию движения за независимость в Центральной Азии; во-вторых, мы попытаемся представить эту иллюзию Советскому Союзу таким образом, чтобы он счёл её убедительной. В этих начинаниях нам помогут два счастливых стечения обстоятельств: открытие Аланом советской операции под ложным флагом, направленной на проникновение в подпольное движение в Центральной Азии, существование которого они подозревают; и, наконец, открытие Анной иранца из Азербайджана, который утверждает, что является участником именно такого подполья. У нас есть инструменты. Теперь мы должны ими воспользоваться. Или, точнее, мы должны найти людей, которые смогут использовать их для нас».
  «Алан, — продолжил он, — твоя проблема сложная. Ты должен найти способ передать информацию агенту КГБ, который выдает себя за агента ЦРУ, так, чтобы тот ни в коем случае не заподозрил, что ему подсовывают ложную информацию. Ты думал, как осуществить этот трюк?»
  «Немного, — сказал Тейлор. — Очевидно, нам нужен марионетка, выходец из Центральной Азии, который сможет кормить Ролза нашими материалами. Но я сомневаюсь, что мы найдем подходящего человека в Стамбуле. Советы довольно хорошо снабдили город проводами».
  «Согласен, — сказал Стоун. — Подбор подходящего человека имеет решающее значение, возможно, это самый важный аспект этой операции, а такого человека, вероятно, не найти в Турции. Так уж получилось, что у меня есть для вас рекомендация».
  "Кто это?"
  «Когда-то среди наших соотечественников был необыкновенный человек из Узбекистана. Во время войны он работал на немцев, и мы взяли его к себе в начале 1950-х. Он очаровательный человек. Говорит с узбекско-русским акцентом, если вы можете себе это представить. Он как раз тот, кто вам нужен, если он согласится. Но это может стать проблемой. В конце 1950-х он и агентство довольно печально расстались. Подозреваю, что он до сих пор затаил обиду».
  "Как его зовут?"
  «Мунцер Ахмедов».
  «Как мне с ним связаться?»
  «Боюсь, это немного странно. В реестре его постоянным адресом указана мечеть в Бруклине. Судя по всему, это его любимое место».
  «Я не знал, что в Бруклине есть мечети».
  «По всей видимости, да», — сказал Стоун. Он взял лист бумаги Karpetland и написал адрес мечети для Тейлора.
  «4905 Форт-Гамильтон-авеню», — сказал Тейлор, читая адрес вслух. — «Где, черт возьми, это находится?»
  «Насколько я понимаю, это в Боро-Парке, недалеко от медицинского центра Маимонидеса», — сказал Стоун.
  «Вы, должно быть, шутите, — сказал Тейлор. — Это же еврейский квартал».
  «Уверяю вас, я не шучу. Удачи в поисках Ахмедова. Я дам вам рекомендательное письмо».
  «От кого? От тебя?»
  «Ни за что. От турецкого муллы из Нью-Джерси, нашего друга, а также друга господина Ахмедова. Насколько я понимаю, они состоят в одном суфийском братстве».
  «Наверное, это та же самая лига боулинга. Можно мне воспользоваться грузовиком?»
  «Я не знаю, почему нет, если только мисс Барнс не возражает».
  «Всё твоё», — сказала Анна. «Я не из тех, кто ездит на фургонах».
  «Итак, мисс Барнс, — сказал Стоун, обращаясь к Анне. — Вы представляете нам достойного азербайджанско-иранского джентльмена, который называет себя Али Аскари. И первый вопрос, который нам нужно обсудить, — кто будет с ним общаться. Как вы считаете, должна ли это быть вы?»
  «Ни в коем случае», — сказала Анна. «Это была бы очень серьезная ошибка. Честно говоря, он мне не нравится. И это было бы неуверенно».
  «Я склонен с вами согласиться. Так что вам тоже понадобится картонная фигура. И у меня снова есть предложение».
  «Больше никаких иранцев, пожалуйста».
  «Я имею в виду старого друга, с которым работал в Германии в 1950-х годах. Он был начальником резидентуры в Бейруте, пока семь лет назад не ушел в отставку в гневе. Он может быть сложным человеком. Колючий, раздражительный. Он единственный оперативный сотрудник, которого я знал, кто носил с собой пистолет. Но он блестящий специалист, один из лучших, кого я когда-либо знал. Его зовут Франк Хоффман».
  «Чем он теперь занимается?»
  «Он руководит частной охранной компанией в Афинах. Его клиенты — в основном богатые арабы, и он часто ездит по странам Персидского залива, что будет полезно для ваших целей».
  «У него отличный голос», — сказала Анна.
  «Да, это так, — сказал Стоун. — Проблема с ним, как и с господином Ахмедовым, в том, что он может и не захотеть этого делать».
  "Почему нет?"
  «Он стал каким-то чудаком. Он считает нас всех некомпетентными».
  «Вы его опросили?»
  «Нет. Это было бы неуместно».
  "Почему нет?"
  «Потому что если бы я спросил его, он бы ответил "нет". К сожалению, дело в том, что я отчасти стал причиной его отставки».
  «Ох», — тихо сказала Анна.
  «Так что вам придётся самим к нему обратиться. Завербовать его будет непросто, но если он согласится, то станет идеальным кандидатом для работы с Аскари. Найти его в Афинах будет несложно». Он записал домашний и рабочий номера телефонов Хоффмана и передал бумагу Анне.
  «Хорошо, — сказала Анна, — но я должна тебя предупредить. Я не уверена, что из Аскари получится хороший агент. Он ненадежен, к тому же он тот еще мерзавец».
  «О, из него получится неплохой агент, особенно если его заполучит Фрэнк Хоффман. Я открою вам небольшой секрет о вербовке, который применим к таким людям, как мистер Аскари. Я называю это обратным законом Стоуна».
  «Что такое обратный закон Стоуна?»
  «Там говорится следующее: если вы входите в комнату и сразу же испытываете неприязнь к кому-либо — особенно к мерзкому или невпечатляющему человеку, — то почти наверняка этого человека можно завербовать в качестве агента Соединенных Штатов Америки».
  «Это точно Аскари».
  — Ну вот и всё, — сказал Стоун. — Вам двоим, возможно, стоит начать с того, чтобы связаться с людьми, которых я упомянул. Если они согласятся, мы обсудим, что делать дальше. Конечно, мы захотим добавить больше инструментов в наш небольшой оркестр, когда продвинемся дальше, но этого достаточно для начала. Позвольте мне, наконец, напомнить вам о важности соблюдения безопасности. Одно неосторожное слово в адрес кого-либо — и проект может быть сорван. Стоун серьёзно посмотрел на Анну и на Тейлора.
  «А что насчет картонных фигур?» — спросил Тейлор. «Что мы можем им рассказать?»
  «О, я оставлю это на ваше усмотрение. У вас обоих хорошее чувство меры. Два человека, которых я упомянул, достаточно осмотрительны, если окажется, что вы с ними работаете. Я не возражаю, если вы немного расскажете им о том, чем мы занимаемся. Но вы сами поймете, что имеет смысл с точки зрения оперативной безопасности. Что-нибудь еще?»
  «А как же деньги?» — спросила Анна.
  «Все улажено. Счета открыты. Марджори даст вам чековые книжки. И ключи у вас уже есть».
  «Да, сэр», — сказал Тейлор, доставая из кармана брелок с ключами.
  «Итак, мне пора идти. Я должна соблюдать приличия на своей нерабочей работе в головном офисе. Марджори будет здесь, чтобы помочь вам с любыми деталями, которые я забыла. Я буду регулярно связываться с вами, но не стесняйтесь звонить мне сразу же, если возникнут какие-либо проблемы. У Марджори есть мой домашний номер».
  Он снова пожал руки каждому из них и направился к лестнице. У Анны оставался последний вопрос, который не давал ей покоя весь день. По чьему разрешению проводилась эта операция? Кто в конечном итоге нес за нее ответственность? Этот вопрос смущал ее, и теперь, окутанный паутиной, так искусно сплетенной стариком, он казался почти формальностью. Да и в любом случае, было уже слишком поздно. Стоун спускался по лестнице и выходил за дверь.
  23
  выставочный зал Karpetland казался совершенно пустым — даже после того, как Марджори вернулась с обеда в два тридцать. Она предложила приготовить кофе для Тейлора и Анны, а когда они отказались, села за стол у двери и достала толстую книгу в мягкой обложке. Она читала с большим сосредоточением, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы послушно взглянуть на черный телефон.
  Тейлор занял стол, расположенный дальше всего от двери, и закинул ноги на него, словно всю жизнь проработал в захудалом магазине ковров в Роквилле. Средний стол достался Анне. Она села ровно, выпрямив ягодицы, словно пытаясь зафиксировать себя во времени и пространстве. Ей тоже хотелось откинуться назад и закинуть ноги, как это сделал Тейлор, но на ней было платье, и она подозревала, что Марджори сочтет это непрофессиональным. Тейлор наклонился к ней, желая завязать разговор, но Анна проигнорировала его. Она уже строила планы.
  «Марджори, — сказала она. — Не могли бы вы проверить для меня расписание авиарейсов из Даллеса в Афины?»
  «В какой день вы планируете отправиться в поездку, мисс Морган?»
  «Вечером во вторник, если будет прямой рейс из Даллеса. В противном случае — вечером в среду».
  «Да, мэм», — сказала Марджори, откладывая книгу.
  «Мне также понадобится номер в отеле».
  «В какой отель вы бы хотели поехать?»
  «Хилтон», — вставил Тейлор.
  «Да, я думаю, отель «Хилтон» вполне подойдёт», — сказала Анна.
  «Какого размера комната?»
  «Мне всё равно. Что бы у них ни было».
  «Номер люкс», — крикнул Тейлор.
  Анна рассмеялась. «Да, почему бы и нет. Номер люкс, пожалуйста, Марджори».
  Марджори начала лихорадочно обзванивать, бронировать и договариваться. Пока шли эти переговоры, Тейлор бросил свой стол и плюхнулся на стопку восточных ковров посреди выставочного зала. Сначала казалось, что он спит, но когда Анна подошла, чтобы рассмотреть его поближе, он приподнялся на локте.
  «Давайте убираться отсюда», — сказал он. «Это ужасно».
  «Мы не можем. У нас есть работа».
  «Нет, не будем. Стоун уже выполнил всю рутинную работу. Мы зря тратим время, просто сидя здесь».
  Анна не могла не согласиться. «Куда ты предлагаешь нам пойти?» — спросила она.
  «Не знаю. Прогуляйся. Посмотри достопримечательности».
  «Из Роквилла?»
  "Почему нет?"
  «А что насчет Марджори?»
  «С ней все будет в порядке. Зачем мы ей нужны?»
  Это было правдой. Марджори действовала на автопилоте. «Я пойду за своей сумочкой», — сказала Анна.
  Тейлор подошла к столу Марджори. «Мы ненадолго уходим. Можешь закончить работу в любое удобное для тебя время».
  «О нет, мистер Гуд. Я здесь до пяти часов каждый день, с понедельника по пятницу».
  «Хорошо. Как скажешь. Если к тому времени мы не вернёмся, просто выключи свет».
  «Всё в порядке», — сказала Марджори.
  В пятницу днем на Роквилл-Пайк было полно машин: «Тойоты», «Датсуны» и «Хонды» торчали с холостым ходом, словно самодовольные маленькие водяные жучки, рядом со своими большими, угрюмыми американскими собратьями. В этом смысле шоссе представляло собой снимок Америки в поздний период автомобилестроения. Это была одна из тех пригородных полос, которые унифицировали американский ландшафт, делая окраины каждого города более или менее одинаковыми. Ее можно было бы оторвать от земли вместе с ресторанами быстрого питания, шиномонтажными мастерскими и торговыми центрами L-образной формы и пристроить где-нибудь еще — скажем, в Атланте или Сент-Поле — и никто бы не заметил большой разницы. Это была новая Америка. Кусочки нашего национального лоскутного одеяла — некогда богатого и разнообразного, отмеченного особыми причудами и увлечениями каждого региона — теперь стали одинаковыми. Что одновременно облегчало и затрудняло ориентирование.
  «Давай поищем бар», — предложил Тейлор, когда они вышли в шум и дымку позднего вечера.
  «Снаружи?»
  «Конечно. В пригородах есть бары. Все они называются PJ's или TJ's, и во всех одинаковые висячие растения и фальшивые безделушки на стенах. Но напитки на вкус одинаковые. Ну же!»
  Тейлор нежно обнял её за плечо, и она так же мягко отпустила его.
  Ещё несколько кварталов, и они наткнулись на заведение под названием «Макгилликаддис». Это был задумка владельца сети ресторанов, превратившегося в ирландский паб: на стенах висели старые плакаты с изображением «Гиннесса» и «Арфы», в холле стояли латунные корабельные фонари, а над баром висела нелепая голова лося с надписью «Поцелуй меня, я ирландец», прикрепленной к одному из рогов. Бармен был в зелёной шапке лепрекона. На его бейджике было написано: Садловски.
  «Что будете заказывать, друзья?» — спросил бармен.
  Анна посмотрела на часы. Было ровно четыре тридцать.
  «Не слишком ли рано начинать пить?» — спросила она.
  «Не если вы живёте по стамбульскому времени».
  Анна заказала пина-коладу без вишни. Тейлор заказал джин-мартини.
  «Ну и что ты думаешь о небольшой операции Стоуна?» — спросила Анна. Этот вопрос она хотела задать Тейлору весь день.
  "Мне это нравится."
  «Правда?»
  «Да. Это настоящее. Это то, чего я ждал годами».
  «Тебе не кажется, что это слишком уж необычно?»
  «Нет. Думаю, это и так достаточно необычно».
  «А что насчет мистера Стоуна? Думаете, он все это согласовал с режиссером?»
  Тейлор покачал головой. «Я не знаю, и, честно говоря, мне все равно. Режиссер — идиот. Я уверен, что Стоун все согласовал со всеми, с кем должен. Он профессионал. Он не ошибается».
  «Но, судя по всему, ему не нужно ни с кем ничего согласовывать».
  «Тем лучше», — сказал Тейлор.
  Напитки принесли. Настороженный взгляд Анны начал смягчаться. «И вы думаете, мы можем доверять мистеру Стоуну?»
  «Почему бы и нет?» — сказал Тейлор. «Нужно кому-то доверять. Я бы скорее поставил на него деньги, чем на большинство дронов, с которыми мы работаем».
  Анна вспомнила Говарда Хэмбли, Денниса и остальных парней из Лондона. Разница между ними и такими, как Тейлор и Стоун, заключалась в… чем? В жесткости. В дерзости. В готовности рисковать.
  «Я просто хочу убедиться, что мы поступаем правильно», — сказала она.
  «Не беспокойтесь. Конечно, это правильное решение. Крутой проект, работа с таким умным парнем, как Стоун. Никаких бумажной волокиты, неограниченные расходы. Шанс произвести впечатление на влиятельных людей. Чего еще можно желать?»
  «Я не это имел в виду. Я скорее размышлял о добре и зле».
  «Это не моя сфера деятельности», — сказал Тейлор.
  «К какому отделу вы относитесь?»
  «Прикладная механика».
  «Да ладно. Я тебе не верю. Ты бы не стал намеренно делать то, что считаешь неправильным».
  «Возможно, и нет. Но в глубине души я чувственный человек. Я считаю, что люди должны делать то, что доставляет им удовольствие».
  Анна покачала головой. «Я думала, что таких, как Джек Керуак, больше не осталось. Вы вышли из моды».
  «Извините», — дружелюбно сказал Тейлор. — «Я не расслышал».
  Анна прикрыла один глаз и наклонила голову. «Принеси мне еще выпить», — сказала она.
  Тейлор внимательно посмотрел на нее. Впервые за весь день она выглядела расслабленной. Изучая ее, Тейлор понял, что она одета не просто элегантно, а дорого. Изысканное шелковое платье с открытым шеей; туфли на высоком каблуке из итальянской кожи; прозрачные чулки. В свете позднего вечера ее кожа казалась мягкой, как цветок магнолии в вазе на одном из столов. Он посмотрел на ее глаза. Казалось, они почти совпадали по цвету с зеленым принтом платья, пока она слегка не повернула голову; затем, при едва заметном изменении освещения, они приобрели невероятный бирюзовый оттенок.
  «Ты выглядишь прекрасно», — сказал Тейлор. Он гадал, как она отреагирует — будет ли она возражать, или сменит тему, или упрекнет его за непрофессионализм. Но она ничего из этого не сделала.
  «Спасибо», — сказала она. Она облокотилась на спинку барного стула, скрестила ноги и достала сигарету. Тейлор зажгла спичку, и Анна осторожно поднесла пламя к себе.
  «Конечно», — сказал Тейлор. Ему не нужно было ничего объяснять.
  Они разговаривали до позднего вечера, выпив еще несколько бокалов. Когда стемнело и начали прибывать постоянные посетители бара, приветствуя бармена Садловски дружелюбными ругательствами, Тейлор предложил им пересесть в кабинку в углу. На этот раз он не пытался обнять Анну. Он просто наклонился к ней, окутывая ее своим вниманием. И она прижалась к нему под этим шатром слов и жестов. Прошли часы, а они все еще оставались в темном углу «Макгилликадди», заказывая ужин, а потом напитки, и еще напитки после ужина. Даже еда в баре казалась даром небесным. И спустя очень долгое время, когда они стали настолько близки, насколько это возможно для двух людей, сидящих в баре в одежде, неизбежно возник вопрос. И, как и следовало ожидать, его задал Тейлор.
  «Пойдем ко мне домой, — сказал он. — Или к тебе».
  «Я не знаю», — сказала Анна.
  "Почему нет?"
  «Я не уверена, что готова».
  «Ну же, — мечтательно произнес он. — Ты готова. Ты уже взрослая. Тебе тридцать лет».
  «Двадцать девять, и я не это имела в виду. Я не уверена, что готова к тебе. Ты немного напугал меня в тот день в Стамбуле, когда мы катались на машине по сельской местности».
  «Почему? Я просто хотел тебя подбодрить».
  «Всё дело в том, что вы сказали о турецких женщинах. Вы звучали как хищник. Как западный человек, которого выпустили в гарем, и который хочет переспать со всеми подряд».
  Тейлор попыталась извиниться. «Простите, если это прозвучало так. Я не хочу переспать со всеми подряд. Я гораздо более разборчива. И вообще, я не из тех, кто любит гаремы».
  "Откуда вы знаете?"
  Тейлор с любопытством посмотрел на нее, гадая, это попытка соблазнить ее или подстава. «Это вопрос с подвохом?» — спросил он.
  «Вовсе нет. Это вопрос исторического интереса».
  «Хорошо. И как это было?»
  «Что?» Анна кокетливо закрыла глаза.
  «Гарем. Каким он был?» Тейлор оглядел Анну с ног до головы. «Как, например, одевались женщины в гареме?»
  Она наклонилась к нему. «Они оделись, — тихо сказала она, — чтобы угодить султану. Их одежда была мягкой и легкой, ничего толком не прикрывало тело. Свободная блузка; свободные льняные трусики, завязанные на талии веревочкой; и шелковое платье, расстегнутое спереди, так что они никогда не могли полностью прикрыться».
  «Понятно. А были ли у них какие-нибудь необычные обычаи? С исторической точки зрения».
  Анна немного подумала. «Они побрили тела».
  «И что? Теперь это делают женщины».
  «Нет. Я имею в виду повсюду. Везде.»
  «Везде?» — спросил Тейлор, его взгляд упал на промежность Анны.
  «Везде», — сказала она с выражением лица, наполовину улыбающимся, наполовину хмурым. «Кто-то, называемый Хранителем бань, брал женщину и брил ее всего, а затем наносил пасту, чтобы удалить оставшиеся волосы. Затем рабыня осматривала ее тело, каждый сантиметр, чтобы убедиться, что оно гладкое. А потом ее надушили лепестками роз. Женщина сидела обнаженная на полу бани, пока рабыни растирали ее лепестками — в волосах, на шее и плечах, по груди, между ног, вокруг пальцев ног и лодыжек».
  «Ужасно», — тихо сказал Тейлор. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он представлял, как Анна будет выглядеть обнаженной в постели, усыпанной лепестками роз.
  «Но это было не самым странным».
  «Ага? Что было самым странным?» Тейлор не была уверена, выражает ли она возмущение, кокетство или, возможно, какое-то странное сочетание того и другого.
  «Хуже всего было то, как они заставили женщину лечь в постель».
  «И как вам это понравилось, скажите на милость?»
  «Ее заставляли ползти . Османы считали неуважительным, если женщина просто ложится в постель рядом с мужчиной. У нее могли возникнуть идеи! Поэтому правило было таким: она должна была начинать с изножья кровати, целуя одеяло, а затем медленно ползти вверх, мимо ног и ступней, к голове мужчины. Разве это не странно?»
  «Странно», — повторил Тейлор.
  «Но ты ведь не такой, правда?»
  «Нет, я не такая. Мне нравятся женщины. Я не хочу, чтобы они были рабынями. Мне нравятся женщины такими, какие они есть».
  "Ты?"
  «Попробуй». Тейлор нежно обнял Анну и притянул её к себе. Её тело не сопротивлялось. Он наклонился и поцеловал её в губы; не языком, а нежно. Он чувствовал, как её тело дрожит, пока он её обнимает. Затем она снова взяла себя в руки и выпрямилась.
  «Ты хочешь переспать со мной, не так ли?»
  «Да», — сказал Тейлор. «Это вас устраивает?»
  «Я не знаю. Мы должны работать вместе».
  "Так?"
  «Поэтому женщинам приходится быть сильными. Они не могут просто поддаваться каждому привлекательному мужчине, который попадается им на пути. Иначе они окажутся в положении измученных женщин в гареме. Знаете, куда отправляли старых наложниц, когда приходил к власти новый султан? Это называлось Домом Слёз».
  «Почему? Казалось бы, они должны были бы радоваться, что наконец-то избавились от этого шума».
  «Вовсе нет. Эти женщины не были проститутками, они были художницами. Они изучали искусство соблазнения и мечтали родить ребенка от султана. Но только самые красивые и умные действительно привлекали его внимание. Те, кому это удавалось, обладали властью, статусом и деньгами. Некоторые из них вкладывали средства в недвижимость, или в торговлю шелком, или в ювелирный бизнес. Но эти женщины были осторожны. Они знали, как ждать».
  «Значит, им было тяжело покидать гарем?»
  «Они ненавидели быть бессильными. А соблазнение было властью. Была одна знаменитая девушка из гарема по имени Рокселана, которая убедила султана, что умеет читать его мысли. Она даже могла рассмешить его! Он так сильно влюбился в нее, что отказался от остального гарема и женился на ней».
  «Кто этот султан?»
  «Сулейман Великолепный. Величайший и мудрейший из всех».
  «А что насчет плохих султанов? Какими они были?»
  «Некоторые из них были отвратительны. Лучше вам не знать, что это такое».
  «Конечно, знаю. Может, почерпну несколько полезных советов».
  «Не шути, — сказала она. — Если ты действительно хочешь узнать, какими безумными могут быть мужчины, я расскажу тебе одну историю. Но она совсем не смешная».
  «Хорошо», — сказал Тейлор.
  «В XVII веке, как говорят, у одного из султанов была любимая игра. Он приводил своих наложниц в сады сераля. Евнухи расстилали ковры на деревьях и кустах неподалеку, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, а султан заставлял женщин раздеваться и стоять перед ним голыми. И что, как вы думаете, он делал дальше? Он брал мушкет и стрелял в женщин дробью, что его возбуждало. Затем он брал женщин и насиловал их».
  Тейлор отвернулась. Она была права. Это было совсем не смешно.
  «У этого же султана была ещё одна игра. Хотите послушать?»
  Тейлор не ответил.
  «Он брал девушек из своего гарема и заставлял их стоять голыми в пустом бассейне в саду. Затем он приказывал евнуху открыть водопроводные трубы, и поток воды обрушивался на женщин. Большинство из них не умели плавать, поэтому они всплывали на поверхность и кричали. Тех, кто не тонул, он насиловал».
  Тейлор осторожно потянулся к ней. Сначала она сопротивлялась, но постепенно расслабилась и позволила Тейлору обнять ее, утешить и, наконец, нежно поцеловать в щеку. Держа ее на руках, он тонким, слегка опьяневшим голосом напевал колыбельную. Она лежала в его объятиях довольно долго, пока они не услышали, как бармен сказал: «Последний звонок». Анна, словно пушистая кошка, приподнялась и посмотрела на Тейлора своими большими сине-зелеными глазами.
  «Я ещё не готова, — сказала она. — Но я готовлюсь».
  «Что ты делаешь завтра?» — спросила Тейлор полчаса спустя у дверей своего номера в мотеле.
  «Ничего», — сказала она. «Есть предложения?»
  «У меня есть сюрприз».
  "Что это такое?"
  «Как ты относишься к занятиям любовью на траве?»
  «Спокойной ночи», — сказала Анна, закрывая дверь.
  «Я заберу тебя в десять», — крикнула Тейлор. Она не ответила, и Тейлор не увидела улыбки на её лице.
  Тейлор приехал в десять тридцать на белом фургоне Karpetland. Он был на прогулке. Из нового кассетного магнитофона доносилась кантата Баха; в кузове стояла корзина с буханкой французского хлеба, ветчиной и салями, несколькими сортами сыра, банкой горчицы и бутылкой белого бургундского вина. И одеяло.
  Анна ждала у мотеля в летнем платье — выглядела такой же спелой и готовой, как бутон, который ждал своего часа, чтобы распуститься. Она поприветствовала Тейлора поцелуем.
  «Запрыгивай», — сказал он. «Поехали кататься».
  «Куда мы идём, ковёрный человек?»
  «В тайное убежище, где даже серьезные карьеристки могут делать все, что захотят».
  Они доехали до кольцевой дороги, пересекли Потомак, а затем направились на запад по шоссе 66, в сторону Винчестера. Пейзаж был типичным для Вирджинии: низкий кустарник вдоль дороги сменялся пышными зелеными полями и высокими деревьями, а вдали виднелись холмы Голубого хребта. Они проезжали мимо больших конных ферм и темных долин, усеянных ветхими хижинами. Тейлор, казалось, знал, куда едет, и Анна больше не хотела спрашивать. Она положила ноги на приборную панель, позволила ветру развевать волосы и напевала мелодию из кассеты Баха.
  Сразу за небольшим городком Маршалл Тейлор свернул с главной автомагистрали и направился по двухполосной дороге. Затем она стала однополосной, а потом, поднимаясь гораздо круче, превратилась в грунтовую дорогу, заросшую по обочинам дикими кустарниками и лианами. Грузовик пробирался сквозь заросли, словно охотник в безымянных джунглях. На вершине холма Тейлор остановил машину. Место было настолько густо заросло нависающими деревьями и кустарником, что почти стемнело.
  «Где мы?» — спросила Анна.
  «Увидишь».
  Тейлор взял в одну руку корзинку для пикника и одеяло, а в другую — Анну. Он повел ее в кусты, отодвигая их по пути. Через несколько десятков метров они подошли к сетчатому забору, увенчанному колючей проволокой зловещего вида.
  «И что же нам теперь делать?» — спросила она.
  «Вы же умеете перелезать через забор, правда?»
  «Конечно. Но не такой, где есть колючая проволока».
  «Без проблем», — сказал Тейлор. Он полез в корзину для пикника и достал кусачки. Держа их в одной руке, он забрался на вершину сетки-рабицы и начал обрезать проволоку.
  «Так делать нельзя!»
  «Смотрите», — сказал он и начал резать проволоку, пока в ней не образовалась большая дыра. Затем он сполз вниз, взял в одну руку корзину для пикника и перелез обратно через забор. «Твоя очередь», — сказал он.
  Анна была гибкой и ловкой, и как только она поняла, что нужно перелезть через забор, она перескочила через него почти так же быстро, как и Тейлор. Подол ее платья зацепился за торчащую проволоку, когда она спускалась, и Тейлор поднялся на несколько футов и отцепил ее. Затем он обхватил ее за талию и осторожно опустил вниз. Когда ее ноги коснулись земли, он почувствовал ее грудь у себя на груди и биение ее сердца. Они оба тяжело дышали после подъема, и когда Тейлор прижал ее к себе, он возбудился.
  «Куда ты меня ведёшь?» — прошептала Анна.
  «Запретная территория», — ответил Тейлор. Он снова взял её за руку и повёл вверх по невысокому холму. Кустарник был ещё густым, поэтому она не могла разглядеть, что впереди, пока они не поднялись на вершину, и тогда, внезапно, она поняла, зачем Тейлор привёл её сюда. Внизу простиралась небольшая зелёная долина, скрытая от окружающей местности. А на склоне вниз стоял фермерский дом, окна и двери которого были заколочены досками.
  «Кто там живёт?» — спросила Анна.
  «Никто, кроме нас».
  "Что ты имеешь в виду?"
  «Это конспиративная квартира. Она принадлежит агентству. Они держат десятки таких мест в замороженном состоянии для перебежчиков, но никто ими никогда не пользуется. Я подумал, что мы могли бы на время присвоить её себе».
  «Как красиво», — сказала Анна. Она быстро пробиралась сквозь высокую траву, а когда склон начал тянуть вниз, перешла на бег. Тейлор последовала за ней, держа в руках одеяло и корзинку для пикника. Когда они добрались до фермерского дома, обе запыхались. По другую сторону дома протекал небольшой ручей, из которого вытекал водопад. Тейлор расстелила одеяло на сочной траве чуть выше водопада, так что шум журчащей воды не покидал их ушей.
  «Иди спать», — сказал Тейлор. Он уже снял обувь и носки.
  Анна посмотрела на него, сидящего на одеяле посреди бескрайних зеленых лугов. Выражение его лица, полное желания, отражало пышную дикую природу этого места. «Нам действительно стоит это делать?» — спросила она.
  «Да. Конечно, нам следует это сделать».
  «Что будет дальше?»
  «Я не знаю. Это не имеет значения».
  «Но мы должны работать вместе».
  «Ну и что? Я работаю с людьми, которых ненавижу. Почему я не могу работать с тем, кого люблю?»
  «Не говори так».
  «Почему бы и нет? Перестань так сильно сопротивляться. Отпусти ситуацию хотя бы раз». Он встал и сделал несколько шагов к ней, чувствуя влажную землю и травинки между пальцами ног. «Иди ко мне», — сказал он.
  «Я так давно не занимался любовью».
  «Иди ко мне», — повторил он.
  Анна медленно подошла к нему, сбрасывая туфли на ходу. К тому времени, как она дошла до Тейлора, у него снова возникла эрекция. Он расстегнул молнию на ее сарафане и снял бретельки с ее плеч. На ней не было бюстгальтера, и ее грудь свободно облегала его.
  «Я хочу тебя», — прошептала она.
  Тейлор просунул руки под резинку её брюк и медленно стянул их вниз по бёдрам, проводя языком по пути к пяткам. Анна теперь дрожала. Когда Тейлор медленно провёл взглядом вверх по всему её телу, она тихо сказала: «Сейчас».
  Тейлор быстро разделась и задрал юбку.
  «Осторожно, — сказала она. — Прошло так много времени».
  Ей не стоило волноваться. Она была так возбуждена, что, когда он поднял ее и усадил на себя, он легко вошел в нее на первые несколько сантиметров. Теперь она так тяжело дышала, что Тейлор подумал, что она может упасть в обморок, если останется на ногах, поэтому он уложил ее на одеяло и медленно вошел в нее до конца. Ощутив твердость земли под собой, Анна двигалась в ритме с ним, обнимая его, дрожа и вскрикивая, когда он заходил слишком далеко; затем постепенно сжималась вокруг него, как мембрана, готовая лопнуть, так что он едва мог входить и выходить; и, наконец, довела его до оргазма.
  24
  «Уходите!» — сказал Мунцер Ахмедов, когда Тейлор подошел к нему на углу улицы в Бруклине в следующую пятницу. В квартале отсюда, в двухэтажном кирпичном здании с надписью «Узбекско-казахское братское объединение», только что закончилась полуденная молитва, и Мунцер шел к своей машине, пробираясь сквозь ортодоксальных еврейских мужчин в длинных черных пальто, заполнивших улицы. Тейлор почти час сидел в кафе напротив мечети, ожидая, когда Мунцер выйдет. Он мгновенно узнал его по старой фотографии из удостоверения личности, которую предоставил Стоун: это был невысокий, круглолицый мужчина лет пятидесяти с лишним, с высокими скулами и узкими глазами, которые указывали на его происхождение из Центральной Азии. Это было лицо, находящееся где-то посередине между Турцией и Китаем, лицо, скрывающее свои секреты, подобно торговцу в капюшоне на Шелковом пути.
  Тейлор передал Мунцеру свою визитку. «Меня зовут Гуд, — сказал он. — Я занимаюсь ковровым бизнесом». Пока Тейлор говорил, по эстакаде над головой прогрохотал поезд линии D, направлявшийся в Кони-Айленд.
  «Уходите!» — снова сказал Мунцер. «Меня не интересуют никакие ковры». Он говорил глубоким гортанным голосом, с акцентом, одновременно русским и узбекским, как и описывал Стоун.
  «Я хотел бы с вами поговорить», — сказал Тейлор.
  «Эта Америка. Никто ни с кем не разговаривает. До свидания». Мунцер открыл дверь своей машины.
  «У меня для вас письмо», — сказал Тейлор, когда узбек закрывал дверь. «От шейха Хасана».
  Мунцер опустил окно машины. «Шейх кто?»
  «Шейх Хасан».
  «Турецкий шейх Хасан из Рауэя, штат Нью-Джерси? Вы имеете в виду того самого?»
  Тейлор кивнул. Он передал Мунцеру короткое рекомендательное письмо из двух предложений, просунув его в открытое окно. Мунцер прочитал его и вернул, выглядя очень извиняющимся.
  «Ах! Простите, мой друг», — сказал он, выходя из машины и пожимая руку Тейлору. — «Я не знал, что вы друг шейха Хасана из Рауэя, штат Нью-Джерси. Так чем же я могу вам помочь?»
  «Я хотел бы с вами поговорить», — повторил Тейлор.
  «А как насчет ковров?»
  "Нет."
  «А как же тогда, мистер…» Он посмотрел на карточку. «Хорошо».
  «Есть ли здесь где-нибудь тихое место, где мы могли бы поговорить?»
  «Да, конечно. Турецкий ресторан. Очень хороший.»
  "Где это?"
  «На Оушен-Парквей. Прямо перед Авеню J. Вы знаете, где это?»
  «Я найду», — сказал Тейлор. «В какое время?»
  «Почему бы и нет?»
  Тейлор вернулся к белому фургону Karpetland. Проходя мимо фасада Узбекско-Казахского братского объединения, он заметил, что здание напоминает старинные боулинг-клубы, где кегли расставляют вручную. Кирпичное здание располагалось между мебельным магазином Rubinstein & Cohen и витриной с рукописной вывеской «Eretz Realty». Для мечети это был совершенно неподходящий район.
  Тейлор обнаружил турецкий ресторан на Оушен-Парквей, рядом с автостоянкой с большой вывеской: «Masada Used Cars, Inc.». Интерьер ресторана был сдержанным и простым: белый линолеумный пол; стеклянная витрина сразу за дверью, где демонстрировались кебабы и закуски дня; на стенах плакаты Измира, Коньи и других турецких мест. Действительно, кафе выглядело практически идентично тому, что можно найти в самом Измире. Мунцер сидел за столиком в самом конце зала, куря наргиле. Он помахал Тейлору и жестом пригласил его сесть.
  «Ты любишь курить хабли-бабли, мой друг?»
  «Конечно», — ответил Тейлор. В подобных ситуациях он всегда был готов сделать всё, что подсказывал ему объект внимания. Съесть яички яичка яичка в Могадишо. Пожевать кат в Адене. Выпить бутылку арака в Эрзуруме. Всё, что потребуется. Тейлор поднёс мундштук трубки к губам и глубоко вдохнул. Потрескивание в чаше и сладкий аромат наводили на мысль, что кто-то добавил к табаку несколько крошек гашиша. Он сделал ещё одну долгую затяжку и отложил мундштук в сторону.
  «Хорошо, — сказал Тейлор. — Откуда это? Из Афганистана?»
  Мунцер лишь улыбнулся. «Так что вы любите есть?» — спросил он.
  «Это ваш ресторан. Выбирайте сами».
  Мунцер подозвал официанта и быстро перечислил блюда. Пока он это делал, Тейлор пытался придумать, как лучше представить свою идею. Он не хотел показаться невежливым и говорить о делах до еды. Но ведь он проделал весь этот путь не для того, чтобы есть кебабы. Поэтому некоторое время он молчал.
  Секрет привлечения кого-либо к чему угодно, как давно понял Тейлор, заключался в постепенном совершении шагов. Первоочередной задачей было заставить вашу цель переступить некий порог. В начале отношений почти не имело значения, что это было, главное — заставить его переступить черту. Если это был иностранный военный офицер, которому официально не разрешалось принимать американцев у себя дома, то вы подталкивали его к тому, чтобы он пригласил вас к себе; если он жил в стране, где ему не разрешалось принимать деньги от иностранцев, то вы дарили ему очень дорогой подарок, который по сути был тем же самым. Если это был эмигрант из Центральной Азии, который не хотел говорить на какую-то тему, то вы находили способ заставить его заговорить об этом. Барьер был психологическим. После того, как он был преодолен, остальное в значительной степени зависело от времени и настойчивости.
  «Вы из Узбекистана, верно?» — спросил Тейлор спустя некоторое время.
  «Да», — сказал Мунцер, вынимая трубку изо рта. — «Из Ташкента».
  «Но ты же давно уехал».
  «Да. Давно это было.»
  «Когда это было?»
  «Ну, знаете, военное время, 1939 год».
  «Вы когда-нибудь возвращались?»
  "Где?"
  «В Узбекистан».
  «Невозможно. Слишком опасно.»
  Тейлор снова взял мундштук кальяна в руку и сделал еще несколько затяжек, не желая показывать свою спешку.
  «Почему?» — наконец спросил он. «Что в этом такого опасного?»
  «Много лет назад я делал вещи, которые русским не нравятся. Свободные вещи. Так что, если я вернусь, зззкк ». Он провел указательным пальцем по горлу, словно ножом.
  «Что вы сделали, чтобы так разозлить русских?»
  Мунцер не ответил. Он просто продолжал спокойно курить трубку, словно не услышал вопроса. С трубкой, застрявшей в одном уголке рта, его круглое лицо напоминало кривой грейпфрут.
  Тейлор попробовал другой подход. «Скажите, господин Ахмедов, вы считаете, что русские всегда будут править Ташкентом?»
  Мунцер с любопытством посмотрел на него и отложил трубку. «Может быть. А может и нет. Откуда мне знать?»
  «У вас должно быть своё мнение».
  Мунцер покачал головой. «Зачем вы задаете все эти вопросы об Узбекистане?»
  «Мне это интересно».
  «Псс». Он пренебрежительно махнул рукой.
  «Честно говоря, меня интересует Узбекистан. Это одно из моих увлечений. Я хотел бы узнать о борьбе вашего народа против русских».
  «Это очень печальная история, мой друг. Слишком печальная для меня. Давайте поговорим о чём-нибудь другом, пожалуйста». Он приложил руку к сердцу, словно ему было больно даже просто говорить о своей стране.
  Тейлор ничего не сказал. Если Мунзер Ахмедов действительно хотел сменить тему, подумал он, он мог сделать это сам. Но узбек вернулся к своей трубке, и ни один из мужчин не произнес ни слова, казалось, несколько минут. Официант принес еду, и все еще никто не говорил. Наконец Мунзер нарушил молчание. Он повернулся к американцу, изучая его лицо, одежду, руки.
  «Вы не продаёте ковры», — сказал он.
  "Нет."
  «Ты не настоящий друг шейха Хасана».
  "Нет."
  «Вы из ЦРУ».
  «Я работаю на правительство», — сказал Тейлор.
  Мунцер покачал головой. Он глубоко вздохнул, словно у него перехватило дыхание.
  «Вы мне ни на что не годитесь, — сказал он. — Возвращайтесь в Вашингтон, мой друг. Больше не беспокойте Мунцера».
  «Я хотел бы поговорить с вами. Это важно».
  «Да. Так говорили тридцать лет назад, а что мы получаем? Ничего. Теперь я умнее».
  «Я проделал долгий путь, чтобы увидеть вас, господин Ахмедов. Как я уже говорил, это очень важно. Вы должны мне поверить. Вы совершите ужасную ошибку, если отпустите меня. Не только ради себя, но и ради своего народа».
  «Да. Конечно. Мои люди. Я тоже это слышал. Зачем вы вернулись и беспокоите Мунцера спустя столько лет?»
  «Потому что мне нужна твоя помощь».
  «Зачем, пожалуйста?»
  «Работать на благо своего народа».
  «Псс!»
  «Я говорю это совершенно серьёзно. Всё изменилось. В Вашингтоне происходят перемены».
  «Что изменилось? Что вы теперь делаете для узбеков?»
  «Давай уединимся, где сможем это обсудить. Не здесь».
  «Теперь мы едим, — сказал Мунцер. — Я об этом думаю».
  Они ели молча. Мунцер медленно пережевывал каждый кусочек, словно вдумываясь в печальную историю своего народа. Его взгляд был прикован к невидимой точке вдали, за автосалоном подержанных автомобилей «Масада». Он не смотрел на Тейлора, пока не закончил есть и размышлять.
  «Приходите, пожалуйста, ко мне домой», — наконец сказал Мунцер. «Мы поговорим там».
  "Когда?"
  «Сегодня вечером. В шесть часов».
  "Где вы живете?"
  «2138 Шестьдесят восьмая улица, Бруклин. Между Двадцать первой авеню и Бэй-Паркуэй». Он достал ручку и написал адрес аккуратным курсивным почерком, которому его учили всю жизнь в русской школе в Ташкенте.
  «Спасибо», — сказал Тейлор, пожимая руку узбеку. «Я рад, что вы меня увидите».
  «Я тебя вижу, но это всё. Сегодня вечером я расскажу историю своего народа, и ты всё поймёшь. Почему я больше никогда не хочу работать с тобой, ЦРУ». Он кивнул, вежливо улыбнулся и подождал, пока Тейлор уйдёт, затем сел и снова зажёг наргиле.
  25
  Дом Мунцера представлял собой аккуратный рядный дом на окраине Бенсонхерста. Фасад был обшит новым алюминиевым сайдингом, а на подъездной дорожке стоял седан Cadillac 1975 года выпуска. Газон был подстрижен, а на окнах висели ситцевые занавески. Тейлору он показался практически таким же, как и все остальные дома в этом районе, населенном иммигрантами из среднего класса.
  Несмотря на всю свою неприязнь к правительству США, Мунзер Ахмедов во многом был примером американского успеха. Каждое утро он ездил на работу в Квинс на своем почти новом «Кадиллаке», в небольшой магазинчик в Астории, где продавал электрооборудование. Его окружали другие иммигранты, которые, как и он, выбрали для своих предприятий названия, звучащие по-американски. «Delta Fashion, Inc.», «Clover Jewelry Corp.». Свою компанию Мунзер назвал «Utopia Trading Co.».
  Мунцер занялся бизнесом в начале 1960-х годов, когда его сердце было полно боли и предательства. Он специализировался на мелких, но дорогостоящих товарах — батарейках, пленке, небольших стереосистемах и телевизорах — вещах, которые могли затеряться в огромном трюме грузового судна или упасть с кузова грузовика. Сам Мунцер был скрупулезно честен, но не задавал лишних вопросов. Он превратил это в хороший бизнес, покупая товары по самым низким ценам и устанавливая цены, которые позволял рынок. Это была Америка.
  К тому времени он стал опорой узбекско-американского сообщества. Он давно стал гражданином США, читал книги о Джефферсоне и Линкольне, которые его дети приносили домой из школы. Он отправил своих троих сыновей в колледж, а двоих — в аспирантуру. Каждую пятницу он ходил в мечеть и раз в месяц давал мулле конверт с деньгами на добрые дела. Прежде всего, он усвоил секрет американского среднего класса: держаться особняком, избегать опасностей, залечивать раны в уединении. И почти двадцать лет — фактически, до самого этого дня — эта стратегия работала.
  Тейлор позвонил в дверной звонок, и Мунцер тут же открыл дверь. Он не пожал посетителю руку, не поздоровался, не сказал ни слова. Вместо этого он молча проводил Тейлора вниз в подвал, закрыв за собой дверь. В подвале стоял затхлый воздух старой библиотеки. Книжные полки тянулись вдоль двух стен; они были заполнены томами на турецком, узбекском турецком, русском, немецком и английском языках. В тусклом свете Тейлор увидел в другом конце комнаты нечто, похожее на алтарь. Это была большая картина в раме, изображающая мужчину восточной внешности с тонкими усами, одетого в черный сюртук, с безошибочно узнаваемыми монгольскими глазами и высокими скулами, характерными для Центральной Азии. По обе стороны от портрета стояли зажженные свечи. Тейлор подошел ближе, чтобы рассмотреть его получше.
  «Кто это?» — спросил он.
  «Лидер нашего движения, Мустафа Чокай. Великий человек. Садитесь, я расскажу вам о нем и о многом другом. Что вы любите пить? Чай? Кофе? Может быть, пиво?»
  "Кофе."
  Мунцер выкрикнул наверх гортанное слово. Вскоре после этого с лестницы спустилась полная женщина, неся кофейник турецкого кофе и две маленькие чашки. По-видимому, госпожа Ахмедова; Мунцер не стал ее представлять. Она умело разлила густой кофе по чашкам и затем снова исчезла наверху.
  «В Туркестан», — сказал Тейлор, поднимая чашку. Мунцер прищурился. В ответ он ничего не сказал. Он взял кофе, отхлебнул немного темной черной пены и указал на лицо, мерцающее в свете свечи.
  «Мустафа Чокай, — сказал он, — был вождем всех туркестанских народов. Узбекских народов. Казахских народов. Татарских народов. Всех народов. Если вы поймете историю Мустафы Чокая, вы поймете все».
  «Я хотел бы понять».
  «Итак, я вам говорю. Слушайте. Хотите сигарету?»
  «Конечно», — ответил Тейлор.
  Мунцер снова крикнул наверх, и пожилая женщина вернулась с новой пачкой сигарет Marlboro. Одной пачки было бы недостаточно в узбекском доме; это выглядело бы негостеприимно. Мунцер достал несколько пачек и сунул их в руку Тейлору.
  «Спасибо», — сказал Тейлор, оживившись.
  «Итак, Мустафа Чокай был казахом из очень знатной семьи Средней Орды. Знаете казахов? У них есть Большая Орда, Средняя Орда, Малая Орда, Букейская Орда. Чокай был из Орта-Жуз, Средней Орды. Понятно? Так вот, в 1906 году, когда ему было шестнадцать лет, Чокай прочитал знаменитое стихотворение Мир-Якуба Дулатова «Проснись, казах». Оно говорит правду всем туркестанцам, а не только казахам. Знаете это стихотворение?»
  «Нет», — ответил Тейлор.
  «У меня есть перевод на английский. Прочитай его». Мунцер снял с одной из полок том и передал его Тейлору, который прочитал стихотворение вслух:
  «С каждым годом наша земля и вода становятся все меньше, — читал Тейлор. — Их отнимают русские крестьяне. Могилы наших славных предков теперь находятся посреди улиц их деревень. Русские крестьяне разрушают их, забирая камни и дерево для своих домов. Когда я думаю об этом, мое сердце охватывает скорбь, словно огонь».
  «Это очень грустное стихотворение», — сказал Тейлор, закончив чтение.
  «Ах!» — воскликнул Мунцер, приложив руку к сердцу. «Итак, Чокай услышал это стихотворение, и, как и все жители Туркестана, захотел свободы и независимости. Но всё же он надеялся, что, возможно, какие-нибудь хорошие русские люди смогут помочь туркестанцам тоже стать современными людьми. Поэтому он поступил в Русскую гимназию в Ташкенте и на юридический факультет в Санкт-Петербурге, чтобы стать похожим на русских. А позже он вступил в Российскую Думу и служил секретарем по делам Туркестана до начала революции в феврале 1917 года».
  «И это первая великая трагедия наших туркестанских народов. Потому что Чокай и другие верят русским, когда те обещают помочь. Керенский обещал в 1916 году, во время Великого восстания в Туркестане, провести реформы. Но когда Керенский пришел к власти в феврале 1917 года, что он сделал для нашего народа? Ничего. Поэтому Чокай начал обращаться к мусульманам и туркам. Он основал газету под названием «Улуг Туркестан» — «Великий Туркестан» — и еще одну под названием «Бирлик Тууй» — «Единство ».
  « Флаг единства », — поправил Тейлор.
  «Аллах! Вы говорите по-турецки?»
  Тейлор кивнул.
  «Значит, вы знаете историю Мустафы Чокая?»
  «Нет. До сих пор. Я ничего о нем не знала. Давай, расскажи подробнее».
  «Хорошо. Итак, в октябре 1917 года произошла революция, и это вторая трагедия туркестанского народа. Большевики создают в Ташкенте Совет народных комиссаров Туркестана. Но все пятнадцать членов совета — русские! Ни одного мусульманина. Как такое возможно? И вот, неделю спустя — в знаменательный день, 22 ноября 1917 года — мусульмане собираются в Коканде в Узбекистане на Всетуркестанский съезд мусульман. И они формируют правительство свободного и независимого государства Туркестан. И Мустафа Чокай избран президентом!»
  «Но эта великая мечта умерла. Свободный Туркестан просуществовал всего два месяца. В феврале 1918 года большевики послали Красную армию и армянское ополчение в Коканд, чтобы уничтожить нас. У туркестанского народа не было армии. Большевики и армяне перебили всех мусульман и три дня сжигали город. Половина Коканда погибла в этой резне. Люди удивляются, почему мы ненавидим армян — что они нам такого сделали, что мы их так ненавидим? Теперь вы знаете. Но Мустафа Чокай — слава Богу! — выжил и бежал в Тбилиси, в Свободную Грузию. А когда Красная армия вторглась в Свободную Республику Грузия в 1920 году, Мустафа Чокай бежал в Турцию, чтобы продолжить борьбу. Он основал в Стамбуле новый журнал « Новый Туркестан» («Yeni Turkistan»). А затем он переехал в Европу и в 1929 году начал издавать новый журнал под названием «Яш Туркестан» («Yash Turkistan »).»
  « Молодой Туркестан », Перевод Тейлора.
  «Да, очень хорошо. Возможно, теперь они лучше обучают турецкому языку сотрудников ЦРУ».
  "Может быть."
  «Итак, Мустафа Чокай живёт в изгнании, но в Туркестане его народ умирает. Более миллиона казахов погибли в 1930-е годы. Слышите, что я вам говорю? Это почти половина всего казахского народа! Они убивают всех. Всех писателей, всех учителей, всех дворян, всех вождей всех племён. Ничего не остаётся. Бедный Мустафа Чокай, у него сердце кровоточит, и он ничего не может сделать. Сначала британцы говорят, что помогут нам бороться с коммунистами. В 1920-е годы они присылают нам оружие из Кашгара в Синьцзяне, чтобы помочь мусульманским повстанцам бороться против Красной Армии. Но британцы предают туркестанский народ. Они заключают сделку с русскими — они больше не будут помогать туркестанским бойцам, если русские прекратят революцию в Индии. Хорошая сделка для всех, кроме моих дорогих туркестанцев. Так что это третье предательство».
  «Британцами».
  «Да, и мы никогда не забудем, как они наносят нам удары в спину. Но наконец-то, наконец-то кто-то дал Мустафе Чокаю шанс что-то сделать, чтобы остановить изнасилования туркестанцев, и он им воспользовался. И это начало четвертой трагедии».
  "Что это было?"
  «Германия. Когда началась война, немцы арестовали Мустафу Чокая в Париже и привезли его в Берлин. Сначала нацисты называли нас «азиатскими евреями», потому что все туркестанские мусульмане были обрезаны. Но после разговора с Мустафой Чокаем они решили, что, возможно, мы, азиатские евреи, не так уж плохи. Может быть, мы сможем помочь им найти лазейку в Москву. Поэтому на Кавказе и в Центральной Азии они организовали национальные комитеты и легионы для каждого региона. У них были Грузинский легион, Армянский легион, Азербайджанский легион, Дагестанский легион, Татаро-башкирский легион, Калмыцкий легион».
  «И у них есть Туркестанский легион, во главе которого стоит Мустафа Чокай, возглавляющий Туркестанский национальный комитет. И они говорят нам, что когда немцы победят русских, мы, туркестанцы, будем свободны!»
  «Но Мустафа Чокай умер в декабре 1941 года, поэтому он не дожил до катастрофы этой войны. Новый лидер Туркестанского национального комитета — друг и заместитель Мустафы Чокая. Но мы сделали неправильную ставку. Немцы так и не дошли до Москвы, а Сталин уничтожил еще миллионы мусульман. Он называет нас предателями, потому что мы помогаем немцам. Всех крымских татар он высылает за одну ночь. Всех чеченско-ингушцев он высылает за одну ночь. Всех калмыков. Все мертвы».
  — А ты? — вмешался Тейлор. — Где ты был, когда всё это происходило?
  «Я борюсь за свободу своего туркестанского народа».
  «С немецкой армией?»
  «Да, — тихо ответил Мунцер. — Туркестанский легион. Я не люблю много говорить об этом с американцами, потому что они не понимают. Может быть, вы понимаете?»
  «Да. Конечно, я понимаю».
  «Отлично! Значит, после войны наш народ разорен. Наш великий лидер Мустафа Чокай мертв. У нас ничего нет. Особенно у Мунцера ничего нет. Я живу в лагере для перемещенных лиц в Германии, в британском секторе. Однажды в 1947 году ко мне в лагерь пришел британец. Он был очень любезен. Как дела, господин Мунцер? Рад познакомиться с таким замечательным человеком, как вы, господин Мунцер. Он сказал мне, что британцы готовы помочь мне бороться за свободу и независимость Туркестана, если я приеду в Англию и буду работать с ним».
  "Что вы сказали?"
  «Я говорю: ни за что. Британцы уже однажды нас предали, когда сначала помогли туркестанским бойцам, а затем заключили сделку со Сталиным, чтобы уничтожить их. Зачем нам это снова? Поэтому я говорю: нет, спасибо, господин британец. Нам и так хватает ваших уловок».
  «Но теперь я перехожу к худшей части моей истории. К самой печальной части. Потому что она связана с Америкой. В 1950 году я всё ещё была в Германии и думала, что же мне теперь делать, когда ко мне приехал американец. Очень приятный. Искренний. Причёсанные волосы. Хорошая одежда. Как и вы, наверное. И он сказал мне, что Америка хочет помочь туркестанскому народу бороться за свободу. И я подумала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Томас Джефферсон, Статуя Свободы, Эмпайр-стейт-билдинг! Эта великая страна хочет помочь маленькому Туркестану? Как такое может быть? Но он сказал мне: «О да. Америка сейчас очень серьёзно настроена. Они создают Комитет по освобождению от большевизма, они создают Центр освобождения СССР. Американцы очень серьёзно настроены».
  «Но это было не так».
  «Нет, господин. Сначала они были настроены серьезно. Они запустили радиовещание на узбекском языке, татарско-башкирское, чеченско-ингушское и азербайджанское. И занимались другими вещами. Секретными вещами».
  «Какие тайные дела?»
  «Они тренируют агентов. Они находят людей в лагерях для перемещенных лиц в Германии. Людей, которые воевали в Туркестанском легионе или в армии Власова, которые хотят лишь освобождения своего народа от Сталина. И они их тренируют. А я им помогаю».
  «Какова была ваша должность, господин Ахмедов?»
  «Секрет».
  «Всё в порядке. Можешь мне рассказать».
  «Я был наблюдателем в лагерях. Я помогал им находить туркестанцев, которые, возможно, являются хорошими агентами».
  "А потом?"
  «Они отправляют этих людей в Советский Союз. ЦРУ и британцы переправляют их через афганскую границу в Узбекистан и Казахстан, через иранскую границу в Азербайджан и через турецкую границу в Грузию. А на севере они отправляют оружие «Форест Бразерс» в Литву и людям Стефана Бандеры на Украине. Они летают на маленьких самолетах так низко, что их не видят радары. Они сбрасывают агентов и припасы. Но вы знаете эту историю. Вы знаете, чем все закончилось».
  Тейлор кивнул. «Да. Я знаю эту историю».
  «Все агенты мертвы. Их захватывают, как только они падают на землю, или через несколько дней выслеживают в лесу, как животных. Или они просто сдаются и признаются КГБ, потому что им так страшно. Все мертвы. ЦРУ говорит, что им очень жаль. Очень жаль. Они продолжают посылать всё больше людей. Люди продолжают умирать. Но вы знаете эту историю».
  «Да. Я знаю эту историю».
  «Оказывается, русские всё знают. У них есть шпионы в лагерях для перемещенных лиц. У них есть шпионы в организации генерала Гелена. У них есть шпионы в британской разведке. Возможно, даже в ЦРУ?»
  «Возможно, это так».
  «Но если честно, мистер… Как вас зовут, пожалуйста?»
  «Хорошо».
  «Честно говоря, мистер Гуд, сердце Мунцера разбивает не это, а тот факт, что все эти агенты погибли. Все совершают ошибки, даже ЦРУ. Предательство американцев по отношению к туркестанскому народу — это нечто другое».
  «И что же это было, господин Ахмедов?»
  «Предательство заключалось в том, что ЦРУ заявляло о своей поддержке великой борьбы туркестанского народа за свободу и независимость. Мы в это верим. Мунцер в это верит. Статуя Свободы. Томас Джефферсон. Но это большая ложь. На самом деле американцы хотят, чтобы русские правили Центральной Азией вечно. Разница лишь в том, что вы хотите, чтобы в Ташкенте правили ваши собственные русские, а не коммунисты».
  «Вам лучше это объяснить. Я вас не понимаю».
  «Конечно. Еще бы. Я вам объясню. В 1952 году я был в Вашингтоне. ЦРУ приказало мне передать по радио «Голос Америки» дань памяти Керенскому. Я отказался. Я сказал: Керенский, ха! Он нарушил обещание, данное нашему лидеру Мустафе Чокаю в 1917 году. Он обещал помочь, но, придя к власти, забыл о нас. Поэтому я сказал: Забудьте о Керенском. Давайте говорить о туркестанцах по радио. Давайте говорить о Мустафе Чокае, о резне 1918 года в Коканде, о свободе и независимости. Но они отказались. Они сказали: извините, никаких разговоров о независимости для советских национальностей. Кроме балтийских народов, только для них. Даже украинцы не могут говорить о независимости. Нам, узбекам, даже не разрешают использовать старые узбекские слова по радио. Они подумали, что, возможно, русские расстроятся. А потом сказали: извините, большая ошибка, и прекратили узбекскую службу. Пфф. Больше нет».
  «Мне очень жаль», — сказал Тейлор.
  «Простите? Эти американцы разбивают мне сердце. Они разбивают мне сердце. Так что теперь, может быть, вы понимаете, мистер Гуд, что я вам говорю в турецком ресторане. Весь мир предал туркестанский народ, пять раз. С Мунцера хватит. Доверия больше нет. Только слезы».
  Узбек закрыл лицо руками. Тейлор долго молчал. Он наблюдал, как свечи мерцают вокруг лица Мустафы Чокая: аккуратные усы, причудливый западный сюртук и галстук; узкие глаза, выжидающе смотрящие в камеру. Тейлор встал со стула, подошел к мемориалу в другом конце комнаты и задул свечи. Казалось, он собирается достойно похоронить туркестанского патриота.
  «Спасибо, мой друг», — сказал Мунцер, подняв взгляд. Его глаза были красными. Тейлор снова сел, обдумывая, что делать, и еще некоторое время молчал.
  «Что мы могли сделать, чтобы снова вселить в вас надежду?» — наконец спросила Тейлор.
  «Ничего. Извини, друг мой, но это правда. Надежда потеряна».
  «Но 1950-е годы — это уже давно. Всё изменилось. Мы изменились. Что могло бы вас в этом убедить?»
  «Ничего. Повторяю ещё раз.»
  «А что, если бы мы могли сделать что-то очень конкретное, чтобы показать вам, господин Ахмедов, что мы настроены серьезно? Что-то, что доказало бы вам, что ситуация изменилась».
  «Невозможно. Нереально. Так что не играй со мной в игры, мой друг. Я слишком стар и слишком умен».
  Тейлор закурил сигарету. Он сказал себе, что теперь нужно действовать очень осторожно, ведь это решающий момент. Неверное предположение — и Мунцер проиграет. Правильное — и он, возможно, сделает первый шаг за черту, которую сам же и провел на песке двадцать пять лет назад.
  «Господин Ахмедов, — медленно произнес Тейлор. — Стихотворение, которое вы просили меня прочитать ранее из книги…» — Тейлор подошел и взял книгу в руку, — «стихотворение из этой книги, которая называется „Проснись, казах“».
  «Да. Автор — Мир-Якуб Дулатов, один из наших великих туркестанских патриотов. А как насчет этого стихотворения? Хотите книгу? Вот, оставляйте себе. Я возьму другую».
  «Послушайте меня, господин Ахмедов. А что, если бы мы прочитали это стихотворение на тюркских каналах Радио Свобода — на казахском, узбекском, таджикском языках — прочитали бы его так, чтобы его услышала вся Центральная Азия? Изменило бы это ваше мнение?»
  «Псс. Это запрещено».
  «Кто это сказал?»
  «Я знаю правила. Это запрещено. Это антироссийское стихотворение, и запрещено транслировать антироссийские стихи на американских радиостанциях. „Голос Америки“, „Радио Свобода“. Я же вам говорил, это правила. Вот в чём проблема, мой друг. Вы не понимаете? Вот почему я сдаюсь».
  «А что, если эти правила больше не будут действовать?»
  «Ах! Ну пожалуйста. Правила есть правила.»
  «Но правила работы радиостанций устанавливаем мы, господин Ахмедов. И если мы решаем их изменить, они меняются. И я вам говорю, правила меняются. Именно это я и пытался вам объяснить весь день, но вы так жалели себя, что меня не слышали».
  Мунцер настороженно посмотрел на Тейлора, в его глазах мелькнул едва заметный интерес. «Хорошо, допустим, вы говорите правду, а правила изменились. Откуда Мунцер об этом знает?»
  «Просто слушайте радио. Или попросите своих людей послушать его за вас».
  "Когда?"
  Тейлор еще немного подумал, задаваясь вопросом, может ли он положиться на Эдварда Стоуна и его таинственного безымянного друга в Мюнхене, а затем решил — да черт возьми — и бросился к краю пропасти.
  «Я даю вам такое обещание, господин Ахмедов. Послушайте меня очень внимательно. В течение следующей недели тюркские службы прочитают стихотворение Мир-Якуба Дулатова под названием «Проснись, казах». Пусть ваши люди послушают, и когда это стихотворение будет прочитано, как я и обещал, позвоните мне, и мы снова поговорим. Хорошо?»
  Тейлор передал Мунцеру свою визитку Karpetland, на которой внизу был напечатан номер телефона офиса в Роквилле. «Это справедливая сделка?»
  Тейлор не дал ему времени ответить. Он протянул руку и крепко пожал руку Мунцеру. Теперь дело было сделано. Они обменялись рукопожатиями.
  «А когда мы встретимся в следующий раз, господин Ахмедов, я расскажу вам, как мы — вы и я — наконец-то нанесем настоящий удар за свободу и независимость Туркестана. Хорошо?»
  Мунцер не ответил. Он выглядел дезориентированным. Он занимался своими делами, жил незаметной и относительно счастливой жизнью, и вдруг появился этот незнакомец, призывающий его к оружию.
  «Всё в порядке?» — снова спросил Тейлор.
  «Да. Конечно», — сказал Мунцер.
  «Думаю, твоего человека Мунцера можно заполучить», — признался Тейлор Стоуну, вернувшись в Вашингтон на следующий день. Они ненадолго встретились на парковке аптеки на Висконсин-авеню, недалеко от дома Стоуна в Джорджтауне. Фургон Karpetland стоял в нескольких метрах оттуда. Тейлор приехал прямо из Нью-Йорка тем утром и позвонил Стоуну, как только тот прибыл.
  «Молодец», — сказал Стоун, пожимая руку Тейлору. «Насколько я помню, с ним непросто справиться».
  «Он похож на большинство эмигрантов. Без ума от своей родины, но в остальном хороший парень».
  «Чем же я могу вам помочь, — сказал Стоун, — в этот приятный субботний полдень, который я собирался провести на теннисном корте?»
  «Извините за беспокойство. Но чтобы заключить сделку с Ахмедовым, мне срочно нужна одна услуга».
  «Что это может быть?»
  «Мне нужно, чтобы что-то транслировалось на тюркских каналах Радио Свобода. Вы упомянули, что у вас есть друг в Мюнхене, который раньше помогал вам размещать материалы на радио, и я подумал, может быть, вы могли бы попросить его об услуге?»
  «Конечно, могу. Что именно вы хотите транслировать?»
  «Стихотворение. Националистическое стихотворение под названием „Проснись, казах“. У меня есть его экземпляр». Он передал Стоуну книгу, которую принес из дома Мунзера.
  «Это не должно создать проблем».
  «Это входит в список величайших хитов всех времен по мнению Ахмедова. Поскольку это антироссийская тема, Ахмедов считает, что транслировать ее нельзя. Я сказал ему, что мы можем изменить правила. Это был мой аргумент, чтобы заполучить его. Так что, если у нас не получится, мне конец. Придется искать другого парня».
  «Не беспокойтесь. Как я уже сказал, это не должно стать проблемой. Никто не проверяет такие вещи очень тщательно. А даже если и проверяют, всегда есть способы замести следы. Как скоро этот эпический фильм будет показан?»
  «Сразу же. Я сказал Ахмедову, что это выйдет в эфир в течение недели».
  «Каким будет следующий вторник? Через три дня».
  «Вы можете сделать это так быстро?»
  «Не вижу причин, почему бы и нет».
  «Это было бы прекрасно, — сказал Тейлор. — Просто прекрасно».
  «Что-нибудь ещё?» — спросил Стоун, взглянув на часы. «У меня теннисный матч».
  «Ничего подобного», — сказал Тейлор.
  26
  Анна позвонила Фрэнку Хоффману в день своего приезда в Афины, используя его старый псевдоним из агентства — Оскар Д. Фабиоло. Это была идея Стоуна. Он думал, что это поможет стряхнуть пыль. К счастью, Хоффман был дома, а не в одной из своих обычных поездок к клиентам в Саудовскую Аравию, Кувейт, Абу-Даби — или, все чаще, в дома, которые эти джентльмены содержали в более приятных местах, таких как Монте-Карло, Женева, Париж и Лондон. К сожалению, Хоффман был в плохом настроении.
  «А господин Оскар Д. Фабиоло здесь?» — спросила Анна.
  «Нет», — ответил хриплый голос. «Он мертв».
  «Господин Фабиоло?» — настаивала Анна.
  «Кто звонит?»
  «Друг старого друга».
  «Чушь собачья. У меня больше нет старых друзей. Только новые. Кто это вообще такой?»
  "Люси."
  «Я не знаю ни одной Люси».
  «Отлично, — сказала Анна. — Благодаря этому у меня появилась новая подруга».
  «Вы явно хотите поговорить со мной, кто бы вы ни были».
  «Да, сэр. Знаю. Я проделал долгий путь, чтобы поговорить с вами».
  «Ты красивая?»
  Анна на мгновение задумалась над ответом. «Неплохо», — сказала она.
  «Черт возьми, — рявкнула Хоффман. — Тебе бы лучше прийти, дорогая. У меня тут вид на миллион долларов, и мне не с кем им поделиться». Хоффман, похоже, лучше умел злиться, чем долго злиться. И «дорогая» сказала, что сейчас же придет.
  Фрэнк Хоффман занимался охранным бизнесом. С началом нефтяного бума в начале 1970-х годов он понял, что новоиспеченным богатейшим князьям пустыни понадобится помощь, чтобы выжить и сохранить свои сомнительно нажитые богатства. Поэтому в 1972 году он покинул агентство и основал охранную компанию; первоначально он планировал назвать её AA-Arab-American Security Consultants, Inc., надеясь первым попасть в телефонный справочник Эр-Рияда — не понимая, что в Эр-Рияде ещё не было телефонного справочника, а когда он появится, то уже не на английском языке. К тому времени Хоффман был настолько богат, что ему было всё равно, как его или его компанию называют. Он жил в огромной квартире в районе Колонаки в Афинах, у подножия Ликабеттоса. Из квартиры открывался вид на Акрополь, и, как любил хвастаться Хоффман, это был вид на миллион долларов.
  Возможно, из уважения к своему окружению и новому богатству, Хоффман в последние годы стал похож на греческого магната. Он был невысоким, коренастым мужчиной — если говорить прямо, толстяком, — но перестал беспокоиться об этом. У него была стрижка за пятьдесят долларов, он носил лоферы Gucci и шелковые рубашки с расстегнутым воротником, а на шее у него красовалось огромное золотое украшение в форме буквы «О». Единственной связью с прежними временами было то, что он все еще носил пистолет, получив необходимое разрешение, подкупив соответствующего чиновника в греческом Министерстве внутренних дел.
  Анна позвонила в дверь квартиры Хоффмана, совершенно не представляя, чего ожидать. Стоун объяснил, что Хоффман был эксцентричным человеком и что он ушел из агентства в гневе из-за того, что считал самоуправством бывшего директора — и, косвенно, самого Стоуна — в деле, касающемся палестинского агента в Бейруте. В остальном Хоффман был неизвестной фигурой. Он был одним из тех колоритных персонажей, о которых старожилы любили вспоминать, но которого уже никто толком не помнил.
  «Заходи, милая», — сказал Хоффман, открывая дверь своей квартиры. Был ранний вечер, и сквозь огромные окна гостиной Анна могла видеть колонны Акрополя, освещенные прожекторами и величественные. Рядом с окнами, конкурируя за внимание, стоял большой цветной телевизор, по которому транслировалась серия « Старски и Хатча».
  «Неплохо, правда?» — сказал Хоффман, провожая ее к окну. «Я тебе солгал? Вид на миллион долларов просто потрясающий!»
  «Возможно, два миллиона», — сказала Анна.
  «Нет. Доллар здесь по-прежнему силен. Миллион. Садитесь. Что вы пьете?»
  "Белое вино."
  «Чушь собачья. Я выпью виски».
  «Спасибо, но я всё равно выпью белое вино».
  «Как хочешь, дорогая».
  Он пошёл за её напитком. Анна указала на телевизор, который громко вещал. «Не возражаешь, если я убавлю громкость? Я тебя почти не слышу».
  «Это "Старски и Хатч" . И очень хороший сериал. Старски притворяется танцором танго, чтобы поймать банду шантажистов».
  «Посмотрю в другой раз», — сказала Анна.
  «Оставьте изображение включенным, пожалуйста».
  Хоффман принес ей напиток, сел напротив и наклонился к ней. «Так кто ты, черт возьми, такая?»
  «Меня зовут Люси Морган».
  «Ага? Это рабочее название?»
  «Да, — сказала она. — Это так».
  «Ну и как тебя на самом деле зовут, милая?»
  «Наверное, мне не стоило тебе об этом рассказывать».
  «Как хочешь». Он откинулся на спинку дивана и продолжил смотреть беззвучный сериал «Старски и Хатч» .
  «Анна Барнс», — сказала она.
  Хоффман очнулся. «Это еще одно рабочее название?»
  «Нет. И всё.»
  «Откуда вы знаете мой старый псевдоним?»
  «Я работаю куратором в Лондоне. Ваше имя мне дал коллега из головного офиса, который сказал, что вы могли бы нам помочь».
  «Какой коллега?»
  «Я бы предпочёл не говорить».
  «Ага. И почему вас прислали из Лондона, Вашингтона или откуда бы вы там ни были, когда в посольстве целый этаж кишат никому не известными сотрудниками, которые постоянно сталкиваются друг с другом? Я могу сказать им «нет» так же легко, как и вам».
  «Это деликатное дело. Ведется оно из головного офиса».
  «Значит, они послали тебя».
  "Это верно."
  «А вы женщина-сотрудник, занимающийся расследованием». Он использовал слово «женщина» как уточнение, подобно слову «инвалид».
  «Да. Разумеется».
  «Равные возможности, верно?»
  "Верно."
  «Что ж, я думаю, это замечательная идея – привлекать женщин к работе в качестве сотрудников по работе с клиентами. Просто хочу, чтобы вы это знали. Мне бы очень не хотелось, чтобы национальные интересы Соединенных Штатов мешали равным возможностям. Поверьте мне».
  «Что это должно означать?»
  «Ничего», — сказал он. Он был либо слегка пьян, либо очень груб. «Эй, послушай. Я расскажу тебе небольшой анекдот. Тебе понравится. Он милый».
  Анна ничего не сказала. В глубине души она думала о том, как скоро сможет улететь обратно в Америку.
  «Шутка такая. Мы сбрасываем с парашютом агента в Советский Союз, и этот парень просто идеален. Он говорит на безупречном русском, без акцента. Он одет в русскую одежду, сшитую из той же самой потрепанной ткани, что и они. Он курит те же самые сигареты. И его удостоверение личности идеально, вплоть до ржавых скрепок, оставляющих красные следы на средних страницах. У этого парня есть всё! Итак, когда он приземляется и прячет свой парашют, он идёт в город, заходит в кафе и заказывает пиво, местной марки, идеальное, безупречное русское, без акцента. А барменша говорит: «Вы, должно быть, из ЦРУ».»
  «Я слышал эту шутку».
  «И вот мужчина говорит: „Как вы это определили? Я же типичный русский. Одежда, акцент, документы, сигареты“. А женщина отвечает: „Да, но у нас не так уж часто подают „Черный русский““. Забавно, правда?»
  «Не очень. И я это уже слышал».
  «У женщин нет чувства юмора».
  «Слушайте, мне, пожалуй, пора идти».
  «Подождите. Не уходите. Это была всего лишь шутка, ради бога».
  «Послушайте, мистер Хоффман. Я пришел сюда не для того, чтобы слушать расистские шутки или спорить с вами о феминизме. Честно говоря, мне плевать, что вы думаете по этим вопросам. Или по любому другому поводу».
  «Ладно, ладно. Успокойся. Так зачем же ты пришел к дяде Фрэнку? Позвонил ему ни с того ни с сего, используя его старое кодовое имя? А?»
  «Потому что кому-то у нас дома пришла в голову мысль, что вы, возможно, захотите помочь нам в важном деле».
  «Но почему именно я, такая ничтожная? Я на пенсии. Я пришла в упадок. Мне уже все равно. Разве тебе об этом не говорили?»
  «Да, это так».
  «Ага? Ну, тогда пошли они нахуй. Хотя это правда. Я совсем свихнулся. У меня слишком много денег и слишком много развлечений, и я больше не хочу работать с некомпетентными и тупиками. Наверное, это делает меня недовольным».
  «По всей видимости, это так».
  «Иди ты тоже к черту. Но хватит уже нести чушь. В чем дело?»
  «Я не уверен, что есть смысл вдаваться в подробности. Честно говоря, вы выглядите довольно измотанным. А нам это не нужно».
  «Я выгорел , черт возьми, и горжусь этим. За свою жизнь я много выгорел, чего нельзя сказать о большинстве моих так называемых коллег. Они никогда не выгорят, потому что никогда не напьются до беспамятства. Хочешь еще выпить?»
  «Нет. Как я уже сказал, возможно, мне пора идти».
  «Куда спешить? Возможно, это ваш единственный шанс увидеть подлинную реликвию эпохи динозавров. Подождите, я сейчас вернусь».
  Он сходил в туалет и вернулся с ещё одним стаканом виски. «Давай перестанем играть в игры, а? В чём дело и чем, по-твоему, я могу тебе помочь?»
  «Речь идёт о гражданах советской национальности».
  «Ни хрена?»
  «Да уж, конечно. Они подумали, что с тобой стоит поговорить, потому что ты занимался трансграничными операциями в 1950-х годах».
  «Так я и сделал. Насколько я помню, я был полным неудачником. Из-за этого погибло много невинных людей. Не говорите мне, что они собираются сделать это снова».
  «Не совсем».
  "Что это значит?"
  «Я не могу сообщить вам подробности».
  «Поэтому расскажите мне в общих чертах».
  «Мы не собираемся проводить трансграничные операции. Мы будем делать вид, что проводим их. Если вы меня понимаете».
  "Обман."
  "Да."
  «Создайте впечатление, что у вас четыре туза, когда на самом деле у вас всего лишь пара двоек».
  "Это верно."
  «Подождите. Кажется, я начинаю понимать».
  "Что?"
  «Это, должно быть, одна из авантюр Стоуна».
  Анна ничего не сказала.
  «Эдвард Стоун. Хотите, чтобы я произнес это по буквам?»
  И все же она ничего не сказала.
  «Это одна из его хитрых маленьких игр. Хучи-кучи. То видно, то нет. И он хочет, чтобы я помогла ему с этой грязной работой. Вот только у него не хватает смелости прийти ко мне самому, поэтому он посылает маленькую мисс Безмозглую Трейси. Вот, собственно, и всё?»
  «Вы перешли все границы». Она встала.
  «Эй, да ладно. Садись. Извини. Я имею в виду, насчет Трейси без члена. Я пошутил».
  «Ты хуже, чем они говорили. Что с тобой вообще не так? Из-за чего ты так злишься?»
  «Что меня беспокоит, так это то, что мне надоело смотреть, как нас избивают с одного конца света до другого. Это портит мне настроение и заставляет говорить гадости таким милым молодым леди, как вы. Если хотите знать, что меня беспокоит, просто почитайте эти чертовы газеты. Они до сих пор так делают в штаб-квартире? Читают газеты? Наверное, у них теперь есть машина, которая делает это за них».
  Анна ничего не сказала.
  «Вот новости за один день, дорогая», — сказал Хоффман, взяв со столика для кофе экземпляр утренней газеты Athens Post , местного англоязычного издания.
  «Какой заголовок на первой полосе? „Иранский расстрельный отряд казнил 21 чиновника шаха“. Жаль. Наверное, я знаю некоторых из этих парней. Ладно, мы облажались. Что мы можем с этим сделать? Посмотри внизу первой страницы. Большой заголовок: Левые взрывы в Турции и Италии. Вот и НАТО. Ой, мы снова облажались. Открой, и что там? „Агенты ЦРУ в греческих вооруженных силах, утверждают депутаты-социалисты“. Было бы неплохо, если бы это было правдой, но это не так. А вот жемчужина на третьей странице. Прочитай вот эту». Он передал газету Анне, указывая на статью в середине страницы.
  «Советы обвиняют ЦРУ в насилии в Италии».
  «Давайте, — сказал Хоффман. — Читайте».
  «Москва. Сегодня советская газета обвинила Центральное разведывательное управление США в нынешней волне политического насилия в Италии. Газета «Советская Россия» сообщила, что агенты ЦРУ подстрекают банды левых и правых экстремистов бросать бомбы и стрелять из-за углов по лидерам демократических стран».
  «Поняли? „Стреляйте из-за углов“. Дочитайте до конца».
  «В штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, отдел тайных операций агентства работает днем и ночью над планами провокаций, убийств и политических разногласий в Италии», — говорится в комментарии.
  «Замечательно! Местная газета в Афинах, столице одного из наших союзников по НАТО, печатает необработанные пресс-релизы КГБ. Ну что ж, очередная неудача. Что же нам делать? Давайте посмотрим, что происходит внутри страны, когда мир катится в тартарары, а вся вина ложится на нас. Бинго, вот статья на шестой странице. Она вам понравится. «Женщины-полицейские-лесбиянки добились выплаты задолженности по зарплате», — гласит заголовок. И я цитирую: «Шесть бывших женщин-полицейских из Бойсе, уволенных городом в 1977 году за предполагаемую гомосексуальную деятельность, получили 103 000 долларов в качестве компенсации задолженности по зарплате, налогов и гонораров адвокатов». Разве это не здорово? Разве вы не рады видеть, что наше правоохранительное сообщество беспокоится о действительно важных вещах?»
  «Вы настоящий мерзавец, мистер Хоффман», — сказала Анна, вставая.
  «Эй, садитесь. Мы как раз собирались приступить к делу».
  «Не я. Я ухожу».
  "Успокоиться."
  «Я спокойна», — сказала Анна. Она подошла к двери и открыла её. «Как же Стоун ошибался насчёт тебя. Он сказал, что ты чудачка, но что ты стоишь того, чтобы с тобой возиться. Честно говоря, мне тебя жаль. Ты действительно жалкая».
  Хоффман ответила ругательством, но это не имело значения. Анны уже не было.
  На следующее утро в семь тридцать в комнате Анны зазвонил телефон. «Это твой будильник», — произнес мужской голос.
  «Я не оставил после себя сигнал к пробуждению».
  «Ладно, это не звонок, чтобы вас разбудить. Это Фрэнк Хоффман. Я звоню, потому что должен вам извиниться».
  «Всё в порядке, — сказала Анна. — Забудь об этом. До свидания».
  «Не кладите трубку. Я серьезно. Давайте позавтракаем, и мы это обсудим».
  "Нет."
  «Тебе нужно позавтракать, дорогая».
  «Нет, не хочу».
  «Да. Вам это нужно. Я уже заказал».
  «Что ты сказал?»
  «Я уже заказала для тебя завтрак. Надеюсь, тебе понравится яичница-болтунья».
  «Так делать нельзя».
  «Я уже это сделал. Я знаю людей здесь, в отеле. Заказ будет в вашем номере примерно через пятнадцать минут. Я тоже».
  «В мой номер нельзя подниматься».
  «Почему бы и нет? У вас же есть номер люкс, верно?»
  «Откуда вы это знаете?»
  «Я же говорил. У меня в отеле друзья. До скорой встречи.»
  Анна устала спорить и повесила трубку.
  Хоффман приехал, неся помимо подноса с завтраком цветы. Не просто букет, а целую тележку орхидей, гладиолусов и тюльпанов. Анна не была уверена, что откроет дверь, пока он не начнет петь. Это звучало как импровизированное попурри из «Kiss Me , Kate» , но трудно было разглядеть, потому что голос Хоффмана был таким хриплым, и он пропустил так много слов. Анна решила впустить его — завтрак, цветы, Коул Портер и все остальное. Что еще ей оставалось делать?
  «Вчера вечером вы были правы», — сказал Хоффман, садясь и набрасываясь на свою порцию завтрака. «Я действительно вел себя как придурок. И мне очень жаль. Правда. Я чувствую себя ужасно».
  «Перестань извиняться, — сказала Анна. — Ты заставишь меня чувствовать себя виноватой».
  «Хорошо», — сказал Хоффман, запихивая в рот яичницу-болтушку с кусочком тоста. «Я хочу, чтобы вы почувствовали себя виноватым. Виновным настолько, чтобы возобновить свое предложение».
  «Какое предложение? Я никогда ничего не предлагал».
  «Предложение, которое вы собирались сделать, заключалось в том, чтобы я помог вам и Стоуну в вашей небольшой советской авантюре, что бы это ни было».
  «Почему вы хотите помочь?»
  «Потому что мне скучно. И я патриот. И потому что я вам нужен».
  «Я думал, тебе не нравится Стоун».
  «Стоун — неплохой парень. Слишком умён для такого глупца, как я. Но это не его вина, что мир так испорчен».
  Анна внимательно разглядывала крупного мужчину, с таким энтузиазмом завтракающего перед ней в гостиной ее гостиничного номера. На шее у него все еще было то же странное золотое украшение, которое она заметила накануне вечером. Оно выглядело как маленький спасательный круг.
  «Что это?» — спросила Анна, указывая на золотую монету, меняя тему разговора и давая себе время подумать.
  «Пончик», — сказал Хоффман.
  "Почему?"
  «Потому что я люблю пончики».
  "Ой."
  «Некоторым своим саудовским друзьям я говорю, что это награда, которую я получил от агентства. Я говорю, что буква „О“ означает операции. Им это нравится».
  «Но это не награда».
  «Нет, как я уже сказал, это пончик. Но неважно, что это. Саудовцам он нравится, потому что он большой, тяжелый и дорогой. Саудовцы очень придирчивы к размерам. Один из них даже предложил купить его у меня. Можете себе представить? Как можно уважать таких людей?»
  «Понятно», — сказала Анна.
  «Послушай. Какую работу ты мне поручил?»
  «Я не говорил, что у меня есть работа».
  «Я знаю. Но если бы ты знала, что бы это было?»
  Пока он говорил, Анна думала, что с тех пор, как она устроилась в агентство, она встретила только одного человека, столь же эпатажного, как Хоффман, хотя и в гораздо более мерзкой и опасной манере, и это был Али Аскари. Внезапно ей пришло в голову, что эти два джентльмена, Фрэнк и Али, могли бы составить идеальную пару.
  «Я могу рассказать вам кое-что об операции, — сказала Анна. — Остальное — кодовое слово».
  «Да-да. Конечно. Кодовое слово.»
  «У нас есть иранский агент. Его семья из Баку, Азербайджан. Он утверждает, что у него есть связи, которые действуют через границу, занимаясь контрабандой радиоприемников, видеомагнитофонов и Коранов. А может быть, и оружия. Мы хотели бы подключиться к его сети и использовать её».
  "За что?"
  «Для нашей операции».
  «Напомни мне, что это было. Я мало что помню с прошлой ночи».
  «Я тебе почти ничего не рассказывал».
  «Ну, расскажи мне еще кое-что. Кстати, можно мне одолжить твое желе?»
  «Конечно», — сказала Анна, протягивая ему контейнер с желе.
  «Ну давай, расскажи. А заодно дай мне кусочек твоего тоста одолжить».
  Анна рассмеялась. Хоффмана невозможно было не любить, по крайней мере, по утрам, когда он не пил. «На самом деле, Стоун начинает с того же, с чего и ты», — сказала она.
  «Теперь он так считает?»
  «Он считает, что агентство обречено на провал».
  «Он прав».
  «Он считает, что единственное, что мы можем сделать сейчас, это попытаться запугать русских и выиграть время».
  "Как?"
  «Используя таких людей, как тот иранец, о котором я вам рассказывал, чтобы заставить Советский Союз думать, что Центральная Азия и Кавказ распадаются».
  «А вы ищете человека, который возьмет под контроль иранского контрабандиста и его сообщников?»
  "Правильный."
  «Это просто невероятно. Но это совсем не похоже на Стоуна. Слишком уж безумно».
  «Не знаю. Может быть, Стоун тоже пришел в упадок».
  «Какая приятная мысль».
  «Ну и что? Что вы думаете?»
  «Это странно и опасно. И у меня есть подозрение, что это незаконно. Но какая разница. Мне это нравится».
  «Что вы имеете в виду, что это незаконно?»
  «Забудьте об этом. Что я понимаю? Я не юрист. Суть в том, что мне это нравится. Я в деле».
  «Но я тебя ещё не спрашивал».
  «Я знаю, но ты поймешь. Прими это как факт. Тебе нужен такой сварливый, ненавидящий старых женщин мерзавец, как я».
  «Я подумаю об этом».
  «Как зовут иранца?»
  «Али Аскари».
  «Где он живёт?»
  «Лондон и Тегеран. Но он много путешествует, у него три паспорта. Один из них, кстати, греческий».
  «Ага, неужели? Эта мелочь должна пригодиться».
  «В качестве рычага?»
  «Черт возьми, конечно. Когда вы сможете организовать встречу?»
  «Я до сих пор не предложил вам работу».
  «Ну, почему бы тебе не подумать об этом, пока я уберу посуду после завтрака?»
  Хоффман поднял подносы, опрокинув кофейную чашку, и направился к двери. Он поставил их за дверь и вернулся. Анне не пришлось долго раздумывать. Она поняла, что необузданная энергия Хоффмана — грубая, прямолинейная, выгоревшая ярость этого человека — идеально подходит для стиля работы странного маленького предприятия, ведущего бизнес под названием «Карпетленд». Оно работало без отчетности, как и сам Хоффман.
  «Итак, каков же вердикт?»
  «Ну как тебе работа, Фрэнк?»
  «Кажется, я влюбился», — сказал Хоффман.
  27
  К счастью, Хоффману нужно было уехать в тот же день после обеда на деловую встречу в Дубай, поэтому он уехал, прежде чем успел сделать что-либо, что могло бы заставить Анну передумать. Внезапное завершение дел в Афинах оставило Анне свободный день перед вылетом обратно в Вашингтон. Первой мыслью было провести его, загорая в бассейне отеля Athens Hilton. Но после прогулки по беседкам, заполненным мужчинами в слишком маленьких купальниках и женщинами, у которых вываливались бикини, она решила, что бассейн Hilton — не для неё.
  Анне больше напоминала библиотеку. Поэтому, изучив карту, она отправилась пешком из отеля в направлении Национальной библиотеки — места, которое она хотела посетить во время предыдущих поездок в Афины, но так и не собралась. Она прошла мимо площади Синтагма с ее туристическим скоплением билетных касс и безвкусных кабаре, направляясь к площади Омония.
  Библиотека представляла собой огромное здание в неоклассическом стиле, расположенное сразу за университетом и Греческой академией. Невысокий мужчина в униформе за стойкой регистрации спросил, куда она направляется; Анна, недолго думая, ответила, что хочет посмотреть коллекцию по истории Османской империи. Тяжёлое бремя аспирантуры к тому времени осталось в прошлом, и она действительно хотела увидеть османскую коллекцию. Другие люди коллекционировали древние монеты или каталогизировали виды насекомых. Бесполезной специализацией Анны была история Турции конца XIX века. Охранник за стойкой направил её к другому охраннику, вверх по лестнице и вниз по очень длинному коридору, который, в свою очередь, направил её к похожему на сову мужчине, сидевшему в тени большого, похожего на склеп кабинета. Этим мужчиной был хранитель коллекции по истории Османской империи. Его звали Яннос.
  «Что вы ищете?» — с сомнением спросил он Анну. Он говорил на очень точном, отрывистом английском.
  «Просто просматриваю».
  «Это не место для бесцельного рассматривания товаров, мадам. Нужно очень хорошо разбираться в этом, чтобы даже знать, что искать».
  Анна решила солгать. «Я аспирантка по османской истории в Гарварде». Это была не большая ложь, скорее, просто смена времени.
  «Понятно», — сказал куратор, всё ещё сомневаясь. «Какова тема вашей диссертации?»
  «Административная практика в поздней Османской империи с особым акцентом на урегулирование этнических конфликтов».
  «Понятно», — сказал куратор. Наконец он, казалось, убедился в её подлинности.
  «Насколько обширна ваша коллекция?»
  «Очень обширно, мадам».
  «Есть какие-нибудь новые приобретения?» — небрежно спросила она.
  «Нет, — ответил куратор. — Только албанские материалы, которые временно предоставлены нам во временное пользование».
  Анна едва не пропустила то, что он сказал. «Простите, — спросила она. — Вы имели в виду албанский материал?»
  "Да, мадам. Из Национальной библиотеки в Тиране".
  «Ты шутишь!»
  Он был оскорблен. «Уверяю вас, я не шучу. Почему вы удивлены? У нас налажен взаимный обмен со многими национальными библиотеками. Мы, может быть, и не Гарвардский университет, но мы здесь довольно современные, знаете ли».
  «Я не критиковал. Я просто удивился. У албанцев есть некоторые документы, которые я искал — точнее, ищу — для своей диссертации».
  «А что это за документы?»
  «Документы Ибрагима Темо. Он был одним из основателей Комитета Союза и Прогресса».
  «Ах! Простите».
  «У вас их нет?»
  «Больше нет, мадам».
  "Что ты имеешь в виду?"
  «У нас были некоторые документы из Темо, но лишь в очень ограниченном объеме. Месяц назад их пришлось вернуть в Тирану».
  «О нет!» — воскликнула Анна. «Это ужасно».
  «Видите ли, у нас довольно современная библиотека».
  «Теперь я их никогда не увижу. Албанцы не выдают визы американцам».
  "Мне очень жаль."
  Анна была безутешна, её мучило то особое чувство сожаления, которое возникает, когда слишком поздно узнаёшь, что у тебя могло бы быть что-то ценное, если бы ты только знал об этом. Даже язвительный куратор видел, что она расстроена.
  «Мадам, позвольте предложить. Возможно, вы хотели бы увидеть греческого учёного, который работал с коллекцией Темо, когда она находилась здесь?»
  Глаза Анны загорелись. «Да, я бы, наверное, согласилась, если это возможно».
  «Давайте посмотрим, здесь ли он. Пожалуйста, сядьте».
  Куратор скрылся в темном коридоре и отсутствовал десять минут. Он вернулся с высоким, худым молодым человеком с бесцветной кожей и впалыми, безэмоциональными глазами, которые выдавали в нем завсегдатая библиотеки.
  «Меня зовут Люси Морган», — сказала Анна. Молодой библиофил слегка задрожал, пожимая ей руку. Его звали Андреас Пападапулос; оказалось, что он сам был аспирантом, и его диссертация — если он когда-нибудь ее закончит — должна была быть посвящена ни чему иному, как жизни и творчеству господина Ибрагима Темо. Анна начала расспрашивать молодого грека о документах, но куратор с характерной совой приложил палец к губам.
  «Пожалуйста, соблюдайте тишину в библиотеке», — сказал он.
  Но Анна была полна решимости хотя бы опосредованно приобщиться к архиву Темо. Поэтому, мягко подталкивая ее, она уговорила пугливого мистера Пападапулоса присоединиться к ней на обед.
  «Ты действительно завладел сундуком Сукути?» — спросила Анна, когда они сидели в уличном кафе недалеко от университета.
  «Простите?» Бедный молодой грек выглядел так, будто вот-вот выпрыгнет из своей бледной кожи.
  «Ну же, господин Пападапулос. Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. О том сундуке, в котором Ишак Сукути хранил ранние записи Комитета Союза и Прогресса. О том сундуке, который он пытался отправить Темо, который тот в конце концов забрал во дворце Йылдыз и увез с собой в Румынию, а тот в итоге оказался в Албании».
  «Ах, этот сундук», — сказал Андреас. «Откуда ты так много знаешь о сундуке Сукути?»
  «Потому что я провела лето, гоняясь за ним сама, в Стамбуле. Точнее, в Бейкозе, где жила дочь Темо. Я думала, что он может быть у нее».
  «Наталия Темо».
  «Да, Наталья». Она кивнула. Очевидно, он знал всю историю. Рационально Анна понимала, что у нее нет причин для ревности. Она больше не аспирантка. Ей больше не нужно было защищать свою академическую специализацию. И все же ее беспокоило, что кто-то — этот испуганный ученый-грек, которого она никогда не встречала и о существовании которого не знала до недавнего времени, — нашел и присвоил себе то, что должно было принадлежать ей.
  «Так расскажите мне. Мне любопытно узнать, что хранится в огромном архиве Темо».
  «Трудно сказать», — осторожно ответил он. «Я всё ещё работаю над своим исследованием».
  «Не волнуйтесь, мистер Пападапулос. Я не буду красть ваши материалы. Если хотите знать правду, я уже не аспирант. Я бросил учёбу».
  «О», — сказал он. Казалось, его немного успокоило. «Что ж, я могу рассказать вам кое-что. Албанцы не дали мне все документы, и у меня было всего несколько месяцев на их изучение. Но я обнаружил несколько интересных вещей».
  «Расскажите мне всё, что сможете. Мне ужасно интересно».
  «Да, пожалуй, я могу немного рассказать», — сказал молодой грек. Ему очень хотелось быть любезным, особенно с привлекательной, хотя и немного пугающей американкой. «Я обнаружил, что в архивах Темо хранится большая часть международной переписки «молодых турок» с 1889 года, когда они были основаны, примерно до 1895 года».
  «Я это уже знаю, господин Пападапулос. Именно этот период я изучал в своей диссертации».
  «Да, конечно. Интересно то, что эти документы показывают наличие у младотурок сети контактов по всей Османской империи и даже во многих районах империи русского царя. Среди документов я обнаружил много переписки между отделениями или филиалами Комитета «Союз и прогресс». У них были отделения в Салониках, в Измире, в Париже, в Лондоне».
  «А что насчет филиалов на Востоке?»
  «Да. Я также обнаружил переписку с ними. С группами, связанными с ними, в Баку, в Ташкенте, в Бухаре — во всех местах, которые в то время контролировались царем. И самое интересное, я обнаружил переписку с группами, связанными с христианскими общинами, — в Ереване (Армения) и Тбилиси (Грузия)».
  «Значит, у комитета была сеть по всему Кавказу и Центральной Азии?» — спросила Анна. Говоря это, она думала о другой сети. Сети, которая пока существовала только в воображении Эдварда Стоуна.
  «Да, это так».
  «И это выходило за рамки этнических границ».
  "Прошу прощения?"
  «То есть, в эту сеть входили люди, которые в других контекстах не ладили друг с другом. Армяне и азербайджанцы. Грузины и татары. Греки и турки».
  «Да. Полагаю, это правда».
  «Подождите. Это правда или нет?»
  «Да. В каком-то смысле это правда. Комитет по единству и прогрессу заявил, что он выступает за равенство всех этнических групп, проживавших в пределах Османской империи. Армяне, курды, греки, болгары, копты, даже евреи».
  «Но на другом уровне это было неправдой?»
  «Вы должны понимать, мисс Морган. Эти люди из Комитета по вопросам союза и прогресса были шпионами. Они всегда действовали на нескольких разных уровнях».
  «Я вас не понимаю».
  «Они были шпионами. Они вели борьбу с тайной полицией Абдель-Хамида. Они занимались секретными делами».
  «Я знаю, кто такие шпионы, господин Пападапулос».
  «Эти шпионы-младотурки творили странные вещи. Они запускали газету в Париже или Лондоне, рассчитывая, что агенты Абдул-Хамида подкупят их, чтобы закрыть газету. Они получали 10 000 франков за закрытие одной парижской газеты. Затем они брали деньги и запускали другую. Они также подкупали крупные европейские газеты — Figaro , Le Matin — чтобы те писали грязные статьи о султане. Они намеренно подбрасывали ложную информацию в одну столицу Европы, чтобы люди Абдул-Хамида преследовали её, а в другую столицу подбрасывали другую информацию. Эти шпионы-младотурки были очень хитры».
  «А что насчет сети? Вы сказали, что комитет на одном уровне поддерживал равенство между армянами и турками, христианами и мусульманами и так далее. Был ли еще другой уровень?»
  «Ах, простите. Это суть моей диссертации. Я действительно не могу её обсуждать».
  «Пожалуйста, — сказала Анна, касаясь руки грека. — Все документы ваши. Я ничего с ними делать не буду. Честно. Мне просто очень любопытно».
  «Знаете, мне действительно не стоит это обсуждать». Он смягчился. Отказать женщине было не в характере грека, даже завсегдатая библиотеки.
  «Пожалуйста», — снова сказала Анна.
  «Я тебе расскажу, но только если ты пообещаешь никому больше не рассказывать».
  «Обещаю». Она подняла руку, словно давая клятву.
  «Очень хорошо. Правда в том, что Комитет Союза и Прогресса был уловкой. Они говорили о равенстве, но это было неправдой. В их рядах были члены — целые отделения — греки, армяне, копты и болгары. Но с самого начала существовал внутренний круг, контролируемый мусульманами. Он назывался Меркези Умуми . Центральный комитет».
  «Откуда вы это знаете?»
  «Потому что, мисс Морган, это есть в документах Ибрагима Темо».
  «Как? Они описали два уровня?»
  «Не совсем прямо. Но им это и не было нужно. Эти люди всё делали зашифрованным способом. Я обнаружил, что у них было два кода. Один для всех, включая христиан. И один для основной группы, которая состояла только из мусульман. Я, например, нашёл письмо, отправленное зашифрованным способом в каирское отделение. В нём лидеров — мусульман — предупреждали не делиться никакими секретными документами с коптами».
  «Почему мусульмане были так подозрительны?»
  «Потому что они просто не доверяли другим. Они не верили, что немусульманские подданные империи действительно хотели современного и прогрессивного Османского государства. Они подозревали, что греки на самом деле боролись за независимую Грецию, армяне — за независимую Армению, болгары — за Болгарию и так далее».
  «И они были правы».
  «Да, конечно. Они были правы».
  «А знали ли армяне и греки, что к ним в комитете относились по-разному?»
  «Да, вероятно».
  «Значит, вы хотите сказать, что с самого начала члены этой благородной революционной сети были настроены друг против друга?»
  «Мы еще не готовы были перегрызть друг другу глотку. Но семена ненависти уже были там, „от Адриатического моря до Китайского моря“, как они любили говорить. Теперь вы должны помнить свое обещание, мисс Морган. Вы никому не расскажете о содержании этих документов».
  «Уважаемый господин Пападапулос, я от всего сердца обещаю вам, что никому не расскажу о том, что вы обнаружили. Меня интересует настоящее, а не прошлое. Я бы хотела найти способ избежать повторного переживания этой истории, а не пересказывать её».
   VI
  УИЛЬЯМ ГУД
  ВАШИНГТОН / АФИНЫ СТАМБУЛ / ТАШКЕНТ
  ИЮНЬ–СЕНТЯБРЬ 1979
  28
  настоящая война в месте, где национальным видом спорта была игра в поло с овечьей головой. Этим местом был Афганистан, и, подобно Вьетнаму и Алжиру, он вскоре прославился не столько собой, сколько безрассудством, в которое он втянул более крупную державу. В таких местах было что-то, что подрывало нормальную логику и здравый смысл, что вдохновляло потенциального завоевателя на первый смелый и безрассудный шаг, который вскоре оказывался потерянным без следующего подобного шага, а затем и еще одного, пока репутация и богатства гигантской державы не оказывались поставлены на карту ради того, чтобы отмахнуться от геополитического эквивалента слепня.
  На протяжении десятилетий Афганистан оставался предметом полного безразличия для остального мира, включая Советский Союз. В 1960-х годах Корпус мира уделял там больше времени и усилий, чем КГБ. Даже британцы, которые когда-то представляли Афганистан как точку опоры, на которой балансировали Российская империя и Британская Индия, перестали обращать на него внимание. Но к концу 1970-х годов Советский Союз наконец-то подхватил вирус, который иногда поражает великие нации и ослабляет их обычную защиту от глупости и безрассудства. Советские СМИ мрачно размышляли об американском вмешательстве в этот регион, которое требовало решительного ответа со стороны СССР. В качестве аргументов звучали «зловещие заговоры» «некоторых западных агентств».
  Казалось, шествие безумия неумолимо. Москва установила коммунистическое правительство в Кабуле в 1978 году, надеясь сломить исламское движение, развивавшееся в сельских районах страны. Но афганские коммунисты лишь разжигали мусульманское сопротивление, оставляя Москве неприятный выбор: более решительное вмешательство или признание поражения. Как это знакомо было поколению сотрудников ЦРУ, наблюдавших за развитием событий во Вьетнаме. Весной 1979 года советское военное присутствие в Афганистане усилилось. Советских военных советников в форме афганской армии можно было увидеть по всей стране. Однажды летом представительство ЦРУ в Кабуле отправило агента посчитать количество светлокожих мужчин, играющих в волейбол на территории военного комплекса на авиабазе Баграм. Агент остановил подсчет на отметке в 400 человек.
  Для Анны Барнс, изучавшей человеческую глупость и считавшей себя таковой почти десять лет, характер грядущей войны в Афганистане был очевиден, даже без ознакомления с разведывательными отчетами. Основные факты содержались в короткой газетной заметке, которую она прочитала в самолете по пути из Афин. В ней описывалась судьба нескольких советских советников, захваченных моджахедами . Афганские повстанцы хвастались тем, что отрезали уши и яички своим русским пленникам, а затем сдирали с них кожу по кусочкам.
  Анну в этом рассказе поразила не необычайная жестокость происшествия, а его обыденность. Он мог бы быть написан о любой войне в той части мира за последнее тысячелетие. Ведь история этого региона, на самом простом уровне, была театром боли. Несчастный русский солдат в Афганистане, кричащий от агонии, когда с его тела срывали очередной кусок рыхлой белой кожи, мог бы узнать в своем мучителе лицо османского генерала Лалы Мустафы. После битвы при Фамагусте в 1570 году великий Мустафа захватил своего венецианского противника, отрезал ему правое ухо и нос, содрал с него кожу и расчленил его заживо, а затем залечил опустошенную кожу, набил ее соломой и разносил по городу. Боль вне времени. Возможно, мусульманский моджахед узнал в своем русском противнике лицо крестоносца Ричарда Львиное Сердце, который казнил все население Акры — 2700 мужчин, женщин и детей — после капитуляции города в 1191 году.
  Читая исторические книги, Анна иногда подозревала, что пытки были самой сутью власти на Ближнем Востоке и в Центральной Азии. Способность причинять боль делала султана сильным правителем, а неспособность делать это считалась признаком слабости. В этом заключалась трагедия османской истории: этот благородный и цивилизованный народ мог быть таким жестоким. Это была одна и та же ужасная история, от султана к султану, словно наследники Османа переживали один и тот же кровавый кошмар. Султан XIV века Мурад I так разгневался на своего мятежного сына Гюндюза, что выколол ему глаза и отрубил голову; затем, в качестве проверки верности, он приказал своим лейтенантам ослепить и обезглавить собственных сыновей. Почти все они подчинились. Столетие спустя Мехмед II увлекся красивым четырнадцатилетним сыном одного из своих министров и потребовал, чтобы мальчика привели к нему; Когда министр отказался, Мехмед обезглавил отца и сына и приказал отнести их головы к своему обеденному столу. Когда Селим I пришел к власти в 1512 году, первым делом он приказал задушить двух своих братьев — довольно обычное дело по османским меркам — а также пятерых сыновей, некоторым из которых было всего пять лет, пока он слушал их крики из соседней комнаты. Его преемник, несравненный Сулейман Великолепный, записал в своем дневнике, что он регулярно приказывал обезглавливать своих собственных солдат за такие проступки, как «выпас лошадей на неубранных полях». Расчетливая жестокость была самой сутью правления. Мурад IV, например, в целом считался сильным и успешным султаном. Когда однажды его потревожила группа женщин, танцующих у воды, он приказал утопить их всех; когда его главный музыкант по ошибке сыграл персидскую песню, его обезглавили. И так история продолжалась на Ближнем Востоке и в Центральной Азии, от резни к резне, от снятия кожи к снятию кожи. Периодически вмешивались «просвещенные» силы Запада — от крестоносцев до Красной Армии. Они, как правило, предпочитали убивать на расстоянии, из лука, винтовки или с воздуха. Но и они оказались втянуты в кровавую цепь.
  29
  Анна Барнс вернулась в свой номер в мотеле в Бетесде и обнаружила на стойке регистрации два сообщения. В обоих говорилось одно и то же: «Пожалуйста, позвоните как можно скорее». Одно было от Алана Тейлора. Другое — от Маргарет Хоутон. Анна недоумевала, как Маргарет могла узнать, где она остановилась, или даже о том, что она находится в Вашингтоне по временному назначению. Но любопытство к Маргарет пересилило желание увидеть Тейлора, поэтому она ответила на его сообщение первой. Она дозвонилась до него в офисе в Роквилле, и через тридцать минут он уже был рядом с ней в постели.
  «Я очень по тебе скучала», — сказала Анна после того, как они закончили заниматься любовью. Говоря это, она погладила волосы на его груди.
  «Невозможно, — сказал Тейлор. — Нельзя слишком сильно скучать по человеку».
  «Да, вы можете. Женщина может».
  «Не я. Я скучала по тебе ровно настолько, насколько это было необходимо».
  «Только чтобы ты не переспала с кем-нибудь другим, пока меня не было?»
  "Точно."
  Анна посмотрела на его обнаженное тело на кровати. «А ты знал, что у арабов было тридцать семь названий для этого?»
  "За что?"
  «Для пениса».
  «Типично. У эскимосов пятьдесят слов для обозначения снега. У арабов тридцать семь слов для обозначения пениса».
  «Серьезно. Я однажды прочитал это в книге, написанной в шестнадцатом веке шейхом Нефзави из Туниса».
  «Боже мой! Откуда вы взяли все эти странные книги?»
  «В клетке Х».
  «Звучит захватывающе».
  «Не так уж и захватывающе. Это тот отдел книгохранилища Виденера, где прятали все грязные книги. Для этого нужен был ключ и разрешение директора библиотечной службы».
  «Типичный Гарвард. Итак, какие из пятидесяти семи разновидностей существовали? Вы помните какие-нибудь?»
  «Тридцать семь. И да, я помню некоторые из них. Но они довольно нелепые».
  «Ну же. Давайте послушаем».
  «Хорошо. Меха, потому что они надуваются и сдуваются. Одноглазый, по очевидным причинам. Лысый, тоже по очевидным причинам. Спящий. Стук. Разрушитель. Плачущий. Обманщик. И так далее, и тому подобное».
  «Кто из них я?»
  «Я пока не уверен. Как мы говорим в библиотеке, это требует дополнительных исследований».
  «Что бы предложил шейх Нефзави?»
  «Он говорил, что женщина подобна цветку, который источает свой аромат только тогда, когда к нему прикасаются нежные руки. Он говорил, что в этом отношении женщины особенно похожи на листья базилика, но это звучит не так уж и сексуально».
  «Я с удовольствием приму участие в занятиях», — сказал Тейлор. Анна улыбнулась и взяла его за руку.
  И поэтому они продолжили свои исследования, проводя большую часть ночи за любовью, или засыпая после этого, или просыпаясь с желанием повторить это снова. Это была долгая ночь любви, в которой эти два незнакомых тела постепенно сблизились. Они прижимались друг к другу обнаженными, полусонные, пока один из них не протягивал руку и не ласкал не совсем знакомого человека, лежащего с ними в одной постели, или посылал воздушный поцелуй в ухо, или рассказывал глупую шутку. Оба проснулись с затуманенными глазами, с особым чувством усталости и блаженства, которое является частью влюбленности. Они заказали завтрак в номер, плотно поели и тут же снова заснули.
  Ближе к полудню Анна проснулась и вслух спросила: «Нам стоит идти на работу?»
  «Да пошло всё к черту», — сказал Тейлор.
  Это показалось Анне совершенно правильным. Она поспала еще два часа и проснулась от звука того, как Тейлор перелистывает шуршащие страницы «Нью-Йорк Таймс» .
  — Можно я тебя кое о чём спрошу? — спросила Анна, почистив зубы, приняв душ и вернувшись в постель. — Со сколькими женщинами ты спал за свою жизнь?
  «Не знаю. Пятьдесят. Может быть, сто. Тебе всё равно?»
  «Нет. Но это очень много».
  «Если задуматься, то не совсем так».
  Анна некоторое время размышляла. Всё ещё казалось, что это слишком много. За свою жизнь Анна переспала с восемью мужчинами. Она помнила каждого из них, каждую деталь. Все они, оглядываясь назад, казались ей мальчишками. Ей пришло в голову, что Тейлор, возможно, был первым мужчиной — настоящим, взрослым мужчиной — с которым она когда-либо спала. Она испытывала к нему огромное любопытство, желая узнать тайную историю и географию его жизни так же, как она открывала для себя его тело. Она знала, что он не любит говорить о себе, но не могла не задаваться этим вопросом.
  «Почему вы поступили на службу в ЦРУ?» — спросила она спустя некоторое время.
  «Потому что это казалось интересным, и потому что я не мог придумать, чем еще заняться».
  "Честно?"
  «Честно говоря, я нигилист в душе. Сентиментальный нигилист. Мне понравилось это агентство, потому что оно звучало романтично, но на самом деле оно ничего собой не представляло. И я подумал, что это лучше, чем ехать во Вьетнам».
  «Какое было ваше первое задание?»
  "Вьетнам."
  «Ой. Что ты там сделал?»
  «Я был офицером контрразведки в Сайгоне. Я вкалывал как проклятый, выискивая северо-вьетнамских шпионов. Но, как оказалось, это была шутка. В то время мы этого не знали, но большая часть страны работала на НФО, включая многих наших так называемых агентов».
  "А потом?"
  «Потом Саудовская Аравия, потом Сомали, потом Турция. Потом Роквилл. А потом в постели с тобой».
  «Вам понравилась работа?» — настаивала Анна. Она не хотела, чтобы Тейлор пока меняла тему разговора.
  «Все реже и реже. Честно говоря, мне стало скучно. А еще я была замужем за человеком, который мне не нравился, что только усугубляло ситуацию».
  «Доктор Маркус говорит, что таких, как вы, КГБ вербует проще всего».
  «Кто такой доктор Маркус?»
  «Он был психотерапевтом в агентстве. Он был одним из моих инструкторов».
  «Ага? Ну, он несёт чушь».
  «А сейчас? Тебе твоя работа нравится больше?»
  «Еще несколько недель назад я был готов бросить. Теперь мне это нравится. Это помогает крови циркулировать по утрам».
  «Почему? Что изменилось? Сама работа не изменилась».
  «Мне кажется, я наконец-то нашел внутреннюю камеру — настоящее ЦРУ, которое скрывается под слоями мусора. Нужно было наблюдать за тем, как все рушится, чтобы понять, что значит узнать, что ядро все еще там. Я думал, оно мертво».
  «Итак, чем вы хотите заниматься после всего этого проекта с Karpetland? Хотите остаться в Стамбуле?»
  «Перестань задавать столько вопросов. Ты напоминаешь мне мою бывшую жену». Тейлор наклонился и схватил Анну за резинку трусиков, которые она только что надела. «Давай займемся любовью», — сказал он.
  «У меня всё болит».
  «Есть только одно лекарство от этого», — сказал Тейлор, снимая с неё трусики. И он был прав. Он был таким нежным и любящим, что Анну на мгновение напугала мысль о том, каково ей будет без него.
  На следующее утро Маргарет позвонила в офис Карпетленда. Анна смутилась. За тридцать шесть часов с момента получения сообщения от Маргарет она совершенно забыла о нем. Голос Маргарет был ровным, безразличным, как будто ее что-то очень волновало, и она хотела поговорить об этом, но не по телефону. Пожилая женщина предложила поужинать в тот же вечер. Анна согласилась, хотя и с нетерпением ждала еще одного вечера наедине с Тейлором. Они выбрали скромный итальянский ресторанчик в Бетесде, такой, где был внутренний фонтан, украшенный гипсовыми херувимами, и где хозяин по просьбе гостей пел песню «That's Amore».
  Анна была рада видеть Маргарет и немного заинтригована. Как тетя Маргарет, благородная незамужняя женщина из тайного агентства, узнала, что Анна в Вашингтоне? И кто, собственно, дал ей номер телефона офиса в Роквилле, который, как предполагалось, работал под таким глубоким прикрытием? Она хотела спросить Маргарет, кто все проболтался, но немного боялась узнать. Вместо этого она попыталась завести непринужденную беседу о Лондоне. Маргарет недолго терпела это.
  «Я за тебя волнуюсь», — сказала Маргарет, когда официант принес им бутылку дешевого итальянского белого вина. «Во что ты ввязалась?»
  «Я не могу об этом говорить», — сказала Анна. «Это кодовое слово».
  «О, неужели? Боже мой! Как быстро растут малыши!»
  «Ну же, тётя. Это несправедливо. Ты всю жизнь хранила секреты».
  «Я не вмешиваюсь в чужие дела. Но должен сказать, что то, что я услышал о вашей деятельности, меня беспокоит».
  «Что вы слышали?»
  «Вы попались на удочку Эдварда Стоуна».
  «Откуда вы могли это услышать? То, чем я занимаюсь, должно оставаться в секрете».
  «Не глупи, дорогая. В агентстве нет настоящих секретов. В нашей работе секреты — это товар. Мы их производим, мы их потребляем, иногда мы обмениваем их на что-то другое».
  Анна закурила сигарету. «Так что же ты знаешь? Или думаешь, что знаешь?»
  «Вы работаете над проектом для компании Stone, в котором участвуют представители советских национальностей».
  "Без комментариев."
  «И там есть заслонка».
  Это привлекло внимание Анны. «Какой лопасти?» — спросила она. «Я ничего не знаю ни о каких лопастях».
  «Существует межведомственный комитет, который курирует операции ЦРУ, связанные с Советским Союзом. Он называется «Рабочая группа по Советскому Союзу» или что-то подобное, безобидное».
  «Никогда о таком не слышал».
  «Стоун должен был тебе об этом рассказать. Но, конечно, он этого не сделал по очевидным причинам».
  «Какие очевидные причины?»
  «Потому что межведомственный комитет существует для того, чтобы не допустить, чтобы такие люди, как Стоун, выходили за рамки дозволенного».
  «Не играй со мной в игры. Это серьезно. Ты сказал, что там что-то не так. Что это за несоответствие?»
  «Пока это всего лишь мелочь. Кто-то из Госдепартамента услышал слух о том, что ведомство проводит тайную операцию с участием граждан советской национальности. Они были обеспокоены, потому что Госдепартамент не одобряет подобные действия».
  "Я знаю это."
  «Тогда вас не удивит, что Госдепартамент направил запрос в это ведомство по различным каналам — то есть через эту Советскую рабочую группу — и получил официальный ответ, что слухи ложны. Ведомство не предпринимало никаких новых действий в отношении советских граждан».
  «Понятно», — сказала Анна.
  «Но это же чепуха, не так ли?»
  «Пожалуйста, тётя. Не давите на меня. Я бы поговорила об этом, если бы могла».
  «Берегись, дорогая. Это всё, что я хотела сказать. Будь очень осторожна. Это действительно гораздо опаснее, чем ты думаешь. Не только для тебя и твоей карьеры, но и для тех, кто может от тебя зависеть».
  «Послушай, — мягко сказала Анна. — Мне кажется, ты беспокоишься об этом больше, чем следовало бы. Я не могу говорить о том, что мы делаем, но уверяю тебя, что у Стоуна нет никакой реальной секретной программы, подобной той, которую ты описываешь».
  «Что вы имеете в виду под словом „настоящий“? У него что, фальшивая программа тайных операций?»
  «Прости. Я же тебе говорила, я не могу об этом говорить».
  «Итак, повторяю: будьте осторожны».
  «Почему ты так расстроена, Маргарет?»
  «Потому что я вижу это по твоему лицу. Взгляд, тон кожи. Ты страдаешь, дорогая, от восторга, работая над чем-то очень секретным и очень экзотическим. И я рада за тебя. Но я должна тебя предупредить: мужчины вроде Стоуна наиболее привлекательны, когда они немного выходят из-под контроля. Но именно тогда они и наиболее опасны».
  «Серьезно, тетя? Мне кажется, вы перегибаете палку. Если вы не можете доверять таким мужчинам, как Стоун, кому же вы можете доверять?»
  «Дорогая моя, — сказала Маргарет, покачав головой, — боюсь, ты безнадежен. Ты в этом бизнесе всего полгода, а уже начинаешь говорить как сам Стоун. Давай закажем ужин, хорошо?»
  «Я больше не голодна», — сказала Анна.
  Но через несколько минут, выпив еще один бокал вина, она перестала дуться, а Маргарет тем временем рассказывала длинную, поучительную историю. Она касалась сотрудницы оперативных служб, чей муж погиб при исполнении служебных обязанностей. Движимая горем и жаждой мести, она выучила русский язык и добровольно поступила на службу в посольство в Москве. Чиновники были только рады дать ей шанс. В том году они искали женщин для заполнения тайников и обслуживания агентов в «запретных зонах», таких как Москва. Женщина не знала, что Московский центр держал ее в своих руках с момента прибытия в аэропорт Шереметьево. В конце концов, ее поймали, когда она заполняла тайник для предполагаемого агента. Они устроили пресс-конференцию и продемонстрировали свои «трофеи»: одноразовые кодовые блокноты, оборудование для секретной записи и даже капсулу с ядом. Это было великолепное представление. Бедняга вернулась домой в некотором смущении.
  «Кто-нибудь должен был её предупредить», — сказала Анна.
  «Чего?»
  «Чтобы не попасться».
  30
  Пустота и запустение офиса Карпетленда, какими они были в первые годы его существования, исчезли. Залитый флуоресцентным светом выставочный зал теперь был завален коробками — книгами, кассетами, манифестами и листовками, напечатанными на различных тюркских языках Центральной Азии, — которые прибывали каждые несколько дней из подпольных типографий и аудиолабораторий в окрестностях Вашингтона. Происхождение этих материалов оставалось загадкой. Тейлор их не заказывал, как и Анна, и уж точно не Марджори. Оставался только Стоун, который, как обычно, вел большую часть своей деятельности вне поля зрения.
  Марджори передвинула коробки с диванов в задней части выставочного зала, освободив место для своих коллег. Вскоре должен был приехать Стоун на совещание, чтобы обсудить то, что он расплывчато назвал «второй фазой». Анна поднялась по лестнице, а через несколько минут — Тейлор. Марджори не обратила внимания на эту уловку, она была слишком занята уборкой, чтобы заметить, приехали они по отдельности или вместе. Тейлор и Анна устроились на разных диванах, в тени стопки коробок с Коранами, которые прибыли на прошлой неделе из Пакистана.
  Анна выглядела усталой и озабоченной. В дни, прошедшие после ужина с Маргарет, она размышляла о своей личной и профессиональной жизни. В итальянском ресторане она держалась молодцом, но разговор прорвал некую душевную преграду, и с тех пор она спала беспокойно — ворочаясь и гадая, куда её несут бесшумные шаги. Тейлор большую часть прошлой недели провела в Нью-Йорке, что дало Анне больше времени для размышлений и созерцания окружающего мира в холодном, безжизненном свете дня. Чтобы скоротать время, она почитала о разведывательной службе Абдул-Хамида, « хамидие» , надеясь получить представление об организации сетей в Центральной Азии. Но, судя по книгам, единственным заметным успехом Абдул-Хамида была организация погромов против греков и армян. Это тоже её беспокоило.
  Анна не испугалась и даже не особо волновалась; скорее, она была в замешательстве, и посреди одной из этих бессонных ночей она решила, что пора высказать свои сомнения двум коллегам-мужчинам. А если им это не понравится или они сочтут её слабой и женственной за то, что она задаёт вопросы, то пусть катятся к черту.
  «Здравствуйте, друзья мои», — весело сказал Стоун, прибыв на место.
  «Здравствуйте, босс», — сказал Тейлор.
  Анна ничего не сказала. Помимо прочих забот, ей надоела назойливая вежливость Стоуна.
  «Сегодня тот самый день», — сказал Стоун, когда все они расселись на двух толстых диванах в задней части зала.
  «Зачем?» — спросила Анна.
  «Для проверки боевого порядка, дорогая, и решения, куда мы двинемся дальше. Пришло время поговорить о многом, как сказал Морж кому-то из своих».
  «Плотник», — сказала Анна.
  «Спасибо. Итак, Алан, каковы ваши отношения с господином Мунцером?»
  «Мунцер согласен», — ответил Тейлор. «Я трижды ездил в Бруклин, чтобы встретиться с ним, и мы достигли взаимопонимания».
  «Каковы договоренности?»
  «Он будет работать по контракту, на шесть месяцев. Мы будем платить ему шесть тысяч в месяц плюс компенсацию расходов».
  «А как насчет увольнения?»
  «Он будет получать ежемесячную пенсию в размере тысячи долларов, когда ему исполнится шестьдесят, то есть в следующем году, при условии, что он подпишет отказ от претензий и будет молчать. Он говорит, что мы все равно должны ему эти деньги за работу, которую он выполнял для нас в 1950-х годах, хотя Марджори утверждает, что в кадровых документах нет никакой информации о пенсии. Я говорю: к черту все. Давайте заплатим ему».
  «Хорошо. Ты ему что-нибудь еще пообещала?»
  «В финансовом плане — нет».
  «Я имел в виду духовный аспект».
  «Мне пришлось пройти через обычную чепуху, связанную с этим делом».
  «Что это за чушь была?»
  «Он говорил об освобождении Туркестана от русских, о том, что мы никогда его не предадим, и всё такое. Он был рад, когда мы получили радиостанции для трансляции его стихотворения, но всё ещё опасался снова работать с этим агентством. Поэтому на прошлой неделе я организовал для него своего рода представление с приятелем из Ближневосточного отдела, который мне должен услугу. Он провёл для Мунцера брифинг по Центральной Азии, рассказав о том, как мусульмане поднимаются, чтобы свергнуть атеистов и неверных. Мунцеру это очень понравилось».
  «Что он, по-вашему, сможет для нас сделать?»
  «Освобождение Туркестана».
  «И он считает, что всё это правда?»
  "Конечно."
  «Насколько громко он закричит, когда мы отключим прибор от сети?»
  «Он будет недоволен, но какая разница? Он и так утверждает, что ЦРУ его предало, последние двадцать пять лет. Почему кто-то должен обращать на него больше внимания сейчас?»
  «Э-э-э», — спокойно ответил Стоун. «Что ж, звучит вполне разумно, Алан. Спасибо».
  Анна прикусила язык. Она хотела что-то сказать, но настала не ее очередь, и Мунзер Ахмедов не был ее агентом. Стоун, казалось, почувствовала ее беспокойство и повернулась к ней.
  «А ты как, Анна? Ты уже определилась с Фрэнком Хоффманом?»
  «Думаю, да. Он подписал контракт, но отказывается принимать от нас какие-либо деньги. Говорит, что и так уже слишком богат».
  «И когда вы передадите ему господина Аскари?»
  «На следующей неделе в Афинах. Аскари прилетает из Лондона».
  «А что вы думаете о Хоффмане?»
  «Он мне нравится больше, чем я думала сначала. Он не играет в игры». Она хотела сказать это резко, но Стоун, похоже, не расслышал.
  «Значит, все детали на своих местах. Это означает, что пора переходить к следующему этапу».
  «Мистер Стоун?» — спросила Анна. Ее сердце бешено колотилось.
  "Да, дорогой."
  «Я хотел бы задать вам вопрос».
  «Конечно. Что это?»
  «Что говорит Госдепартамент о нашей операции?»
  «Государственный департамент? Почему вы спрашиваете?»
  «Мне просто интересно. Я думал, у них есть политика против разжигания розни с советской национальностью. На самом деле, во время нашего первого разговора в том мотеле у трассы I-270, я помню, вы говорили, что Госдепартамент опасается, что любое вмешательство в дела национальностей может вызвать проблемы с Москвой».
  «Ядерная война, кажется, я уже говорил. Они боятся, что это может привести к ядерной войне. Конечно, это чушь. Но вы совершенно правы. Именно так они и думают».
  «Верно. Поэтому, учитывая это, можно было бы предположить, что они могут возразить».
  «Уверена, они бы узнали, если бы знали об этом. Но, к счастью, они не знают».
  Анна напряглась. Она боялась, что если будет настаивать, Стоун солжет ей, и ей придется принять решение. Но она должна была спросить; она дала себе это обещание.
  «Вы уверены, — сказала она, — что Госдепартамент не возражал?»
  — Дайте подумать, — ответил он, изучая её лицо. Анна затаила дыхание. — Есть один момент, если подумать. Один из их сотрудников, видимо, услышал слух о каких-то затеях в агентстве и спросил об этом в приёмной. Там ему честно ответили, что это чушь. Почему? Вас волнует, кто всё это санкционирует?
  "Немного."
  «Конечно, вы правы», — мягко сказал он. «И вам следовало бы быть правыми. Но мы не какие-то самопровозглашенные слоны, действующие в одиночку, уверяю вас в этом. Мы действуем под четким руководством Белого дома».
  «От президента?»
  «От его советника по национальной безопасности, что, по сути, означает то же самое. У нас есть полномочия на самом высоком уровне. Это не прямая линия, я согласен, но она существует».
  Анна с глубоким и искренним облегчением вздохнула. «Это замечательно. Я этого не знала».
  «Прошу прощения. Мне казалось, я уже говорил об этом раньше».
  «Нет. Я так не думаю».
  «Что ж, я рад, что вы подняли этот вопрос. Потому что нам нужно быть очень осторожными в этих юридических делах. К сожалению, мы живем в стране пигмеев, которым нет ничего приятнее, чем поймать нас на нарушении одного из их правил. Поэтому мы должны быть очень осторожны, особенно с этого момента. Больше никаких особых запросов к радиостанциям в Мюнхене, пожалуйста. Алану ненадолго понадобились услуги моего друга там, но боюсь, на этом все».
  «Зачем?» — спросил Тейлор. «Рация могла бы нам очень помочь».
  «Потому что руководство в Мюнхене издало новый приказ, запрещающий трансляцию антироссийских листовок».
  «Как они об этом узнали?»
  «Кто-то допустил ошибку, или, может быть, русские пожаловались. Откуда мне знать? Но официально уже прозвучал сигнал тревоги».
  «А что еще мы не можем сделать?» — спросил Тейлор.
  «О боже», — сказал Стоун. Он поправил галстук, убедившись, что концы одинаковой длины. «Давайте посмотрим. Был один этап операции, о котором я вам никогда не рассказывал, потому что он был слишком скучным. Он заключался в сборе данных о советских национальностях. Я хотел собрать подпольные религиозные и политические материалы из Центральной Азии и Кавказа, чтобы лучше понять, что там уже происходит, и чтобы наши пропагандистские материалы соответствовали этому. Но боюсь, теперь это невозможно».
  «Почему бы и нет?» — спросила Анна.
  «Обычная причина. Кто-то из руководства начал задавать вопросы».
  «Но что в этом плохого? Почему руководство не должно знать об этом, если проект получил одобрение Белого дома?»
  «Потому что это секретная программа, дорогая моя. И из-за ее крайней конфиденциальности, она ведется вне обычных каналов. Как я уже говорила, иерархия существует, но она немного колеблется. Некоторые знают, а другие — от которых можно было бы ожидать информации — нет. Вы меня понимаете?»
  «Думаю, да», — сказала Анна.
  «Хорошо. Тогда давайте приступим». Стоун поднялся с дивана и указал на выставочный зал, теперь заваленный коробками. «Вы, несомненно, задавались вопросом, что это за скопившаяся в вашем офисе гора мусора. Поэтому я проведу вам небольшую экскурсию».
  Стоун подвел их к стопке из шести коробок в центре комнаты, рядом со скромной витриной Karpetland с восточными коврами. Он открыл одну из коробок и достал небольшую брошюру размером пять на семь дюймов. Заголовок на обложке был написан кириллицей. Он передал ее Тейлору. «Это для тебя, Алан».
  «Что это, черт возьми?» — спросил Тейлор.
  «Это, мой друг, своего рода классика. Это манифест под названием «Туркестан под советским игом», написанный в 1935 году человеком по имени Мустафа Чокай. Я позволил себе переиздать его в формате, который поместился бы в карман каспийского лодочника или пастуха в глуши Тянь-Шаня».
  «Откуда, ради Бога, вы знаете о Мустафе Чокае?» — спросил Тейлор.
  «Просто так. Знаешь, я не совсем идиот».
  «Чокай — герой Мунцера. Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн в одном лице. Вы знали об этом?»
  «Да, я это слышал».
  «От кого?»
  «Давайте не будем вдаваться в детали. В конце концов, вы не первый следователь, которому приходилось иметь дело с Мунзером Ахмедовым».
  «И что же нам делать с пропагандой?» — спросил Тейлор, указывая на стопку коробок.
  «Я хотел бы, чтобы вы и господин Мунцер взяли с собой в Стамбул одну коробку, где вы должны распространить экземпляры таким образом, чтобы несколько из них попали в руки вашего старого друга господина Ролза. Это будет ваша приманка, эти небольшие листовки с антисоветской пропагандой. Гарантирую, что Ролз поплывет к ним, как рыба к прожектору».
  «Что же нам тогда делать?»
  «Это самая сложная часть, поэтому, очевидно, я намерен оставить её вам. Ролз должен найти Мунцера, и тот должен представить, что наткнулся на ранее неизвестную ему туркестанскую подпольную организацию. Мунцер должен дать понять, что его «организация», помимо прочего, занимается контрабандой тысяч этих брошюр в Туркестан. Разберитесь с деталями. Уверен, вы в этом деле умнее меня. Мой единственный совет: не подсовывайте Ролзу ничего под нос. Заставьте его потрудиться. Пусть он сам соберет пазл. Иначе он никогда не поверит, что это правда».
  «А что будет с остальными коробками?» — спросил Тейлор. «Вы сказали, что одну нужно отправить в Стамбул, но там ещё пять».
  «Остальные, дорогой мой, отправятся в Советский Союз».
  "Как?"
  «Скорее всего, через Афганистан. У нас есть друзья в Пакистане, которые довольно активно сотрудничают с повстанцами там — уже несколько месяцев. Переправить их через афганскую границу не должно быть проблемой. Коробка в Душанбе, Таджикистан. Коробка в Ташкент, Узбекистан. Коробка в Ашхабад, Туркменистан. Они говорят, что афганская граница довольно проницаема. И если советские агенты поймают наших мелких контрабандистов по пути, тем лучше».
  «Умный».
  «Спасибо. Давайте продолжим нашу экскурсию, хорошо?» Стоун прошел несколько шагов через комнату к небольшой стопке коробок рядом со столом, на котором были выставлены образцы ковровых покрытий из выставочного зала. Как и прежде, он открыл коробку и достал одну из книг. Она была в формате брошюры, как и первая, но на обложке арабской каллиграфией была написана первая сура Корана. Ниже было название книги, написанное кириллицей на тюркском языке.
  «Вот», — сказал Стоун, передавая брошюру Анне. «Эта для тебя. Прочитай нам заголовок, пожалуйста».
  «Путеводитель по святым местам Азербайджана и Северного Кавказа», — читала Анна.
  «Это для вашего друга, господина Аскари. Это путеводитель по исламским святыням. Чудесные места! Скала в деревне Бузовна в Азербайджане, на которой, как говорят, находится отпечаток ноги Али. Гора Шальбуз-Даг в Дагестане, с которой, как считается, Пророк вознёсся на небеса верхом на коне, оставив после себя отпечаток копыта. Великолепно! В книге также перечислены гробницы различных суфийских мучеников, погибших в боях с советскими войсками. Это прекрасная маленькая книга. Улучшенная версия той, которую вы подарили Аскари в Стамбуле несколько месяцев назад, и, как я понимаю, она ему очень понравилась».
  Анна кивнула. «Мистер Аскари любит считать себя религиозным человеком».
  «Ну тогда ему это понравится. У нас их пять тысяч. Я хотел бы, чтобы вы с Фрэнком договорились с Аскари о переправе этих товаров через иранскую границу в Азербайджан. Для человека с деловой хваткой господина Аскари это не должно представлять большой проблемы. И опять же, если его поймают с товаром, это может даже нам пригодиться».
  «Как ты собираешься это компенсировать?» — спросила Анна.
  «Мы отправим по отдельному каналу листовки с призывом к демонстрациям у нескольких святынь в Азербайджане. Кстати, то же самое мы сделаем и в Узбекистане, Алан».
  «Действительно ли люди пойдут на демонстрации?» — спросила она.
  «Надеюсь, немного. Достаточно, чтобы все выглядело правдоподобно».
  «Что с ними будет?»
  «Я подозреваю, что их арестуют».
  «Вас это беспокоит?»
  «Нет. А разве это необходимо?»
  Прежде чем Анна успела ответить, Стоун снова открыл коробку и передал Тейлору несколько десятков брошюр.
  «Алан, тебе несколько таких понадобятся в Стамбуле. Мунцер может оставить несколько штук в местах, где их найдет кто-нибудь предприимчивый».
  «Старый добрый Мунцер, — сказал Тейлор. — Он подумает, что умер и попал в рай».
  «Ну, посмотрим. Что ещё у меня есть для вас?» Стоун подошёл к группе небольших коробок, стоявших у боковой стены. Он открыл одну из коробок и достал две кассеты, упакованные в дешёвые пластиковые контейнеры с русскими этикетками. «Они вам понравятся», — сказал он, раздавая по одной кассете каждому из своих коллег.
  «„Сибирский народный хор“», — перевела Анна. — «Вы, должно быть, шутите».
  «Конечно, я шучу. На самом деле это записи проповеди ваххабитского муллы из Эр-Рияда, проповедующего падение коммунизма. Отличная штука! Огонь и сера. Грешники в руках разгневанного Бога. Мои пакистанские друзья заберут тысячу таких записей в страну через Афганистан. У меня есть ещё куча для Алана, чтобы он отвёз их в Стамбул».
  « Аллаху-акбар!» — воскликнул Тейлор. Анна поморщилась. Исламская одержимость этой операцией начала ее беспокоить.
  «Кораны!» — воскликнул Стоун. «Я чуть не забыл! У нас есть Кораны небольшого формата из Пакистана. Тысячи экземпляров. Мы фактически используем помощь наших саудовских друзей, которые последние несколько лет тайно пересылают Кораны в мусульманские республики. Насколько я понимаю, они делают это в основном, раздавая книги мусульманским морякам, хотя я не уверен, что когда-либо встречал мусульманского моряка. В любом случае, саудовцы увеличат поставки в течение следующих нескольких месяцев. В Москве это будет выглядеть так, будто кто-то объявил джихад!»
  — Мистер Стоун, — перебила Анна. — Простите, но меня кое-что беспокоит.
  «Что, опять?» — на этот раз Стоун звучал не так дружелюбно.
  «Почему мы работаем только с мусульманами в Советском Союзе? Есть множество других национальных групп, которые хотели бы обрести независимость».
  «Потому что это карты, которые у нас на руках, мисс Барнс. В настоящее время игра ведется мусульманской колодой. Советы делают нашу жизнь неприятной в Иране, в Афганистане, в Пакистане, в Турции и по всей арабской части мира. И мы собираемся напомнить им, что исламскую карту можно использовать в двух направлениях».
  «Но это ужасная игра!»
  «Почему?» — Стоун приложил руку к уху.
  «Я не хочу читать проповеди, но религиозный экстремизм — это проблема в этой части мира, а не её решение. Христиане и мусульмане веками враждуют друг с другом. Причина в том, что каждая этническая группа всегда стремится к одностороннему решению. Мусульмане из Туркестана заботятся только о Туркестане. Христиане-армяне заботятся только об Армении. Никто никогда не пытается их объединить».
  «Уверена, ты права, дорогая. Это ужасное дело, погромы и все такое. Но я не вижу, что мы можем с этим поделать».
  «Мы можем привлечь к нашей операции армян. Или грузин. Но армян было бы лучше».
  «Это нереалистично».
  "Почему нет?"
  «Потому что узбеки и азербайджанцы не любят армян».
  «Ну и что? Если мы пойдем против традиций, тем лучше. Это еще больше напугает Советы».
  «Зачем им это нужно?» — спросил Стоун, его глаза загорелись. Он был готов рассмотреть любой вариант, который мог бы вызвать у Советского Союза головную боль.
  «Потому что больше всего Москва боится, что однажды все эти этнические группы объединятся и начнут стрелять в русских. Вот почему КГБ так усердно работает над тем, чтобы держать их в напряжении и поддерживать взаимную подозрительность. Османская империя действовала точно так же. Разделяй и властвуй. Если вы действительно хотите до смерти напугать центр Москвы, то заставьте их думать, что существует подпольное движение, связывающее армян и азербайджанцев».
  «Что вы имеете в виду?»
  «Воссоздать золотой век, существовавший до 1914 года. В те времена, когда все люди в той части мира восставали против своих имперских господ. Это не невозможно. Есть исторические прецеденты».
  «Звучит так… утопично», — сказал Стоун, произнеся последнее слово так, словно оно было горьким на вкус.
  «Что в этом плохого? Если уж мы собираемся создать воображаемую сеть, почему бы не сделать её идеальной? И, как я уже сказал, это лучший способ довести русских до сердечного приступа».
  «Заманчивая мысль. Но, боюсь, уже поздно добавлять что-то новое в наш арсенал. Почему бы нам не отложить это на другое время?»
  «Другого раза не будет».
  Стоун покачал головой, как озадаченный отец. Он посмотрел на часы. «У нас есть другие дела. Тебя это действительно волнует?»
  «Да, сэр. Я беспокоюсь об этой проблеме, так или иначе, уже почти десять лет. Она для меня важна. И я знаю, что делаю».
  — Хорошо, — сказал Стоун, устав от дискуссии. — А что, если мы назначим вас главой армянского отдела? Вам это понравится?
  «Что бы это значило?»
  «Это значит, что если вы сможете придумать правдоподобный способ вовлечь армянина в нашу маленькую аферу, я постараюсь пойти вам навстречу. Это справедливо?»
  "Полагаю, что так."
  «Есть возражения, Алан?»
  "Неа."
  «Как мне найти имена армян, которых мы могли бы попытаться завербовать?»
  «Я попрошу Марджори найти для вас информацию о всех потенциальных клиентах, зарегистрированных в реестре. Мы получим их данные по форме 201 и предоставим вам основные сведения. Это займет несколько недель. Вы сможете заняться этим, когда вернетесь из Афин. Вас это устраивает?»
  «Хорошо», — сказала Анна. Она чувствовала, что одержала хотя бы временную победу, получила шанс рисовать на собственном холсте, а не просто следовать замыслу Стоуна. Она извинилась и пошла в дамскую комнату.
  «Алан, — сказала Стоун, когда она отошла на достаточное расстояние, чтобы ее не было слышно. — Интересно, не могли бы вы зайти ко мне домой сегодня вечером?»
  «Конечно. Зачем?»
  «Несколько вопросов, которые я хотел бы обсудить с вами наедине».
  «Какой адрес?»
  Стоун написал свой адрес на улице N в Джорджтауне и передал его Тейлору. «Приходите около семи. Время коктейлей».
  Анна вернулась, все еще улыбаясь во весь рот. Она села на диван и положила ноги на журнальный столик — впервые в жизни.
  «У меня есть еще один небольшой сюрприз для вас двоих, а затем мне пора идти», — сказал Стоун.
  «Ой-ой», — сказала Анна.
  «Не волнуйтесь. Вам понравится этот вариант. Я думал о нём уже несколько недель».
  «Начинайте стрелять».
  «Алан, помнишь османское кресло, купленное советским генеральным консулом в Стамбуле, в которое ты и сотрудник TSD из Афин вставили подслушивающее устройство?»
  «Конечно, помню. Как я мог забыть этот дурацкий стул? Какая пустая трата времени».
  «Ну-ну. Не будьте так строги. Этот стул помог нам сплотиться. Но, насколько я помню, генеральный консул отправил его домой. В Алма-Ату».
  «Верно. Он отправил это первому секретарю партии в Казахстан в качестве бакшиша».
  «И поэтому вы забыли об этом».
  «Конечно. Что мы могли сделать? Передатчик вещал всего на полмили. И кого вообще волнует, что скажет первый секретарь партии в Алма-Ате?»
  «Да, — сказал Стоун. — Или, по крайней мере, мы хотим, чтобы люди так думали. Мы вполне можем хотеть, чтобы люди думали, что тайная операция в Центральной Азии настолько масштабна, что Центральное разведывательное управление потрудилось установить очень сложное подслушивающее устройство в офисе казахстанского партийного лидера. И если люди будут задаваться вопросом, как оно там оказалось — и это поставит под сомнение генерального консула СССР в Стамбуле и его жену, — тогда мы хорошо поработали».
  «Это дьявольщина», — сказал Тейлор.
  «Вы мне льстите. В любом случае, друзья мои, вот как я предлагаю завершить наш театральный спектакль. Через несколько месяцев, в подходящий момент, мы найдем способ, чтобы КГБ обнаружил подслушивающее устройство в Алма-Ате. Пусть они сделают за нас всю остальную работу, а мы будем сидеть сложа руки и наблюдать за происходящим».
  «Я верю в то, что могу находиться на безопасном расстоянии», — сказала Анна.
  «Конечно, дорогая моя, — сказал Стоун. — Я бы не хотел, чтобы было иначе».
  В тот вечер Тейлор медленно проехал по коридору светофоров на Висконсин-авеню на белом фургоне Karpetland. Он припарковался в нескольких кварталах от дома Стоуна и прошел остаток пути пешком. Дойдя до адреса, он остановился и осмотрел дом. Он был архитектурным воплощением самого Стоуна: элегантное четырехэтажное здание из красного кирпича, построенное не менее двухсот лет назад, но бережно поддерживаемое в отличном состоянии, словно бросая вызов времени. Тейлор заглянул в витражное окно. Там была элегантная гостиная, обставленная антикварной мебелью. В конце коридора, в помещении, похожем на кабинет, Стоун сидел в кожаном кресле. Тейлор позвонил в звонок, и старик поднялся наверх.
  «Проходите», — сказал он. На нем был кардиган, и он курил сигару. Он проводил Тейлора в свой кабинет, заставленный книгами, из которого открывался вид на уединенный сад. Когда они сели, Стоун предложил гостю сигару, которую Тейлор с радостью принял. Это была сигара Davidoff No. 1, пронесенная контрабандой одним из многочисленных друзей Стоуна.
  «Мисс Барнс – чудесная женщина, не правда ли?» – спросил Стоун, когда Тейлор прикуривал сигару.
  «Безусловно, — сказал Тейлор. — Замечательный парень».
  «И у неё всё получается просто замечательно, не правда ли, учитывая, как мало у неё реального опыта?»
  «Да. Она сразу же включилась в работу».
  «Как вы думаете, ей совершенно комфортно с этой операцией? Я немного задумался, выслушав некоторые из её сегодняшних комментариев».
  «С ней все в порядке. У нее были некоторые проблемы, но как только она высказала их, ей стало легче. Я бы не стал за нее волноваться. Она крепкий орешек. Она не бросит вас сейчас».
  «Рада это слышать», — сказала Стоун. «Безусловно, она — женщина с сильным характером, у которой есть свои собственные представления о том, как всё должно делаться. Но, возможно, это и к лучшему».
  «Всё к лучшему, безусловно», — согласился Тейлор. «Что всё это значит?» — недоумевал он. Но Стоун, в своей манере, переходил к сути дела.
  «Что вы думаете о её призыве к дружбе между христианами и мусульманами?»
  «Это безобидно, — сказал Тейлор. — Я бы не стал об этом беспокоиться. Возможно, это даже хорошая идея».
  «Одно из преимуществ заключается в том, что это займет ее внимание, а у вас останется время на другие дела».
  Тейлор наклонил голову. «Например?»
  «Как бы это сказать? Алан, управляя этой операцией, ты не должен ограничиваться теми конкретными вопросами, которые мы сегодня обсуждали».
  «Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, мистер Стоун».
  «Вам не обязательно ограничиваться тем, что я отправил в Карпетленд. Книгами, брошюрами и кассетами. Вы можете попробовать и другие вещи с Мунцером, если считаете, что это имеет смысл».
  «Что именно?» — Тейлор заподозрил, что Стоун собирается открыть новую дверь во внутренней камере, но понятия не имел, куда она ведет.
  «Возможности поистине безграничны. При создании этой воображаемой подземной сети можно использовать любые материалы, которые применялись бы в реальном подземном мире».
  «Не только брошюры и кассеты, но и другие вещи?»
  «Да, и другие вещи».
  Тейлор наконец-то начал понимать. «Как и оружие», — сказал он.
  «Да. Например, оружие. И не только».
  «Взрывчатка?»
  «Да, безусловно. Это было бы уместно для подпольной организации, стремящейся оказать влияние в Центральной Азии».
  Тейлор на мгновение осмотрел свои ногти, давая себе время подумать. Он был импульсивным человеком, но не дураком. И он знал, что Стоун предлагает нечто экстраординарное, даже по меркам его ближайшего окружения.
  «Похоже, вы объявляете войну», — наконец сказал он.
  «Я нагнетаю обстановку», — ответил Стоун. «Честно говоря, я устал от холодной войны. При таком раскладе она будет длиться вечно».
  Тейлор внимательно изучал лицо Стоуна. Он достаточно хорошо знал, как работает правительство, чтобы понимать, что эта часть операции не была санкционирована никем и нигде.
  «Что будет, если нас поймают?» — спросил он.
  «Небольшая пауза. Но нас не поймают».
  «Верно. Но предположим, что мы это сделаем».
  «Поверьте мне, — сказал Стоун. — У меня в этом городе больше друзей, чем у любого из политиков. Вы не пострадаете от этого, если только ваша главная жизненная цель не состоит в том, чтобы стать офицером 18-го ранга до пятидесяти лет. Этого я вам обещать не могу».
  Стоун знал своего человека. Так же, как есть подростки, которые никогда не могут отказаться от вызова, каким бы безрассудным он ни был, есть и мужчины среднего возраста, которые скорее умрут, чем признают, что достигли этого этапа жизни. И после последнего замечания Стоуна Тейлор сбросил последние остатки комплексов по поводу проекта. Он наклонился к Стоуну.
  «Итак, как бы мы поступили, если бы это имело смысл?»
  «Вы с Мунцером могли бы намекнуть в Стамбуле, что эта центральноазиатская сеть — это не просто группа религиозных фанатиков, у неё есть ещё и военное крыло. А дальше я бы уже продолжил расследование».
  «Круто!»
  «Очень жарко», — согласился Стоун.
  «Кто займется доставкой?»
  «Часть работы мы бы выполнили через Пакистан, а остальное поручили бы Фрэнку Хоффману вместе с этим Аскари. Но, как мне показалось сегодня в ходе нашего разговора, мисс Барнс, возможно, не совсем комфортно себя чувствует на этом этапе операции».
  «Значит, вы хотите, чтобы это сделал я?»
  «Да. Всё верно. Я подумал, что было бы разумно, если бы вы съездили к Фрэнку в Афины после того, как он встретится с мисс Барнс. Это возможно?»
  «Я бы переспал с Анной. Это её дело».
  «О, ничего страшного», — подмигнул Стоун. «Ты ведь к этому привыкаешь, правда?»
  Тейлор собирался возразить. Стоун мог бы взорвать половину Центральной Азии, если бы захотел, но слежка за личной жизнью Тейлора — это уже перебор. Тейлора также смутно беспокоило то, что Анна, похоже, в сознании Стоуна переместилась из «команды» в какой-то другой, неопределенный статус. Он хотел что-то сказать, хотя бы выразить свою обеспокоенность. Но тут Стоун снова заговорщически подмигнул ему и протянул бокал хорошего старого бренди.
  Анна допоздна ждала Тейлора. Они не договаривались о встрече заранее. Тейлор что-то пробормотал о том, что выпьет с другом, и Анна сказала, что увидится с ним, когда он вернется. Надежность в таких вопросах никогда не была тем качеством, которое Анна высоко ценила в мужчинах. Это была такая обычная, среднестатистическая добродетель. Надежный, ответственный, пунктуальный. Это было в шаге от скуки. Стоматологи должны были быть надежными. Банкиры должны были быть надежными. Юристы должны были быть надежными. Надежность отталкивала. Мужчины, которые нравились Анне, были потенциальными поэтами и авантюристами, с потертыми воротниками рубашек и намеком на саморазрушительную безрассудность в душе. У них не было времени быть пунктуальными.
  Но теперь, когда она наконец нашла такого мужчину, Анна задумалась, не стоит ли ей пересмотреть свои взгляды. Излишняя аккуратность в мужчине – это правда; но и неряшливость тоже. Пунктуальность не привлекательна, но и опоздания тоже. И совсем не привлекательно сидеть до полуночи в номере мотеля, ожидая возвращения Ромео.
  Тейлор наконец вернулся в полдвенадцатого, совершенно пьяный, и вовсю рассказывал о плане, который он придумал со Стоуном за ночными потягиваниями бренди: отправиться на охоту на кабана в восточную Анатолию. Он страстно поцеловал Анну в губы и положил свои большие руки ей на грудь, и казалось, что, несмотря на выпивку, он все-таки собирается заняться с ней любовью. Но когда они прижались друг к другу в постели, и Анна ждала, когда он ее погладит, она поняла, что он крепко уснул.
  31
  в разгар лета . Город был окутан яркой июльской дымкой; Мраморное море мерцало под приближающимся самолетом, словно спокойное соленое озеро. Прилетев из аэропорта, Тейлор попросил водителя посольства высадить его у паромного терминала в Эминеню, на мысе Серальо, чуть ниже дворца Топкапы. Это было любимое место Тейлора в Стамбуле — возможно, и на всей планете — на нескольких сотнях квадратных метров, запечатлевшее неуправляемую человеческую комедию: лающий хор торговцев, продающих лотерейные билеты и хлеб; бурлящий поток путешественников, садящихся на дневные паромы в Ускюдар и Бешикташ; бурлящая черная вода под паромами, которые, толкаясь у берега и извергая дым, ждали швартовки; и прямо через Золотой Рог — крутой холм старой Перы, увенчанный теперь неоновыми вывесками, рекламирующими турецкие банки и японские телевизоры. Если на Земле и существует чёрная дыра, место, в которое материя Вселенной неудержимо втягивается, чтобы оттуда исчезнуть в забвении и вечности, то это, несомненно, паромный причал в Эминеню.
  Тейлор двигался сквозь толпу с лёгкостью и грацией рыбы, выпущенной обратно в его любимый пруд. Он пересёк Галатский мост, миновав рестораны, расположенные вдоль пешеходной дорожки под главным пролётом, и вдохнул запах свежей рыбы, жарящейся на импровизированных угольных грилях. Узкая дорожка была заполнена людьми, толкающимися в обоих направлениях, и Тейлор растворился в восточном потоке, выйдя через несколько минут на сторону Пера. Он начал подниматься на холм, всё ещё несущийся потоком людей, присоединяясь к туркам, которые прижимались лицами к витринам небольших магазинчиков, продающих радиоприёмники, батарейки, сантехнику, линолеум, электрические выключатели, дрели, видеомагнитофоны — настоящий Ноев ковчег торговли, где товар за товаром, магазин за магазином. Толпа поредела и двинулась вверх по последнему крутому склону, где молодые люди ускорили шаг и повернули к Жирафовой улице и кварталу красных фонарей. К вершине холма поток людей рассеялся. Тейлор проделал оставшуюся часть пути до консульства в одиночестве, отдохнувший после возвращения на Восток, наслаждаясь чувством анонимности и смирения, которые являются истинной религией Востока.
  Коллеги Тейлора были рады видеть его снова в офисе, все, кроме заместителя начальника базы, который питал слабость к бюрократии и даже получал удовольствие от работы с документами, пока Тейлора не было. Казалось, он опасался, что Тейлор может снять с него эти удобные оковы ответственности. Тейлор вызвал своего заместителя на короткую встречу в «пузыре» и заверил его, что его собственное специальное задание продлится еще несколько месяцев, а это значит, что начальник базы D может остаться начальником базы A. Это его очень обрадовало. Он передал Тейлору аккуратную стопку бумаг, которые он хранил, большинство из которых не стоило читать. Сверху стопки лежало приглашение на прощальную вечеринку Стэнли Тиммонса, которая состоится через несколько недель в гольф-клубе Анкары.
  Мунзер Ахмедов прибыл на следующий день из Нью-Йорка и сразу же отправился в квартиру в Аксарае, адрес и ключ от которой ему предоставил Тейлор. Это было укромное место, расположенное на пыльной боковой улочке недалеко от бульвара Ататюрка. База ЦРУ в Стамбуле приобрела её десять лет назад в качестве конспиративной квартиры, но в последние годы использовала её редко из-за опасений, что местоположение было раскрыто. В случае с Мунзером это не имело большого значения; более того, предоставление заинтересованным сторонам возможности гадать о его связях с агентством было частью игры.
  Тейлор заранее, ещё до отъезда из Америки, подробно объяснил Мунцеру все договоренности. Они должны были встретиться в квартире в Аксарае в десять часов утра на следующий день после приезда Мунцера, а затем регулярно, в указанное Тейлором время и месте. Если Мунцеру нужно было срочно связаться с Тейлором, он должен был подойти к таксофону, позвонить Тейлору домой в Арнавуткой и оставить сообщение на автоответчике о том, что звонит г-н Сукру и ковер готов к вывозу. В этом случае Тейлор встретил бы его на следующее утро в саду мечети Султанахмет. В случае настоящей чрезвычайной ситуации Тейлор мог принимать телефонные звонки в консульстве. А Мунцер всегда мог проникнуть в американское консульство. В конце концов, он был гражданином США.
  Тейлор объяснил, что задача Мунцера в Стамбуле будет заключаться в создании штаб-квартиры нового туркестанского движения за независимость. Узбек подготовился. Он привёз из Нью-Йорка свой портрет Мустафы Чокая в рамке и похожий портрет Али Мердана Топкубаси, одного из лидеров мусульманских повстанцев, сражавшихся с Красной Армией в 1920-х годах. Мунцер повесил эти портреты на стену своей новой гостиной в ночь своего приезда. Он также выставил большую карту, которую привёз из дома, своего рода туркестанскую версию знаменитого мультфильма Сола Стейнберга, на котором край света находится по другую сторону реки Гудзон от Манхэттена. В данном случае это была карта Центральной Азии, на которой была изображена огромная территория, обозначенная как Туркестан, затмевающая соседние регионы России и Китая. Последним предметом, украшавшим новую штаб-квартиру Мунцера, был самый странный. Это была любимая цитата накшбандского шейха с Северного Кавказа по имени Узун Хаджи, который фанатично боролся против русских — как красных, так и белых — в первые годы после революции. Цитата, написанная на арабском языке Корана, гласила: «Я плету веревку, чтобы повесить инженеров, студентов и вообще всех тех, кто пишет от левых к правым».
  Следующим утром в десять часов Тейлор постучал в дверь. «Мистер Якуб здесь?» — спросил он, следуя заранее подготовленному сценарию.
  «Нет, это его брат», — последовал почти грамматически правильный ответ.
  Тейлор подождал несколько мгновений, пытаясь вспомнить, есть ли в коде распознавания еще какая-нибудь фраза. Он так не думал, но выбросил карточку с написанным диалогом. Он снова постучал в дверь. Она по-прежнему не двигалась.
  «Откройте дверь, пожалуйста», — мягко сказал он. Он слышал шорох человеческого тела по ту сторону портала, но дверь оставалась закрытой.
  «Открой, чёрт возьми, дверь!»
  Мунцер приоткрыл дверь, ровно настолько, чтобы увидеть Тейлора, который быстро вошел в квартиру и закрыл дверь за собой.
  На круглом лице узбека читалось недовольство. «Нельзя говорить пароль», — упрекнул он.
  «Что я забыл?»
  «Вы забыли сказать в конце: „Можно войти?“»
  «Черт возьми. Я должен был это сказать?»
  «Да, мой друг. Я говорю: „Нет, это его брат“, а ты спрашиваешь: „Можно войти?“ Потом я открываю дверь. Ты, наверное, забываешь».
  «Возможно, — сказал Тейлор. — Но это не имеет значения. Вот мы и здесь. Рад видеть вас в Стамбуле. Я рад, что вы благополучно добрались». Он пожал руку Мунцеру.
  «Добро пожаловать в дом Мунзера», — сказал узбек. С пафосом он проводил Тейлора в гостиную, где недавно развешались плакаты и портреты. «Добро пожаловать также в новый штаб Туркестанского фронта освобождения».
  «Очень красиво», — сказал Тейлор, осматривая комнату. Он почтительно кивнул в сторону портретов Мустафы Чокая и Али Мердана Топкубаси, а затем указал на цитату Узун Хаджи. «Выглядит интересно. Что там написано?»
  «Ах, вот что», — сказал Мунцер, настороженно улыбаясь так, что Тейлор, если бы знал его лучше, понял бы, что он собирается солгать. — «Там написано: „Да здравствует героическая борьба туркестанских народов“».
  "Браво."
  «Идите сюда, мистер Гуд. Садитесь, пожалуйста, вы мой гость. У меня нет чая или кофе, извините. Может, вам больше нравится вода? Или мне сходить и купить кофе? Или сигареты?»
  «У меня всё хорошо», — сказал Тейлор, улыбаясь искренней попытке Мунцера проявить гостеприимство. «У нас дела».
  «Да. Хорошо. Мунцер готов».
  «Давайте начнем с того, что определим время и место нашей следующей встречи. Таким образом, если нам придется внезапно прервать разговор, мы будем знать, как связаться друг с другом».
  Мунцер кивнул.
  «Наша следующая встреча состоится через три дня. Мы встретимся в то же время, в десять часов, в парке Йылдыз. Вы знаете, где он находится?»
  «Да, конечно. Мне нравится».
  «Я буду ждать тебя у фонтана над входом. Если я буду сидеть, скрестив руки, вот так, когда ты меня увидишь», — Тейлор скрестил руки, — «это значит, что что-то не так, за мной следят или что-то в этом роде, и тебе не следует ко мне подходить. Тебе следует вернуться на то же место на следующий день, через час. Понял?»
  «Никаких проблем. Мунцер помнит эти разговоры о шпионаже, которые были раньше».
  «И по дороге туда убедитесь, что за вами никто не следит», — сказал Тейлор. Он умолчал об обычном предостережении не быть слишком заметным в наблюдении за тем, кто следует за вами. В данном случае, какая разница?
  Мунцер серьезно кивнул. «Хорошо, хорошо».
  «Вам здесь удобно?»
  "О, да!"
  «Вы нашли кого-нибудь, кто присмотрит за вашим магазином в Квинсе, пока вас нет?»
  «Мои сыновья. Один сын — инженер. Он в отпуске. Другой сын учится на юриста. Он в отпуске. Третий сын учится в медицинском институте. Я разрешил ему остаться. Бизнес процветает. Проблем нет».
  «Хорошо. Теперь я хотел бы поговорить с вами о вашем задании».
  «Я готов ко всему. Покорять горы, плавать в Черном море. Что бы вы ни сказали. Это огромный шанс помочь моему дорогому народу».
  «Рад это слышать. Но сейчас мне нужно, чтобы вы связались с некоторыми из ваших старых туркестанских друзей здесь, в Стамбуле. Вы можете это сделать?»
  «Да. Хорошо.»
  «К кому ты пойдешь?»
  «Редактор журнала „Великий Туркестан“ — давний друг Мунзера. Его зовут Хасан Ходжаев. Может, мне сходить к нему?»
  «Ему можно доверять?»
  «Конечно. Он друг Мунцера. Что я могу ему рассказать о новом туркестанском движении?»
  «Пока что ничего особенного», — сказал Тейлор. Он понимал, что это невозможно. Мунцер что-нибудь скажет редактору журнала. Но таким образом, вероятно, его слова прозвучат невнятно и неразборчиво, что на данный момент вполне приемлемо.
  «Я буду осторожен», — сказал Мунцер.
  Тейлор полез в свой портфель и достал несколько экземпляров брошюры Мустафы Чокая, которую Стоун подготовил еще в Вашингтоне.
  «Передай своему другу Ходжаеву несколько экземпляров», — сказал он, вручая Мунцеру копии книги «Туркестан под советским игом».
  «Аллах! Что это?» — спросил Мунзер, перелистывая страницы.
  «Некоторые из наших материалов. Теперь ваши материалы.»
  «Это книга Мустафы Чокая! Вы делаете это для Мунцера?» — кивнул Тейлор.
  «Покажите это редактору Ходжаеву и любым другим друзьям, которым вы доверяете, и посмотрите, что они об этом думают».
  «Я показываю это Кирдарову и Немиру Бею. Этим двум честным людям. Никакой ерунды».
  «Хорошо. Как скажешь».
  «Что я им расскажу о книге Мустафы Чокая?»
  «Вы можете сказать им, что таких самолетов еще много на подходе к Советскому Союзу».
  «Откуда мне им сказать, пожалуйста?»
  «Из Эр-Рияда», — сказал Тейлор, подмигнув.
  «Да, хорошо. Эр-Рияд», — сказал Мунцер, пытаясь подмигнуть Тейлору. Его глаза были так узкими, что больше походили на прищуривание.
  «На сегодня достаточно, — сказал Тейлор. — Устраивайтесь поудобнее, поговорите с друзьями, а через три дня увидимся в парке Йылдыз».
  Возвращаясь из квартиры Мунцера, Тейлор проехал по улице Йеничерилер. Он осмотрел квартиру на третьем этаже, с правой стороны, в поисках признаков жизни. Но ничего не было. Ни света, ни движения, ни каких-либо признаков того, что кто-то когда-либо там жил.
  Следующей остановкой Тейлора была встреча с Соней — черкесской красавицей, которая пела восточные любовные песни у Омара. Она была более подходящим вариантом, чем сам Омар, уважаемый человек, но слишком много болтающий. Соня была умна, тактична, и, что самое главное, когда-то была влюблена в Тейлора и, возможно, до сих пор влюблена. Он позвонил ей тем же днем и спросил, может ли он заехать к ней в квартиру в Джихангире. Она была удивлена и обрадована.
  Тейлор поцеловал Соню в губы, когда она открыла дверь. Это казалось спонтанным, как и большинство его продуманных жестов. Соня выглядела еще красивее, чем он помнил. Она была стройной женщиной, легкой как перышко, настолько хрупкой, что казалось, будто она парит в нескольких сантиметрах от пола. Неудивительно, что черкесы были излюбленными любовницами османских султанов на протяжении четырехсот лет. На Востоке их считали самыми красивыми женщинами в мире. Тейлор расстался с Соней, когда понял, что начинает влюбляться в нее, еще в той далекой прошлой жизни, до того, как его жена собрала вещи и уехала из Стамбула, когда его единственным условием для любовного романа было, чтобы из него ничего серьезного не вышло.
  «Мне нужна твоя помощь», — сказал Тейлор, сидя на диване у Сони со стаканом водки в руке. За время их романа он провел много счастливых, пьяных часов, попивая водку и глядя в ее окно на непрекращающееся движение лодок и людей вдоль Золотого Рога.
  «Надеюсь, вы не хотите, чтобы я сопровождал еще одного вашего американского друга».
  Тейлор покачал головой.
  «Я бы сделал это, если бы вы меня попросили, но надеюсь, вы не попросите».
  «В этот раз нет. Мне нужно что-то гораздо проще. Мой друг-узбек только что приехал в Стамбул. Он хороший старик, любит предаваться воспоминаниям о родине. Он обязательно заглянет к Омару в один из этих вечеров. Когда он приедет, хорошо о нем позаботьтесь. Относитесь к нему как к особенному человеку. Он вам понравится. Его зовут Мунцер».
  «Он твой друг?»
  «Да. Особенный друг. Он борец за свободу».
  «Хорошо, дорогая. Но это слишком просто. Чего еще ты хочешь?» Свет лился из окна, освещая ее лицо так, что она выглядела как византийский ангел.
  «Ничего», — сказал Тейлор.
  «Пожалуйста, чего-нибудь пожелайте. Я хочу сделать вас счастливыми».
  Тейлор покачал головой. Ему было больно сдерживаться. Он почти чувствовал её хрупкое, словно пёрышко, тело в своих объятиях, когда нёс её в постель.
  «Почему ты держишься от меня подальше?» — тихо спросила она.
  «Потому что», — сказал Тейлор.
  «Почему? Потому что?»
  «Потому что ты мне нравишься, и я не хочу тебя обидеть».
  Соня закрыла глаза. Это было самое близкое, что ей когда-либо предстояло услышать от Тейлора в знак любви. Он наклонился вперед. Не к Соне, а к своему портфелю. Он достал фотографию Мунцер и показал ей.
  «Это фотография моего друга. Если он пойдет к Омару, хорошо к нему относитесь. Но никому не говорите, что он мой друг».
  Тейлор приложил палец к губам. Соня сделала то же самое.
  «Тсс», — сказали они хором. Через несколько минут Тейлор ушел. На этот раз он поцеловал ее в щеку.
  В тот же день поздно вечером Тейлор отправил телеграмму в штаб-квартиру с просьбой предоставить информацию о Хасане Ходжаеве, редакторе журнала «Великий Туркестан» . Ответ пришел поздно на следующий день. Двадцать два года назад было открыто дело № 201 на человека с таким именем и описанием, но через месяц оно было закрыто из-за доказательств того, что он периодически контактировал с сотрудниками турецкой разведки и, возможно, с другими лицами. Хасан Ходжаев, по-видимому, был торговцем, человеком, который изо всех сил старался поддерживать связь со всеми и продавать по крупицам то, что ему было известно. Он казался идеальным кандидатом.
  Мунцер появился в назначенное время три дня спустя в парке Йылдыз. На нем были солнцезащитные очки в черной оправе, видимо, он полагал, что они сделают его менее заметным. На самом деле, в них он выглядел как мистер Картофельная Голова. Мунцер снял очки, когда они сели на скамейку в парке, и Тейлор заметил в его глазах блеск любопытства и подозрения.
  «Сначала деловые вопросы, — сказал Тейлор. — Наша следующая встреча состоится во вторник, через пять дней. Поняли? В следующий вторник. Мы встретимся в два часа дня на паромном причале в Кадыкёе, на азиатской стороне. Я подам тот же сигнал, если возникнет опасность, с тем же запасным планом. Хорошо?»
  «Мунцер, пожалуйста, запишет это», — сказал он. Он достал ручку и аккуратно записал: вторник, Кадыкой, два часа. Тейлору следовало бы заставить его запомнить это, но он подозревал, что Мунцер может и забыть об этом без письменного напоминания.
  «Ну как дела?» — спросил Тейлор, когда Мунцер закончил писать.
  «Хорошо, хорошо. Я показал книгу Мустафы Чокая друзьям, и они были очень рады. Они сказали: «Спасибо, господин Мунцер, наш брат. Эта книга, должно быть, часть большого плана».
  «Какой грандиозный план?»
  «Это вопрос Мунцера. Послушайте, мистер Гуд, вы не должны подшучивать над Мунцером, хорошо?»
  "О чем ты говоришь?"
  «Ты уверен, что всё расскажешь Мунцеру?» Он наклонился и игриво похлопал Тейлора по плечу.
  «Всё, что вам нужно знать. Почему? Что вас беспокоит?»
  «Я задаю тебе вопрос, хорошо? Ты не обязан отвечать, но, может быть, ответишь».
  "Все в порядке."
  «У вас есть группа агентов ЦРУ в Стамбуле?»
  «Команда? Что ты имеешь в виду?»
  «Может быть, с вами будет работать другой американец?»
  «Почему вы спрашиваете?» — Тейлор старалась не улыбаться, не моргать, не показывать никакого особого интереса к этой теме.
  «Потому что мой друг Ходжаев сказал, что какой-то американец иногда общается с туркестанцами в Стамбуле».
  «А как насчет?»
  «Свободный Туркестан. Он постоянно говорит о свободном Туркестане. Поэтому я думаю, что, возможно, он сотрудничает с вами».
  «Как он выглядит, этот американец?»
  «Ходжаев говорит, что он высокий, блондин».
  «Это возможно. Честно говоря, господин Ахмедов. Над этим проектом работают и другие люди, но я не всех из них знаю. Где сейчас этот другой американец?»
  «Ходжаев говорит, что он уже умер».
  Черт возьми, подумал Тейлор. «Ходжаев сказал, вернется ли он?»
  «Возможно, он вернется. Ходжаев не уверен».
  «Он нравился Ходжаеву?»
  «Ходжаев никогда с ним не встречался. С ним встретился его друг, господин Абдалла из Ташкента, и рассказал Ходжаеву об этом. Он сказал, что этот американец только и говорит о свободе и независимости туркестанских народов, о большой помощи со стороны Америки, но, увы, ничего. Для Мунцера это звучит как старые времена, но я знаю от своего друга, господина Гуда, что сейчас новые времена».
  «Послушай, Мунцер, — доверительно сказал Тейлор. — Я бы хотел рассказать тебе все подробности, но не могу. О некоторых я сам даже не знаю. Тебе просто нужно мне поверить».
  «Да. Хорошо. Доверьтесь.»
  «Отлично. Всё наладится. Поверьте мне.»
  «Так что же теперь делать Мунцеру? Ходжаев говорит, что Мунцеру следует поговорить с другим американцем, когда он вернется. Но Ходжаев не знает, что Мунцер уже работает с мистером Гудом».
  «Верно, и не говорите ему. Дайте мне знать, когда вернется другой американец, и, возможно, мы организуем вашу встречу с ним».
  «Хорошо. Мунцер разбирается в шпионаже. Никто ничего не знает».
  «Хорошо, — сказал Тейлор. — Забудь пока обо всем остальном. Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что важное. Для меня».
  «Мунцер готов».
  Тейлор полез в карман и достал потрепанную листовку, напечатанную кириллицей на узбекском турецком языке. Он передал ее Мунзеру.
  «Что это такое?»
  «Это листовка, объявляющая о демонстрации у суфийской святыни под Ташкентом через десять дней. Один из наших сотрудников в Москве подобрал её во время поездки туда и разослал копию».
  «Аллах! Демонстрация? Узбекский народ очень храбр, но это слишком опасно. Что это значит, пожалуйста?»
  «Мы не уверены. Если это правда, нам следует попытаться связаться с ними. Спросите у знакомых, ладно? Узнайте, знает ли кто-нибудь из эмигрантской общины что-нибудь об этом. Расскажите мне на следующей встрече».
  Мунцер аккуратно — с любовью — сложил листовку и положил ее в карман, рядом с сердцем.
  Где же, черт возьми, был Ролз? В тот вечер Тейлор снова проехал мимо своей старой квартиры в Беязите. Квартира по-прежнему была темной и, судя по всему, пустой. Тейлор возвращался в течение следующих нескольких дней, чтобы убедиться, но его так и не было. Может быть, он сменил квартиру. Может быть, он навсегда покинул Стамбул. Все, что оставалось Тейлору, — это подсыпать приманку и ждать, пока что-нибудь клюнет.
  «Никто ничего не знает ни о какой демонстрации в Ташкенте», — сообщил Мунзер в следующий вторник. Он снял солнцезащитные очки и был в традиционной узбекской шапке, расшитой черно-белыми нитками. Она сидела у него на голове, как крышка от коробки.
  «Очень жаль», — сказал Тейлор.
  «Нет. Это хорошо.»
  «Почему? Мне нужна информация об этих людях в Ташкенте, чтобы мы могли решить, что делать».
  «Нет, нет. У вас есть и плюсы, и минусы. Если люди говорят об этом в Стамбуле, то ничего хорошего из этого не выйдет. Должно быть, это фальшь. Если никто не знает, то, может быть, это правда. Здесь никто ничего не знает, поэтому Мунцер доволен. Расскажите друзьям, может быть, об этой демонстрации настоящих мусульман в Ташкенте».
  Они медленно шли по улице, удаляясь от пристани Кадыкёй. К северу от них находился железнодорожный вокзал Хайдарпаша, старые ворота в Азию. Напротив стояла небольшая вереница автобусов, ожидающих путешественников в многолюдные пригороды азиатской стороны; они издавали шум и дым даже на холостом ходу. А во все стороны снуют маршрутки , большинство из которых — ухоженные старые «Бьюики» и «Шевроле», на зеркалах заднего вида которых красуются красочные тотемы, призванные отпугивать сглаз. Мунцер чувствовал себя в этой обстановке совершенно как дома; человек из Азии, с каждым шагом идущий домой. Тейлор шел рядом с ним, неся в одной руке полиэтиленовый пакет.
  «Послушай, Мунцер, — сказал Тейлор. — Ты же суфийский брат, не так ли?»
  «Вы же знаете, что я такой, так почему вы спрашиваете?»
  «Вы ведь из рода Накшбанди, верно?»
  «Простите. Об этом я говорить не буду. У вас есть свои секреты. У Мунцера тоже».
  «Они сильны в Центральной Азии, не так ли? Я имею в виду суфийские братства».
  «Самые сильные. Они — единственный настоящий ислам. Официальная мечеть — это чушь, ею управляет КГБ. Единственный истинный ислам — подпольный, с тарикатами . Но спросите об этом кого-нибудь другого. Мунцер молчит».
  «Хорошо, но ещё один вопрос. Почему они такие сильные?»
  «Потому что они — настоящее братство. Закрытые для посторонних. Никогда не разглашают секреты. Если Накшбанди узнает, что кто-то из членов братства — информатор КГБ, этому человеку конец. Никто с ним не разговаривает. Никто не женится на его дочерях. Он одинок. Лучше бы он был мертв. То же самое, если член братства расскажет секреты ЦРУ, мой друг, чтобы ты больше не задавал Мунзеру вопросов о тарикате ».
  «Извините. Я затронул эту тему только потому, что хотел рассказать вам кое-что, что могло бы заинтересовать ваших братьев из Накшбанди».
  «О чём вы говорите?»
  Тейлор полез в пластиковый пакет, который нес с собой, вытащил кассету и передал ее Мунцеру. «Это для тебя. У меня их еще много. Тысячи».
  Мунцер прочитал русскую надпись: «Сибирский народный хор». Он фыркнул. «Зачем мне это?»
  «Это не сибирский народный хор, Мунцер. Это проповедь шейха Накшбанди из Саудовской Аравии. Он говорит об обязанности всех мусульман, особенно членов братства Накшбанди, освободить Самарканд, Бухару и Фергану от атеистов».
  Мунцер внимательно рассматривал ленту, словно ожидая увидеть внутри маленького шейха. «У вас есть ещё такие?»
  «Тысячи их».
  «Мунцер может это прослушать, пожалуйста?»
  «Конечно. Возьмите несколько штук. Ваши друзья тоже смогут послушать».
  «Что ты с ними будешь делать?»
  «Мы планируем отправить их туда, где они смогут принести пользу. В Самарканд, Бухару и Фергану».
  «Теперь ты говоришь серьёзно, мой друг.»
  «Да, — сказал Тейлор. — Мы настроены серьезно».
  32
  Фрэнк Хоффман сидел, словно пожарный гидрант, на диване в номере Анны Барнс в Афинах, ожидая появления Али Аскари. На этот раз Анна сняла люкс в отеле «Сент-Джордж», меньшем и менее заметном отеле над площадью Синтагма. Благодаря мерам предосторожности Хоффмана, в номере было одновременно темно и шумно. Он тщательно проверил комнату на наличие подслушивающих устройств, а затем, на всякий случай, отключил телевизор и свет, открутил трубку телефона, чтобы снять динамик, и включил небольшой портативный генератор шума. Эти предусмотрительные меры придали комнате потустороннюю атмосферу, мрачную и темную без электрического освещения, наполненную неразборчивым белым шумом.
  Анна не могла себе этого представить, но Хоффман выглядел нервным. Он теребил под пальто два револьвера, засунутых под мышки, проверяя, на месте ли они. Анна заметила, что, держа оружие наготове, Хоффман ходил как-то странно, размахивая обеими руками одновременно, а не поочередно. Возможно, он хотел иметь возможность вытащить оба пистолета сразу.
  Через некоторое время Хоффман перестал возиться со своим оружием и начал жевать арахис в шоколаде, засовывая его по одному из пакетика в кармане пальто. Через пять минут он съел всю пачку и полез в портфель за следующей. У него было еще полдюжины пачек, выстроенных в ряд в отделении, обычно предназначенном для ручек и карандашей. Он открыл новую пачку и продолжил жевать.
  Наконец раздался стук в дверь.
  «Это комната мисс Бигелоу?» — спросил певучий, гнусавый голос.
  «Ты пришел раньше», — ответила Анна. На самом деле, он опоздал, но это был кодовый знак.
  Анна открыла дверь, и вошел Али Аскари, слегка покачивая головой. Он был одет соответственно случаю в строгий костюм в тонкую полоску с широкими лацканами и полосатый галстук шириной почти 15 сантиметров. Его борода муллы выглядела такой же густой, как всегда.
  «Здравствуйте, милая леди», — сказал он Анне, вставая на цыпочки и цокая каблуками.
  Хоффман поднялся с дивана и направился к иранцу, размахивая руками в своей странной двуручной походке.
  «Это мистер Блок, — сказала Анна. — Это тот человек, о котором я тебе говорила».
  «Очень приятно познакомиться с вами, мистер Блок», — сказал Аскари, протягивая вялую руку.
  «Сядьте», — сказал Хоффман.
  «Хорошо. Я с удовольствием сяду».
  Хоффман хмыкнул и снова сел на диван.
  «Вы сотрудник ЦРУ, мистер Блок?»
  "Без комментариев."
  «Эта милая дама, мисс Джеймс, сказала мне, что в следующий раз я увижу агента ЦРУ. Так что, думаю, вы и есть тот самый человек».
  «Послушай, мой друг, — сказал Хоффман. — Давай сразу проясним кое-что, прежде чем двигаться дальше. Я задаю вопросы, ты на них отвечаешь. Понял? В противном случае, иди куда подальше».
  «Хорошо», — настороженно сказал Аскари. «Ты говоришь как агент ЦРУ. Этого достаточно для Али Аскари».
  «Бросьте это».
  «Хорошо. Без проблем.»
  «У вас есть паспорт, так что я могу убедиться, что вы тот, за кого себя выдаёте?»
  «Конечно. И не один раз».
  «Отдайте их мне».
  Аскари полез в карман пиджака и передал Хоффману свой иранский паспорт.
  «А где второй?»
  Иранец вытащил испанский паспорт из бокового кармана и передал его.
  «Хватит нести чушь!» — рявкнул Хоффман. «Где греческий паспорт?»
  «Без проблем», — сказал Аскари с легкой улыбкой и покачивая головой. Он встал и достал третий документ из заднего кармана брюк.
  «Спасибо», — сказал Хоффман. Он аккуратно сложил паспорта стопкой на журнальном столике, греческий — сверху. «Посмотрю их позже».
  Анна вмешалась. «Я рассказала господину Блоку о наших предыдущих встречах, господин Аскари. Я рассказала ему все подробности, включая ваше ужасное поведение в Стамбуле». Господин Блок был недоволен.
  «Нет, — сказал Хоффман. — Честно говоря, вы мне показались настоящим придурком».
  «Пожалуйста, мистер Блок, — сказал Аскари. — Мне не нравится нецензурная лексика».
  «Правда? Ну, как говорят в США, ваши проблемы».
  Аскари выглядел обиженным. «Мне не нравится этот разговор. Может, мне стоит уйти?»
  «Останьтесь ненадолго. Я только начинаю расслабляться».
  «Я не в настроении расслабляться». Он оглядывался через плечо на дверь.
  «Эй, расслабься. Сними пальто. Здесь немного жарко, не правда ли, мисс Джеймс? Может, я тоже сниму пальто?»
  Хоффман встал и медленно снял пиджак, рукав за рукавом, так что показался сначала один короткоствольный револьвер, а затем другой. Аскари покачал головой и глубоко вздохнул. Теперь он выглядел по-настоящему испуганным.
  «Подождите минутку, пожалуйста», — сказал Аскари, жалобно размахивая руками. «Здесь допущена большая ошибка. Мне очень жаль, что произошло в Стамбуле. Вы хотите, чтобы я извинился? Тогда я извиняюсь. Без проблем. Хорошо?» На его лице играла фальшивая, дружелюбная улыбка.
  «Спасибо», — холодно ответила Анна. — «Но уже немного поздно».
  «Прибереги свои извинения, приятель, — прорычал Хоффман. — Потому что мне, честно говоря, плевать, извиняешься ты или нет. Меня от тебя интересует только одно».
  "Что это такое?"
  «Моя подруга, мисс Джеймс, говорит, что у вас есть друзья, которые переправляют оружие через иранскую границу в Азербайджан. Это правда?»
  «Да. Я говорю это милой даме».
  «Если ты ещё раз скажешь „милая леди“, я отрежу тебе член и засуну его тебе в глотку. Так что перестань! Меня это раздражает».
  Аскари защитно потянулся к своему паху. «Мне очень жаль. Пожалуйста».
  «А теперь расскажите нам про оружие».
  «Что вы хотите узнать?»
  "Все."
  «Мы покупаем оружие. Перевозим его через границу. Оставляем в Азербайджане. Вот и всё».
  «Мне нужны подробности, придурок».
  "Извините, пожалуйста?"
  «Я сказал, что мне нужны все подробности, блядь».
  «А что это даст Али?» — спросил Аскари, почувствовав, что нетерпение этого безумного американца к информации может дать ему некоторое временное преимущество в переговорах.
  «Деньги», — ответил Хоффман.
  "Сколько?"
  «Это зависит от того, насколько хорошо вы справитесь. Если да, то очень хорошо».
  "Что это значит?"
  «Пошёл ты нахуй. Ты же знаешь, что значит „много“».
  «Возможно, меня это не интересует».
  «О, тебе интересно. Просто хочешь меня обмануть. Но ты должен понять, мой друг, я имею дело с такими придурками, как ты, большую часть своей жизни».
  Иранец скрестил руки. «Али не уверен, что хочет вести с тобой дела».
  «Не испытывай судьбу», — сказал Хоффман. Он взял греческий паспорт со стола и наклонился к телефону. Быстро прикрутил трубку обратно и начал набирать номер.
  «Эй. Что ты делаешь?»
  «Я позвоню своему греческому другу в Министерство внутренних дел. Ему будет очень интересно узнать, что иранский мошенник путешествует по поддельному греческому паспорту».
  «Вы блефуете».
  «Да?» — сказал Хоффман. «Попробуй». Он поднял телефон так, чтобы Аскари услышал звонок. Ответил голос, говоривший по-гречески.
  «Привет, Микос? Это Фрэнк. Я наткнулся на кое-что, что может тебя заинтересовать».
  Аскари, убедившись, что Хоффман не блефует, внезапно встал и, казалось, вот-вот бросится к двери. Анна попыталась преградить ему путь, но Хоффман оказался быстрее. Он прикрыл телефон одной рукой, а другой вытащил пистолет из кобуры на плече.
  «Сядь, придурок», — сказал он. Аскари откинулся на спинку стула, и Хоффман продолжил разговор.
  «Микос, ты ещё здесь? Вот в чём дело. Я слышал о парне, который путешествует по поддельному греческому паспорту. Он кажется довольно подозрительным типом. Занимается контрабандой оружия, контрабандой. Всё в таком духе».
  Аскари лихорадочно жестикулировал руками, но Хоффман на время проигнорировал его.
  «Верно. Поддельный греческий паспорт… Нет, я не знаю, где он его взял… Как его зовут?»
  Он посмотрел на Аскари.
  «Стоп!» — прошептал иранец. «Хватит нести чушь».
  Хоффман подмигнул ему и продолжил разговор. «Извини, Микос, но я пока не знаю имени этого парня. В этом-то и проблема. Я просто хотел узнать, заинтересует ли тебя это. Если узнаю, сразу же перезвоню. Хорошо? … Ладно. Пока. Чао ». Он повесил трубку.
  «Пожалуйста, хватит уже дурачиться», — сказал Хоффман. «Потому что, как вы только что убедились, я крепко держу вас за яйца. И я бы с огромным удовольствием передал вас греческой полиции».
  «Пожалуйста, давайте останемся друзьями», — сказал Аскари. «Я играю в бейсбол». Он выглядел по-настоящему потрясенным.
  «Эй, послушай», — сказал Хоффман, протянув руку и положив свою толстую ладонь на плечо Аскари. — «Я не то чтобы придурок. Просто иногда веду себя как придурок. Ты меня полюбишь, когда узнаешь получше».
  «Пожалуйста, уберите пистолет».
  «Извините. Я забыл». Хоффман убрал пистолет в кобуру.
  Аскари немного расслабился. «Спасибо. Вы немного беспокоите Али. Я думал, что сотрудники ЦРУ играют по правилам, а вы — нет».
  «Понятно. У меня есть одно большое преимущество перед коллегами: я сумасшедший. Мне плевать на правила. Так что будьте осторожны».
  «Я вас понимаю. Безусловно.»
  «Хорошо. Давайте начнём сначала, с оружия».
  «Да. Я готов к разговору».
  «Дорогая, — сказал Хоффман, повернувшись к Анне. — Оставь нас на время в покое, пожалуйста. Следующая часть — это дела агентства».
  Анна кивнула. Ее уход был частью сценария, который они продумали ранее. Они договорились, что как только Хоффман установит контроль, она уйдет — в надежде, что это поможет сохранить хотя бы небольшую долю прикрытия. Ей не нравилось прерывать разговор именно тогда, когда они наконец-то переходили к делу, но было одно утешение. Если повезет, ей больше никогда не придется видеть Али Аскари.
  «Хорошо, приятель», — сказал Хоффман, когда Анна ушла. «Давай начнём сначала».
  «Али знает слишком много. Что именно ты хочешь узнать?»
  «Вся эта перепалка. Мы хотим перенести некоторые вещи через границу, и нам кажется, что мы могли бы воспользоваться вашими возможностями. Так что расскажите мне обо всем».
  «Особо рассказывать нечего. Большая часть контрабанды осуществляется из Тебриза, на севере. Часть проходит через Хвой в Нахичевань. Часть — через Ардебиль, через горы в Астару, Масалли и Пушкино. Часть — на лодках по Каспийскому морю, из Бандар-и-Анзали в секретные порты Азербайджана».
  «Как им перебраться на другую сторону?»
  «Это зависит от обстоятельств. Большинство контрабандистов — это просто обычные племена. Половина семьи живет по одну сторону границы, половина — по другую. Они постоянно приезжают и уезжают. Все они азербайджанцы, так что для них граница? Они ненавидят русских и ненавидят иранцев. Какая разница?»
  «Их поймают?»
  «Не так уж часто. Они знают особые маршруты в горах, особые укрытия, особые способы ускользнуть от пограничного патруля КГБ. Контрабандой они занимаются давно. Иногда это семейный бизнес, передающийся из поколения в поколение. В рамках семейного дела они оставляют в Азербайджане некоторых своих двоюродных братьев и сестер. Но это мелкие контрабандисты».
  «Кто эти крупные контрабандисты?»
  «Крупные преступники. Они делают это по-другому».
  «Как вам это?»
  «Деньги. Они подкупают советских чиновников. Они подкупают пограничников, или командиров пограничников, или местных чиновников КГБ, которые руководят пограничниками, или местных партийных деятелей, которые являются главными боссами для всех. Время от времени они ловят кого-нибудь, чтобы создать видимость выполнения задания. Это большой бизнес. Я вам говорю».
  «Мне нравятся небольшие компании, семейные предприятия. Знаете таких людей?»
  «Конечно. Некоторые из них — мои двоюродные братья».
  «Не могли бы ваши кузены перевезти нам кучу вещей?»
  «Почему бы и нет? Бизнес есть бизнес. Что у вас есть?»
  «В основном книги».
  «Книги? Книги — это чушь! Слушай Али. Если ты умный, отправляй видеомагнитофоны и порнокассеты. Вот что им нужно в Баку. Дебби в Далласе».
  «Мы отправляем книги, ты, похотливый сукин сын. Книги и кассеты. Религиозные вещи, националистические вещи».
  "Зачем?"
  «Чтобы совершить, блядь, революцию, вот для чего!»
  «Хорошо, но порнокассеты лучше. Честные. Даже старые. Глубокая глотка. За зелёной дверью».
  «Забудьте про эти чертовы кассеты! Как скоро ваши кузены смогут организовать доставку?»
  «Сразу же. Отдай Али. Мы получим это через несколько недель. Но тебе это дорого обошлось. Это недешево. Мои кузены очень жадные».
  «Держу пари, что да. Сколько вы хотите?»
  "Как вам нравится."
  «Хватит нести чушь. Назовите цену».
  «Сто тысяч долларов».
  «Отвали. Я дам тебе двадцать тысяч, если ты справишься».
  «Али не может просить своих двоюродных братьев рисковать жизнями ради менее чем семидесяти пяти тысяч. Авансом».
  «Тридцать тысяч. Максимум.»
  «Для вас Али сделает это за шестьдесят пять тысяч. За такую цену самому Али денег не заплатит. Но ладно. Мы партнеры».
  «Забудьте об этом. Никакой сделки.»
  «Ты причинил мне слишком много боли. Шестьдесят тысяч».
  «Возможно, я доведу количество до тридцати пяти тысяч. Если вы пообещаете доставить заказ за две недели».
  «Нет. Извините. Найдите кого-нибудь другого. Давай, сдайте Али греческой полиции. Мне всё равно. Гордость — это всё, что у меня есть».
  «Сорок тысяч. Окончательное предложение.»
  «Пятьдесят пять тысяч».
  «Сорок пять тысяч. Абсолютно окончательное предложение. И греческий паспорт я оставляю себе для страховки».
  «Почему ты ненавидишь Али? Пятьдесят тысяч. Лучшая цена. Можешь достать пистолет и застрелить Али, но всё равно не меньше пятидесяти тысяч».
  «Друг мой, — сказал Хоффман, протягивая руку. — Договорились».
  Анна вернулась несколько часов спустя и обнаружила, что Аскари нет, а Хоффман спит на диване. На столе стоял грязный поднос из службы доставки еды в номер, а также полдюжины пустых пивных бутылок. По-видимому, Хоффман праздновал.
  «Проснись, Фрэнк», — сказала Анна.
  «Чтооо?»
  "Проснуться!"
  Он очнулся и сел на диване.
  «Ты был великолепен», — сказала она, поцеловав его в щеку.
  "О чем ты говоришь?"
  «С Аскари это был образцовый урок того, как установить контроль. Целый год тренировок стоил того, чтобы просто понаблюдать за тобой».
  «Да ну, чушь собачья», — сказал Хоффман. «Такое работает только с настоящим мерзавцем вроде Аскари. В противном случае, это бесполезно».
  «Да ладно! Как кто-то однажды сказал, если ты держишь их за яйца, то их сердца и умы последуют за тобой».
  «Чепуха. Не слушайте всю эту мачо-ерунду. Страх — отвратительный способ мотивировать людей».
  «Ты слишком скромен. Что может быть лучше страха?»
  «Положительный контроль», — сказал Хоффман. Он потянулся к одной из бутылок пива и допил последние капли. Это, похоже, его освежило.
  «Что это значит?»
  «Это значит, что когда вы пытаетесь завербовать кого-то, вы хотите, чтобы он делал что-то, потому что это принесет ему выгоду, а не потому, что вы собираетесь его подставить. За исключением таких, как этот парень Аскари, который просто мудак и хочет только денег».
  «Забавно. Но вы говорите так, будто это знакомая мне сотрудница службы по работе с несовершеннолетними правонарушителями. Она пыталась сказать мне то же самое несколько месяцев назад».
  Хоффман улыбнулся. «Маргарет Хоутон», — сказал он.
  «Верно. А как ты догадался?»
  «Потому что женщин-сотрудниц, занимающихся расследованием преступлений, не так уж много, дорогая. По крайней мере, тех, кто разбирается в этом деле. Откуда ты вообще знаешь Маргарет?»
  «Она давняя подруга семьи. Она знала моего отца много лет назад, когда он только начинал свою карьеру в дипломатической службе. Я знаю ее всю свою жизнь».
  Хоффман долго размышлял. «Напомни мне, как тебя на самом деле зовут. Мне трудно запоминать настоящие имена».
  «Барнс. Анна Барнс.»
  «Я так и думал».
  "Почему ты спрашиваешь?"
  «Я как-то раз знал парня с такой фамилией в агентстве, в Германии. Точно не помню его имени. Кажется, Фредерик или Филипп».
  «Моего отца звали Филипп».
  «Возможно, это был один и тот же человек».
  «Вероятно, нет. Мой отец большую часть своей карьеры проработал в Госдепартаменте».
  «Он стал послом, верно?»
  «Да. Сначала в Куала-Лумпур, потом в Хельсинки».
  «Это тот же самый человек. Он работал со мной в OPC сразу после создания агентства, в 1948 или 1949 году. Потом он присоединился к компании людей в полосатых штанах».
  Анна покачала головой. Она подозревала это, ей это приснилось. Но все же услышать это вслух было шоком. «Мой отец работал в ЦРУ?»
  "Ага!"
  «Что он сделал?»
  «Дрянная работа. Поэтому он и ушёл».
  «Что это было? Я всегда хотел знать, чем занимался мой отец после войны. Он никогда об этом не рассказывал».
  «Я не удивлен. Он отправил кучу бедных русских ублюдков на смерть».
  "О чем ты говоришь?"
  «Это была не его вина. Это была наша работа. Мы искали русских агентов в лагерях для перемещенных лиц, людей, которых можно было бы использовать для возвращения в Советский Союз. Русские были в ужасе. Многие из них воевали с немцами в армии Власова. Или просто дезертировали. Сталин хотел их вернуть. Если я правильно помню, работа твоего отца заключалась в том, чтобы решить, кого из них можно использовать».
  «А что он сделал с остальными?»
  «Он отправил их обратно в Россию».
  «Быть убитым?»
  «Большинство из них. Это было ужасное зрелище. Эти бедняги цеплялись за нас, умоляя, рыдая. Все что угодно, лишь бы не попасть в этот поезд. Многие из них предпочли бы броситься под колеса, лишь бы не вернуться в Советский Союз. Это была ужасная работа».
  «Что же сделал мой отец по этому поводу?»
  «Через некоторое время он решил, что всё это чушь. Агентство, я имею в виду. Поэтому он ушёл. Он тебе об этом никогда не рассказывал?»
  «Всего один раз, вроде как», — сказала Анна. — «Перед смертью».
  «Что он сказал?»
  «Он велел мне никогда не быть шпионом, но я никак не мог понять, почему».
  «Так какого черта ты пошел служить? Тебе следовало быть осмотрительнее».
  Анна немного подумала. «Я хотела сделать что-то, что действительно изменило бы ситуацию к лучшему».
  «Сделать мир лучше и безопаснее?»
  «Думаю, это правда. Знаю, наверное, звучит нелепо».
  «Нет, это не звучит нелепо, — сказал Хоффман. — Это звучит опасно».
  33
  Вернувшись в Стамбул, Тейлор обнаружил, что приманка заканчивается. Он продолжал встречаться с Мунцером по крайней мере раз в неделю, подкармливая его брошюрами и листовками из своих истощающихся запасов и ожидая появления Советов. В середине июля из Вашингтона прибыла новая коробка, отправленная обычной почтой. В ней находились экземпляры еще одного переиздания из центральноазиатской библиотеки Стоуна, на этот раз под названием «Дар уль-Рахат Мусульманлари», или «Страна счастья мусульман», крымско-татарского писателя Исмаила бея Гаспралы. Впервые опубликованная в Бахчисарае в 1891 году, это была своего рода мусульманская научно-фантастическая история, описывающая жизнь в идеальном исламском государстве будущего. Мунцер был в восторге от этого нового произведения подрывной литературы и с гордостью раздавал экземпляры своим друзьям. Но «Страна счастья мусульман» не привлекла даже малейшего внимания.
  Дата демонстрации в Ташкенте прошла. Мунцеру было любопытно, что там произошло. Тейлору, кстати, тоже. Он отправил запрос Стоуну. Из-за запрета старика на использование телеграфных сообщений, он отправил его обычной авиапочтой — тем, что раньше, до повышения международных почтовых тарифов, называлось «десятицентовым пакетом». По словам Стоуна, это по-прежнему был самый безопасный способ международной связи. Неделю спустя Тейлор получил ответ. Стоун не объяснил, как он получил информацию, но Тейлор, судя по обилию деталей, заподозрил, что старик каким-то образом внедрил агента в Ташкент во время протеста. Или же он все выдумал.
  Согласно рассказу Стоуна, после пятничной молитвы перед зданием Мусульманского религиозного совета Центральной Азии, расположенного недалеко от площади Чорсу в старом исламском квартале города, собралась небольшая группа, примерно из двадцати человек. Совет был организован при поддержке Советского Союза, и по этой причине простые люди относились к нему с подозрением. Несколько листовок с объявлением о демонстрации были распространены на базаре на предыдущей неделе, но большинство собравшихся у ворот, по-видимому, были скорее любопытными наблюдателями, чем настоящими участниками демонстрации. Судя по всему, местное отделение КГБ и ополчение также видели копии листовки, поскольку они в большом количестве ожидали неподалеку.
  Затем разношерстная группа демонстрантов двинулась от ворот совета к полуразрушенным руинам мечети, расположенной примерно в ста метрах от них. Мечеть была святыней Абу Бакра Мухаммеда Хафала Шасти, и для членов братства Кадири это было священное место. Когда небольшая группа достигла заросшей сорняками святыни, один человек — возможно, провокатор — развернул простой транспарант с арабской надписью, содержащей кораническую молитву: «Нет Бога, кроме Бога, и Мухаммед — Его Пророк». Протестующего немедленно арестовали — вместе с по меньшей мере десятью другими. Партийная газета в Ташкенте в последующие дни не упомянула ни о демонстрации, ни об арестах, как сообщил Стоун, и бедные узбеки все еще томились в тюрьме, пока местное КГБ пыталось разобраться в происходящем.
  На следующей встрече с Мунцером Тейлор кратко изложил события в святилище Кадири, лишь немного приукрасив рассказ Стоуна. Он призвал Мунцера поручить своему другу Ходжаеву, журналисту-эмигранту, расследовать эту историю и опубликовать статью в журнале «Великий Туркестан» . Если это удастся, сказал Тейлор, он, возможно, сможет помочь переправить экземпляры журнала в Советский Союз. Это, похоже, пробудило любопытство Мунцера.
  «Как ты это делаешь, мой друг?» — спросил узбек. «На советской границе, а не на автомагистрали Нью-Джерси».
  «Нет. Но это и не Берлинская стена. Есть способы перебраться через неё».
  «Да, конечно. Какими способами?»
  "Пакистан."
  «Какой именно Пакистан, пожалуйста?»
  «В Пешаваре, — признался Тейлор, — можно купить всё что угодно, абсолютно всё».
  «А потом через границы?»
  «Да. На грузовике. На лошади. Пешком.»
  «Мунцер всё понимает. Вопросы исчерпаны».
  Тейлор собирался на этом остановиться. Но ему пришло в голову, что, честно говоря, странно, что Мунцер задает такой специфический вопрос об операциях. Это было не в его стиле. Тейлор заподозрил, что тот повторяет вопрос, заданный кем-то другим. А это может означать, что кто-то где-то наконец-то начинает нервничать.
  — Зачем вы вообще спрашивали меня о пересечении границы? — настаивал Тейлор. — Вас кто-нибудь спрашивал об этом?
  «Ну, знаете ли... Возникает много вопросов».
  «Нет, я не знаю. Скажите мне.»
  «Ходжаев спросил меня. Он сказал, что его друг Абдалла из Ташкента хочет узнать об этих листовках, которые мы получаем».
  «О, правда? Зачем Абдалле это было нужно? Его кто-то спросил, например, наш другой американский друг?»
  «Возможно. Но Мунцер считает, что это не имеет смысла. Зачем американцу просить Абдаллу из Ташкента попросить Ходжаева спросить у американца?»
  «Не беспокойся об этом, Мунцер», — сказал Тейлор с легкой улыбкой. «Все логично».
  Мунцер был любимцем Омара. Он приехал в четверг вечером, накануне субботы, когда мусульманские мужчины любят проводить время в городе. Соня сразу же обратила на него внимание: симпатичный круглолицый мужчина сидел в углу, потягивая кока-колу.
  «Вы мистер Мунцер?» — спросила она.
  Мунцер застенчиво кивнул. Даже после двадцати пяти лет жизни в Бруклине он все еще не совсем привык к тому, что незнакомые женщины знакомятся с ним в барах. Но когда она упомянула, что слышала о подвигах Мунцера как борца за свободу, и спросила, может ли она присесть с ним на несколько минут и послушать рассказы о родине, Мунцер почувствовал себя совершенно непринужденно. Он заказал пиво, потом еще одно, а когда час спустя появился Ходжаев, — бутылку шампанского. Соня представила Мунцера Омару и некоторым завсегдатаям — нескольким казахам и туркменам, а также темноволосому чеченцу, который выглядел так, будто готов перерезать кому-нибудь горло. И они прекрасно провели время, разговаривая и напевая. Мужчины постарше сидели у стены, держась за руки, перебирая четки и обсуждая политику. Сразу после полуночи Соня вместе с ними исполнила хор туркестанских песен. Это был чудесный вечер. Казалось, все были там, кроме высокого блондина-кинорежиссера из Британской Колумбии.
  Джек Ролз вернулся в Стамбул в конце июля. Почти случайно Тейлор точно узнал о его возвращении в город. В течение нескольких недель ожидания и слежки Тейлор попросил турок установить лёгкое наблюдение за Сильваной Кунаевой, женой советского генерального консула. Она не привела их напрямую к Ролзу; она была слишком осторожна для этого. Но однажды утром она навестила бизнесмена в Бейоглу, некоего господина Гузтепе, который процветал в импортно-экспортном бизнесе со странами Восточного блока. На следующий день этот уважаемый джентльмен отправился в агентство недвижимости недалеко от площади Таксим. И владелец агентства, после долгих препирательств со стороны одного из турецких агентов Шерифа Османа, сообщил, что один из его продавцов только что снял квартиру в районе Зейтинбурну с видом на Мраморное море. Это было, как минимум, хорошее место, чтобы спрятаться. Там располагались городские кожевенные заводы, и весь район был пропитан запахом химикатов и туш животных.
  Получив адрес, Тейлору стало относительно легко вести постоянное наблюдение за квартирой. И в конце концов, однажды утром камера зафиксировала, как высокий блондин вставляет ключ в замок и входит в дверь. Так что они наконец-то нашли Роулза. Но Роулз, увы, по-прежнему не мог найти их.
  Следующим шагом Тейлора стала попытка установить прослушивающее устройство в новом убежище Ролза в Зейтинбурну. Сначала он попытался сделать это простым способом — арендовав соседнюю квартиру и подключив туда зондирующий микрофон. Но это оказалось невозможным. Квартиры сверху, снизу и по обе стороны уже были сданы в аренду, и попытки подкупить арендаторов или добиться их выселения казались слишком рискованными. Тейлор нашел пустую квартиру через дорогу — с прямым обзором окна гостиной Ролза — и приказал своему заместителю немедленно арендовать ее через турецкого агента.
  Теперь Тейлору нужен был электромонтер. Стоун запретил использование обычных сотрудников агентства, но, конечно, это было другое дело — особенно когда у Тейлора был друг, который мог решать технические проблемы и при этом держать язык за зубами. Поэтому он поручил своей секретарше позвонить Джорджу Трамбо в Афины и передать сообщение, что Соня из дома Омара хочет срочно с ним увидеться. Джордж заподозрил неладное, но все же согласился приехать. Когда он прибыл на следующий день, Тейлор отвез его из аэропорта в Зейтинбурну и показал ему планировку двух квартир.
  «Здесь воняет собачьими экскрементами», — первым делом заметил Джордж.
  «Забудьте о запахе, — сказал Тейлор. — Просто скажите мне, как его выманить».
  «Это легко, если у вас есть необходимое оборудование», — сказал специалист по лесозаготовкам.
  «Объясни это своему глупому другу, пожалуйста», — сказал Тейлор.
  «Просто используйте окно этого парня в качестве микрофона. Направьте на него инфракрасный лазерный луч из своей квартиры, уловите его с помощью подходящего оптического устройства и подайте сигналы на аудиоприемник. Вуаля! Вы сможете считывать вибрации оконного стекла так же легко, как если бы игла находилась в канавке грампластинки».
  «Отлично, — сказал Тейлор. — Так и делай».
  «Вы шутите? У меня нет такого снаряжения».
  «Так что возвращайтесь в Афины и заберите это».
  «Эл, ты не понимаешь. У меня его тоже нет в Афинах. Полевые инженеры такое не получают. Его хранят в штабе. Это настолько секретно, что с ним нельзя находиться в одной комнате. Я не смог бы его достать без множества документов».
  «Разве у тебя нет друзей в руководстве TSD, которые могли бы помочь тебе добиться этого без всей этой ерунды?»
  «Возможно. Но я не уверен, что хочу просить об этом тайком. Возможно, ты не понимал, но я до сих пор в неприятностях из-за того, что обманул тебя пару месяцев назад».
  "Что ты имеешь в виду?"
  «Я имею в виду, что пару недель назад ко мне приходил сотрудник из управления генерального инспектора и задавал вопросы о вас, чем вы занимались, выполнял ли я для вас какую-либо работу в последнее время и как мне нравилось получать регулярную зарплату?»
  «Что ты ему сказал?»
  «Ничего, кроме того, что он уже знал».
  «Спасибо. Я вам должен».
  «Забудьте об этом. Чем вы вообще занимаетесь, что так интересует офис генерального инспектора? Эти ребята — плохие новости».
  «Тебе лучше не знать, Джорджи. Поверь мне».
  «Почему бы вам просто не обратиться в центральный офис и не пригласить специалиста из головного офиса для установки оборудования? Они справятся за день. В чём проблема?»
  «Вот чего вам лучше не знать».
  «Ладно, Эл. Извини, что спросил. Но вот тебе совет: будь осторожен. Дома кому-то очень любопытно, чем ты занимаешься».
  Тейлор поблагодарил друга за предупреждение. Он не был уверен, что происходит — что побуждает офис генерального инспектора задавать вопросы, — но в принципе ему было все равно. Главное на данный момент заключалось в том, что прокладка проводов в квартире Роулза не стоила затраченных усилий. Тейлору просто нужно было еще немного подождать, пока русский из Ванкувера не раскроет свои карты.
  На следующей встрече Мунцер сообщил, что Ходжаев наконец-то познакомил его с таинственным господином Абдаллой из Ташкента. Тейлор несколько недель надеялся на такую встречу, но Абдаллу не торопили. Видимо, кто-то его предупредил быть очень осторожным в общении с людьми. Мунцер с блеском в глазах описывал эту встречу.
  «Абдалла просит у меня литературу», — сказал он.
  «Значит, вы ему это отдали?»
  «Да, я даю ему, как вы мне и сказали. Я говорю ему: ты патриотичный узбек. Ты хочешь увидеть, что делает Мунзер, поэтому я тебе покажу. Мы все работаем вместе ради одной цели».
  «Что именно вы ему дали?»
  «Я дарю ему «Туркестан под советским игом». Я дарю ему «Мусульманскую страну счастья». Я дарю ему «Сибирский народный хор», который на самом деле принадлежит шейху Накшбанди. Я дарю ему особый пакистанский Коран, небольшого размера, очень хороший».
  «Что ещё? Вы показали ему листовку из Ташкента и рассказали, что там произошло?»
  «Да. Абдалла очень расстроен из-за меня».
  «Вы передали ему новую листовку, которую мы получили о демонстрации в Баку?»
  «Нет. Мунцер не будет засчитывать этот матч».
  "Почему нет?"
  «Потому что Абдалла — не азербайджанец. Мунзер — не азербайджанец. Какая нам разница? Оставьте это дело азербайджанцам».
  «Вы все работаете вместе, ради бога. Абдалла, Ходжаев и ваши другие друзья должны понимать, что это движение шире, чем просто Туркестан. Другие советские национальности тоже хотят свободы. Азербайджанцы, армяне, латыши, украинцы».
  «Кому какое дело до армян и азербайджанцев?»
  «Да, да. В следующий раз, когда увидите Ходжаева, покажите ему листовку из Баку и скажите, что он может передать её Абдалле. Хорошо?»
  Мунцер кивнул, не слишком довольный мыслью о том, что движению за независимость Туркестана придется, пусть даже на мгновение, сосуществовать с желаниями любого другого народа на планете.
  В первый вторник августа в консульство прибыл курьер с совершенно новым грузом. Этот человек не был сотрудником обычной дипломатической курьерской службы, базирующейся во Франкфурте, которая занималась доставкой секретной информации в Москву и другие горячие точки. Более того, при регистрации у главных ворот он вообще не представился сотрудником правительства США. Он просто сказал, что ему нужно лично доставить важную посылку Алану Тейлору. Охранники-морпехи уже собирались выпроводить его, когда он передал им запечатанный конверт с напечатанным именем Тейлора и попросил немедленно передать его ему.
  Когда Тейлор открыл конверт несколько минут спустя, внутри он обнаружил одну из своих визитных карточек Karpetland. «Отправьте его туда со всем, что он хочет доставить, — сказал он. — И не осматривайте коробку».
  Курьер в сопровождении морского пехотинца перенёс свой груз через двор и поднялся наверх в кабинет Тейлора в пристройке. Это был большой ящик. Курьер нёс его на самолёте Pan Am из Нью-Йорка на зарезервированном месте рядом с собой. Тейлор отпустил охранника-морпеха и закрыл дверь. Тем временем курьер изучал лицо Тейлора, сверяя его с показанной ему фотографией. Убедившись, что он нашёл нужного человека, он поставил ящик на стол Тейлора.
  «Это для тебя», — сказал он. Это был крепкий невысокий мужчина, телосложением циркового рабочего, а манера поведения говорила о том, что он способен бесконечно долго держать свой мозг в состоянии покоя.
  «Кто тебя послал?» — спросил Тейлор.
  «Босс компании Karpetland».
  «Ага? И кто ты, черт возьми, такой?»
  «Я работаю на босса».
  «Докажите это, — сказал Тейлор. — Я никогда о вас не слышал».
  Курьер достал из кармана второй запечатанный конверт, также адресованный Тейлору, и передал его ему.
  Это была записка от Стоуна, написанная его аккуратным почерком. «Алан, — начиналось письмо. — Я отправляю тебе эту коробку курьером. Когда получишь её, передай курьеру одну из своих визитных карточек из Стамбула с твоей подписью, которая послужит распиской. Запечатанные инструкции находятся в коробке. Всего доброго». Письмо было без подписи.
  Тейлор выполнил указание, вручив курьеру подписанную открытку в запечатанном конверте. Он проводил его до ворот консульства и пожал ему руку. Курьер повернулся и ушел по улице Месрутийет. Где же Стоун нашел этих людей? — подумал Тейлор.
  Вернувшись в офис и закрыв дверь, Тейлор открыл коробку. Она была плотно и аккуратно упакована. Внутри находилась меньшая коробка и большой конверт, запечатанный воском. Тейлор вскрыл печать и достал из него еще одно письмо от Стоуна, также написанное от руки. Тейлор прочитал его с изумлением: «Дорогой Алан, пришло время дернуть за цепочку изо всех сил. С этой целью я отправляю тебе несколько новых предметов. Первый ты найдешь в том же конверте, что и это письмо. Это набор из восьми нарисованных от руки карт, на которых показаны места потенциальных целей в Советском Союзе».
  Тейлор перестал читать и достал из конверта пакет с материалами. Всё было именно так, как описывал Стоун. Серия из восьми тщательно составленных карт с надписями и пометками на кириллических тюркских языках Центральной Азии. Тейлор продолжил:
  «В список целей входят штаб-квартира Мусульманского религиозного совета в Ташкенте; отделение ополчения в пригороде Самарканда; штаб-квартира таджикской партии в Душанбе; военные казармы в Маргелане, в Ферганской долине; отделение КГБ Туркменистана в Ашхабаде; всесоюзный культурный центр в Баку; нефтеперерабатывающая станция в Сумгаите; отделение ополчения в пригороде Алма-Аты».
  Тейлор пересчитал, чтобы убедиться, что у него есть все восемь карт. Затем он продолжил писать письмо.
  «Помимо карт, вы найдете небольшую картонную коробку. Внутри этой коробки находится пластиковая взрывчатка, довольно мощная и хорошо зарекомендовавшая себя среди людей, знакомых с подобными вещами. Я добавил четыре пакета с ней. Это только для демонстрации. Ради Бога, ни в коем случае не используйте её. Кто-нибудь может пострадать. Моё намерение состоит в том, чтобы карты и взрывчатка попали в руки советских войск в Стамбуле. Предположительно, вы захотите передать их Ахмедову, но детали я оставляю на ваше усмотрение. Не медлите, потому что через несколько недель в одной или нескольких центральноазиатских республиках произойдёт настоящий теракт, хотя, очевидно, не по указанным целям».
  «Последний предмет — чемодан, внутри которого находится письмо для Фрэнка Хоффмана. К вашему сведению, в подкладке чемодана находится значительное количество той же пластиковой взрывчатки, что и в коробке. Кстати, не беспокойтесь о чемодане. Взрывчатку невозможно обнаружить, и она вряд ли взорвется. Пожалуйста, доставьте письмо и чемодан Фрэнку при первой же возможности. Удачи!»
  «Он совсем свихнулся», — подумал Тейлор первым делом. Это была и вторая его мысль. Но третьей его мыслью стало то, что ему лучше поторопиться.
  Поздним вечером того же дня Тейлор совершил экстренный визит в квартиру Мунцера в Аксарае. Он сам подъехал на одной из машин консульства, взяв с собой коробку со взрывчаткой и конверт с чертежами. Он пробирался сквозь пробки в час пик через мост Ататюрка и по бульвару в сторону Аксарая. Он припарковал свою машину на углу небольшой улицы Мунцера как раз на закате. Припаркованная машина выдала его, но какое это имело значение? Насколько Тейлору было известно, советские спецслужбы уже установили заминированные устройства в квартире Мунцера.
  Тейлор громко постучал в дверь Мунцера.
  « Ким о? » — спросил Мунцер по-турецки. «Кто это?»
  « Аркадас », — ответил Тейлор. — «Друг».
  «Кто этот друг?» — спросил Мунцер по-английски.
  «Да ладно, ради бога, открой!»
  Мунцер открыл дверь. На нем были пижамные штаны и футболка без рукавов. Он выглядел озадаченным.
  «Зачем ты пришла?» — сонно спросил он. «Все в порядке?»
  «Да. Всё в порядке. Но мне нужно с вами кое о чём поговорить. Я хочу оставить здесь кое-какие вещи, где они будут в безопасности».
  «Что именно, пожалуйста?»
  «Почему бы тебе не присесть, Мунцер? Это очень важно».
  «Хорошо, хорошо». Он прошёл в гостиную и сел на стул.
  «Послушай, мой друг. Я говорил тебе ещё в Бруклине, что мы всерьёз намерены освободить Туркестан, и я говорил это искренне. И не забывай, что именно этого ты и хотел».
  «Я не забыл. Что у тебя там?» — спросил он, указывая на коробку.
  «Некоторые сюрпризы. Для русских». Он очень осторожно открыл коробку и достал толстый мешок, содержащий беловатое вещество.
  "Что это?"
  «Взрывоопасно», — прошептал Тейлор.
  «Аллах!» — сонные глаза Мунцера внезапно загорелись. Тейлор не мог понять, был ли это страх или радость.
  «Не трогай это. Не смотри на это. Не думай об этом. Просто убери это куда-нибудь подальше. У тебя есть шкаф?»
  «Да. Вот шкаф». Мунцер открыл дверь в задней части комнаты.
  «Тогда давайте поместим его туда».
  «Зачем это, пожалуйста?» — спросил Мунцер, когда Тейлор перенёс коробку через комнату и осторожно поставил её на пол.
  «Для оперативной деятельности».
  "Где?"
  «Сможешь ли ты сохранить секрет, мой друг, до самой смерти?»
  Мунцер бешено заколотил сердце и прорычал неразборчивую ругань.
  «Я тебе доверяю, Мунцер. Поэтому я покажу тебе несколько мишеней».
  Он взял в руку большой конверт из плотной бумаги и достал рисунки, передавая их один за другим Мунцеру. С каждым листком бумаги Мунцер изумленно вздыхал, изредка добавляя к ним боевую клятву.
  «Я показываю вам эти вещи, потому что мне нужна ваша помощь. Хранить их в консульстве небезопасно, поэтому я хочу оставить их здесь на несколько дней. Вы не против?»
  «Да, пожалуйста».
  «Какое самое безопасное место в вашей квартире?»
  Мунцер долго думал. «Под матрасом», — сказал он.
  Это было очевидное место для тайника, то, что опытный вор проверил бы в первую очередь, но Тейлора это не смущало. Он торжественно направился в спальню вместе с Мунцером, приподнял матрас на несколько сантиметров и положил конверт на пружинный блок. Тейлор взглянул на Мунцера и заметил, что этот круглолицый невысокий узбек стоял по стойке смирно, как солдат.
  «Мне скоро нужно идти», — сказал Тейлор. «Есть вопросы?»
  «Это очень большая тайна», — сказал Мунцер.
  «Да. Очень большой.»
  «Мунцер может обсудить это с кем угодно?»
  «Нет», — ответил Тейлор.
  «Можно мне, пожалуйста, сказать моим туркестанским братьям, что наконец-то у нас есть настоящая армия?»
  «Вы действительно кому-нибудь из них доверяете?»
  «Может быть, мой друг Ходжаев?»
  «Но он же журналист. Все они слишком много болтают».
  «Там есть Кирдаров».
  «Откуда родом его семья?»
  «Киргиция».
  «Слишком опасно. Возможно, у него есть связи с китайцами».
  «А что насчет Абдаллы? Думаю, он хранит большие секреты».
  «Вы уверены, что доверяете ему?»
  «Да, почему бы и нет?»
  «Хорошо. Можешь сказать Абдалле, что мы планируем операцию. Но это всё. Никаких подробностей».
  «Хорошо. Обещаю.»
  «И ещё кое-что, Мунцер. Подойди сюда на минутку». Тейлор жестом указал ему на ванную.
  Тейлор проводил Мунцера в туалет и открыл кран с водой. Затем он наклонился к Мунцеру и тихо заговорил, прислушиваясь к шуму льющейся воды.
  «Ни при каких обстоятельствах не прикасайтесь ни к одному из этих контейнеров. Вы меня поняли? Я пометил каждый из них, чтобы иметь возможность определить, если кто-то, кроме меня, их открыл. И если этим человеком окажетесь вы, вам конец. Поняли?»
  «Хорошо. Мунцер понял».
  Тейлор выключил воду и вернулся в вестибюль. У двери Мунцер обнял его и поцеловал в обе щеки.
  На это ушла всего неделя. В следующий вторник Тейлор вернулся в квартиру Мунцера с устройством, которое должно было показать, вскрывали ли кто-нибудь посылки. И к своему большому удовлетворению, он обнаружил, что обе посылки действительно были вскрыты. Карты, нарисованные от руки, несомненно, были сфотографированы одна за другой. Один пакет со взрывчаткой также был вскрыт, предположительно для того, чтобы взять крошечный образец и проанализировать его в Москве. Тейлор не стал показывать, что посылки были вскрыты. Но он еще раз приставал к Мунцеру по поводу безопасности, просто чтобы убедиться, что тот не подглядывал.
  «С ними все в порядке, пожалуйста? Никто их не трогает?»
  «С ними все в порядке, — сказал Тейлор. — Никаких проблем. Я сейчас же их верну».
  «Почему? Не пора ли начинать операцию?»
  «Да, пора. Мне нужно доставить эти вещи тем, кто действительно будет ими пользоваться».
  «Мунцер может уйти?»
  «Нет, мой друг. Пока нет.»
  «Поскорее, пожалуйста. Мунцеры хотят быть там, когда начнётся война».
  34
  Первая бомба прибыла в Ташкент в конце лета в ручной клади индийского бизнесмена из Дели. Он находился в городе пять дней, ведя переговоры о закупке хлопка у крупных колхозов на северо-западе Узбекистана, и должен был вылететь в тот же вечер в Кабул, а оттуда обратно в Дели. Его имя, насколько это имело значение для Стоуна и его друзей, было QRCOMFORT. В паспорте он был указан как Рамчандра П. Десаи.
  Был ясный летний день, как раз такой, когда узбекские партийные чиновники любят демонстрировать столицу своей республики. Ташкент был городом широких бульваров, улиц с тремя рядами, великолепным парком, пересекающим центр города, с розариями и изящными фонтанами. Можно сказать, Париж Узбекистана. Большим преимуществом Ташкента было то, что ветхие здания, возведенные во времена Сталина, были в основном разрушены сильным землетрясением 1966 года. Власти утверждали, что в результате землетрясения погибло всего девятнадцать человек — доказательство возвышенных достоинств социалистической системы. Фактическое число погибших было ближе к двумстам, что все еще было удивительно мало. Возможно, власти не могли удержаться. Им приходилось лгать. Система этого требовала.
  Индийский путешественник вышел из своего номера в отеле «Узбекистан» незадолго до пяти часов вечера, неся на плече небольшую дорожную сумку. Это был тихий, опрятно одетый мужчина со странным сочетанием подобострастия и высокомерия, характерным для многих индийцев, путешествующих за границу. Всю неделю он относился к своим русским коллегам с изысканной вежливостью, а к узбекам — с пренебрежением. Они терпели его поведение, потому что он был покупателем с реальными деньгами, а не в рублях, и потому что индийцы, как известно, платили «комиссионные», если получали выгодную цену. Помогало и то, что он был придирчивым и щепетильным человеком, потому что по мере того, как неделя подходила к концу и он становился все более и более нервным, никто не осмеливался спросить, почему. Так уж было заведено у этих придирчивых индийцев из высших каст.
  Теперь, выходя из отеля, г-н Десаи почувствовал острое беспокойство. Он и раньше выполнял поручения американцев, но это было совсем другое. Человек, передавший ему сумку в Дели, был не его обычным куратором, а кем-то другим. И сама миссия была необычной: доставить сумку, содержимое которой неизвестно, другому курьеру, личность которого также неизвестна, — в чужой город, который, по сути, был всего лишь прыщиком на задворках Азии.
  Кожа индейца сначала покалывала, потом покрывалась липкостью, а затем онемела; ему хотелось вылезти из неё и спрятать своё дрожащее тело в новую раковину, как рак-отшельник. В самом деле, на мгновение ему пришла в голову мысль, что он готов на всё, чтобы избежать выполнения задания. Может быть, броситься под машину. Внизу гостиничной аллеи машины с бешеной скоростью мчались по кольцевой развязке вокруг парка Карла Маркса. Но это не выход; сумку всё равно найдут, его замучают, а потом убьют.
  Господин Десаи, смирившись, сделал, как ему было сказано, — повернул направо и прошел короткий квартал от отеля до входа в метро. Да, сказал оперативник, все верно — в Ташкенте есть метро, и чертовски хорошее; идеальное место, чтобы ненадолго заблудиться и оторваться от слежки. Индиец заплатил пять копеек — которые он держал в потной ладони с тех пор, как вышел из отеля, — и сел в метро на станции «Октябрьская революция». Это был шикарный, позолоченный шедевр, прямо как московское метро. Как символично, подумал индиец, что единственное, что Советы могли построить грамотно, — это подземные сооружения.
  «Не оглядывайтесь через плечо в поисках слежки», — сказал оперативный сотрудник. «Это сразу выдаст вас». Господин Десаи подавил сильное желание сделать именно это; вместо этого он уставился на свои ботинки, а затем на лица узбеков, ожидающих поезда. Все они были похожи на полицейских; у каждого из них было круглое лицо. Через несколько минут поезд с ревом въехал на станцию, и индиец, неуверенно, поднялся на борт.
  Он проехал одну остановку, до неизбежного вокзала имени Ленина (VI), украшенного стеклянными люстрами, и направился к двери, словно собираясь выйти. Он выставил одну ногу и, как только дверь закрылась, вернулся в вагон, как и велел ему оперативник. Он не увидел никакого явного представителя КГБ, стучащего в дверь, чтобы попасть обратно; но ведь он и не стал бы этого делать, не так ли?
  Индиец проехал две остановки и вышел на станции Навой, украшенной отвратительными медальонами с серпом и молотом. Он перешёл через платформу на другую сторону, повернувшись спиной, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Когда прибыл поезд, направляющийся в противоположном направлении, он оглядел садящихся пассажиров, чтобы убедиться, что никто из них не вышел вместе с ним, а затем запрыгнул в вагон. Теперь, теоретически, он был «чист».
  Ещё две остановки, и мистер Десаи вышел, почувствовав дорожную сумку у себя на боку. Сотрудник, занимавшийся его делами, не сказал ему, что зашито в подкладку — вообще ничего об этом не сказал — и, честно говоря, индийцу было всё равно. Он просто хотел избавиться от неё, сесть на самолёт и вернуться домой.
  Индиец вышел на залитый послеполуденным солнцем прогулочный маршрут по проспекту Карла Маркса, насколько это было возможно. Это была длинная, обсаженная деревьями пешеходная дорожка, по бокам которой располагались рестораны под открытым небом, театры и магазины. К счастью, она была полна узбеков, гуляющих на улице. Кто бы заметил невысокого индийца с дорожной сумкой, в последний раз осматривающего город перед отъездом? Он медленно прошел мимо кафе, его ноги дрожали, как шаткие ходули, в поисках определенного ресторана под открытым небом под названием «Крокодил», где он собирался поужинать.
  В конце концов он нашел его и встал в очередь за фирменным блюдом, единственным, которое там подавали, — пловом, жирной смесью риса, моркови и специй, посыпанной несколькими кусочками жилистого мяса. Он заплатил один рубль, взял тарелку риса и сел за пустой столик в глубине зала. Казалось, мухи налетели на него мгновенно. С трудом сохраняя достоинство, индиец вынул платок из кармана и вытер ложку. Возможно, он направлялся в Лубянскую тюрьму, но грязной ложкой он есть не будет. Он поставил дорожную сумку под стол, как ему и было сказано, и откусил кусочек риса. Жир и запах вызвали у него тошноту.
  Через несколько минут за соседний столик сел толстый узбек и принялся за огромную гору плова, причмокивая губами, словно не ел несколько недель. Это определенно был не тот человек, которого ждал индиец. Тот человек прибыл вскоре после него. Он побрел к столу, подошел к индийцу и тихо сказал по-английски: «Можно мне присоединиться к вам?», как и было положено. Индиец сумел ответить: «Я скоро уйду», как и было велено, но он был в ужасе. Он видел, что его собеседник на этой тайной встрече, человек, которому он доверял свою жизнь, был африканцем — черным, как ил на дне реки Ганг. «Теперь я мертв», — подумал индийский бизнесмен. «Совершенно точно, я мертв». Он двадцать секунд смотрел на свою тарелку, затем встал и ушел, оставив дорожную сумку.
  Темнокожий мужчина был студентом из Танзании по имени Владимир Ильич Мбане. Три года назад его завербовал начальник резидентуры в Дар-эс-Саламе, как раз перед тем, как тот собирался поступать в университет в Советском Союзе. Это казалось вполне разумным решением — дополнительный боец на случай, если молодой человек окажется в Москве, Ленинграде, Киеве или где бы он ни оказался. Но советские власти направили танзанийца в университет в Ташкенте, где он два года бездействовал, пока отдел СБ наконец не уволил его. В этот момент он привлек внимание Стоуна и начал другую, гораздо более интересную жизнь.
  Мбане медленно, но невозмутимо ужинал. Он был из тех, кто идеально лгал и был идеальным агентом. Вместо нервных окончаний, которые у большинства людей в стрессовых ситуациях становятся острыми и ломкими, этот африканец был словно мягкий хлопок. В тот же момент его можно было бы подключить к полиграфу, и показания были бы такими же ровными, как вода озера Виктория в безветренный день.
  Танзаниец закончил обед, накинул на плечо дорожную сумку и направился по проспекту Карла Маркса к площади Ленина. Можно было бы подумать, что он будет выделяться, чернокожий мужчина, идущий по улицам Ташкента, но всё оказалось почти наоборот. В этом и заключалось великое благо расизма. Узбеки и русские презирали африканцев, считая их частью багажа социалистического интернационализма. Чернокожий мужчина на улице во многих отношениях был невидим. Люди не смотрели на него, не разговаривали с ним, не представляли, что он может делать что-то значимое.
  Он прошел по площади, мимо сотен невидящих глаз, к широкой площади, окруженной аркой фонтанов. Через площадь проходил десятиполосный бульвар — церемониальный маршрут первомайских парадов, — а напротив него возвышалась величественная статуя Ленина. Молодой африканец смотрел на лик Ленина, почти в ста футах над головой. У этого ташкентского Ленина был особый вид. Подобно тому, как каждая христианская община придает своей фигуре Иисуса черты национального характера — цвет волос, тон кожи, постановка глаз — это был Ленин азиатского происхождения. Его глаза имели тугой, как у Востока, скулы были такими же высокими и выразительными, как у монголов, а рука размахивала свитком, словно он был социалистическим имамом, протягивающим фирман своему народу.
  Африканцу было приказано оставить дорожную сумку в кустах прямо за мраморной трибуной, стоявшей по обе стороны от статуи. Он неспешно направлялся в ту сторону, когда перед статуей остановился джип с двумя ополченцами. Офицеры вышли и внимательно осмотрели бульвар. Один из них что-то сказал в рацию. Это был плохой знак, который встревожил бы большинство людей — особенно индийского бизнесмена — и заставил бы их прервать миссию, убежать и спрятаться.
  Но молодой африканец был совсем другим человеком. Он знал, что его проблема — это слежка КГБ в штатском, а не «синие рубашки». Не глядя на боевиков, он неторопливо прошёл по бульвару мимо здания партийной администрации, где висели огромные портреты Маркса и Энгельса, и спустился по длинной лестнице в парк внизу.
  Мбане увидел парковую скамейку, прислоненную к ряду кустов, и сел на нее. Недолго думая, руководствуясь чистым инстинктом, свойственным гению, он перекинул дорожную сумку через перила скамейки и сбросил ее с плеча в кусты. Достал из кармана сигарету, закурил и задумался.
  Скамейка находилась в нескольких десятках метров от входа на станцию метро «Ленин». Сидя там, танзаниец мог видеть большой барельеф, украшающий вход на станцию. На нем был изображен Ленин, ведущий народы Востока из рабства. Фигуры под изображением великого освободителя были все восточнымы — группа тюркских мужчин в четырехгранных шляпах, молотящих металл и пшеницу; мусульманские женщины, облаченные подобно трем Грациям, держащие в руках метлы!
  «Это достаточно близко», — подумал молодой танзаниец. «Если не получается попасть к статуе Ленина, то попади на станцию метро Ленина». Он докурил одну сигарету, лениво выкурил вторую, чтобы вечернее небо немного потемнело, а затем поднялся со скамейки, убедившись, что сумка спрятана за нависающими ветвями кустов. Затем Владимир Ильич Мбане, спокойный и невозмутимый, направился к станции метро с пятикопеечным монетой в руке и исчез в летнем вечере.
  Так и произошло первое за многие годы диверсионное действие на территории Советского Союза, совершенное агентом Запада, которое уничтожило множество кустарников, несколько десятков розовых кустов, четыре парковые скамейки, бетонную дорожку и даже шапку кули на барельефе. Это случилось посреди ночи, через несколько часов после того, как Ташкент лег спать, и через много часов после того, как индийский бизнесмен приземлился в Кабуле. КГБ сообщило о разрыве газопровода. Когда сотрудники КГБ начали допрашивать чернокожих студентов университета (несколько чернокожих были замечены в районе, где накануне была заложена бомба), молодой танзаниец анонимно сообщил о подозрительном человеке из Кампалы, проживающем в соседнем общежитии.
  Миссия Тейлора в Афины была значительно менее опасной, чем дело в Ташкенте. Он вылетел утренним рейсом из Стамбула, сдав в багаж сумку с пластиковой взрывчаткой, которую ему прислал Стоун. Ни в стамбульском, ни в афинском аэропортах ему никто не мешал — он определенно не выглядел как человек, несущий бомбу, — и он направился прямо в квартиру Хоффмана у подножия холма Ликабеттос. Тейлор предположил, что его будут ждать, поскольку он попросил Марджори, оставшуюся в Роквилле, сообщить Хоффману о его приезде. Он позвонил в дверь, держа в руке сумку со взрывчаткой.
  «Кто ты, блядь, такой?» — спросил Хоффман, открыв дверь. Он был небрит и одет в синий шелковый халат с черной атласной отделкой, который выглядел так, будто когда-то принадлежал профессиональному борцу.
  «Уильям Гуд», — сказал Тейлор.
  «Да?» — спросил Хоффман, окинув Тейлора взглядом с ног до головы. — «И что?»
  «Разве тебе никто не сказал, что я приеду?» — спросил Тейлор.
  «Нет», — ответил Хоффман. На его лице было такое выражение, будто он собирался закрыть дверь.
  «Они должны были позвонить тебе».
  "ВОЗ?"
  «Люди Стоуна».
  «Чушь собачья».
  «Нет. Правда.»
  Хоффман прищурился. Ему не нравилась внешность Тейлора. Он был слишком красив. «Чушь собачья», — повторил он.
  «Пошёл ты нахуй, — сказал Тейлор. — Впусти меня, чёрт возьми, в дверь».
  Хоффману это понравилось чуть больше. «Кто тебя послал?»
  «Да бросьте, Стоун! Эдвард Стоун!»
  Хоффман обдумал ситуацию и начал уступать. «Может быть, они пытались позвонить», — сказал он. «Я на некоторое время снял трубку».
  "Сколько?"
  «Не знаю. Пару дней. Какая разница? Ты же здесь. Можешь зайти».
  «Спасибо», — сказал Тейлор. Он занес чемодан внутрь и аккуратно поставил его на журнальный столик в гостиной Хоффмана.
  «Что это, черт возьми, такое?» — спросил Хоффман, указывая на чемодан.
  «Стоун велел мне передать это вам. Внутри находится письмо, в котором всё объясняется».
  «Хватит нести чушь, сынок. Как тебя вообще на самом деле зовут?»
  «Тейлор».
  «Ну хватит уже нести чушь, Тейлор. Что, блять, в этом чемодане?»
  «Взрывчатка».
  "Чего-чего?"
  «Взрывчатка. Ну, вы понимаете. Бум!»
  «Боже мой! Взрывчатка! Стоун что, с ума сошёл? Что он вообще задумал? Развязывает мировую войну?»
  «Прочитайте письмо, — сказал Тейлор. — Возможно, там все прояснится».
  «Мне не нужно читать это чертово письмо. Я знаю, что там написано. Он хочет, чтобы я передал это портативное ядерное оружие, или что это там, какому-то сумасшедшему иранскому придурку по имени Аскари, и чтобы тот перевез его в какой-нибудь захудалый городок где-нибудь посреди Кавказа или Центральной Азии — чтобы Большой Иван в Москве думал, что дядя Сэм все еще крутой парень. Это, в общем-то, и есть суть дела?»
  «Вероятно. Я не читал письмо. Но звучит правдоподобно».
  «Конечно, это так. Разумеется. Это основная тактика. Нужно придумать способы до смерти напугать русских. И вот новый способ. Бомбы!»
  «Вам это не нравится?»
  «Нет. Мне это нравится. Просто я считаю это немного безумным. Что вообще случилось со Стоуном? Раньше он был таким консервативным».
  «Я не уверен», — сказал Тейлор. «Думаю, ему надоела вся эта чушь, и он решил какое-то время импровизировать. У него есть стратегия».
  «Правда ли? И что это может быть?»
  «Он думает, что если мы сильно надавим на Советы, они падут».
  «Что ж, я очень надеюсь, что он прав. Да, именно так. Потому что если он не прав, то у нас у всех будет большая беда».
  «Что вы имеете в виду? Войну?»
  «Черт возьми, нет. Ничего настолько пустяков. Я говорю о проблемах с законом».
  «Какие юридические проблемы?»
  «Несколько дней назад ко мне приходил сотрудник афинского вокзала и задавал много вопросов. Знаю ли я Эдварда Стоуна? Чем он занимался? Знаю ли я женщину по имени Анна Барнс? Возможно, они даже спрашивали меня о вас».
  «Что вы им сказали?»
  «Я послал их куда подальше. Я больше не работаю в этом агентстве. Я сказал им, что если они хотят со мной поговорить, им следует получить повестку в суд».
  «Что случилось? Они вам ответили?»
  «Я не знаю. Поэтому я и снял трубку. Я больше не хотел слушать их чушь. Когда вы появились, я подумал, что вы судебный пристав».
  Тейлор рассмеялся и покачал головой. «Нет. Я соучастник».
  «Звучит по-соседски, — сказал Хоффман. — Давайте выпьем».
  Хоффман убедился, что телефон по-прежнему не занят, и открыл новую бутылку виски. К тому времени, как бутылка опустела, поздним вечером, они выпили множество тостов за уважаемого Эдварда Стоуна, поклялись в непоколебимой верности друг другу и делу, каким бы оно ни было. Хоффман даже предложил Тейлору работу в компании Arab-American Security Consultants, если у того когда-нибудь возникнут проблемы с нынешним работодателем.
  Вторая бомба взорвалась в узбекском городе Самарканде. Она прибыла туда в багаже иранского архитектора. По крайней мере, так он утверждал. У него, безусловно, был большой персидский нос, и он говорил на приятном, мелодичном фарси. Он любил рассказывать узбекам, что является потомком персидского архитектора, построившего мечеть Биби-Ханум в Самарканде — огромную, разрушающуюся постройку рядом с базаром, которая рухнула под собственной тяжестью несколько веков назад. Узбеки смеялись, когда он это говорил, и спрашивали, знает ли он историю о том, что случилось с архитектором.
  О да, — сказал иранец, — он знал эту историю. Тамерлан нанял архитектора построить мечеть в честь своей прекрасной китайской жены, Сарай Мульк Ханум. Затем он отправился в одно из своих завоеваний. Жена хотела удивить его завершенной мечетью к его возвращению и умоляла перса поторопиться. Архитектор согласился, но с одним условием. Он хотел поцеловать прекрасную царицу в щеку. Она согласилась. Но когда перс прикоснулся губами к щеке женщины, прикрытой вуалью, они прожгли ткань и оставили красное пятно стыда на лице дамы. Тамерлан, разумеется, был недоволен, когда вернулся. Он приказал сбросить свою неверную супругу с самой высокой башни новой мечети и собирался сделать то же самое с персидским архитектором. Но когда архитектор достиг вершины минарета, как гласит легенда, у него выросли крылья, и он улетел домой в Персию.
  Иранец любил пересказывать историю своего предполагаемого родственника. Он рассказывал её в нескольких местах на базаре. Он даже подробно описал все детали в маленьком книжном магазине на улице Ахунбабаева, напротив университетского общежития и рядом с казармой ополченцев. На следующий день они долго допрашивали управляющего книжным магазином, и тот отчётливо всё помнил. Это был иранец, архитектор. Он зашёл в магазин и попросил посмотреть учебник по инженерному делу, стандартный, который продавался почти в каждом книжном магазине Советского Союза. Он посмотрел на книгу, а затем сказал, что нет, у него уже есть такая, и вытащил из сумки точно такую же, чтобы показать, что это так.
  Нет, управляющий книжным магазином не думал, что иранец мог подменить две книги. Он так внимательно наблюдал, ведь это был иностранец. Но, возможно, это и было возможно. В магазине были и другие покупатели. И да, управляющий повесил учебник по инженерным наукам обратно на стену, на ту сторону магазина, которая примыкала к казармам ополчения. Конечно, это не показалось ему странным, сказал он товарищу-инспектору. Это был тот же самый учебник по инженерным наукам. Иначе управляющий книжным магазином не поставил бы его обратно на полку.
  Бомба разрушила книжный магазин. Но наибольшее впечатление на местных жителей произвело то, что она также пробила внушительную дыру в стене казарм ополченцев. Ополченцы любят воображать себя неуязвимыми — расхаживая в своих высоких кожаных сапогах — и их повсеместно недолюбливают, особенно в таком простом и отдаленном месте, как Самарканд. Поэтому местные жители были почти рады этому и даже немного восхищались персидским архитектором, который совершил это грязное дело, а затем — так сказать — скрылся.
  Персидский архитектор, несомненно, исчез — словно растворился в воздухе, несмотря на тщательно проведенные поиски. Но, проверив свои записи, власти с досадой обнаружили, что у них нет никаких сведений о въезде или выезде подобного лица из Узбекистана. Персидская личность, по-видимому, была уловкой.
  Несмотря на эти неудачи, КГБ знал, что делать. На базаре начал распространяться новый слух. Взрывы в Узбекистане — ведь все знали, что был еще один, в Ташкенте — были делом рук армянской террористической организации, базирующейся в Ереване. Армянские торговцы на базаре хотели больше денег и пытались запугать честных узбеков своими бомбами. Это было вполне логично. Это была вина армян.
   VII
  ЛЮСИ МОРГАН
  ВАШИНГТОН / ПАРИЖ СТАМБУЛ
  СЕНТЯБРЬ-НОЯБРЬ 1979
  35
  «Здравствуйте, господин Антарамиан».
  «Привет, привет! Как же я рад с вами познакомиться. Я давно вас не видел.»
  "Куда ты идешь?"
  «Я собираюсь в новый магазин Генри Сигла, чтобы купить костюм для работы. Не могли бы вы пойти со мной?»
  «Да, думаю, я так и сделаю. Я ещё не видел этот магазин».
  «Это великолепное здание — самое большое в Бостоне».
  «Вот оно, давайте войдем».
  Анна Барнс читала диалоги, используя свой армянско-английский учебник грамматики, стараясь следовать армянской версии, напечатанной рядом с английской. Она купила эту книгу много лет назад на распродаже подержанных вещей в Сомервилле и хранила её как диковинку, очаровательный обломок, выброшенный на берег вдалеке, никогда не предполагая, что она найдёт ей какое-либо практическое применение. Теперь, когда она искала возможного армянского новобранца среди десятков имён в 201 файле и отчётах наблюдателей, которые Марджори складывала у неё на столе, ей показалось, что старая грамматика может ей пригодиться. Она открыла отрывок, помеченный как «Встреча с дамой на улице».
  «Привет, Агнес, куда ты идёшь?»
  «Здравствуйте, господин Гирагосян, я иду в церковь. Не могли бы вы пойти со мной?»
  «Нет, спасибо. Я иду на пляж».
  «О, пожалуйста, пойдите со мной. В нашей церкви будет прекрасное пение, и пастор будет говорить на тему «Плата за грех — смерть». Это элегантный молодой человек и красноречивый оратор. Пойдемте, я вас с ним познакомлю».
  «Да, но я не протестант, я Григориан».
  «Это не имеет значения, мы все христиане. Придите ради меня».
  Диалоги продолжались на протяжении многих страниц, содержая советы по всем аспектам жизни новоприбывшего в Америку. Автор, некий Э. А. Йеран, предлагал варианты того, что сказать сотруднику иммиграционной службы («Вы направляетесь по какому-либо конкретному адресу?» — «Да, сэр, я иду прямо к своему дяде»), как снять меблированную комнату (три доллара в месяц — это слишком много, даже за комнату с тремя окнами, паровым отоплением и электрическим освещением), как купить костюм меньше чем за десять долларов (скажите продавцу: «Мне нужен темный цвет, чтобы на нем не было видно грязи, так как я буду носить его на работе») и даже пример диалога для использования в китайской прачечной:
  «Привет, Джон. Отдай мне мою одежду для стирки».
  «У тебя есть чек?»
  «Ах, скажите, я потерял чек. Его нет у меня в кармане».
  «Никакой чеки, никакой рубашки. Ты 'Меликанский мужчина, лоози, чеки, оли, время.'»
  Анна просматривала файлы в поисках современного мистера Антарамиана или мистера Гирагосяна, которого можно было бы вовлечь в эту операцию. Каждое утро Марджори приходила с новой подборкой документов из регистратуры, которые нужно было вернуть в Лэнгли к четырем тридцати вечера. Анне было любопытно, как Стоун организовал этот поток материалов. Файлы, содержащие настоящие имена и биографии агентов, были одними из самых секретных документов, хранившихся в агентстве; их изъятие, даже если всего на несколько часов, могло быть осуществлено только при попустительстве самых высокопоставленных сотрудников отдела документации.
  Офис «Карпетленда» в эти дни был пуст, за исключением Марджори. Все коробки исчезли, их отправили в Стамбул, Пешавар и Дубай, а оттуда — в еще более загадочные места. Тейлора тоже не стало, и для Анны это стало более серьезной проблемой. Она скучала по нему. Она забыла об этом неразумном аспекте любви, об изменении химического состава тела, которое причиняло боль, когда связь терялась. Это оскорбляло Анну. Как могла феминистка, дочь 1960-х, чувствовать себя так — словно пустая перчатка, вялая и бесполезная, когда в ней нет чужой плоти, костей и жизни? Как абсурдно.
  Спустя несколько недель пустота превратилась в тупую боль, которая была одновременно и лучше, и хуже, потому что меньше походила на любовь. И в эту новую долину безлюбви погрузились вопросы о Тейлоре. Почему он не звонил и не писал? Почему он не отправлял глупые сообщения, как, например, сотрудник Национального центра по делам молодежи из Сан-Франциско, который переводил песни из « Моей прекрасной леди» на китайский и отправлял их домой по почте во время длительной командировки в Пекин, чтобы развлечь свою возлюбленную и озадачить китайские власти? А потом: с кем он спал? Анна верила в доверие к людям, особенно к тем, кого любила, но в случае с Тейлором это чувство казалось почти второстепенным. Чтобы заглушить вопросы, была работа — наркотик, излюбленное средство современных деловых женщин, — и она стала для Анны протестом против несправедливости необходимости так сильно заботиться о другом человеке.
  На своей самопровозглашенной должности главы армянского отдела Анне пришлось решить, кого именно она ищет. Первой ее мыслью было найти армянский аналог Мунзера Ахмедова — эмигранта, живущего на Западе, но разделяющего националистические настроения на родине. Но это оказалось сложнее, чем она ожидала. Большинство здравомыслящих армянских эмигрантов на Западе посвящали себя рациональному занятию — зарабатыванию и трате денег.
  Анна обследовала различные форпосты армянской диаспоры в поисках подходящих кандидатов. В агентстве имелись записи о нескольких ливанских армянах, работавших с бейрутским отделением в 1950-х и 1960-х годах в качестве контрактных агентов. Один из них, торговец золотом с улицы Хамра, даже был завербован в 1950-х годах для попытки создания сети в Советской Армении. Он утверждал, что ездил туда раз в год навестить членов своей семьи, и, по-видимому, пообещал сотруднику отдела СБ, что сможет завербовать своих двоюродных братьев — членов партии — для шпионажа в пользу Америки. Но ничего из этого не вышло. Торговец золотом, как и многие армяне из досье агентства, оказался более красноречивым, чем шпионом. Вернувшись из Еревана в Бейрут, он был полон извинений. Один двоюродный брат переехал в Новосибирск; другой заболел. Очень сожалел. Может быть, он попробует снова в следующем году.
  Но агентство потеряло интерес. Ливанские армяне, казалось, не стоили того, чтобы с ними возиться. Их ряды, несомненно, были пронизаны влиянием КГБ; хуже того, многие из них, похоже, симпатизировали Советскому Союзу, который, в конце концов, с 1920 года поддерживал своего рода армянскую родину. Более того, с начала 1970-х годов многие молодые ливанские армяне последовали за своими палестинскими соседями в подпольный мир терроризма. Ливанских эмигрантов лучше оставить в покое, заключила Анна.
  Затем были американские армяне. В отличие от ливанцев, они, как правило, были консервативно настроены — большинство из них республиканцы, — и их главной целью была успешная ассимиляция в американской жизни. Несколько армян работали в агентстве в качестве кураторов, некоторые из них пользовались большим уважением, но Стоун исключил возможность использования дополнительных сотрудников ЦРУ. Основные армянско-американские организации также были исключены по той же причине. Их руководство на протяжении многих лет было достаточно близко к правительству, поэтому первое, что они делали, когда с ними связывались, — это звонили кому-нибудь в приемную и спрашивали, что происходит.
  В архивах отдела внутренних контактов всплыли два варианта. Первый — физик-армянин во втором поколении из Стэнфорда, который часто ездил на международные научные конференции и регулярно предоставлял отчеты о выступлениях своих советских коллег. Но, согласно досье, он не говорил по-армянски и не проявлял особого интереса к армянским делам. Он вряд ли подходил для организации подпольного движения. Второй — журналист одного из новостных журналов. Агентство открыло на него досье по статье 201, потому что однажды, в начале 1970-х годов, он согласился внимательно изучить советский центр разведки под Будапештом во время репортажной поездки в Венгрию. В течение следующих нескольких лет он выполнил еще несколько разовых заданий, а затем перестал заниматься этим делом. Он хорошо говорил по-армянски, и его бывший куратор описывал его как вспыльчивого человека, когда выпивал. Короче говоря, он казался идеальным кандидатом. Но была одна непреодолимая проблема. С момента большого скандала в середине 1970-х годов агентству было запрещено вербовать американских журналистов в качестве агентов. Анна рассуждала, что к операции Стоуна, несомненно, должны применяться те же правила.
  Таким образом, осталась последняя столица диаспоры — армянская община в изгнании во Франции. И именно там — среди армянских книготорговцев, ювелиров и турагентов — Анна наконец нашла человека, который казался подходящим кандидатом — почти идеальным, если не считать одного довольно серьезного недостатка. Этот человек не был эмигрантом. Он был настоящим советским гражданином, врачом, который последние два года занимался аспирантскими исследованиями в медицинской школе Сорбонны и должен был вернуться домой в Ереван осенью.
  Его звали Арам Антуан, и за год до этого он попал в компьютерные файлы ЦРУ в результате довольно глупой ошибки. Французское контрразведывательное агентство, Direction de la Surveillance du Territoire, в обычном порядке сообщило парижскому отделению ЦРУ о его прибытии в 1977 году для изучения «ядерной медицины», что звучало захватывающе, но на самом деле означало использование радиоактивных красителей в качестве диагностического инструмента для мониторинга функций почек, мочевого пузыря и других внутренних органов. Однако какой-то идиот в парижском отделении предположил, что «ядерная медицина» должна быть как-то связана с бомбами. Была одобрена операция под ложным флагом, чтобы выяснить подробности и проверить, можно ли завербовать доктора Антуана. В Париже к нему подошел сотрудник ЦРУ, представившись бельгийским анестезиологом, но он убедился, что советский врач — всего лишь медицинский исследователь, не имеющий, по-видимому, никаких знаний в военных вопросах.
  Единственной необычной чертой молодого доктора Антояна, как сообщалось в НКО, было его рьяное обсуждение армянских вопросов — вплоть до критики официальной советской национальной политики. Дело завершилось кратким обменом телеграммами между Парижем и штаб-квартирой о целесообразности дальнейшего расследования. Антимосковские настроения были обнадеживающими, но штаб-квартира пришла к выводу, что доступ доктора Антояна к секретной информации после возвращения домой будет практически нулевым, и что его вербовка не оправдает затраченных времени и усилий.
  «Думаю, я нашла своего мужчину», — сказала Анна Стоуну три дня спустя в офисе в Роквилле. Стоун пытался отложить встречу и согласился приехать только после того, как Анна пригрозила, что в противном случае навестит его в Лэнгли.
  «О каком мужчине ты говоришь, дорогая?» — спросил он. В тот день на Стоуне был полосатый галстук-бабочка, который придавал ему особенно строгий и аккуратный вид.
  «Мой армянский агент. Я нашла в Париже человека, который идеально подойдет на эту роль».
  «Это хорошо. Но я до сих пор не решил, добавлять ли еще одного человека. У нас и так достаточно проблем с логистикой».
  «Этот человек не создаст никаких логистических проблем. Наоборот, он будет полностью автономен».
  «Как вам это?»
  «Потому что он советский гражданин, а не эмигрант. И он скоро возвращается в Ереван, так что нам не понадобится дополнительная сантехника».
  «Извините. Это исключено».
  «Черт возьми, зачем?» — она была раздражена. Армянский проект был ее собственным маленьким кусочком земли, а Стоун отбирал его у нее из-под ног.
  «Слишком опасно».
  «Для кого? Для Него или для нас?»
  «И то, и другое, но особенно это важно для него».
  «Ты ошибаешься», — сказала Анна.
  Стоун ощетинился. Он не привык к тому, чтобы его суждения подвергались сомнению.
  «Он знает, как позаботиться о себе, — объяснила она. — И мы не просим его делать ничего очень рискованного. Согласно материалам дела, он и так довольно открыто выражает свои симпатии к армянской культуре, так что в любом случае у него могут возникнуть проблемы».
  «Я подумаю об этом. Но мой первоначальный ответ — нет».
  «У меня нет времени об этом думать, мистер Стоун. Он скоро уезжает домой. Я лишь прошу вас позволить мне его осмотреть».
  «Откуда у вас взялись его завербовать?»
  "Интуиция."
  «Это полная чушь, дорогая, если ты не возражаешь, что я так скажу».
  «Я не против, если вы позволите мне попробовать».
  «Честно говоря, я бы хотел. Но сейчас непростой период, гораздо более сложный, чем вы можете себе представить. Не буду утомлять вас подробностями, но у нас возникли некоторые трудности с руководством. Нам не нужны дополнительные проблемы».
  «Я не обуза», — сказала Анна. В ее голосе дрожала злость.
  «Я говорю не о тебе, Анна. Я говорю об армянине».
  «Алан меня поддержит. И Фрэнк Хоффман тоже, если я его попрошу».
  «Какой же ты упрямый. Должен сказать».
  «Вы дали мне слово, что позволите мне изучить этот вопрос, мистер Стоун. Если вы сейчас откажетесь, мне придётся пересмотреть многое в своей жизни».
  «Что это должно означать?»
  «Это значит, что я хочу поехать в Париж».
  «Понятно». Стоун долго обдумывала это, достаточно долго, чтобы решимость Анны пошатнулась, если её вообще можно было поколебать. Но она сидела почти неподвижно, убежденная в правоте и здравом смысле своего предложения. И Стоун, надо сказать, знала, когда нужно сдаться, когда рука слаба.
  — Хорошо, — сказал он. — Прежде чем вы уйдете, я настояю на правдоподобном сценарии найма и увольнения. Мне понадобятся все обычные документы и даже больше. После этого вы будете предоставлены сами себе.
  Анна кивнула и позволила себе скромную, целомудренную улыбку триумфа. Стоун изучал ее красивое лицо. В ее глазах читался гневный взгляд, который Стоун, если бы чувствовал себя менее измученным, наверняка узнал бы как результат собственного обучения. В каком-то смысле это была победа его методики, еще один триумф для старых мастеров.
  36
  Армянский врач жил в южном пригороде Парижа, в одном из общежитий для иностранных студентов, известном как «Университетский городок» (Cité Universitaire). Днём он работал на медицинском факультете Сорбонны, недалеко от бульвара Сен-Жермен. Молодой доктор Антуан был человеком привычки: каждое утро в восемь тридцать он садился в метро, пересаживался на станции Денфер-Рошеро, выходил на станции Сен-Жермен-де-Пре и проходил четыре коротких квартала до улицы Школы медицины. С точки зрения Анны, лучше всего в нём было то, что в документах не было никаких следов связей с КГБ. Он был просто молодым врачом-исследователем — очень способным, судя по всему, — которого отправили за границу на повышение квалификации.
  Анна решила, что лучший сценарий вербовки — самый простой и приближенный к реальности. Она представится армянскому врачу как бывшая аспирантка Гарварда, изучавшая историю Османской империи, а теперь работающая в фонде, поддерживающем культурно-исторические исследования Ближнего Востока и Центральной Азии. Она неофициально поинтересуется его мнением по армянским вопросам, попросит написать небольшую исследовательскую работу (за которую щедро заплатит), а затем спросит, не захочет ли он провести дополнительные исследования по возвращении домой в Ереван. И затем — если все пройдет хорошо до этого момента — она задаст вопрос. Стоун не мог спорить с ее предложением. Это был стандартный сценарий вербовки, который с небольшими вариациями применялся к сотням студентов из стран Восточного блока и стран третьего мира на протяжении многих лет.
  В качестве посредника при организации встречи Анна выбрала молодую французскую журналистку по имени Даниэль Мартон. Она нашла имя Мартон в документах, содержащих сводку работы по развитию, проделанной двумя годами ранее. Мартон оказалась идеальным агентом по связям. Она была более или менее сознательным агентом парижского вокзала, носила криптоним UNWILLOW и познакомилась с Антояном через своего мужа, врача, когда армянин впервые прибыл в Париж в 1977 году.
  Анна, которой Стоун запретил работать через местную телестанцию, просто позвонила Даниэль Мартон и пригласила её на обед. Она так и не объяснила, откуда у неё взялось имя Мартон, и уж точно не сказала, что та работает в агентстве, оставив всё это на воображение французской журналистки, которое оказалось гораздо более убедительным и действенным, чем всё, что могла сказать Анна. Анна задала несколько наводящих вопросов о советском армянском враче; к концу обеда Мартон сама вызвалась организовать встречу.
  Однажды в полчетвертого дня они встретились в тихом кафе в нескольких кварталах от бульвара Сен-Жермен. Анна и Даниэль пришли рано и оживленно обсуждали один из величайших вопросов двадцатого века — почему феминистка Симона де Бовуар так рабски влюбилась в Жан-Поля Сартра? — когда подошел доктор Арам Антуан. Это был красивый мужчина лет тридцати с небольшим — среднего роста, с темными чертами лица, иссиня-черными волосами и густой черной бородой. На нем были синие джинсы и твидовый спортивный пиджак поверх синей льняной врачебной туники. Он мог бы быть врачом-ординатором в американской больнице, если бы не одна безошибочно армянская черта — большие черные глаза, которые, даже когда он улыбался, казались глубокими омутами памяти и печали.
  Даниэль представила их друг другу. Молодой армянский врач, хотя и явно уставший после рабочего дня, изо всех сил старался быть обаятельным. Он флиртовал со своей подругой Даниэль, хвалил ее платье, расспрашивал о ее последней статье. С Анной он был более сдержан, явно интересуясь ее желаниями, но ожидая, что она сама проявит инициативу. Они разговаривали по-французски, но даже на этом порой манерном языке он говорил с прямотой и ясностью, почти как на английском. Через несколько минут Даниэль извинилась и сказала, что ей нужно приготовить ужин для мужа, врача. Анна позволила разговору затянуться еще на двадцать минут, прежде чем сделать первый шаг.
  «Меня интересует армянский вопрос», — наконец сказала она, объясняя, почему организовала эту встречу.
  « Армянский вопрос », — повторил Антуан, обдумывая французские слова. — «Гибельная тема. Полагаю, нам, армянам, суждено быть не народом, а вопросом. Почему вас интересует эта печальная тема?»
  «Я работаю в фонде», — сказала Анна.
  Антоян скептически посмотрел на нее, его густые черные брови были приподняты.
  «Мой фонд изучает современные проблемы Ближнего Востока и Центральной Азии. Мы сотрудничаем с университетами, американскими корпорациями и тому подобное».
  «Можно задать вам вопрос?»
  «Конечно», — сказала Анна, надеясь, что выражение её лица не выдаст испытываемой ею тревоги.
  «Вы работаете на турок?»
  «Нет», — сказала Анна, с облегчением узнав, что это его главная забота.
  «Хорошо», — сказал он с лёгкой улыбкой. «Меня бы обеспокоило, если бы вы работали на турок. Но если вы не турок и не армянин, я должен ещё раз спросить вас, почему вас интересует армянский вопрос?»
  Анна говорила от всего сердца. Она рассказала доктору Антояну о своей соседке по комнате на первом курсе в Рэдклиффе, Рут Мугрдичян, и о ее рассказах о двоюродной бабушке, которая ползла через сирийскую пустыню с Библией в руке, и о другом родственнике, который выжил, потому что его спрятали на дне колодца. Эти истории, объяснила она, пробудили в ней интерес к османской истории.
  «Да, да, — сказал армянский врач. — Вот почему все так интересуются армянами. Мы такие идеальные жертвы». Он закрыл глаза. Как и любой армянский ребенок, он вырос, слушая похожие истории о геноциде. Но в тот вечер, сидя в кафе в Сен-Жермене и разговаривая с привлекательной американкой, ему стало очевидно, что он не хочет слышать их снова.
  «Простите, — сказала Анна. — Меня интересуют армяне не только как жертвы».
  Она злилась на себя за излишнюю прямолинейность и неуклюжесть в начале разговора. Она пыталась вспомнить совет своих преподавателей, данный ей много месяцев назад: не торопись, позволь собеседнику самому задавать темп беседы. Пусть он сам расскажет, что для него важно. Но Арама, похоже, не смущала её неуклюжесть. На его лице была кривая улыбка, выражение человека, решившего повеселиться на поминках.
  «Если вы действительно хотите узнать об армянском вопросе, — сказал он, — вы должны слушать Армянское радио. У них есть ответы на все вопросы».
  «С удовольствием, но что такое Армянское радио?»
  «Невозможно! Вы хотите сказать, что никогда не слышали о знаменитом Армянском радио и его ответах на вопросы слушателей?»
  «Извините, но я этого не делал».
  «Это Армянское радио передает древнюю мудрость нашего народа. Приведу пример. Армянскому радио задают вопрос: Какой самый древний и красивый город в СССР? Армянское радио отвечает: Ереван — самый древний и красивый город в СССР».
  «А сколько времени потребуется, чтобы ядерная бомба уничтожила Ереван?» — спрашивают в эфире радио. Армянское радио отвечает: «Тбилиси — тоже очень древний и красивый город».
  Анна поняла, что её разыгрывают. «Так что же говорит Армянское радио по армянскому вопросу?» — спросила она.
  «Армянское радио отвечает, что грузинский вопрос также очень важен».
  Был мягкий сентябрьский вечер, и доктор Антоян, казалось, никуда не спешил, поэтому они заказали еще по бокалу и поговорили об Америке, кино, современной медицине, трудах Солженицына. Казалось, не было ни одной темы, которую доктор Антоян не хотел бы обсудить. В этом отношении он был типичен для нового поколения советских граждан, начавших путешествовать за границу в конце 1970-х годов. Они были любопытны и удивительно уверены в себе — особенно ученые и врачи-исследователи, которые, как и их западные коллеги, считали себя членами международной республики интеллекта и презирали мелочные правила. После двух часов этой очаровательной беседы Анна почувствовала, что ей действительно следует вернуться к обсуждаемой теме. Она попыталась придумать удачный переход, но не смогла.
  «Расскажите мне об Армении, — сказала она. — Каково там?»
  Арам улыбнулся. «Это просто место, со всеми обычными радостями и проблемами, как и в любом другом месте. Спектакли, рестораны, театры, парки. Для меня в этом его триумф. Армения — обычная и живая, а не особенная и мертвая».
  «Но чем он отличается от Москвы, Киева или Парижа?»
  «Это более коррумпированная система».
  «Но ведь коррупция в Советском Союзе сейчас повсюду, не так ли?»
  «Да, но это добросовестная славянская коррупция. В Армении это настоящее искусство. Это душа экономики».
  «Я не совсем понимаю», — сказала Анна. «Можете привести пример?» Она надеялась, что не звучит слишком настойчиво, слишком жаждет информации. Но армянский врач, казалось, был вполне рад поговорить.
  «Возьмем, к примеру, коньячный завод в Ереване, — сказал он. — Это одно из наших крупнейших экономических предприятий, расположенное в большом каменном здании на вершине холма при въезде в город. Некоторые люди принимают его за здание парламента! Можно подумать, что цель этого предприятия — просто производство высококачественного коньяка, поскольку наш известен по всему Советскому Союзу. Но это не совсем так».
  «Для чего оно на самом деле нужно?»
  «Для создания избыточной продукции, которую можно незаконно продать в личных целях. Допустим, ежемесячная производственная квота составляет пять тысяч бутылок коньяка. Завод заявит, что произвел шесть тысяч бутылок, перевыполнил квоту и получил свои бонусы. Но на самом деле завод произвел семь тысяч бутылок».
  «Что произойдет с оставшейся тысячей бутылок?»
  «Именно в этом вопросе! Что происходит с лишней тысячей бутылок? Допустим, я один из менеджеров. Я отправляю сто десять бутылок своему армянскому другу в Ленинград. Он расписывается за получение ста бутылок, именно столько, сколько он и заказал. Он присылает мне деньги за лишние десять бутылок и продает их. Или, может быть, мы с ним создадим систему обмена. Я отправляю ему коньяк, он отправляет мне кожу. А может быть, я обменяю часть кожи с другим армянским другом в Ташкенте, у которого есть хлопок. Вся тысяча лишних бутылок утилизируется аналогичным образом. Понимаете?»
  Анна кивнула. Она подумала обо всех этих исчезающих бутылках и о трудностях управления целой экономикой, которая функционировала на основе двух бухгалтерских систем.
  «Система прогнила насквозь», — сказал Антоян. «Единственное, что живо, — это гниль».
  «Это невероятно, — сказала Анна, — и очень полезно для моего фонда». Армянин казался почти безрассудно откровенным в своем описании того, как работает система. Она задумалась, стоит ли ей действовать, подтолкнуть его к тому, чтобы переступить невидимую черту, к сотрудничеству. Но доктор Антоян снова улыбался.
  «Знаете, что по этому поводу говорит Армянское радио?» — спросил он.
  «Нет, что?»
  «Армянскому радио задают вопрос: Возможно ли построить коммунизм в Армении? Армянское радио отвечает: Да, но мы бы предпочли, чтобы вы построили его в Грузии».
  Анна рассмеялась, но на самом деле ее мысли были где-то в другом месте. Она чувствовала себя продавцом, пытающимся забить первый палец в дверь. Быть дружелюбной и вежливой было недостаточно; в конце концов, нужно было пробиться силой.
  «Послушайте, доктор Антоян, — сказала она. — Мой фонд очень заинтересован в этой теме».
  «Какая тема?»
  «Коррупция в Советском Союзе».
  "Я понимаю."
  «И нам бы очень хотелось узнать об этом подробнее. Возможно, вы могли бы написать для нас небольшую статью об экономической ситуации, обобщив то, что вы мне рассказали. Всего несколько страниц. Разумеется, мы предложим вам небольшую исследовательскую стипендию, если вы согласитесь».
  Арам улыбнулся, словно точно знал, чем занимается фонд Анны. Анна двинулась вперед.
  «Как вам такой вариант?» — спросила она.
  Арам по-прежнему не отвечал. Он просто сидел, сохраняя невозмутимое выражение лица, с улыбкой на губах.
  «А ты что думаешь?» — снова спросила Анна, на этот раз почти шепотом.
  Но армянский врач хранил молчание. После еще нескольких мучительных секунд он посмотрел на часы, заметил, как поздно, и сказал, что ему пора возвращаться в общежитие в университетском городке. Когда он встал, чтобы уйти, Анну затошнило. Она была уверена, что упустила свой первый и, вероятно, последний шанс завербовать молодого армянина. Это чувство ничуть не уменьшилось, когда доктор Антоян на прощание нежно и ласково поцеловал ее в щеку.
  Ответ Арама Антояна пришел на следующий день. Это была одна страница машинописного текста, помещенная в запечатанный конверт, который он отнес в офис Даниэль Мартон. Анна была удивлена, когда Даниэль позвонила и сказала, что доктор Антоян оставил ей сообщение; она боялась, что больше никогда от него ничего не услышит. Но когда Анна прочитала само сообщение, она была удивлена еще больше. Оно гласило, в полном объеме, следующее:
  Некоторые наблюдения о Советском Союзе
  1. Радио Армении задают вопрос: Что такого странного в номерах 1714 и 2114 отеля «Россия» в Москве? Радио Армении отвечает, что это смежные номера.
  2. Армянскому радио задали вопрос, должен ли комиссар закрывать дверь своего кабинета, занимаясь любовью со своей секретаршей. Армянское радио советует не делать этого, так как люди могут подумать, что он выпил.
  3. Армянскому радио задают вопрос: Что происходит с итальянками, которые слишком долго остаются в СССР? Армянское радио отвечает, что, когда они возвращаются домой, все бюстгальтеры кажутся им маленькими.
  4. На Армянское радио задали вопрос: Должна ли женщина выйти замуж за мужчину, который был заключен в тюрьму за убийство своей первой жены? Армянское радио отвечает, что это не проблема, поскольку он холост.
  5. В армянское радио поступил вопрос, можно ли заниматься сексом с женщиной на площади Ленина в Тбилиси. В армянском радио ответили, что можно, но люди, вероятно, остановятся и дадут совет.
  6. Армянскому радио задают вопрос: Можем ли мы создать социализм во Франции? Армянское радио отвечает: Вероятно, но кому он нужен?
  Первая мысль Анны была, что это какой-то код, полный скрытого смысла, или уловка. Никто в здравом уме не стал бы отправлять в ответ на её вопрос простой список шуток. Но, подумав об Антояне и соблазнительном взгляде в его глазах, ей показалось, что единственным скрытым смыслом его сообщения было желание переспать с ней. Хорошо, подумала она. Невинный мотив. Она позвонила Даниэль и попросила её связаться с армянским врачом.
  «Позвоните ему сами», — сказала французская журналистка. «Его номер 537-17-77». В ее голосе слышалась нотка раздражения.
  В тот же день Анна позвонила доктору Антояну в его лабораторию и предложила встретиться за ужином. «Почему бы и нет?» — ответил Арам. Анна намеренно выбрала шикарный ресторан, который Арам никак не мог себе позволить на свою исследовательскую стипендию. Это было небольшое и элегантное заведение на острове Сен-Луи, которое много лет назад было любимым местом ее отца. Анна упомянула имя посла Барнса, когда бронировала столик, и ей пообещали столик на открытой террасе с видом на Сену. Она возвращалась в отель, чтобы подготовиться, когда ей вдруг пришло в голову, что ей надоели все вещи в ее гардеробе. Она остановилась в отеле «Бристоль», недалеко от магазинов модной одежды на улице Фобур-
  Сен-Оноре, и, поддавшись внезапному порыву, заглянула в один из самых стильных бутиков. Через тридцать минут она вышла в новом твидовом костюме с облегающей юбкой и коротким, приталенным жакетом. Она также позволила продавщице уговорить ее купить новую шелковую блузку с многозначительным вырезом на шее.
  «Почему ты так откровенен со мной?» — спросила Анна, когда они допили первую бутылку вина. «Я думала, русским нужно быть очень осторожными с иностранцами».
  «Я армянин, — сказал он. — Не русский».
  «Я имел в виду „советы“. Но это одно и то же. Вы не боитесь, что кто-то увидит, как вы разговариваете с американцем, и сообщит об этом или вызовет на допрос?»
  «Вовсе нет. Я учёный. Работа с иностранцами — часть моей работы. Я не знаю никаких секретов, так почему это должно кого-то волновать? Моя работа в Париже — научиться диагностировать состояние, называемое «рефлюкс», в мочевыводящих путях маленьких детей. Вот почему меня сюда и отправили. Остальное — ерунда. В общем, как я уже сказал, я армянин. Все в Москве знают, что мы ненадёжны».
  «Почему вы ненадежны?»
  Он наклонил голову, словно это был вопрос, на который он не очень-то хотел отвечать, но затем продолжил: «Есть старая пословица, которую цитирует уважаемый Джордж Оруэлл в одной из своих книг: „Доверяй змее прежде, чем еврею, и еврею прежде, чем греку. Но никогда не доверяй армянину“».
  «Это несправедливо».
  «Конечно, нет, но это забавно. И в этом есть странная доля правды. Армяне не очень-то заслуживают доверия».
  «Почему бы и нет?» — спросила Анна. Она понятия не имела, к чему приведет разговор, но была полна решимости на этот раз позволить ему самому задавать темп.
  «Потому что мы слишком много страдали. Мы исходим из предположения, что остальной мир нас ненавидит, поэтому нас не слишком волнует, наживем ли мы еще несколько врагов. На самом деле, я подозреваю, что армянам даже нравится, что их так повсеместно презирают. Это часть нашей национальной идентичности».
  «Это звучит совершенно безумно», — сказала Анна. «Выпейте еще вина».
  «В этом нет ничего безумного. Мы, армяне, — жертвы географической случайности. Наше великое несчастье, нация, любящая читать Шекспира и сонеты Уильяма Вордсворта, — существовать на бесплодных степях восточной Анатолии и Кавказа. Только подумайте! Нация ремесленников, торговцев и поэтов, окруженная людьми, чье представление о науке сводится к изобретению новых степеней плети для пыток своих пленников. Какая абсурдная географическая ошибка! Но извините. Я говорю как армянин».
  «Выпейте еще вина», — повторила она. «Что вы имеете в виду, говоря „говорить как армянин“?»
  «Я имею в виду, что говорю как жертва. В этом наш главный национальный недостаток. Мы, армяне, обожаем быть жертвами. Мы любим это так же, как человек с ампутированной конечностью любит свою культю. Это наше оправдание, смысл нашего существования».
  Какая странная мысль, подумала Анна. Ей пришло в голову, что почти каждый, кого она встречала в последние несколько месяцев, был одержим какой-нибудь безумной идеей. Стоун. Тейлор. Теперь этот армянский врач. Возможно, даже она сама.
  «Если бы моя подруга Рут Мугрдичян тебя услышала, ей бы захотелось врезать тебе по носу», — сказала Анна. «Она бы рассказала, как турки хладнокровно застрелили ее прадеда и оставили ее двоюродную бабушку умирать в канаве на дороге в Алеппо. И не говори мне, что ее бабушка и дедушка обожали изображать из себя жертв. Это отвратительно».
  «Возможно, в каждом отдельном случае это трудно увидеть, — ответил Антоян. — Но нужно отстраниться от этого пафоса и подумать обо всех случаях в совокупности. Просто невозможно, чтобы миллион человек погибли за несколько месяцев, если они каким-то образом не смирились с этой судьбой, если они не приняли мученичество и смерть. В этом опасность для нации романтических поэтов, такой как Армения. Ее народ влюбляется в идею самоубийства. И я вам говорю, армяне влюблены в свою боль. Они ненавидят от нее отказываться».
  «А вы нет?»
  «Нет, не я. Я не хочу быть жертвой, и я не жертва. Мой отец не был жертвой, как и его отец».
  «Что они сделали?»
  «Они были бойцами. Мой отец воевал под Сталинградом против немцев. Мой дед сражался с генералом Антраником, когда армянская милиция и Красная армия штурмовали Баку и Коканд. Он расстрелял множество мусульман. Я уверен, что азербайджанцам и узбекам он казался безжалостным убийцей армян».
  «Вас это беспокоит? То, что он убил так много мусульман?»
  «Не очень-то и сильно. Я лучше буду ненавидим как убийца, чем как жертва».
  «Но люди не ненавидят жертв».
  «Да, конечно, — сказал Антоян. — Жертвы испытывают нечто более жестокое, чем ненависть. Они чувствуют презрение. И мне это совсем не нужно».
  Анна собиралась снова возразить, но армянин поднялся со стула. К ресторану подошла семья цыган, надеясь продать посетителям цветы. Метрдотель пытался их прогнать, и шум становился все громче. Антуан, держа в руке десятифранковую купюру, перегнулся через метрдотеля и достал букет вчерашних гвоздик.
  «Пожалуйста, не поощряйте их, месье», — сказал метрдотель.
  Армянин проигнорировал его и вернулся на своё место. Он передал цветы Анне.
  «У себя дома в Ереване, — сказал он, — в такой приятный вечер дорога в город была бы заполнена женщинами, продающими гвоздики из своих садов, гораздо красивее этих. Поэтому я дарю их вам как символ того, что живо и изящно в моем родном городе. Возможно, вы когда-нибудь приедете туда и купите себе немного».
  «Возможно, так и будет», — сказала Анна, пытаясь представить себе эту странную республику коньячных мастеров, продавцов цветов и угрюмых трагиков. — «Но я сомневаюсь».
  Анна оплатила счет, Антуан не возражал, и они отправились на прогулку вдоль Сены. Крошечный остров Сен-Луи был полон людей. Анна и Арам присоединились к ручью, ведущему к Нотр-Даму и площади Сен-Мишель. Река мерцала огнями города и лунного неба: изящная лодка-лодка скользила под Малым мостом. Арам обнял Анну. Она позволила ему остаться в этом положении. Пусть он думает, что соблазняет ее, если ему так нравится, подумала она. Она все еще могла контролировать эти отношения и использовать их в своих целях.
  Антуан проводил ее к скамейке на набережной Орфевр, подальше от толпы вечерних прогуливающихся. Он нежно взял руку Анны в свою, открыв ладонь в свою сторону.
  «Я предскажу вам судьбу, дорогая мисс Морган», — сказал он.
  «Вы гадалка по ладони?»
  «Это один из моих восточных навыков. Гадание по ладони. Колдовство. Гадание на воде. Если бы я не был врачом, я был бы шаманом. Вот. Расслабьте руку, и я посмотрю».
  Анна обмякла ладонью, пока он изучал морщины, проступающие по мягкой коже. Пока он осматривал ее, Анна посмотрела на его руки. Это были руки врача. Уверенные, сильные, рассудительные. Она представила, как должно выглядеть его тело без одежды. Он не был худым чистокровным скакуном, как Тейлор. Скорее, он был похож на кавказскую лошадь, с плотно сомкнутыми копытами и компактным телосложением, умело передвигающуюся по узким горным тропам.
  «Вы прекрасная женщина», — сказал он.
  «Спасибо», — ответила Анна. «Но какое это имеет отношение к гаданию по руке?»
  «Всё», — сказал он. «Я могу прочитать эту руку и это лицо, как открытую книгу».
  «Хорошо, Свенгали. Давай».
  «По твоей руке я вижу, что у тебя было много любовных романов».
  «Не так уж и много», — оправдываясь, сказала Анна.
  «Но мужчины были слишком слабы для тебя. Это были эгоистичные мальчишки. Им нужна была мать, или сестра, или, может быть, девушка на одну ночь. Но женщины им не нужна была».
  Анна хотела отдернуть руку, не потому что он был неправ, а потому что он был прав. «Это правда, — сказала она. — Но ты же не читаешь это по моей руке».
  «Вы хотите быть влюблены в зрелого и уверенного в себе мужчину, — продолжил он. — В мужчину, который знает, что такое любовь».
  "Да."
  «Но сейчас ты не влюблена».
  Анна долго думала о Тейлоре. «Полагаю, это так», — сказала она.
  Антуан еще двадцать секунд изучал ее руку. Единственными звуками были шум ветра в ушах и далекие автомобильные гудки на площади Сен-Мишель.
  «Вас что-то беспокоит, — наконец сказал он. — Ваша работа».
  «Да», — сказала Анна, проявляя всё больший интерес и любопытство. — «Но чего я боюсь?»
  Он изучил ее руку, а затем поднял на нее взгляд из-под черных бровей. На его лице появилась та легкая улыбка, которая, казалось, возникала, когда взгляд обращался к истинной природе ее работы.
  «Я не знаю, — сказал он. — Но ты оказываешься в ловушке чего-то, из чего не можешь вырваться, из чего не хочешь вырваться. И постепенно это становится твоей судьбой».
  Анна почувствовала озноб, словно от внезапного порыва ветра вдоль реки. «Пошли», — сказала она. «Мне холодно».
  Армянин снял пальто и накинул его на плечи Анны. Они молча шли вдоль набережной около пятидесяти ярдов.
  «Ты не гадалка, — сказала она спустя некоторое время. — Ты просто неплохо угадываешь. Ты мог бы сказать то же самое о ком угодно. Все хотят быть влюбленными. Все беспокоятся о работе».
  «Возможно, это правда, — сказал Антоян. — Но искусство гадания по ладони заключается в том, чтобы обратиться к сердцу только одного человека. А это не так-то просто».
  Анна смотрела на него нежно и настороженно. Каким-то таинственным образом он менял характер их взаимодействия, так что оно переходило под его контроль, а не под её. Она чувствовала, как почва уходит из-под ног, и хотела восстановить равновесие.
  «Послушай, Арам, — сказала она. — Когда ты поедешь домой?»
  «К сожалению, прошло две недели».
  «Когда вернетесь в Ереван, не могли бы вы поддерживать со мной связь?»
  "Почему ты спрашиваешь?"
  «Потому что мне интересно, что вы говорите об Армении. Моему фонду тоже. И мы хотели бы отблагодарить вас за оказанную нам помощь».
  Армянин долго молчал. Идя, он смотрел в землю, погруженный в свои мысли.
  «Приходи завтра вечером поужинать со мной, и мы поговорим об этом», — наконец сказал он. «Мне также нужно кое-что с тобой обсудить. Но, пожалуйста, больше никаких разговоров о деньгах. Мне от тебя кое-что нужно, но это не деньги».
  «Где мы встретимся? В университетском городке?»
  «Нет. Это не то место. Нас бы увидели. Возможно, мы могли бы встретиться в вашем отеле».
  «Ах. Значит, тебе всё-таки не всё равно, увидит ли нас кто-нибудь».
  «Конечно, мне не всё равно, — сказал Антоян. — Я же говорил, я не хочу быть жертвой».
  37
  Анна остановилась в небольшом номере люкс в отеле «Бристоль». Комнаты были простыми и стильными, обитыми изысканными тканями бежевых и серо-коричневых оттенков. Номер люкс стоил почти 2000 франков за ночь — целое состояние по меркам 1979 года, — но деньги, казалось, бесконечно текли со счетов в Роквилле, и за последние несколько месяцев Анна привыкла путешествовать первым классом. Это была одна из многих мелких неприятностей, которые вошли в ее жизнь по мере того, как она все глубже погружалась в мир непроверенных тайных операций.
  Арам Антуан позвонил из вестибюля и предложил подняться наверх. Анна тут же согласилась; она надеялась, что он так и сделает. Встреча в номере будет более безопасной и интимной — что, по мнению Анны, было бы хорошим решением в обоих случаях. Сначала она предусмотрительно выключила свет, как это сделал Хоффман в Афинах, но потом решила, что слишком темно, и включила его обратно. Она также, в своей женственной манере, привела комнату в порядок и надела еще один недавно купленный наряд с улицы Фобур-Сен-Оноре — простую черную сорочку. И наконец, она открыла мини-бар и налила два стакана водки: один для Арама, другой для себя.
  В ожидании стука в дверь Анна в последний раз прокрутила в голове свои мысли. Суть любой успешной вербовки заключалась в контроле — как над собственными эмоциями, так и над эмоциями объекта вербовки. Она вспомнила слова Хоффмана, сказанные в Афинах, и слова Маргарет Хоутон, сказанные ей много лет назад в ресторане в Вашингтоне. Задача хорошего сотрудника разведки — почувствовать, чего хочет от жизни другая сторона, и помочь ей этого достичь. Это, в некотором смысле, похоже на то, что соблазнительная женщина пытается сделать с мужчиной: создать мир, отчасти иллюзионный, в котором он сможет реализовать свои самые сокровенные надежды и желания. Сначала это показалось Анне очень женским определением работы в разведке, но если она чему-то и научилась за последний год, так это тому, что первоначальные наставления Маргарет были верны. Мужская мифология разведки — это чепуха. За исключением редких «паршивых овец», таких как Али Аскари, шпионаж — это не «сжигание» людей, «издевательства» над ними или «затягивание гайки». Речь шла о том, чтобы ласкать людей, уговаривать их, проникать в их сны и кошмары и переводить эти сокровенные видения на язык мира; речь шла о том, чтобы вести людей по пути к взаимосогласованной цели, пусть иногда и окольным путем.
  Задумчивость Анны прервал резкий стук в дверь. Несмотря на спокойную репетицию, она внезапно почувствовала прилив тревоги, как актриса, готовящаяся к новой пьесе. Но ей не стоило так сильно волноваться. Ведь, сама того не зная, доктор Антоян приехал в отель «Бристоль», чтобы разыграть драму собственного сочинения.
  Когда армянин сел, держа в руке стакан водки, он серьезно наклонился к Анне. Характерное выражение недоуменного задумчивого размышления исчезло с его лица. Он пришел обсудить дела. Анна размышляла, с чего начать, но доктор Антоян опередил ее.
  «Я должен вам кое-что сказать», — заявил он.
  «Это интересно, — сказала Анна. — Потому что я тоже должна тебе кое-что рассказать».
  «Если вы не возражаете, я начну первым. Это может облегчить вам задачу, а может и усложнить. Я не знаю. Но я был с вами не совсем честен».
  «Черт возьми, — подумала Анна. — Этот сумасшедший армянин сейчас скажет мне, что он офицер КГБ и хочет меня завербовать».
  Но дело было далеко не на этом. Антоян начал окольным путем — что было для него необычно, но в данных обстоятельствах понятно.
  «Насколько хорошо вы знаете Советский Союз, мисс Морган?» — спросил он.
  «Немного», — ответила она. «Не очень много». Взглянув на его лицо, она заметила, что он подстриг свою черную бороду с прошлой ночи. Это больше не казалось признаком креативности, а скорее маскировкой и контролем.
  «Для остального мира, — продолжил он, — советское государство, вероятно, выглядит как неприступный и неуязвимый колосс. Но если вы там живете, вы знаете, что все совсем иначе. По всей стране есть люди, которых на Западе называют «диссидентами». Они повсюду. Вы не найдете никого моего возраста, никого хоть немного здравомыслящего, кто бы в глубине души не понимал, что великий Советский Союз — это больное и умирающее животное».
  Анна кивнула. Она вспомнила слова Эдварда Стоуна, сказанные им в самом начале этого странного путешествия. Он использовал почти те же слова, описывая упадок советского государства.
  «Эти диссиденты повсюду в Советском Союзе, — продолжил он, — и особенно много их в моей собственной республике. Но в Армении их называют не диссидентами, а патриотами».
  «А вы — армянский патриот», — сказала Анна. Она чувствовала первые признаки надвигающейся опасности.
  «Да. Несмотря на некоторые вещи, которые я сказал вчера вечером, я армянский патриот. Я не политик. На самом деле, я ненавижу политику так же, как и любой честный учёный. Но я люблю свою страну в том смысле, который выходит за рамки политики».
  Анна снова кивнула. «Полагаю, я это о вас знала», — сказала она.
  «Поэтому я уезжаю домой через две недели. Я мог бы остаться здесь, на медицинском факультете, еще на год. Возможно, и дольше. Я очень хорошо справляюсь со своей работой. Но я чувствую, что должен вернуться домой, чтобы быть с людьми, которые чувствуют то же, что и я».
  «Кто они, ваши соотечественники-патриоты? Чего они хотят?»
  «Я расскажу вам немного истории, чтобы вы знали, кто мы. Наше диссидентское движение началось в апреле 1965 года, в пятидесятую годовщину геноцида нашего народа. Аппаратчики, управляющие Армянской республикой, не планировали никаких церемоний в честь этого события. Это было неудобно, как любят говорить русские. Но простые люди не могли этого допустить. Эта боль была их идентичностью, и они хотели кричать — чтобы мир знал, что они всё ещё существуют. Они вышли на улицы тысячами, устроив грандиозное, полное слёз шествие, которое продолжалось весь день и до следующего. Местный КГБ и ополчение сошли с ума. Но они не смогли это остановить».
  «Вы участвовали в марше?»
  «Да, конечно, я участвовала в марше. Мне было шестнадцать. Мне хотелось кричать, как и всем остальным. Но после того, как мы перестали кричать, мы с друзьями захотели сделать что-то еще».
  "Что это было?"
  «Мы хотели построить настоящее государство. В 1968 году некоторые из моих соотечественников создали группу под названием «Армянское движение за самоопределение». Они утверждали, что ни одно правительство в Ереване не может быть легитимным без свободных выборов. Это была довольно революционная идея в 1968 году, и многих из них посадили в тюрьму. Некоторые, кого не арестовали, ушли в подполье. Некоторые даже отправились в Бейрут, чтобы присоединиться к тайным армянским организациям, которые начали создаваться там в начале 1970-х годов».
  "А вы?"
  «Я был осторожен и осмотрителен. Возможно, я также боялся. Я поступил в университет в Москве, и все говорили мне, что мне суждено добиться больших успехов. Я не хотел разрушить свои шансы. Видите ли, умный ученый в Советском Союзе может прожить очень хорошую жизнь. Это не то, что можно выбросить на ветер. Но все это время, работая и учась, я поддерживал связь со старыми друзьями. Они были очень взволнованы кампанией по убийству турецких дипломатов. Все эти горячие головы хотели сбежать в Дамаск, присоединиться к АСАЛА и убивать турок. Но я считал это ужасной ошибкой».
  «Почему?» Анна позволяла волнам его аргументов плестись о нее, ожидая увидеть источник, из которого они исходят.
  «По всем причинам, которые я объяснил вам вчера вечером. Мы — народ, застрявший в прошлом. Мы хотим, чтобы мир увидел наши старые раны, чтобы мы вместе пережили наши страдания, чтобы мы почтили память, чтобы мы извинились. Но я думаю, что такой подход неправильный. Он держит нас в цепях к этому мертвому животному прошлого. И это приведет нас к той же трагической ошибке, что и раньше».
  «В чём заключается эта ошибка?»
  «Мы ищем спасения во всем мире. Мы хотим, чтобы турки извинились перед нами. Мы хотим, чтобы Москва защитила нас. Мы хотим, чтобы Америка любила нас. Мы ищем кого-то, кто придаст достоинство и определит нашу расу. Но с этим покончено. Когда я приехал в Париж и получил возможность подумать самостоятельно, я понял, что устал от армянского прошлого. Я хочу построить армянское будущее. Я хочу, чтобы мы были обычной частью современного мира, как и все остальные. И я нашел небольшую группу людей, которые чувствуют то же самое, что и я».
  «Браво, — сказала Анна. — Но в одиночку ты не справишься. Тебе нужна помощь».
  «Я знаю. Именно поэтому я здесь, с вами. Я точно не знаю, чем вы занимаетесь, вы и ваш „фонд“, но у меня есть предчувствие, что вы можете нам помочь».
  Анна глубоко вздохнула. Вот оно. Он перешёл черту сам, без малейшей помощи. Действительно ли он знал, что находится по ту сторону?
  «Я хочу рассказать вам о том, чем я занимаюсь, — сказала она, — чтобы в дальнейшем между нами не возникло недопонимания. Мой фонд тесно сотрудничает с правительством…»
  «Только не говори мне этого», — вмешался он.
  «Я должен вам кое-что рассказать. Я представляю…»
  «Не говори мне этого!» — резко повторил он. «Лучше не говорить».
  Анна остановилась и задумалась. Конечно, от нее не требовалось рассказывать ему все подробности. Но ее беспокоило то, что она обходит стороной главный факт их отношений.
  «Иногда, — сказала она, — лучше точно знать, во что ты ввязываешься. Неприятности могут случиться позже».
  «Иногда лучше оставить всё как есть. В данном случае мне от вас нужно нечто совершенно конкретное. И если вы сможете это для меня достать, всё остальное не имеет значения».
  Анна испытывала странное чувство дезориентации, словно охотница сама была добычей. «Что тебе от меня нужно?» — спросила она.
  «Мы с друзьями решили, что хотим, чтобы Армения присоединилась к революции».
  "О чем ты говоришь?"
  «Революция единого мира. Приезжая в такое место, как Париж, из Советского Союза, понимаешь, что в мире происходит нечто, не имеющее ничего общего с капитализмом, социализмом или даже политикой. Оно связано с коммуникацией. Мир становится единым, и мы, армяне, хотим присоединиться. Прямо сейчас».
  «К чему присоединиться? Я до сих пор не понимаю, что вы имеете в виду».
  «Мы хотим сидеть с тобой у одного костра по вечерам. Мы хотим смотреть одни и те же новости по телевизору, одни и те же фильмы в субботний вечер, танцевать под одну и ту же музыку. Мы хотим вести одни и те же разговоры. Если мы сможем это сделать, всё остальное само собой уладится».
  «Как я могу вам в этом помочь?»
  «На самом деле всё просто», — сказал он, протягивая к ней руки. — «Просто нужно подобрать подходящие антенны».
  Сначала она подумала, что он её разыгрывает. «Какие антенны?»
  «Телевизионные антенны».
  «О чём ты говоришь, Арам? Ты что, с ума сошёл?»
  «Пожалуйста! Это самое серьезное в мире. Кремль в ужасе от того, что Соединенные Штаты когда-нибудь запустят спутник, способный транслировать телевизионные изображения по всей территории Советского Союза. Я знаю это от своего друга, который работает в Центральном научно-исследовательском институте № 50 в Большево под Москвой. Он говорит, что несколько лет назад Политбюро приказало всей его лаборатории прекратить работу над противоспутниковым оружием и найти способ предотвратить передачу телевизионных изображений со спутника».
  «Вот как?» — спросила Анна, пытаясь вспомнить название и местонахождение института. — «Что они рекомендовали?»
  «Ничего. Они сказали, что это невозможно, не сбив спутник».
  «Но над Советским Союзом нет ни одного телевизионного спутника».
  «Нет, но над Европой находится телевизионный спутник, и их будет ещё больше».
  «Возможно, и так. Но какая от этого польза? В Советском Союзе сигналы не перехватили бы. КГБ обнаружил бы спутниковую антенну за минуту».
  «Конечно, они бы так и сделали. Но, дорогая мисс Морган, вам не нужна спутниковая антенна. Можете использовать что-нибудь другое, не больше столешницы этого стола». Он указал на небольшой приставной столик рядом с диваном.
  "Ерунда."
  «Это называется фазированная телевизионная антенна. Её можно настроить, как тарелку, для приёма спутниковых снимков. Но направлять её нужно электронным способом, а не физически. Её можно повесить на стену или положить на крышу. Она практически невидима».
  "Ты серьезно?"
  «Я говорю совершенно серьёзно. Это очень простое устройство, но, к сожалению, оно ещё не поступило в коммерческую продажу. Я подумал, что, возможно, ваш фонд мог бы помочь нам его приобрести».
  «Что бы вы с этим сделали?»
  «Мы бы использовали это для связи Еревана с миром. Сначала мы бы делали это втайне. Установили бы антенну с видеорегистратором в таком месте, где КГБ не смог бы её найти. Каждую ночь мы бы следили за мировыми новостями и отправляли бы сводку нашим друзьям на телеканал в Ереване. Через некоторое время, возможно, мы бы отправили им немного видеозаписи с фотографиями некоторых мест, о которых сообщалось в новостях. А потом, если бы им можно было доверять, ещё немного. А затем мы бы отправили всю кассету для использования на армянском телевидении».
  «И дело не только в новостях. Наши люди хотят знать, что читает мир, что смотрит в кинотеатрах и слушает в концертных залах. Мы хотим узнать о мире, который не ограничен Кавказом, абсурдом коммунизма или трагедиями османской истории. Мы хотим жить настоящим, вместе со всем миром, без турецких призраков у дверей. Тогда мы наконец сможем присоединиться к миру Европы и Америки».
  «Это прекрасная мечта, Арам, — сказала Анна. — Но тебе это никогда не сойдет с рук. Власти узнают о твоих действиях и остановят тебя в тот же момент, как иностранные кадры будут показаны по армянскому телевидению».
  «Не будьте так уверены. Армяне — патриоты. В этом и заключается особенность народа, который действительно много страдал. Никто из нас не встанет на сторону Москвы против армянского народа».
  «Но в конечном итоге потребуется сотрудничество всех людей, которые создают армянское телевидение, и всех людей, которые его смотрят».
  «И что? Быть армянином — значит быть участником заговора. Всё просто. Мы готовы. Всё, что нам нужно, — это ваша помощь в приобретении подходящей антенны».
  Анна не была уверена, стоит ли воспринимать его слова всерьез. Это все еще звучало безумно, хотя и несколько менее безумно, чем она думала сначала. Но, глядя на Арама, ей вдруг пришло в голову, что на самом деле неважно, что она думает об этой идее. Это была его мечта. Ее единственная задача — как офицера разведки — помочь ему ее осуществить.
  «Предположим, мы готовы помочь, — сказала она, — что бы вы хотели, чтобы мы сделали?»
  «Ага!» — ответил Антоян. «Я надеялся, что ты спросишь об этом». Он порылся в кармане пальто и достал лист бумаги, покрытый рукописной схемой электропроводки.
  «Это приготовил один из моих друзей, — сказал он. — Это предельно просто».
  «Кто твой друг?»
  «Прошу прощения. Я не могу вам сказать. Он армянский учёный, как и я, но больше ничего сказать не могу».
  «Он советский гражданин, француз или кто?»
  «Тише, — сказал Антоян. — Больше ничего. Вам не нужно ничего знать об этом человеке, потому что перед вами результат его исследований». Он указал на схему и точно начертанные на ней цепи.
  «Каждая из этих точек — крошечная антенна, — объяснил он. — Их сотни, и все они взаимосвязаны. Когда они управляются компьютером, их можно настроить на прием телевизионных сигналов с высокой точностью, даже если антенна не перпендикулярна волнам».
  «Простите, — сказала Анна, — но я этого не понимаю. Я завалила физику».
  «Поверьте мне на слово. Схема простая. Единственная сложность — это компьютер. Если ваши люди его соберут, он будет работать. Настоящая проблема не в сборке, а в доставке в страну. Теперь вопрос: сможете ли вы это сделать?»
  «Возможно», — сказала Анна. Она пыталась быть сильной, пыталась хоть как-то контролировать ситуацию.
  «Слова „возможно“ недостаточно. Вы сможете это сделать?»
  «Я постараюсь. Ничего не могу обещать. Я работаю в организации. Мне нужно получить одобрение других людей. Раньше они одобряли подобные вещи, но я не могу быть уверен».
  «Одних попыток недостаточно. Мне нужен ответ».
  Анна смотрела в окно своего номера на небольшой зеленый сад, окруженный узким двориком. Ей отчаянно хотелось сказать «да». В каком-то смысле это был тот самый момент, о котором она мечтала, когда пришла работать в агентство, момент, когда идеализм и активизм слились воедино.
  «Какой же ответ?» — настаивал он.
  "Да."
  «Что означает слово „да“?»
  «Да, я покажу этот рисунок своим коллегам и попрошу их сделать то, что вы хотите».
  «А если они скажут „нет“?»
  «Они не скажут «нет». Это не стоит тех хлопот, которые это им доставит. Не волнуйтесь. Если я даю обещание, я его сдержу».
  Арам закрыл глаза. Он выглядел совершенно измученным, его лицо было лишено энергии и эмоций. Он медленно поднялся на ноги и оглядел комнату.
  «Мне пора идти», — сказал он.
  «Останься ненадолго», — тихо сказала она. Ей было неловко от этой мысли, но она хотела, чтобы этот молодой человек с Кавказа посидел с ней немного, обнял ее; она хотела не столько секса, сколько чего-то более нежного. Она хотела прикоснуться к его лицу, помассировать ему спину, увидеть, как закрываются его большие, печальные глаза, и почувствовать, как его тело засыпает рядом с ее.
  «Я должен уйти», — повторил он. «Мне здесь опасно. И вам тоже».
  Она снова посмотрела на огороженный сад и повернулась к нему. «Знаешь, Арам, я ошибалась. Я думала, что соблазняю тебя, а ты соблазняешь меня».
  «Вы всё ещё ошибаетесь. Никто никого не соблазняет. Это всё по-настоящему».
  Анна кивнула.
  «Мне придётся встретиться со своими коллегами», — сказала она.
  "Да."
  «На это потребуется примерно неделя».
  "Да."
  «Если они согласятся, на подготовку всего этого потребуется как минимум месяц», — сказала она, указывая на схему. «К тому времени вы вернетесь в Ереван. Как мы вам это доставим?»
  «Способ есть. Ваши люди будут знать, как это сделать».
  "Что это такое?"
  «Я скажу тебе, когда мы снова встретимся, через неделю. Если ответ будет положительным».
  Анна вздохнула. «Хорошо».
  «Как нам организовать следующую встречу?»
  «Все как и раньше. Я позвоню тебе в лабораторию. Мы договоримся о встрече. Ты придешь. Единственное отличие в том, что на этот раз приходи за два часа до указанного времени. Если я скажу восемь, приходи в шесть».
  Он кивнул и впервые за этот вечер одарил всех своей очаровательной полуулыбкой. «Из тебя получилась прекрасная шпионка, моя дорогая», — сказал он.
  Они обнялись у двери, сначала осторожно, поцеловав друг друга в щеку. Было трудно понять, кто из них первым поддался, чьи губы открылись, а чьи глаза закрылись. Это был страстный поцелуй, который разрушил любую преграду, существовавшую между ними. Арам положил руки ей на грудь, затем на бедро, и только тогда — когда ее тело извивалось к нему, так сильно натянутое от желания, что казалось, будто нить порвалась, — она оттолкнула его.
  Арам в последний раз одарил всех своей очаровательной улыбкой, повернулся и пошёл по коридору. Анна понимала, что совершила ошибку, вступив с ним в интимную связь. Это было грубое нарушение профессионализма, непростительное и неисправимое. Но в тот момент ей было, честно говоря, всё равно. Как и её коллеги в Карпетленде, она уже давно переступила черту приличия.
  38
  первоочередной задачей ЦРУ во всем мире была встреча на высшем уровне Движения неприсоединения в Гаване, Куба. Эта встреча оказалась пустой пропагандистской акцией, которую в прошлые годы мудро игнорировали даже большинство членов организации. Но не в этом году. Президент, похоже, заинтересовался вопросами «Север-Юг», и штаб-квартира наперебой пыталась предоставить разведывательную информацию о его любимом проекте. Поэтому были разосланы телеграммы во все станции и базы в Африке, Азии, Латинской Америке и на Ближнем Востоке с просьбой предоставить подробную разведывательную информацию о том, что произойдет в Гаване в начале сентября. В профессиональных кругах это называлось «заданием задачи».
  Тейлору, как и всем остальным, было поручено отправиться в Гавану. Но в остальном штаб-квартира была на удивление неразговорчива с базой в Стамбуле. Казалось, что ему дали передышку, ожидая, что что-то произойдет. Это дало ему дополнительное время для изучения важного вопроса саммита неприсоединения, перечисленного в стопке вопросов, лежащих на его столе:
  «— Определите различные подгруппы, ядра, собрания и выездные делегации Движения неприсоединения. Исключаются ли из него те члены, которые обычно должны входить в состав группы?»
  «— Определите делегации, делегатов и сторонних лиц, которые, по-видимому, обладают уникальным влиянием в рамках Движения неприсоединения (инициаторов и влиятельных лиц), а также их позиции.»
  «—Выявить уязвимые места Кубы в вопросах Движения неприсоединения и действия Кубы по предотвращению попыток США изменить призыв Кубы в армию».
  «—Каких именно членов Движения неприсоединения кубинцы пытаются примирить? Каким образом?»
  Это напомнило Тейлору итоговый экзамен по социологии в колледже, с дополнительными заданиями на получение дополнительных баллов. Он мог представить себе молодых специалистов ЦРУ по всему миру, работающих сверхурочно, чтобы предоставить самую свежую информацию, скажем, о роли Сомали и Индонезии в обсуждении экономических вопросов ЮНКТАД/G-77, затрагивающих наименее развитые страны.
  Первоначально Тейлор отправил домой телеграмму с извинениями, в которой объяснял, что из-за неприсоединения Турции к Движению неприсоединения он не сможет предоставить никакой информации о встрече в Гаване. Но всё оказалось не так просто. Штаб-квартира прислала ответную телеграмму с просьбой проверить свои иранские, курдские и арабские активы на наличие информации, а также напомнила начальнику базы, что «эта кампания представляет прямой интерес для президента».
  После того, как саммит Движения неприсоединения состоялся, из штаб-квартиры посыпалась лавина телеграмм с требованиями ответить на такие важные вопросы, как: «Предпринимали ли рабочие группы Замбии какие-либо смягчающие меры или их действия полностью поддерживали Кубу?» А для тех, кто хочет получить дополнительные баллы, был еще один сложный вопрос: «Как деятельность отдельных стран на заседаниях комитетов соотносилась с их презентациями на открытых заседаниях? На какие компромиссы кто пошел и как они были достигнуты? Особый интерес в этом отношении представляют Кувейт, Нигерия, Сомали, Ирак, Танзания, Мозамбик, Ямайка, Перу и Гайана. (Одну ночь делегаты описали как «ночь ада». Что произошло в ту ночь?)»
  Тейлор как раз составлял причудливую телеграмму в ответ на последний запрос («„Ночь ада“ началась, когда член гаитянской делегации прибыл в конференц-центр в сопровождении двух женщин-членов организации „Тонтон Макуты“…»), когда его секретарь позвонила и сообщила, что ему звонят из Америки. Это было странно. Люди редко звонят из Америки. Еще страннее стало, когда Тейлор поднял трубку и услышал безошибочно узнаваемый голос Эдварда Стоуна. Казалось, он звонит с таксофона где-то недалеко от кольцевой дороги. На заднем плане слышался шум машин.
  «Вы знаете, кто это?» — спросил голос.
  «Конечно, да», — ответил Тейлор.
  «Это тот человек, за которого вы его принимаете».
  «Верно. Я так и думал».
  «Хорошо. Мне нужно немедленно с вами увидеться».
  "Как дела?"
  «Я объясню».
  «Хорошо. Когда вы хотели бы встретиться?»
  «Завтра вечером».
  «Куда? Дома?»
  «Нет. Где-то в Европе.»
  «О чём вы думали?»
  «Я вам сообщу», — сказал голос.
  «Вы сообщили нашему коллеге?»
  «Пока нет. Но я это сделаю. Это уже другой вопрос.»
  "Что?"
  «Ваш коллега меня кое о чём беспокоит. Нам придётся разобраться и с этим».
  «Без проблем. Как мне узнать, где мы встретимся?»
  Но Стоун уже повесил трубку. Сообщение пришло несколько часов спустя самым простым и прямым способом — телеграммой из штаб-квартиры Тейлору, озаглавленной, как и все подобные сообщения: « цитата: директор». В ней сообщалось: « Встреча, на которой обсуждался вопрос № А, состоится 17 сентября в 16:30 по московскому времени в доме № 93 по улице Бебек». Излишне говорить, что никакого «вопроса № А» не было .
  Тейлору пришлось дважды перечитать телеграмму, прежде чем он убедился, что всё понял правильно. Адрес принадлежал обветшалому отелю четвёртого класса, расположенному на севере Босфора от Стамбула, месту, где облупилась краска, а следы от сигарет на коврах и мебели даже не потрудились замаскировать.
  На следующий день поздно вечером Стоун встретил Тейлора у дверей его гостиничного номера. Впервые за всю историю Тейлор увидел, что старик выглядел неопрятно. Его глаза были покрасневшие и отекли после бессонной ночи в самолете; костюм был помят от неудачной попытки устроиться на ночлег в самолете; на галстуке было пятно; а кожа на лице имела мягкую, мясистую текстуру, как будто ее наносили слоями. Если бы это был кто-то другой, кроме Стоуна, можно было бы заподозрить, что он выпил. В соседнем номере, за ним, Тейлор увидел Анну, сидящую в кресле, а через окно – мерцающие огни кораблей на Босфоре.
  «Вы выглядите неважно», — сказала Тейлор.
  «Внешность обманчива», — ответил Стоун. «Я чувствую себя великолепно».
  «Как хочешь, но ты выглядишь так, будто не спал целый месяц».
  «Что такое сон, мой дорогой друг, когда мы стоим на пороге победы?»
  «В какой игре мы собираемся победить?»
  «Вы что, не читали свои телеграммы? В Афганистане произошёл государственный переворот. Человек Москвы, Тараки, только что был свергнут ещё более безжалостным человеком по имени Амин».
  «Отлично. Значит, Советы уйдут?»
  «Лучше, чем это, мой мальчик. Это значит, что они прорвутся еще глубже. Это значит, что они почти в сетке».
  Тейлор уже собирался спросить Стоуна, о чём тот вообще говорит, но старик схватил его за руку и повёл в гостиную к Анне. Она медленно поднялась и пожала Тейлору руку, спокойно и уверенно, как настоящая коллега. Он попытался поймать её взгляд, но её взгляд был прикован к чему-то другому. Что-то изменилось, но Тейлор пока не понимал.
  «Добро пожаловать в Стамбул», — сказал он. «Кстати, думаю, вам нужен новый турагент».
  «Нет, не подходит», — сказал Стоун. «Этот отель вполне удовлетворит наши потребности. Мы с мисс Барнс уедем завтра утром. И здесь царит особая атмосфера. Мне говорили, что агенты Гитлера останавливались здесь во время войны».
  «Отличное место. Но почему мы вообще встречаемся в Стамбуле? Почему не в Париже или Лондоне?»
  «Потому что мы контролируем эту обстановку. Или, точнее, вы — как начальник базы в Стамбуле — контролируете эту обстановку».
  «Для турок это будет новостью».
  «Я говорю не о турках. Я говорю о наших так называемых коллегах в Лэнгли».
  «Ах, эти», — сказал Тейлор.
  Анна молча слушала этот разговор. В тот момент интриги Стоуна интересовали ее гораздо меньше, чем получение разрешения на операцию у армянского врача, который ждал ответа в Париже. Стоун отговорил ее, когда она попыталась поднять этот вопрос часом ранее, когда они только приехали в отель, сказав, что они обсудят это вместе. Теперь, глядя на Тейлора, Анна думала не о любви или даже привязанности, а о том, как лучше всего им манипулировать. И, глядя на Тейлора его томным взглядом, она пришла к выводу, что ответ не так уж сложен.
  Тем временем Стоун открыл окно, чтобы впустить свежий воздух, и достал из портфеля небольшой прибор, издававший булькающий звук, похожий на разговор нескольких китайцев в ресторане димсам. Он служил для того, чтобы заглушить их разговор от подслушивающих, которых Стоун считал постоянно и везде поджидающими в соседней комнате.
  «Прошу прощения за столь внезапное обращение, — сказал Стоун, перекрикивая шумоподавление, — но у нас проблема».
  «Что это?» — спросил Тейлор.
  «Завершение».
  «Чего?»
  «О нашей деятельности. Я хочу, чтобы мы полностью прекратили свою деятельность к концу ноября. Всё закрыто, никаких дальнейших операций, никаких агентов, бегающих вокруг в поисках неприятностей. Ничего. Finito la musica ».
  «Куда так спешить?»
  «Я бы не назвал это спешью. Я бы назвал это благоразумием».
  «Хватит нести чушь, мистер Стоун. Что случилось?»
  «Пигмеи бросились в погоню, друзья мои. Маленькие люди в кабинете и их законодательные приятели считают, что обнаружили нечто противозаконное, и вызвали генерального инспектора».
  Анна внимательно посмотрела на Стоуна. Как ни странно, беспорядок, в котором находился старик, скорее воодушевил ее, чем напугал. «Что же они там обнаружили?» — спросила она.
  «Что-то в Афганистане».
  «И какое отношение ко нам имеет эта грязная история в Афганистане?»
  «Они думают, что я к этому причастен. В этом нет ничего такого, из-за чего стоило бы слишком беспокоиться. Просто как только люди начинают задавать вопросы в одной области, они неизбежно начинают шпионить и в других, проверяя корзину с бельем и пересчитывая столовые приборы».
  Тейлор откашлялся. «Не считаете ли вы, что вам следует быть с нами откровенными, мистер Стоун?» — сказал он.
  «Честно говоря, нет».
  «Я согласна с Аланом, — сказала Анна. — Тебе следует рассказать нам, чем ты занимался в Афганистане».
  «Обещаю, я расскажу тебе обо всем как-нибудь, когда у нас будет несколько свободных часов. Это довольно интересная история. Но сейчас не время».
  «Попробуй», — спокойно сказала Анна. «А чем ты занимался в Афганистане?»
  Стоун вздохнул. «Хорошо. Затравка. Там начинается война, мои юные друзья. С одной стороны — мощь и свирепость Красной Армии. С другой — кучка людей в смешных шляпах. Как вы думаете, откуда эта разношерстная сила берет боеприпасы и подготовку, чтобы бросить вызов Москве?»
  «От нас?»
  «Не напрямую. Не через какие-либо каналы, требующие от этих жалких обитателей седьмого этажа подписывать свои имена. Но косвенно — да. Они получают от нас поддержку».
  «От вас?»
  «От меня, если хотите. И от нескольких служб связи. Но я — подходящий виновник».
  «Кто дал на это разрешение?» — спросила Анна.
  «Ах. Благословенное разрешение. Какое чудесное представление у нас, американцев, что любое действие морально и законно, если кто-то его „разрешил“, и аморально, если нет. Мы, американцы, превратились в фетишистов бумаги, идолопоклонников официальных печатей и штампов».
  «Кто дал на это разрешение?» — повторила она.
  «В данном случае, если вам так уж интересно, советник по национальной безопасности в марте попросил меня сделать все возможное, чтобы продемонстрировать симпатию Америки к моджахедам . Я уверен, что где-то есть документ, подтверждающий это. Хотя, вряд ли это волнует какого-либо здравомыслящего человека».
  Пока Стоун говорил, его покрасневшие глаза расширились, а голос повысился. Возможно, это было связано с его усталостью и неопрятностью, но, наблюдая за ним, Анна поняла, что он — человек, находящийся на пределе своих физических и эмоциональных сил.
  «Генеральному инспектору будет не все равно», — сказала она.
  «Я бы не стал слишком беспокоиться по поводу генерального инспектора. Он мой старый друг, и он мне очень многим обязан. Проблема не в генеральном инспекторе, а в директоре, мистере Хинкеле, у которого сложилось странное представление, что он работает на Конгресс, а не на исполнительную власть».
  «Мне жаль вас расстраивать, босс, — сказал Тейлор, — но управление генерального инспектора уже задает вопросы. Несколько недель назад они навестили моего друга Джорджа Трамбо в Афинах».
  «Я в курсе этого», — сказал Стоун.
  «Вы уже знали, что они вызвали Джорджа?»
  «О да. Не хочу хвастаться, но я почти ничего не упускаю из виду, так или иначе».
  «Ты должен был мне сказать».
  «Почему? Зачем тебя волновать то, что не имеет значения? Я бы тебе сказал, если бы твой друг Джордж сказал что-нибудь необдуманное, что могло бы вызвать проблемы. Но он этого не сделал. Казалось, у него в голове пусто».
  «Старый добрый Джордж», — сказал Тейлор. Он мысленно отметил, что нужно отправить Соню в Афины.
  «Итак, — сказал Стоун. — Задали ли мы все наши маленькие вопросы?»
  Никто из них не ответил.
  «Хорошо. Тогда давайте поговорим о прекращении действия. Как вы, юные волшебники своего дела, знаете, это должно быть первой темой обсуждения при начале любой операции — как её остановить. Мы немного опоздали с этим, но не безнадёжно. Алан, а как насчёт твоего человека Мунцера?»
  «У него всё хорошо. Местная туркестанская община эмигрантов считает его лучшим, кто появился в городе со времён Тамерлана. Но его несложно будет оттолкнуть. Когда придёт время, мы просто скажем ему, что движение нуждается в нём в Америке, и отправим его домой».
  «А как же деньги?»
  «Он был хорошим солдатом. Вам обязательно следует выплатить ему пенсию, которую, по его словам, мы ему причитаем, и, если вы будете щедры, можете продлить с ним контракт еще на год. Но я бы за него не беспокоился».
  «Будет ли он говорить, если люди начнут задавать вопросы?»
  «Нет. Только если я ему скажу, что этого делать нельзя».
  «Как вы можете быть уверены?»
  «Потому что я нравлюсь Мунцеру. И он меня боится. Он думает, что я немного сумасшедший».
  «Умный парень».
  «Есть один вопрос, который меня интересует», — сказал Тейлор.
  «Задавайте вопросы».
  «Чего же добились все наши махинации в Узбекистане?»
  «Они подлили масла в огонь».
  «Что это должно означать?»
  «Вы, конечно же, оба понимаете, что эта наша маленькая драма разворачивается на двух экранах. Один — Центральная Азия, другой — Афганистан. Они взаимно усиливают друг друга. Вместе они внушают кремлёрам, что у них есть «мусульманская проблема», причём довольно серьёзная. Самое приятное, с нашей точки зрения, то, что московское решение этой проблемы только усугубит её».
  «Как им помочь?»
  «Вторжение в Афганистан. Когда войдут советские войска, ваш господин Мунцер поймет, что настоящая битва началась. А когда через несколько лет они, потерпев поражение, смогут поздравить себя с тем, что сыграли небольшую роль в одном из величайших триумфов двадцатого века».
  «Он одержим», — подумала Анна. «Он настолько сосредоточен на своей цели, что ничего другого не видит».
  «А что, если русские победят?» — спросила она.
  «Они этого не сделают», — сказал Стоун. «Я это гарантирую».
  Он осторожно наклонился к Анне, словно она была озорным животным, обнаружившим у себя зубы и когти. «Ну, дорогая, а что насчет господина Аскари, иранца? Как нам его покончить?»
  «Проблем быть не должно, — сказала Анна. — Я ему не нравлюсь, но и не боюсь. Но он ужасно боится Фрэнка Хоффмана. Он будет делать все, что ему скажет Хоффман. Если мы скажем остановиться, он остановится. Если мы скажем продолжать, он продолжит».
  «А как насчет выходного пособия или аннуитета?»
  «Ему не на что жаловаться. Фрэнк платит ему фиксированную сумму за каждую поездку через границу. Это хорошие деньги, даже для такого мошенника, как Аскари».
  «Что мы скажем Лондону?»
  "О чем?"
  «Речь шла о том, стоит ли оставлять Аскари в качестве штатного агента DDO. Насколько им известно, вы готовились передать его в руки внутреннего следователя».
  «Вам интересно мое мнение?»
  "Конечно."
  «Бросьте его. Он — придурок. Лучше всего бросить его на растерзание волкам».
  «Я не уверен, что он им понравится», — сказал Стоун, дружелюбно улыбнувшись. Последовала долгая пауза, и Стоун, казалось, был готов закончить разговор.
  «Подождите», — сказала Анна. — «А как же мой армянский агент?»
  «Это последний пункт нашей повестки дня», — сказал Стоун.
  «Какой армянский агент?» — спросил Тейлор.
  Анна уже собиралась ответить, но Стоун поднял руку.
  «Вы помните, — сказал он, — что несколько недель назад мы договорились с мисс Барнс о возможности привлечения армянского агента к нашему предприятию. Теперь она нашла подходящего человека и намерена именно это и сделать».
  Тейлор посмотрел на Анну, которая наклонилась вперед в кресле, словно готовая прыгнуть. Она была, в каком-то тонком смысле, который он еще не понимал, совсем другой женщиной, чем та, которую он оставил в Роквилле. «Не слишком ли поздно для чего-то подобного?» — спросил он.
  «Нет, — сказала Анна. — Я не понимаю, зачем».
  «Потому что мы закрываемся в конце ноября, — ответил Тейлор, — а уже почти октябрь».
  «Времени достаточно, если оно действительно у нас есть до конца ноября. Мы ведь не собираемся закрываться раньше, мистер Стоун?»
  «Нет, — ответил он. — Думаю, нет».
  «Тогда у меня будет достаточно времени на то, что я хочу делать».
  «Возможно, вам стоит объяснить Алану и мне, что это такое».
  Анна кивнула, глубоко вздохнула и начала свою презентацию. «Этот армянин — врач, медицинский исследователь, который два года учился в Париже. Он входит в небольшую сеть армянских активистов как внутри, так и за пределами Советского Союза. Через десять дней он возвращается домой в Ереван, и он хочет, чтобы мы помогли ему кое-что, что идеально совпадает с тем, что мы пытаемся сделать».
  «Чего он хочет?»
  «Он хочет, чтобы мы дали ему устройство, которое позволит его друзьям принимать спутниковые телевизионные сигналы с Запада. Он говорит, что в Советском Союзе все бы изменилось, если бы люди могли увидеть, как устроен остальной мир».
  «Возможно, он прав. Но чего именно он от нас хочет?»
  «Телевизионная антенна с фазированной решеткой».
  «Что это такое?»
  Анна достала из сумочки схему электропроводки и передала её Стоуну.
  «Это, — сказала она, указывая на рисунок, — фазированная телевизионная антенна». Стоун несколько мгновений изучал её, а затем передал Тейлору. Тот повернул её в одну сторону, затем в другую, поднёс к свету, повернул назад, а затем вернул обратно Стоуну.
  «Для меня это ни хрена не значит», — сказал Тейлор. «Но я знаю человека, который поймет это в мгновение ока».
  «Кто это?» — спросила Анна.
  «Джордж Трамбо, мой друг из офиса TSD в Афинах. Он гений в этом деле, когда не пьян».
  «Сможет ли он построить что-нибудь подобное?»
  «Вероятно. Если кто-то достал ему эти вещи».
  «Он будет молчать об этом?»
  «Конечно. Но вы уверены, что это имеет смысл?»
  «Да, — сказала она. — Абсолютно точно».
  «Как бы ваш армянин поднял эту штуку, если бы Джордж смог это сделать?»
  «Он говорит, что мы сможем найти способ пересечь границу. Мы должны обсудить детали на следующей неделе, если, конечно, договоримся».
  «Не знаю, — сказал Тейлор. — Это выглядит как-то кое-как. Меня это беспокоит».
  Стоун пока не высказал своего мнения. Он снова изучил схему электропроводки, а затем потер глаза. Анна ожидала от него резкого сопротивления, но на его измученном лице отразилось спокойное невозмутимое выражение. Это была тень, отбрасываемая какой-то новой идеей, которая начала работать в его голове.
  «Мне кажется, это интересная идея», — наконец сказал Стоун.
  «Правда?» — спросила Анна, улыбнувшись.
  «Вы уже официально предложили эту вакансию этому армянину?»
  «Не совсем», — ответила она.
  "Что это значит?"
  «Я ему не сказала, на кого работаю».
  «Вы ему заплатили?»
  "Нет."
  «У вас есть какие-либо договорные отношения с ним?»
  «На самом деле нет. Я встречалась с ним всего три раза. Это показалось мне неуместным».
  «Это прискорбно», — сказал Стоун.
  "Почему?"
  «Потому что связь между вами носит скорее личный, чем профессиональный характер. В этом смысле она несёт в себе неудобный элемент морального обязательства. Контракты гораздо проще. Тем не менее, это интригующая идея».
  «Меня это беспокоит», — снова сказал Тейлор.
  Анне хотелось его пнуть. Почему он саботировал ее шанс именно в тот момент, когда Стоун, казалось, был готов согласиться? Глядя на него, она не могла понять, искренне ли он беспокоился о ее благополучии или просто ревновал.
  По всей видимости, Стоуну надоела эта дискуссия.
  «Я голоден, — сказал он. — Давайте поедим».
  В девять тридцать они сделали перерыв на ужин. Тейлор предложил поужинать в рыбном ресторане «Уркан», расположенном вверх по Босфору, в городке Сарийер. Он подумал, что смена обстановки пойдет всем на пользу. Поэтому все сели в такси и отправились вверх по течению. В «Уркане» было принято, чтобы посетители выбирали себе ужин из рыбы, плавающей в аквариумах у входной двери. Стоун выбрал камбалу, которая неподвижно лежала на дне аквариума, пытаясь слиться с песком. Позже он назвал ее восхитительной и долго наслаждался ужином, вином и греческим бренди. Вечер был веселым, все старались избегать серьезных разговоров. К тому времени, как они покинули «Уркан», все трое были изрядно подвыпившие, особенно Стоун. Он держал Анну за руку, неуверенно идя к своему номеру, и поцеловал ее в щеку у двери.
  «Давайте решим этот армянский вопрос завтра утром, до нашего отъезда», — сказал он. «Завтрак в моей комнате в восемь тридцать». Он закрыл дверь.
  Анна посмотрела в сторону Тейлора, который стоял, прислонившись к стене в нескольких футах от нее.
  «Как насчет бокала вина на ночь?» — спросила она, надеясь, что это не прозвучит слишком расчетливо.
  «Договорились».
  «Я в номере 9. Дайте мне десять минут, чтобы подготовиться».
  39
  Когда Тейлор постучал в дверь десять минут спустя, Анна приоткрыла ее. Через щель виднелась гладкая кожа ее щеки. Также были видны очертания ее груди под полупрозрачной тканью свободной рубашки — такой, какие носят стамбульские дамы после купания. «Я еще не готова», — прошептала она. «Почему бы тебе не войти и не подождать, пока я оденусь?»
  Она жестом пригласила Тейлора войти, словно приглашая его присоединиться к тайному пиршеству. Войдя в комнату, он увидел, что тело Анны было обнажено под полупрозрачными складками ее халата. Он тут же возбудился и двинулся вперед, чтобы обнять ее.
  «Не трогай!» — сказала Анна. «Невежливо прикасаться к женщине, когда она одевается».
  Она подошла к кровати, где аккуратно разложила свою одежду. «Почему бы тебе не сесть?» — сказала она, указывая на стул. — «Я сейчас вернусь». Она постояла у кровати довольно долго. Свет от прикроватной тумбочки был позади нее, делая ее тонкую сорочку совершенно прозрачной. Тейлор могла видеть округлость ее груди, упругие изгибы бедер и несколько прядей лобковых волос.
  «Это довольно необычный наряд, Мата Хари», — сказала Тейлор.
  «Местный кутюрье, — сказала Анна. — Девушки из гарема носили подобные вещи в серале, чтобы развлекать султана».
  «Мне это забавно».
  «Насколько я помню, был один султан, который любил прятаться за окном, выходящим в бани. Он давал своим женщинам такие платья, но без швов. Они держались только на небольшом количестве клея. Когда женщины приближались к паровой бане, их одежда сползала».
  «Что же он тогда сделал?»
  «Он смотрел», — Анна кокетливо улыбнулась и взяла трусики с кровати.
  Тейлор поменял положение на стуле, чтобы брюки не сдавливали его так сильно. Он был заворожен. В том, как эта хорошо воспитанная женщина вела себя как распутница, было что-то невероятно эротическое.
  «В какую сторону их надевать?» — спросила Анна, поднимая трусики и поворачивая их взад-вперед, чтобы Тейлор мог видеть. Было совершенно очевидно, в какую сторону их надевать. Сзади были только стринги, а спереди — небольшой треугольник белого кружева. Анна надела их, сначала на одну ногу, потом на другую, открыв Тейлору свой взгляд.
  «Забудь о вечернем напитке», — сказал Тейлор, поднимаясь со стула. «Давай займемся любовью».
  «Нет-нет-нет!» — сказала Анна, грозя ему пальцем. — «Я ещё не одета».
  Она вытянула одну стройную ногу, выгнула носок и начала надевать колготки, подтягивая одну штанину на несколько сантиметров за раз, пока она не дошла до верхней части бедра. Затем она так же аккуратно сделала с другой штаниной, пока колготки не стали прямыми и тугими на талии. Она слегка подмигнула ему.
  «Прекрати!» — сказала Тейлор. «Ты сводишь меня с ума».
  «Хорошо», — сказала Анна.
  Она повернулась к кровати и сняла прозрачный халат. Тейлор видела тонкую ниточку трусиков, сползающую по узкой складке ягодиц. Она взяла с кровати кружевной бюстгальтер, немногим больше трусиков, и прикрыла им грудь.
  «Приведи меня в порядок, пожалуйста», — крикнула она через плечо Тейлору.
  Тейлор подошел к ней и не остановился, пока не прижался к ней всем телом. Его рука потянулась не к застежке бюстгальтера, а к ее телу, к груди. Анна игриво, но достаточно сильно шлепнула его по руке, так что было больно.
  «Непослушный мальчик!» — сказала она. «Никаких прикосновений, пока мы не поговорим».
  Тейлор послушно застегнул ее бюстгальтер, неуклюже возясь с застежкой, точно так же, как в подростковом возрасте пытался расстегнуть бюстгальтер своей первой девушки на заднем сиденье автомобиля.
  «Почему у мужчин такие проблемы с бюстгальтерами?» — кокетливо спросила она, когда застегнули бретельку. «Они что, думают, что бюстгальтеры — это сексуально?»
  «Прекрати», — снова простонал Тейлор. «Что с тобой случилось?»
  Она надела простое льняное платье, позволив ему свободно сползти с груди и бедер, а затем туфли на высоком каблуке. Потом подошла к чемодану и достала из сумки в магазине беспошлинной торговли бутылку виски Johnnie Walker Black с надписью «Aéroports de Paris».
  «На самом деле, нет смысла выходить выпить на ночь», — сказала она. «Я взяла с собой бутылку».
  Она пошла в ванную и взяла одинокий стакан, стоявший перед треснувшим зеркалом. Она налила в него несколько сантиметров виски и отдала Тейлору.
  «Нам придётся делиться», — сказала она.
  Тейлор сделал глоток. Он посмотрел на Анну, теперь полностью одетую и сидящую, словно кошка, на кровати, и покачал головой.
  «Что всё это значит? — спросил он. — Чего ты от меня хочешь?»
  «Я хочу, чтобы ты сказала „да“», — сказала она. В её голосе было что-то среднее между мурлыканьем и надутыми губами.
  «К чему?»
  «Я хочу, чтобы завтра утром вы сказали Стоуну, что считаете мою операцию в Армении хорошей идеей и полностью её поддерживаете».
  «Но я не думаю, что это хорошая идея».
  «Почему бы и нет? Это гораздо разумнее, чем раздавать исламскую литературу в Узбекистане».
  «Возможно, это и так. Но это всё равно не значит, что так нужно поступать».
  «Почему ты вдруг стал таким консервативным, когда настала моя очередь что-то попробовать?»
  «Да ладно. Это не имеет никакого отношения к делу».
  Анна вздохнула и закрыла лицо руками. «Мне кажется, я играю в „Стамбульского джентльмена“», — сказала она.
  «Что такое „Стамбульский джентльмен“?»
  «Это игра, в которую играли женщины из гарема. Одна из них переодевалась в мужчину, рисовала усы на губах, прикрепляла к голове арбузную корку, как феску. Затем другие девушки сажали её задом наперёд на осла. Потом кто-нибудь пинал осла, и она прыгала по двору, пока не падала».
  «И это то, что ты чувствуешь?»
  «Да. Именно это я и чувствую».
  «Это безумие».
  «Пожалуйста, Алан. Скажи Стоуну, что ты считаешь это нормальным. Он, похоже, не против этой идеи. На самом деле, он, вероятно, уже бы согласился, если бы ты промолчал».
  «Не доверяйте Стоуну. Он действует сразу на шести уровнях. Если он решит позволить вам это сделать, то по его причинам, а не по вашим».
  «Каковы его причины?»
  «Понятия не имею. Но я знаю Стоуна. Он коварный».
  «Я не думал, что вас это беспокоит».
  «Нет».
  «Пожалуйста, скажите «да». Позвольте мне быть таким же сумасшедшим, как Стоун, если захочу».
  «Откуда вы знаете, что этот армянин не работает на КГБ?»
  «Я просто знаю. Он чист, как снег на горе Арарат».
  «Дайте мне передохнуть».
  «Если бы он был мошенником, все шероховатости были бы видны. Но их нет. И если это вас хоть как-то успокоит, то два года назад его проверили сотрудники разведки, и никаких связей с ней обнаружено не было».
  «Комиссия по расследованию преступлений совершает ошибки. То же самое делают и сотрудники, ведущие расследования».
  «Ну же, Алан. Ты же знаешь, о чём я говорю. Ты завербовал десятки людей. Разве ты не умеешь распознавать серьёзные намерения?»
  «Иногда. Но иногда ты настолько погружаешься в дело, что теряешь рассудок. Это называется „влюбиться в своего агента“».
  «Это подлый поступок».
  «Правда? Тогда объясните мне, почему вы так полны решимости это сделать».
  «Потому что это важно для меня. И это правильное решение».
  «Ты с ним спала?»
  «Что это должно означать?»
  «Всё именно так, как и звучит. Ты с ним спала?»
  «Это возмутительный вопрос. Но ответ — нет».
  «Я спрашиваю только потому, что ты ведёшь себя так странно. С тобой что-то случилось. Ты изменился».
  «Разница в том, что я стараюсь серьезно относиться к своей работе. И по какой-то непонятной мне причине это меня беспокоит».
  «Давай займемся любовью», — мягко сказала Тейлор.
  Анна замерла. Она была смущена. Ее соблазнительная бравада была развеяна вопросами Тейлора.
  «А ты?» — спросила она. «Ты с кем-нибудь спал с тех пор, как мы начали встречаться?» Она пожалела, что задала этот вопрос, как только произнесла его.
  «Да», — ответил Тейлор.
  Она глубоко вздохнула. «Ты чувствуешь себя виноватым из-за этого?»
  «Нет. Зачем мне это? Это был просто секс ради удовольствия. Это никак не меняет моих чувств к тебе. Я могу притвориться виноватым, если хочешь».
  «Пошёл ты нахуй».
  Тейлор села рядом с ней на кровать.
  «Простите, — сказал он. — Меньше всего мне хотелось сегодня вечером с вами спорить».
  Он обнял её. Она хотела отпустить его, но оставила.
  «Передайте Стоуну, что вам нравится моя операция», — сказала она.
  «Хорошо, — сказал Тейлор. — Если это то, что нужно, чтобы затащить тебя в постель».
  «Скажите ему, что вы считаете это лучшей идеей, которая приходила кому-либо в голову со времен Аллена Даллеса».
  Тейлор улыбнулась. «Хорошо».
  "Обещать?"
  "Да."
  «Мне нужно выпить».
  Тейлор протянул ей стакан виски. Она допила остатки и налила еще. Потягивая напиток, она вдруг поняла, что никогда еще не чувствовала себя такой шлюхой.
  «Теперь можешь снять с меня одежду», — сказала она.
  Тейлору потребовалось гораздо меньше времени, чтобы снять с Анны наряд, чем ей надеть его. Он торопливо стянул с нее одежду, задрав платье, оттянув тонкий бюстгальтер, стянув колготки с ее ног и так сильно потянув за крошечные трусики, что они впились в мягкую плоть между ее ног. А затем он оказался сверху, сам раздевшись лишь наполовину. Обычно его ласки были нежными, но теперь, впервые, он был с ней груб. Он сильно входил в нее, и когда она вскрикнула, он снова сильно входил. Он перевернул ее на четвереньки и вошел в нее сзади, шлепая ее по ягодицам открытой ладонью, когда двигался взад и вперед. Он занимался любовью яростно, как человек, которому нужно было что-то доказать. А Анна, со своей стороны, сделала то, чего никогда раньше не делала с Тейлором. Она имитировала оргазм.
  Тейлор ушел через несколько минут после того, как они закончили. Он что-то пробормотал о том, что собирается домой переодеться. В остальном, они почти ничего не говорили. Что тут было говорить? Тейлор поехал домой в свою квартиру в Арнавуткой и поспал несколько часов.
  На следующее утро, перед возвращением в Бебек на встречу со Стоуном, Тейлор заехал в консульство, чтобы проверить телеграммы, отправленные за ночь. Одна из них привлекла его внимание. Она была адресована Эми Л. Гундерсон от начальника Европейского отдела. В телеграмме ей предписывалось немедленно вернуться в Лондон или связаться со своим куратором в посольстве. Тейлор на мгновение задумался, что ему следует делать. Но никаких серьезных вопросов у него не возникло. Он как можно быстрее поехал в отель в Бебеке и в восемь пятнадцать постучал в дверь Стоуна.
  Старик выглядел несколько спокойнее, чем накануне вечером. «Вы пришли рано», — сказал он.
  «Вам лучше это прочитать», — сказал Тейлор. Он передал телеграмму Стоуну, который внимательно ее прочитал, обратив особое внимание на время, дату и маршрут отправки сообщения.
  «Я сам с этим разберусь», — спокойно сказал он. «Сейчас не время волноваться, мисс Барнс. У нее и так много забот».
  Он взял бумагу в ладонь и скомкал её в комок.
  «Мне это нужно вернуть, — сказал Тейлор. — Для архива».
  Стоун вернул Тейлору пачку бумаги. «Ее так и не получили».
  Тейлор кивнул.
  Через несколько минут Анна постучала в дверь. Она не смотрела на Тейлора. «Доброе утро, господа», — сказала она.
  «Доброе утро, дорогая», — ответил Стоун. Он был предельно учтив. «Хорошо выспались?»
  «Всё отлично».
  «Боюсь, у нас мало времени. Ваш самолет вылетает в десять тридцать, мой — в полдень. Так что давайте закончим наши дела. Вы все еще заинтересованы в этой армянской операции?»
  «Да», — сказала Анна. — «Очень заинтересована».
  «А как насчет тебя, Алан? У тебя есть какие-нибудь сомнения? Вчера вечером ты звучал несколько скептически».
  В комнате на мгновение воцарилась тишина. Тейлор посмотрел на Анну, но она избегала его взгляда, вместо этого глядя в окно, на Босфор.
  «У меня нет никаких проблем, — сказала Тейлор. — Если Анна хочет это сделать, меня это вполне устраивает».
  «Теперь остаётся только я», — сказал Стоун. Анна отвернулась от окна и посмотрела старику в глаза. «Я ещё немного подумала об этом за ночь, и мне кажется, ваш проект вполне разумен. Это довольно предприимчиво с вашей стороны. Конечно, это поставит вашего человека в определённую опасность, но, как вы говорите, он попросил нашей помощи. Мы всего лишь выполняем его просьбу. Так что желаю вам удачи».
  «Спасибо», — сказала Анна. Ее лицо покраснело. Она победила, но не почувствовала никакого облегчения.
  «Когда вы снова увидите армянина?»
  «Когда я вернусь в Париж».
  «Что ж, тогда можете сказать ему, что ваши друзья из фонда согласились поддержать это достойное начинание в сфере международных коммуникаций, и что мы предоставим ему один прототип, только один».
  «Он будет доволен».
  «Без сомнения. Алан, я хочу, чтобы ты отнёс схему электропроводки своему другу, мистеру Трамбо, в Афины. Ему понадобится помощь в срочной доставке компонентов, поэтому пусть свяжется с моим старым коллегой из технической службы на родине. Я всё организую». Стоун написал своё имя и номер телефона на листке бумаги и передал его Тейлору.
  «Что касается доставки, — продолжил Стоун, — боюсь, мы не можем доверить это ненадежным махинациям вашего армянского друга. Нам придется сделать это самим. Мои познания Закавказья оставляют желать лучшего, но я подозреваю, что единственный разумный способ доставить это — через иранскую границу, через Нахичевань. Поэтому я предлагаю в последний раз воспользоваться услугами господина Аскари и его контрабандной сети. У них не должно возникнуть с этим проблем. Мы скажем им, что это новый вид видеомагнитофона».
  «Ну ладно, наверное», — сказала Анна. Ей не нравилась мысль о том, что какой-либо аспект ее предприятия может попасть в руки Али Аскари, но спорить было не в ее силах.
  «Самая сложная часть — это получение посылки. Прежде чем ваш армянский друг уедет домой, вам нужно будет точно согласовать время и место, где он сможет забрать груз. Я предполагаю, что Аскари и его друзья смогут предложить место доставки, но у нас меньше десяти дней, чтобы всё это организовать. Поэтому я хотел бы, чтобы Алан, когда он будет в Афинах, встретился с Хоффманом и Аскари и обсудил детали. Алан может прислать мне информацию, а я, в свою очередь, передам её вам, чтобы вы могли сообщить армянину до того, как он сядет на самолёт. Вас это устраивает?»
  Все кивнули.
  «У меня к тебе последняя просьба, Анна, — сказал Стоун. — Будь очень осторожна в Париже. Возможно, КГБ следит за твоей армянской подругой. Поэтому, вернувшись, поменяй отель. Позвони мне напрямую домой и сообщи номер телефона и телекс твоего нового отеля».
  "Все в порядке."
  «Еще несколько мер предосторожности», — ровно произнес Стоун. В его голосе не было ни малейшего намека на обман. «Вам следует держаться подальше от всех, кто находится на парижском вокзале, или от всех, кто может иметь с ним дело. Ни в коем случае не пытайтесь связаться со своим бывшим куратором в лондонском посольстве. Это было бы небезопасно. Я также хотел бы, чтобы вы перестали пользоваться своими старыми кредитными картами и перестали выписывать чеки со счета в Роквилле. Они оставляют слишком очевидные следы».
  «Чем я буду зарабатывать деньги?»
  «Вот это», — сказал Стоун. Он подошел к своему багажу и вернулся с красной виниловой дорожной сумкой с надписью «TWA».
  «Что в нём?» — спросила она.
  «Пятьдесят тысяч долларов», — сказал Стоун. Он посмотрел на часы. Было уже после девяти.
  «Лучше поторопитесь, иначе опоздаете на самолет», — сказал он. Анна перекинула сумку с вещами через плечо и пожала Стоуну руку.
  Тейлор, наблюдавший за этим разговором с нарастающим чувством тревоги, повернулся к Анне. «Я провожу тебя», — сказал он.
  «Всё в порядке», — ответила она. «Я справлюсь сама». Она холодно пожала руку Тейлор и вышла за дверь.
  Тейлор повернулся к Стоун. «Мне бы помочь ей с сумками», — сказал он.
  «Она справится. Вы слышали её. Останьтесь на несколько минут. Я бы хотел с вами поговорить».
  «Хорошо», — сказал Тейлор.
  «Когда встретишь Франка в Афинах, скажи ему, чтобы он отправил что-нибудь дополнительное с последней посылкой в Армению».
  «Что ему следует добавить?»
  «Взрывчатка».
  «Боже мой! Зачем это нужно? Этот армянский врач не будет знать, что с ними делать».
  «Они не для армянского врача. Они для кого-то другого. У британцев, если мне не изменяет память, есть друзья-армяне. Они могут помочь».
  "Что делать?"
  «Я пока не уверен. Но мне кажется, что если мы собираемся заниматься этим армянским делом, то должны делать это правильно».
  Тейлор тупо кивнул, но его что-то беспокоило. «Можно я вас кое о чём спрошу?» — спросил он.
  "Конечно."
  «Почему ты согласился на эту глупую идею Анны?»
  «Потому что она сама этого хотела».
  «Да ладно. Это полная чушь».
  «У меня есть на то свои причины».
  "Кто они такие?"
  "Крышка."
  «Прикрытие для чего?»
  «Для всех нас. В худшем случае, если в ближайшие несколько месяцев все действительно развалится, может оказаться весьма полезным иметь еще один козырь в рукаве — еще одно лицо нашей операции, которое не выглядит таким уж угрожающим. Мисс Барнс могла бы стать весьма убедительным свидетелем на закрытом заседании Комитета по разведке Сената, если бы до этого дошло, не дай Бог. Я могу представить себе ее показания — один мир, спутниковое телевидение, отважные армяне. В зале не осталось бы ни одного человека, который бы не прослезился».
  «Но она может пострадать».
  «Она уже взрослая. На самом деле, в последнее время она стала очень самостоятельной. Почти упрямой. Возможно, вы не заметили этих изменений из-за вашего… личного интереса к ней».
  «Я заметил».
  «Есть еще одна черта мисс Барнс, которая заставляет меня позволить ей делать то, что она хочет».
  "Что это такое?"
  «Я не назову это нелояльностью, но она просто не знает, когда нужно подчиняться авторитету. Я считаю это проблематичным в любом подчиненном. Но, честно говоря, в женщине это особенно непривлекательно».
  Последняя встреча Анны с доктором Антояном в Париже продлилась недолго. Теперь она остановилась в небольшой гостинице в пригороде, недалеко от Американской больницы в Нёйи. Она встречалась с армянином один раз, когда только вернулась в город. Тогда она ждала сообщения от Стоуна с необходимыми подробностями, прежде чем снова с ним увидеться. От Тейлора она ничего не слышала, но и не ожидала, да и не хотела.
  Она встретила Арама в пригородном кафе на окраине Булонского леса. К этому времени армянин полностью сбрил бороду. Без нее его лицо выглядело более худым и безжизненным. На нем был плохо сшитый серый костюм, который висел на нем, как мешок. Казалось, он уже на полпути домой.
  Анна подробно объяснила процедуру доставки оборудования. В начале ноября его перевезут через иранскую границу в Нахичевань, азербайджанский анклав, граничащий с Арменией, а оттуда в небольшую деревню на юго-восточной окраине Армении. Деревня называлась Киарки, и в ней проживали этнические азербайджанцы. 10 ноября Арам должен был отправиться в дом человека по имени Садек Ширваншир. Он должен был сказать: «Меня послал Хамид».
  Анна написала адрес на листке бумаги, а также время, дату и пароль, и попросила Антояна запомнить эту информацию. Он изучал листок в течение тридцати секунд, закрыл глаза и несколько раз повторил слова про себя. Анна достала листок и положила его в сумочку.
  «Я буду там», — сказал он.
  «Пойдем со мной в мой отель», — сказала Анна, когда они закончили свои дела. «Я бы хотела провести с тобой еще несколько часов».
  «Это было бы неразумно», — тихо ответил армянин.
  «Почему бы и нет? Мне надоела мудрость. Мудрость — для стариков».
  «Если я буду проводить с тобой больше времени, мне не захочется уходить. И это подвергнет нас обоих опасности. Возможно, за мной теперь следят внимательнее, ведь я собираюсь домой».
  Анну захлестнула волна грусти. «Когда мы снова увидимся?» — спросила она.
  «В следующий раз, когда я приеду на Запад».
  «Когда это будет?»
  «Я не знаю. Это может занять несколько лет».
  «Как ты узнаешь, где меня найти?»
  «Это не должно быть сложно. Думаю, я знаю, как с вами связаться». На его лице появилась та хитрая полуулыбка, которая когда-то очаровывала Анну, а теперь лишь заставляла ее волноваться за него.
  «Как с вами можно связаться в Ереване?»
  «Мне казалось, на нашей последней встрече мы договорились, что вы не будете пытаться использовать меня ни для каких других целей».
  «Мы пришли к соглашению. Это только для экстренных случаев».
  Антоян написал адрес и номер телефона на бумажной салфетке и передал ей. «Это больница, где я буду работать. Но людям следует быть очень осторожными, если они когда-либо попытаются связаться со мной. Советский Союз не похож на Запад. Здесь не бывает невинных встреч».
  «У вас есть домашний адрес?»
  «Пока нет. Но я могу дать вам адрес квартиры моих родителей». Он взял салфетку и написал адрес на английском и армянском языках. «Будьте осторожны», — повторил он.
  Анна изо всех сил старалась не показывать этого, но она боялась за него. Она так много работала над организацией миссии Антояна, но теперь, накануне его отъезда, она не хотела, чтобы он уезжал. Она взяла с собой сумку с наличными и попыталась дать ему немного денег, чтобы хотя бы купить подарки для его родственников, но он резко отмахнулся от нее.
  «Не глупи», — сказал он.
  Официант подошел и спросил, не хотят ли они еще чего-нибудь. Арам покачал головой.
  «Давай попрощаемся сейчас», — сказал он. «Иначе будет слишком тяжело». Он обнял Анну, поцеловал её в обе щеки и отпустил. Её глаза были полны слёз. Анна слышала, что когда русские не хотят, чтобы кто-то уходил, они садятся на свои сумки на вокзале и отказываются двигаться. Но она не могла так поступить. Она была куратором Арама Антояна.
  «Если что-то пойдет не так, мы свяжемся с вами», — сказала она.
  «Ничего не пойдёт не так».
  «Но если что-то случится, мы обязательно вовремя вас предупредим. Обещаю».
  «Прощай, моя дорогая», — сказал он. Он в последний раз поцеловал её в щёку, повернулся и направился к станции метро. Он ни разу не оглянулся. Доктор Антоян, как он часто говорил, не хотел быть жертвой. Даже любви.
   VIII
  АННА БАРНС
  ВАШИНГТОН / СТАМБУЛ ЕРЕВАН / БОСТОН
  Октябрь 1979 г. – декабрь 1980 г.
  40
  Крыша консольного карточного домика Эдварда Стоуна рухнула однажды утром в середине октября. Стоун, как обычно, был на шаг впереди своих преследователей, но в этом случае это мало чем ему помогло. Незадолго до семи тридцати ему позвонил Гарри Пельц, его друг и информатор из Европейского отдела. Пельц сказал, что получил наводку от соседа из Фолс-Черч, работавшего в Управлении безопасности. В десять тридцать того утра, как признался Пельц, группа следователей из Управления безопасности собиралась провести рейд в штаб-квартиру несанкционированной компании ЦРУ в Мэриленде, которая вела торговлю под названием Karpetland, Inc. Этот рейд был частью более масштабной операции, сказал Пельц. Очень секретно, очень тщательно скрывается. Он думал, что Стоун захочет это узнать.
  «Большое спасибо, старина», — это всё, что сказал Стоун. Но в тот момент он был близок к панике настолько, насколько это вообще возможно для человека, сохраняющего спокойствие и самообладание.
  Стоун оставил свой синий костюм в тонкую полоску и черные туфли с перфорацией на стойке парковщика. Он надел вельветовые брюки, рубашку-поло и свитер и вышел из дома. Движение на Висконсин-авеню было медленным, но Стоуну удалось добраться до офиса в Роквилле незадолго до девяти. Он был там, когда приехала Марджори, как всегда пунктуальный. Он сразу перешел к делу.
  «Мы закрываемся, Марджори, — сказал он. — Немедленно».
  Марджори смотрела на Стоуна, слыша его слова, но не особо вникая в них. Она никогда прежде не видела своего босса таким растрепанным, но больше всего ее беспокоило то, что на нем не было носков. Она долго смотрела на его белые, морщинистые подъемы стоп.
  «Всё в порядке, мистер Стоун?» — спросила она.
  «Да, конечно, — сказал он, взглянув на часы. — Всё в порядке. Но мы должны закрыть этот офис. Прямо сейчас. Вы понимаете?»
  "Когда?"
  Стоун взорвался от негодования: «Прямо сейчас! Сегодня! Этим утром! Ты что, глухой?»
  Он почти кричал. Марджори, которая еще меньше привыкла к тому, что Стоун повышает голос, чем к тому, что он без носков, начала всхлипывать и выглядела так, будто вот-вот расплачется.
  «Возьмите себя в руки, — сказал Стоун. — Нам предстоит много работы за очень короткое время».
  Это заставило её замолчать. «Теперь откройте столы и картотечный шкаф, — сказал он. — Быстрее!»
  Марджори несколько мгновений возилась с ключами, но все же сумела открыть замки. В картотечном шкафу было немногое. Документы о поездках Тейлора и Анны; договор аренды офиса; страховые документы на белый фургон Karpetland; рекламные письма, полученные в офисе за последние шесть месяцев, которые Марджори аккуратно рассортировала; старые номера информационного бюллетеня ковровой индустрии под названием «Wall to Wall». Стоун собрала все это и свалила в большую картонную коробку, в которой когда-то хранились пакистанские Кораны.
  «Где чековые книжки?» — спросил он. Марджори принесла их со своего стола. «А чеки по кредитным картам? И счета за телефон?» Марджори принесла и эти документы.
  «А где мелкие наличные?»
  «В сейфе».
  «Сколько у нас есть?»
  «Восемьдесят тысяч долларов».
  «Откройте сейф, пожалуйста. Сейчас же». Марджори повернула кодовый замок, но дважды не смогла его открыть. Ее руки дрожали.
  «Черт возьми! Скажи мне комбинацию, и я открою этот чертов замок!»
  Она дрожащим голосом назвала Стоуну цифры. Стоун пробежался по последовательности, потянул за ручку и открыл дверцу сейфа. Он вынул несколько толстых стопок купюр, кассовую книгу, несколько чистых авиабилетов, секретный телефонный справочник ЦРУ, секретный отчет под названием «Курдистан в перспективе» и банку растворимого кофе, которую Марджори по непонятным причинам хранила запертой в сейфе.
  «Это должно быть твоё», — сказал Стоун, передавая кофе Марджори. Он взял деньги и секретные материалы и бросил всё это в картонную коробку. Он снова посмотрел на часы.
  «Боже мой!» — воскликнул он. Было почти девять тридцать. «Они будут здесь с минуты на минуту».
  «Кто?» — прошептала Марджори. «О, мистер Стоун, что случилось?»
  Стоун пристально посмотрел на неё. «Менее чем через час здесь произойдёт вражеский налёт».
  «Кто?» — всё ещё недоумевая, спросила она. «Русские?»
  «Не сами русские, — сказал Стоун. — А их друзья».
  «Благословенная Матерь Мария», — сказала Марджори. На ее лице читалось испуг, но одновременно и воодушевление.
  Стоун еще раз оглядел комнату. Он поспешно порылся в столах Тейлора и Анны, вынимая оттуда все, что попадалось под руку. Меню на вынос из бара «Макгилликадди» в Роквилле; канцелярские принадлежности из отеля «Афины Хилтон»; турецко-английский словарь; потрепанный экземпляр книги « Сорок дней Муса-Дага» . Стоун схватил все это и бросил в картонную коробку. Он еще раз обыскал все ящики стола, чтобы убедиться, что ничего не пропустил, а затем повернулся к своей верной секретарше.
  «Дорогая Марджори, как насчет того, чтобы отправиться в отпуск?»
  «У меня уже был отпуск», — ответила она. «Две недели в августе».
  «Как насчет еще одного отпуска, за счет компании? Как насчет Канкуна? Или Рио? Вы когда-нибудь были в Рио?»
  «Мне ещё не сделали прививки».
  «Какие выстрелы?»
  «Дифтерия. Малярия. Разве там не много болезней?»
  Стоун закатил глаза. «Возможно, где-нибудь в этой стране было бы лучше. Куда бы вы хотели поехать?»
  «Я мог бы навестить свою мать во Флориде».
  «Где она живёт?»
  «Лейкленд».
  «Хорошо. А вы знаете адрес и номер телефона?»
  «О да. Я звоню маме каждое воскресенье». Она написала адрес и номер телефона. Пока она это делала, Стоун заглянула в картонную коробку и отсчитала десять тысяч долларов.
  «Итак, Марджори, — сказал он. — Возьмите эти деньги и используйте их для оплаты авиабилета во Флориду и ваших расходов во время пребывания там. Пожалуйста, не используйте свои чеки или кредитные карты. Мы займемся бухгалтерией позже».
  Марджори серьезно кивнула.
  «Я хочу, чтобы ты оставался в доме своей матери, пока не получишь от меня известий, — продолжил он. — До тех пор ни с кем не связывайся, даже со своей лучшей подругой. Это очень опасно. Я не могу рассказать тебе подробности, но ты должен мне доверять».
  «Хорошо. Обещаю», — сказала Марджори. Она взяла деньги и начала запихивать их в свою сумочку. К счастью, сумочка была очень большая, и когда она достала толстый роман Даниэль Стил, деньги как раз поместились. Стоун еще раз взглянул на часы.
  «Нам лучше поехать», — сказал он. «Я хочу, чтобы вы немедленно отправились в Национальный аэропорт и сели на первый же доступный рейс во Флориду, неважно, куда — в Майами, Тампу, Орландо — а затем поехали в Лейкленд. Вы можете это сделать?»
  «У меня нет никакой одежды. Придётся пойти домой и собрать вещи».
  «Времени нет. Купи себе новую одежду, когда приедешь во Флориду».
  «Но у меня даже зубной щетки нет».
  «Купи себе новую зубную щетку, черт возьми!» — сказал Стоун. Он почти снова кричал, и на мгновение показалось, что Марджори вот-вот снова начнет шмыгать носом. Стоун полез в картонную коробку и протянул ей еще несколько купюр, даже не потрудившись их пересчитать.
  «Я сохраню все чеки», — сказала она.
  «Да, делай это. Сохраняй чеки». Он взял её за руку и проводил до двери.
  «Ключи, пожалуйста», — сказал он. «Хорошая девочка».
  Они вместе спустились по лестнице. Стоун внимательно осмотрел парковку, прежде чем открыть дверь, и, не заметив никаких камер видеонаблюдения, повел ее за руку к Роквилл-Пайк. После нескольких мучительных минут ему удалось поймать такси.
  «Отвезите её в Национальный аэропорт», — приказал Стоун водителю. Он открыл дверь для Марджори.
  «Запомни!» — сказал он. «Делай в точности то, что я тебе сказал. Не покидай Лейкленд и ни с кем не разговаривай, пока не получишь от меня известий. Я на тебя рассчитываю!»
  «Да, сэр», — сказала Марджори, выражая безоговорочную и автоматическую преданность, которая является признаком дисциплинированного солдата в любой службе.
  Такси умчалось. Стоун побежал обратно в офис «Карпетленда» так быстро, как только мог. Он в последний раз быстро осмотрел комнату, а затем отнес картонную коробку к машине и покинул парковку чуть после десяти. Он поехал на запад, к реке Потомак, к парку и зоне для пикника на стороне Мэриленда, недалеко от Грейт-Фолс. В это октябрьское утро парк был пустынен. Стоун припарковался рядом с уличным мангалом. Он вынул деньги из коробки и скомкал оставшиеся файлы и бумаги, разжигая небольшой костер. Он пошарил в карманах в поисках спичек и громко выругался, когда понял, что их нет. Он решил использовать зажигалку из машины, которая отлично сработала. Через несколько минут записи фиктивного предприятия, известного как «Карпетленд», превратились в пепел.
  Следующей остановкой Стоуна был его дом на улице N, где ему нужно было сделать два срочных телефонных звонка. Делать их со своего телефона казалось неразумным, поэтому он постучал в дом напротив, принадлежавший благородной пожилой даме из Джорджтауна. Он объяснил, что его собственный телефон по непонятным причинам сломался. Мог ли он воспользоваться её телефоном для совершения нескольких международных звонков? Конечно, мог. Она была польщена тем, что великий и загадочный мистер Стоун догадался спросить.
  Первый звонок был Тейлору в Стамбул. Там уже был поздний вечер, но, к счастью, он все еще был в офисе, ведя переговоры с главным административным сотрудником консульства о жилищном пособии для нового сотрудника ЦРУ, который должен был прибыть в декабре. Тейлор ненавидел такие организационные мелочи, но по какой-то необъяснимой причине его заместитель, который обычно ими занимался, отсутствовал последние полтора дня.
  «У нас проблема», — сказал Стоун, подойдя к Тейлору. Он даже не стал представляться.
  "Что это такое?"
  «Один магазин по продаже ковров обанкротится раньше, чем ожидалось».
  «Как скоро?»
  «Сегодня. Возможно, в данный момент у компании новое руководство. Материнская компания планировала вступить во владение сегодня утром».
  «Неужели?» — спросил Тейлор. Он понимал, что должен чувствовать себя опустошенным или, по крайней мере, испуганным, но в данный момент испытывал странное чувство облегчения от того, что неизбежное наконец-то случилось. Тем не менее, он знал, что должен попытаться выразить свою обеспокоенность. «Черт возьми», — сказал он.
  «Именно так», — сказал Стоун. «Важно как можно быстрее уладить все незавершенные дела. Я имею в виду одного знакомого вам человека, который обычно проживает в Бруклине».
  «Да, я его хорошо знаю».
  «Он всё ещё в вашей части мира?»
  «Насколько мне известно, я видел его несколько дней назад».
  «Я предлагаю вам немедленно навестить его и настоятельно попросить совершить небольшую поездку первым же доступным рейсом».
  "Как долго?"
  «Примерно месяц. Потом он сможет поехать домой. Найдите ему где-нибудь деньги, и я вам возмещу».
  Стоун прервал разговор. Тейлор извинился перед административным сотрудником за возникшие непредвиденные обстоятельства и заявил, что вопрос с жилищным пособием придется решить на следующий день. Затем он отправился в квартиру Мунцера в Аксарае, взяв турецкое такси вместо служебной машины.
  Тейлор опоздал. Открыв дверь квартиры Мунзера, он обнаружил, что там уже стоит крепкий молодой человек из Управления безопасности, рядом с узбеком. Сотрудник службы безопасности прибыл накануне из Лондона и, с помощью помощника Тейлора, получил адрес конспиративной квартиры Мунзера и провел большую часть последних пятнадцати часов, пытаясь допросить его. Теперь он нависал над пожилым узбеком, как помощник шерифа, охраняющий своего ценного свидетеля.
  « Аллах сукур!» — воскликнул Мунцер, как только увидел лицо Тейлора. «Слава Богу, ты здесь!»
  «Кто вы?» — спросил охранник. Он держал руку под пальто, словно тянулся за пистолетом.
  «Это не твоё чёртово дело», — сказал Тейлор. «Кто ты такой?»
  Сотрудник службы безопасности открыл свой бумажник и показал какой-то значок вместе со своим удостоверением сотрудника ЦРУ. Он выглядел как человек, который перед сном любит читать «Оружие и патроны» .
  «Для меня это ничего не значит, — сказал Тейлор. — Их продают в Woolworth's».
  «Пошёл ты нахуй!» — прорычал охранник. Он сделал угрожающий шаг в сторону Тейлора, но Мунцер встал перед ним, обращаясь к Тейлору с протянутыми ладонями.
  «Пожалуйста, мой друг. Этот человек так много лжет о тебе. Большую ложь. Ты должен сказать ему, что он не прав».
  «Что он сказал?»
  «Вчера он пришёл ко мне домой и сказал, что он твой друг, я ему кое-что рассказал. Но сегодня он начал врать о тебе. Он назвал твоё имя не мистер Гуд, а мистер Тейлор. Хорошо. Нет проблем. Это шпионское дело. Потом он сказал, что ты на самом деле вообще не работаешь на агентство и выдумал всю эту историю о большом американском плане по освобождению Туркестана. Он сказал, что никто ничего не делает для Туркестана, так что забудь обо всём этом. Но я сказал ему, что нет. Это большая ложь. Мой друг мистер Гуд обещал мне. ЦРУ больше не должно нарушать обещание, данное туркестанскому народу. Это невозможно».
  «Пойдем со мной, Мунцер», — сказал Тейлор, взяв его за руку. «Я все тебе объясню. Собери вещи в чемодан, а я расскажу тебе по дороге в аэропорт».
  «Не так быстро, придурок», — сказал охранник, вынимая револьвер из кобуры. «Никто из вас никуда не денется».
  «Убери пистолет», — сказал Тейлор, которому не пришло в голову взять свой собственный. «Ты знаешь, с кем разговариваешь? Я начальник базы в Стамбуле. Ты на моей территории».
  "Уже нет."
  «Что это должно означать?»
  «Со вчерашнего дня ваш заместитель является начальником базы. Я действую с его разрешения».
  «Этот мелкий засранец», — сказал Тейлор.
  Мунцер, который начал понимать ситуацию, тихо застонал. «А как же Туркестан? — спросил он. — А как же мои дорогие туркестанцы?»
  «Заткнись, дедушка!» — сказал охранник.
  Круглое лицо Мунзера покраснело, а миндалевидные глаза сузились до узких зрачков: у узбеков основополагающим принципом всегда является уважительное отношение к старшим. Этот невоспитанный молодой американец оскорбил не только Мунзера Ахмедова, но и душу Узбекистана. Старик сжал кулак и на мгновение посмотрел так, будто собирался нанести дикий удар охраннику.
  «Успокойся, Мунцер», — сказал Тейлор.
  Узбек повернулся к Тейлору с умоляющим взглядом. «Скажите мне, что этот человек лжет. Скажите ему, что Туркестанское освободительное движение — это реальное явление».
  Тейлор ничего не сказал. Он больше не мог лгать старику.
  «Скажите ему, пожалуйста». Большая круглая голова Мунцера покачивалась, словно мяч, сбитый с центра поля. «Не разбивайте сердце Мунцера дважды за одну жизнь».
  Тейлор по-прежнему молчал. Мунцер смотрел на него то умоляюще, то настороженно, то сердито. Его лицо покраснело еще сильнее, и он начал горько ругаться на узбекском языке.
  «Послушай меня, Мунцер, — сказал Тейлор. — Не ссорься больше с этим охранником. Это не его вина. Просто будь с ним честен. Ответь на вопросы, которые он и его друзья тебе зададут, и все будет хорошо. Ты ничего плохого не сделал».
  Но Мунзер едва его услышал. Он все еще бормотал узбекские ругательства.
  На следующий день Тейлора официально отстранили от должности и приказали вернуться в Вашингтон. Перед тем как в последний раз покинуть консульство, его заместитель попросил поговорить с ним. Он долго извинялся, и это лишь подчеркивало его радость от перспективы занять место Тейлора. Тем не менее, что-то побудило заместителя — то ли искренняя обеспокоенность за деятельность Тейлора, то ли желание подстраховаться дома — поделиться последней информацией. Он сказал, что есть одна вещь, которую Тейлору и его друзьям, вероятно, следует знать. Советского генерального консула и его жену внезапно вызвали домой в Москву, и специальная группа охотников за головами из КГБ обосновалась в розовом дворце на Истикляльском проспекте. Тейлор кивнул. Стоун, очевидно, разыграл свою последнюю карту.
  Другие звонки Стоуна в тот день оказались не более успешными, чем звонок Тейлору. Он позвонил Анне, но она покинула свой отель в Париже неделей ранее. Помощник управляющего сказал, что она уехала в Довиль на короткий отдых. Помощнику управляющего это показалось очень странным — поездка на побережье Нормандии в октябре, — но да, американка оставила адрес и номер телефона отеля, где она должна была остановиться. Стоун позвонил по этому номеру и спросил мисс Морган. Никого с таким именем не было зарегистрировано. Он спросил Анну Барнс. Да, сказал администратор, женщина с таким именем проживала в отеле, но ее не было. Стоун оставил свое имя и сказал, что перезвонит.
  Последний звонок Стоуна в тот день был Фрэнку Хоффману в Афины. Запись разговора гласила, что все звонки обрабатывает административный помощник Хоффмана, некий мистер Панос. Стоун позвонил этому джентльмену и самым властным тоном потребовал узнать, где находится Хоффман.
  «Вы из посольства?» — спросил г-н Панос.
  «Я из высшего руководства, из Вашингтона», — ответил Стоун.
  «Я говорю вам то же самое, что и сегодня сотруднику посольства, — сказал грек. — Господина Хоффмана здесь нет. Он уехал. В поездке».
  "Где?"
  «Он уехал в Саудовскую Аравию. У господина Хоффмана есть саудовский дипломатический паспорт, знаете ли».
  «Напомни мне имя, указанное в этом паспорте».
  «Рашид аль-Фазули».
  «А что насчет иранца, который работал с господином Хоффманом? Его зовут господин Аскари. У вас есть какие-нибудь сведения о том, где он может находиться?»
  «Его тоже больше нет».
  "Где?"
  «Обратно в Тегеран».
  «Что с ним случилось?»
  «Мистер Хоффман уволил его. Он очень разозлился, мистер Хоффман».
  "Почему?"
  «Я не уверен, стоит ли вам об этом говорить», — ответил грек.
  «Да», — четко ответил Стоун. «Вам следует мне сказать. Мистер Хоффман рассердится на вас, если вы этого не сделаете». В голосе Стоуна было что-то гипнотическое, что внушало уважение даже незнакомым людям.
  «Господин Аскари хотел больше денег, — объяснил господин Панос, понижая голос даже по телефону. — Он хотел стать вице-президентом компании Arab-American Security Consultants и открыть офис в Тегеране. Но господин Хоффман сказал нет».
  «И что же произошло потом?»
  «Аскари пытаются отомстить, и греки это узнают. Они говорят мистеру Хоффману, что аскари никуда не годятся».
  «Как вам это?»
  "Аскари бесполезна. Гнилое яблоко".
  «Откуда они узнали? Он что-то сделал?»
  «Они фотографируют его, когда он входит в российское посольство в Афинах, и сообщают об этом мистеру Хоффману. Вот почему он его уволил. Затем мистер Хоффман быстро уходит. Он решает, что это подходящее время для поездки в Саудовскую Аравию, чтобы навестить клиентов. У вас есть какое-нибудь сообщение?»
  «Нет. Никакого сообщения. Уверен, мистер Хоффман вполне может постоять за себя».
  41
  Стоун продолжал приходить на работу, направляясь в свой небольшой кабинет, спрятанный в лабиринте Лэнгли. На следующий день после крупного рейда несколько сотрудников Управления безопасности зашли, чтобы узнать о пропавших файлах Карпетленда. Стоун сказал, что не понимает, о чём они говорят. Позже в тот же день он нанял адвоката из вашингтонской юридической фирмы, ведущие партнёры которой, как и Стоун, были фанатичными теннисистами и игроками в сквош и, возможно, как следствие, имели репутацию особенно жёстких переговорщиков. Адвокат посоветовал Стоуну никому ничего не говорить. Всё уладится. Этот совет обошёлся в 250 долларов в час, по сниженной ставке, поскольку Стоун был его другом.
  Спустя несколько дней генеральный инспектор сам навестил следователи, выглядя очень смущенным. Он сказал, что отстранился от дела из-за своей давней дружбы со Стоуном, но хотел бы попросить об одной услуге. Директор планировал в тот же день обратиться к французской полиции с просьбой выдать ордер на арест Анны Барнс, если Стоун не согласится помочь в ее поисках.
  «Как неприятно», — сказал Стоун. Конечно, он бы помог. Он записал адрес и номер телефона гостиницы Анны в Довиле, и к следующему утру она уже возвращалась в Париж в сопровождении сотрудницы полицейского участка Парижа.
  Затем на несколько дней воцарилось затишье. Казалось, что руководители седьмого этажа, проделав такой долгий путь, не знали, что делать дальше — не знали, что может пойти не так, если они начнут сильно дергать за эту нить. Несколько самых верных друзей Стоуна стали звонить ему домой по вечерам и встречаться на парковках, чтобы передавать друг другу услышанные сплетни.
  Насколько Стоуну удалось собрать воедино информацию, операция была скомпрометирована не столько внезапной утечкой, сколько длительным, равномерным потоком сведений. В середине лета канцелярия директора поручила генеральному инспектору расследовать слухи из штаб-квартиры «Радио Свобода» в Мюнхене о несанкционированной операции ЦРУ, связанной с Советской Центральной Азией. Расследование поначалу носило формальный характер — люди просто выполняли свою работу, собирали необходимые досье алиби, но на самом деле не пытались докопаться до истины. В какой-то момент оно стало более серьезным. По-видимому, амбициозный молодой офицер лет сорока с небольшим, недавно переведенный в канцелярию генерального инспектора после неудачной командировки в Латинскую Америку, услышал о расследовании, начал задавать вопросы — и получил, как он справедливо посчитал, уклонение от ответа. Почувствовав возможность расположить к себе сотрудников седьмого этажа, он упомянул о расследовании одному из проницательных помощников Хинкля.
  Расследование, возможно, еще можно было бы завершить, если бы специальный помощник не упомянул об этом своей девушке, работавшей в аппарате Комитета по разведке Палаты представителей. Она рассказала об этом своему начальнику, который во время сентябрьских показаний директора по дополнительному бюджету на 1980 финансовый год спросил, проводит ли ведомство несанкционированную операцию в советской Центральной Азии. Это и стало причиной. С этого момента механизм официального расследования был полностью задействован и неумолимо продвигался вперед.
  Тейлор вернулся домой из Стамбула через неделю после крупной облавы. Он испытывал огромное безразличие к агентству — прошлому, настоящему и будущему — и уже начал задумываться о новой карьере. Ни одна из его идей не выходила за рамки стандартных фантазий, свойственных сотрудникам ЦРУ, переживающим профессиональное выгорание: стать внештатным писателем; открыть ресторан в Северной Калифорнии; стать арбитражером рисков на Уолл-стрит и заработать кучу денег. Самым наглядным показателем его апатии была его серьезная мысль, возникшая в самолете по пути обратно в Вашингтон, позвонить бывшей жене. Что касается Анны, он старался не думать о ней. Он чувствовал, что причинил ей большую боль, но понятия не имел, что с этим делать.
  Тейлор не хотел видеть Стоуна, но понимал, что должен, хотя бы для того, чтобы передать информацию от своего заместителя о внезапном уходе из Стамбула Кунаева, генерального консула СССР, и его жены Сильваны. Он позвонил Стоуну домой вечером того же дня и договорился позавтракать с ним на следующий день в его доме в Джорджтауне.
  На следующее утро Стоун встретил Тейлора с присущей ему учтивостью. Это был один из тех прекрасных вашингтонских осенних дней, похожий на весну, только воздух был свежее, а небо — более ярко-синим. Жена Стоуна накрыла завтрак в саду, окруженном аккуратно подстриженными вечнозелеными растениями и старой кирпичной стеной, которая, казалось, стояла здесь еще со времен федерального правления. Сад был словно застывшим во времени местом, вдали от шума и суеты Джорджтауна.
  Стоун, казалось, не просто невозмутимо отнёсся к недавним событиям, но, как ни странно, даже воодушевился ими. На закате своей карьеры он видел себя пережитком того лучшего и наиболее долговечного, что было в Америке, так быстро сформировавшейся во время и после Второй мировой войны, — а именно, Центрального разведывательного управления. Тот факт, что он подвергался нападкам со стороны нынешнего руководства агентства — людей, которых он считал дилетантами и болванами, — лишь подтверждал его чувство правоты и благополучия. Его нисколько не беспокоило, что его, по сути, обвиняли в подрыве ценностей и институтов, которые агентство было призвано защищать. В сознании Стоуна это были формальные юридические тонкости. Они основывались на ином шаблоне, нежели тот, который руководил жизнью и работой Стоуна.
  Тейлор принял сердечное приветствие Стоуна, но не смог ответить ему с присущей ему бравадой. Большую часть своей карьеры он мечтал стать одним из участников группы The Stones, но в то утро он уже не был уверен, возможно ли это или даже желательно.
  «Как вы себя чувствуете?» — спросил старик.
  «Вполне», — сказал Тейлор. Он не пытался скрыть своего недовольства. В целом, он решил перестать притворяться.
  «Терпи, мальчик!» — отчитал его Стоун. Тейлор не был уверен, что именно он должен был терпеть, поэтому не ответил. Он хотел сделать свои дела и уйти.
  «Мне нужно сказать вам кое-что важное», — сказал он.
  «Как вы предпочитаете яйца?» — спросил Стоун, как будто ничего не слышал.
  «Я не ем яйца. Хлопья для завтрака подойдут».
  «Хлопья?» — спросил Стоун. «Не уверен, есть ли они у нас, но спрошу у жены». Он тихонько вошел внутрь и посовещался со своей любезной супругой.
  «Она говорит, что у нас есть хлопья Cheerios, но они очень старые. Это нормально?»
  Тейлор кивнул. «Мне нужно сказать вам кое-что важное», — снова начал он.
  На этот раз Стоуну удалось его услышать. «Надеюсь, хорошие новости», — сказал он.
  «Полагаю, да. Вы это предсказали, так что, наверное, это ваша вина».
  «Извини, но я ничего не могу вспомнить. О чём ты говоришь? Вот. Возьми немного фруктов». Он насыпал ягод в миску Тейлора.
  «Помните Кунаева?» — спросил Тейлор. «Советского генерального консула в Стамбуле и его жену. Весёлая парочка».
  «Да, именно так. Неуловимая мадам Кунаева».
  «Их отозвали домой. Я предполагаю, что Советы тоже вывели Ролза, но я не смог проверить это перед отъездом. В город прилетела команда КГБ, чтобы разобраться в ситуации. Видимо, они понимают, что мы их обманывали, и пытаются выяснить, как. Как я уже сказал, это именно то, что вы и предсказывали».
  Тейлор ожидал увидеть на лице Стоуна обычное выражение благородного самодовольства. Вместо этого он увидел пустоту в глазах, пытаясь понять, что только что услышал. Тейлор подумал, может быть, старик стал забывчивым и ему нужна подсказка.
  «КГБ, должно быть, обнаружил подслушивающее устройство в османском кресле в Алма-Ате», — сказал Тейлор. «Как вам это вообще удалось? Мне любопытно».
  "Извините?"
  «Как вы предупредили русских? Несколько месяцев назад вы говорили, что именно так хотели завершить операцию. Вы собирались помочь Московскому центру обнаружить, что ЦРУ установило прослушивающее устройство на стуле, принадлежащем первому секретарю партии Казахстана, и позволить им выяснить, как оно там оказалось. Так как же вы это сделали? Как вы передали сообщение?»
  Стоун покачал головой. «Вот именно, — сказал он. — Я их не предупреждал. Я никогда не использовал этот козырь. У меня не было времени».
  «Тогда кто же отключил всё?» — спросил Тейлор, начиная понимать, что это, по всей видимости, не последний триумф Стоуна. «Как русские узнали, что в Стамбуле происходит что-то подозрительное?»
  Стоун налил себе чашку кофе. На этом позднем этапе он не собирался нервничать. «Я подозреваю, что они раскрыли суть нашей игры тем же способом, каким, похоже, узнала половина Вашингтона — в результате сплетен среди людей, которые должны хранить секреты, но не хранят их; и через кабельные каналы связи, которые должны быть секретными, но таковыми не являются. Возможно, им также немного помогли».
  «От кого?»
  «От этого ужасного аскари, иранца».
  "Откуда вы знаете?"
  «По всей видимости, греки сфотографировали его входящим в советское посольство в Афинах. Он был зол на Хоффмана».
  «О, Боже мой, — сказал Тейлор. — Как вы думаете, сколько он рассказал русским?»
  «Подозреваю, что довольно много. Хотя, возможно, он не рассказал им всех подробностей о своих кузенах, контрабандистах. По деловым соображениям».
  «Где Хоффман?»
  «Он скрылся. Подозреваю, что он снова на меня злится».
  Стоун отпил глоток кофе и бросил еще один кусочек сахара. Он исчез с тихим хлопком.
  «Плохие новости», — сказал Тейлор.
  «Полагаю, да», — сказал Стоун, решив вернуть себе душевное равновесие. «Хотя я не уверен, что это имеет большое значение. Если Конгресс знает, почему бы и КГБ не знать? В любом случае, я считаю, что мы спасли наших людей от опасности».
  «Не все из них, — сказал Тейлор. — Вы забываете про парня Анны. Армянина».
  «Так и есть».
  «У него проблемы. Когда он пойдёт забирать эту посылку через пару недель — с вашими дополнительными бонусами в придачу — его ждёт неприятный сюрприз».
  «Вполне вероятно. Я согласен».
  «Так не стоит ли нам попытаться отменить службу доставки Аскари?»
  «Подозреваю, это невозможно. Друзья и родственники Аскари, вероятно, уже в пути. Сомневаюсь, что мы сможем перезвонить им сейчас, даже если попытаемся».
  «Мы могли бы хотя бы отправить сообщение армянину, предупредив его держаться подальше от места сброса груза».
  «Ужасная идея. Любое сообщение будет небезопасным. Это почти гарантирует, что его поймают. Таким образом, у него хотя бы есть шанс».
  «Тебе лучше сказать Анне. Для неё это очень много значит. Она расстроится».
  Стоун посмотрел на Тейлора тем пустым, бесстрастным взглядом, который большинство людей считали признаком профессионализма.
  «Зачем нам ей это говорить? — спросил он. — Это не имеет значения, и она только поддастся искушению совершить глупость».
  Стоун намазал маслом тост.
  Тейлор пристально посмотрел на него. «Должно быть, я вас неправильно расслышал», — сказал он.
  «Вы меня прекрасно поняли. Просто вы начинаете слишком сентиментальничать».
  «Пошёл ты нахуй», — сказал Тейлор. После этой последней, хладнокровной фразы что-то в нём сломалось.
  «Это хуже, чем сентиментальность, — сказал Стоун. — Вы становитесь грубыми. И нелояльными».
  «Пошёл ты нахуй», — снова сказал Тейлор. Для него долгое обольщение закончилось. В тот момент ему до смерти надоели Стоун и его сообщники — люди, которые, несмотря на все свои благородные притязания, постоянно давили на моральные весы. Он встал из-за красиво сервированного завтрака Стоуна, звеня фарфоровыми чашками и блюдцами.
  «Сядьте», — сказал Стоун.
  «Извините, — сказала Тейлор. — Но с меня хватит. Найдите кого-нибудь другого».
  «Сядьте», — повторил он тем же звучным голосом, который столько лет раздвигал воды жизни. Тейлор проигнорировал его.
  — Я ухожу, — сказал он. — Расскажи Анне о проблеме с армянином, или можешь считать меня своим врагом с этого момента. И предупреждаю, я не тот человек, которого стоит иметь в качестве врага. Я не слабак, как твои друзья из загородного клуба. Я такой же коварный, как и ты, и мне плевать, что случится со мной. Или с тобой. Так что расскажи Анне. Поняла?
  Стоун не ответил, но Тейлор знал, что он это сделает. Если и была какая-то неизменно надёжная черта характера Стоуна, так это его способность распознавать и действовать в соответствии со своими собственными интересами. Тейлор поднялся по мощёной террасе сада Стоуна, прошёл через французские двери и вышел на утреннюю суету улицы N. Это не было новым началом. Для человека возраста и темперамента Тейлора это было бы маловероятно. Но это, по крайней мере, был конец.
  42
  Стоун предложил встретиться с Анной в том месте, где они начали встречаться почти год назад — в отеле Holiday Inn у трассы I-270. «Как мило», — саркастически ответила Анна, когда он предложил это. Это показалось ей типичным уловкой Стоуна, и она задумалась, чего же старику от нее теперь нужно. Но когда она добралась до мотеля и увидела слишком яркие обои и безвкусную мебель, ее охватило чувство ностальгии. Это было похоже на непреодолимое желание вернуться на встречи выпускников; возможно, им уже все равно на это место или на тех, кто там был, но они все равно хотят отметить пройденное расстояние.
  Промышленный парк вдоль трассы I-270, окружавший мотель, год спустя выглядел так же, только ещё больше. Открылся новый мексиканский ресторан, а также несколько новых офисных зданий для размещения новых компаний, пришедших подышать федеральным капиталом. Многие из них, похоже, специализировались на последней одержимости оборонного ведомства, известной как «C-три-I» — связь, командование и управление, а также разведка. Одна из недавно прибывших фирм, штаб-квартира которой находилась через дорогу от отеля Holiday Inn, предложила построить «защищенные» факсимильные аппараты, способные передавать сообщения даже после ядерной войны. Стоимость таких аппаратов составляла несколько сотен тысяч долларов за штуку, но, как любили говорить руководители компании, безопасность страны бесценна.
  Когда Анна приехала, Стоун уже был в номере мотеля. Год назад он казался Анне загадочной фигурой. Теперь же она чувствовала, что знает его так же хорошо, как собственного отца; даже лучше, если честно. Исчезло и выражение сильной усталости, которое поразило Анну при их первой встрече. На его месте теперь было какое-то пустое сияние, похожее на взгляд пенсионеров, которые начинают проводить время, играя в гольф во Флориде.
  «Всё это скоро уляжется», — сказал Стоун после рукопожатия.
  «Я не уверена», — сказала Анна. «Они задают много вопросов, и, похоже, уже знают большинство ответов».
  «Они должны это сделать, устроить из этого целое представление. Но когда они закончат, они поймут, насколько неловкой вся эта ситуация является для всех причастных. Не только для нас с вами, но и для режиссера, президента и даже некоторых членов Конгресса. Тогда они одумаются, и все это постепенно затихнет. Поверьте мне. Я видел, как это происходило раньше».
  «Уверен, что да».
  «Какие вопросы вам задавали следователи?»
  «Мне нельзя об этом говорить».
  «О, они всегда так говорят. Они хотят изолировать людей и запугать их. Не волнуйтесь. Вы, конечно, можете мне рассказать. Я уже знаю всю информацию».
  «Им хотелось узнать об армянской операции. По всей видимости, они располагали большей частью информации обо всем остальном».
  «Что вы им сказали?»
  «Не очень много. Мой адвокат сказал мне не делать этого, по крайней мере, пока».
  «Юристы всегда так говорят».
  «Слушайте, я не хочу говорить о расследовании. Не из-за адвокатов, а потому что это меня угнетает. Единственная причина, по которой я пришел к вам, — это потому что Алан сказал, что вам нужно кое-что мне рассказать».
  «Значит, вы видели Алана?»
  «Нет. Я не хочу его видеть. Я коротко поговорил с ним по телефону».
  «Он тебе сказал, что я собирался сказать?»
  «Нет. Он просто сказал, что это важно». Она посмотрела на Стоуна. У него был такой вид, как у гробовщика из Палм-Бич. Было очевидно, что у него плохие новости.
  «Это вас беспокоит», — тихо сказал он.
  «Давайте перестанем ходить вокруг да около. Речь идёт об армянском враче, не так ли?»
  "Да."
  «Что с ним случилось?»
  «Пока ничего. Но, похоже, Советы многое узнали о нашей деятельности. Поэтому весьма вероятно, что вашего друга Антояна задержат, когда он попытается забрать отправленную нами посылку».
  Анна покачала головой, словно пытаясь стряхнуть с себя услышанное, но слова повисли в воздухе. Потребовалось мгновение, чтобы сопоставить их с воспоминанием о реальном человеке: глубокие карие глаза и решительный голос мужчины, с которым она попрощалась в Париже несколько недель назад. Впервые с тех пор, как за ней приехали в Довиль, Анне захотелось заплакать. Но не сейчас, не перед Стоуном. Она изо всех сил старалась сдержать эмоции, чтобы хоть как-то помочь армянскому врачу. Она откашлялась.
  «Как русские узнали об этом?» — спросила она.
  «Я не уверен», — сказал Стоун, не совсем правдиво. «Возможно, одного из контрабандистов Аскари поймали и он признался. Может быть, сам Аскари дезертировал. Вы всегда говорили, что он ненадежен. Но я точно не знаю. Я уверен только в том, что КГБ вывел своих людей из Стамбула и проводит расследование».
  «Что мы можем сделать, чтобы помочь Антояну?»
  «Боюсь, ничего».
  «Это полная чушь, мистер Стоун. Я знал, что вы так скажете. Но это не может быть правдой. Должно быть что-то ещё».
  «Нет. Я уточнил у Хоффмана. Груз уже вывезен из Ирана. Он в пути. Отозвать его обратно невозможно».
  «А как насчет московского вокзала? Штаб-квартира может отправить им телеграмму, чтобы они прислали кого-нибудь в Армению и предупредили Антояна».
  «Директор никогда бы этого не одобрил. Зачем штаб-квартире нам помогать? В любом случае, это не сработает. Возможно, вам от этого станет легче, но это только поставит вашего человека в еще большую опасность».
  «Почему? Почему московский вокзал не может передать простое сообщение, ради Бога? Почему всё очевидное всегда невозможно?»
  «Потому что все наши оперативники в Москве разоблачены, дорогая. Советы опознали каждого из них. Любой, кто попытается поехать в Ереван, окажется под пристальным наблюдением, как только покинет Москву. Это только усугубит положение твоего армянского друга. Советы подумают, что он настоящий агент, а не молодой диссидент, которому удалось очаровать чересчур настойчивую молодую оперативницу».
  Последнее замечание Стоуна заставило Анну замолчать. Ей хотелось проклясть его, сорвать с его лица эту безупречную маску. Но она знала, что он только что сказал правду. Привлечение армянского врача было обязанностью Анны. Она не имела права просить Стоуна или кого-либо еще исправить то, что пошло не так. Это была ее проблема, и ей так или иначе придется ее решить. Стоун мог бы вечно кружить в своем моральном тупике, если бы хотел. Но Анна не была прикована к нему.
  «Мне нужен свежий воздух», — сказала она. «Я пойду прогуляюсь».
  «Я присоединюсь к вам», — сказал старик.
  «Нет, не пойдешь. Я хочу побыть немного одна. Мне нужно подумать».
  «Я буду ждать тебя».
  «Как хочешь», — сказала она.
  Она отсутствовала почти час. Она шла по служебной дороге рядом с межштатной автомагистралью, не обращая внимания на шум транспорта, обдумывая ситуацию, в которой оказался Арам Антоян, и возможные пути побега.
  Анна рефлексивно задумалась, что бы сделал её отец. Но эта мысль быстро улетучилась. Тот критерий, по которому она оценивала большую часть своей жизни и окружающего мира, больше не подходил. Несколько месяцев назад Анна бы переформулировала вопрос: что бы сделал Эдвард Стоун? Как бы старые парни, блистательные наследники 1945 года, справились с такой дилеммой? Но Анна разглядела в них истину. За эти годы, поднимая тосты за свои знаменитые победы в Афинском клубе, они, как правило, бросали простых людей в таких местах, как Лаос и Вьетнам, в горах Курдистана, в заливе Свиней. У них была отвратительная привычка оставлять своих агентов в подвешенном состоянии. И Анна, какой бы неопытной она ни была, не собиралась повторять эту ошибку.
  В голове Анны мелькнула последняя модель. Она была плохо продумана, импульсивна, полна смелости, но слаба в исполнении — все эти качества были присущи человеку, которого Анна себе представляла. Что бы сделал Алан Тейлор в подобной ситуации? Или, точнее, что бы он посчитал правильным, даже если бы ему помешала какая-то недостающая искра в душе?
  Анна продолжала идти, перебирая ногами грубую гальку на обочине шоссе. Она постоянно возвращалась к двум главным фактам: во-первых, затруднительное положение армянского врача было почти полностью ее виной; во-вторых, если она ничего не предупредит его, он почти наверняка попадет в ловушку 10 ноября, чуть более чем через две недели. В голове Анны начала формироваться идея, рожденная из этих двух неизбежных фактов. Это нельзя было назвать планом в строгом смысле слова; он был слишком плохо продуман и неточен. Его единственным настоящим достоинством была простая дерзость; это было что-то такое, что никто в здравом уме не стал бы рассматривать, а это означало, по расчетам Анны, что у него были скромные шансы на успех.
  Стоун разгадывал кроссворд из «Нью-Йорк Таймс» . Он поднял взгляд от него с добрым блеском в глазах и этим раздражающим выражением абсолютного спокойствия. Он долго смотрел на ее серьезное и решительное молодое лицо.
  «Ты же едешь, правда?» — спросил он.
  "О чем ты говоришь?"
  «В Ереван. Вы решили сами отправиться спасать армянского врача».
  «Откуда у тебя такое впечатление?» — неубедительно спросила Анна. Ее лицо покраснело.
  «Ты очень прозрачна, моя дорогая».
  «Это не ваше чертово дело. Я больше на вас не работаю. На этот раз вы не в курсе дела».
  «Хорошо, — спокойно сказал Стоун. — Но если вы планируете какое-то безумное приключение, вам следует прислушаться к нескольким советам».
  «Мне надоели ваши советы».
  «Я не могу полностью тебя винить. Но тебе лучше прислушаться к последней фразе, потому что она может спасти тебе жизнь и ему».
  Анна ничего не сказала. Но она слушала.
  «Если вы поедете, то должны поехать совершенно самостоятельно. Держитесь подальше от агентства. Понимаете? Держитесь подальше от посольства».
  «К чему ты клонишь?» Она посмотрела на часы.
  «Суть в том, что ничто, к чему прикасается ЦРУ в Советском Союзе, не является безопасным. Ничто. В нашем посольстве не бывает секретных разговоров, даже в якобы безопасных зонах, таких как "пузырь" и хранилище связи. КГБ проник повсюду. Они буквально установили на нас проводку. У них есть сеть туннелей под улицей Чайковского. Оттуда они могут прокладывать кабели по стенам здания с микрофонами и даже крошечными камерами. Они могут подключаться к заземляющим проводам в подвале и считывать половину электронных сигналов в здании. Слушая звуки электрических пишущих машинок и шифровальных машин — только звук, заметьте, — они могут восстановить большую часть секретного трафика, входящего и исходящего. Наши люди считают русских дураками, людьми, которые слишком много пьют и носят плохие костюмы. Но они лучшие в мире в своем деле. Я вам говорю, ничто не является безопасным».
  «Хорошо», — сказала Анна. «Что ещё ты хочешь мне рассказать?»
  «Предполагаю, вы планируете въехать как турист по обычной туристической визе. Понятия не имею, безупречна ли ваша репутация — не дошли ли до советских властей сведения о том, что в агентстве работает женщина по имени Анна Барнс с номером вашего паспорта. Возможно, дошли, учитывая недавнюю суматоху и переписку по телеграфу. А может, и нет. Очевидно, вы готовы пойти на этот риск».
  «Очевидно», — сказала она.
  «Должен предупредить, что время имеет решающее значение. Советскому консульству обычно требуется две недели для выдачи туристической визы. Если вы подадите заявление немедленно и все пройдет гладко, у вас едва хватит времени, чтобы добраться до Еревана и предупредить друга. Поэтому вам нужно действовать быстро. Советские власти требуют три фотографии, краткую анкету и ксерокопию паспорта. Вам также придется купить пакетный тур у компании Intourist. К счастью, они каждый месяц отправляют в Армению целые самолеты туристов. Половина жителей Фресно уже побывала в Ереване. Так что это не должно быть слишком сложно».
  «Что ещё?» — спросила Анна, больше не пытаясь притворяться, что не понимает, о чём говорит Стоун.
  «Я советую вам доверить организацию поездки туристическому агенту. Так поступил бы настоящий турист. Таким образом, у вас не будет возможности сказать что-нибудь глупое советским чиновникам в консульстве. Вероятно, визу вам выдадут только за день до отъезда. Это одна из их детских привычек. Видимо, они думают, что это нервирует туристов и облегчает манипулирование ими. Когда вы получите визу, исчезните. Агентству потребуется несколько дней, чтобы понять, что вас нет, и к тому времени вы уже будете вне опасности. Или же окажетесь в их власти».
  «Продолжай», — сказала Анна. К этому моменту она уже достала ручку и начала делать заметки. «Продолжай говорить».
  «Вы должны принять свою маскировку так, словно это ваша родная кожа. Вы турист, прежде всего, всегда и во всем. Вы не шпион, вы никогда не встречали шпионов, вы не знаете, как они выглядят. Не делайте ничего — абсолютно ничего — что могло бы указывать на знакомство с методами работы. Никогда не ищите слежки. Даже теми изощренными, труднообнаружимыми способами, которым вас учили на тренировках. Не смотрите в витрины магазинов, чтобы увидеть отражения людей. Не поворачивайте голову, когда закуриваете сигарету, чтобы небрежно проверить, что находится позади вас. И ради Бога, не играйте в игры по контрнаблюдению. Не меняйте такси или автобусы. Не ездите в метро в обратном направлении. Не снимайте трубку телефона и не включайте воду во время разговора».
  «Притормози», — сказала Анна, изо всех сил стараясь не отставать.
  «Короче говоря, не притворяйтесь шпионом. Потому что Советы знают эти уловки. Каждая из них — это сигнал о том, что вы можете выполнять разведывательное задание, и Советы регулярно следят за любым, кто выглядит хоть немного подозрительно. И не забывайте, у них практически неограниченные ресурсы, которые они могут использовать против вас. Известны случаи, когда для одной операции по наблюдению использовалось до пятнадцати автомобилей. Не пытайтесь их перехитрить. Это невозможно. Если вы думаете, что за вами следят, сдавайтесь и возвращайтесь домой. Любая попытка избежать слежки только усугубит ситуацию. Вы меня понимаете?»
  «Да. Есть ещё какие-нибудь советы?»
  «Ничего особенного. Если доберетесь до Еревана, ведите себя честно. Вы познакомились с Антояном в Париже. Он красивый молодой человек. Вы приехали в Армению. Почему бы вам не навестить его? Это самое естественное в мире. Не пытайтесь использовать какие-либо замысловатые кодовые слова по телефону. Ничего не пытайтесь. Прилетели, улетели. Если повезет, вам может повезти».
  «И это всё?»
  «И ещё одно. Держитесь подальше от всех в агентстве, но особенно от Алана Тейлора».
  «Почему именно Тейлор?»
  «Потому что его мучает совесть. Если он узнает, он никогда тебя не отпустит».
  «Это не ваше дело, но Тейлор — последний человек, которому я бы рассказала».
  «Удачи», — сказал Стоун. Он тепло пожал ей руку. Анна ответила взаимностью, но на ее лице все еще читалась настороженность.
  «Я вас не понимаю», — сказала она.
  «Почему бы и нет? К этому времени я должен быть для вас как открытая книга».
  «Не совсем. Только что возвращаясь сюда, я был уверен, что если расскажу вам о своих планах, вы попытаетесь меня отговорить».
  «Почему ты так подумал?»
  «Потому что если я чему-то и научился, работая с тобой, так это тому, что у тебя всегда есть свой план. Ты не говоришь и не делаешь ничего, что не вписывается в более масштабную схему. В данном случае я так и не понял, в чем она заключается. И, честно говоря, мне все равно».
  Стоун улыбнулся. «Я был прав насчет тебя, Анна, с самого начала. Ты действительно замечательная женщина. Работать с тобой было огромным удовольствием».
  43
  Анна проснулась над Северной Атлантикой с ощущением удушья. Она боролась за сознание, словно оказалась в ловушке под водой, пытаясь всплыть на поверхность, прежде чем у нее закончится дыхание. Ужас закончился только тогда, когда она поняла, что это был сон, который преследовал ее несколько раз за последние десять лет. Образы этого сна были взяты из страниц османской истории. Это была история об особенно жестоком султане, который, убедившись в неверности одной из своих наложниц, допросил каждую женщину в гареме. Когда никто из них не признался, он приказал утопить всех женщин в доме — более двухсот. Их схватили, связали в мешки, утяжеленные камнями, и бросили в Босфор.
  Каждый раз во сне Анна ныряла у мыса Серальо. Погружаясь всё глубже, она слышала призрачный хор женских голосов. Достигнув дна Босфора, она увидела огромный подводный лес из мешков, в каждом из которых находилось тело женщины, мягко покачивающееся на течении. Анна в ужасе плыла к поверхности, когда руки в мешках умоляюще тянулись к ней. Ей всегда удавалось вынырнуть, как только она приходила в себя. Но каждый сон был ужасающим. И особенно ужасным он был в ту ночь в самолёте, на полпути к Москве — зашитая собственной рукой в тяжёлый мешок и падающая с каждой секундой в глубочайшую бездну.
  Анна сделала все, что советовал Стоун. Она получила визу в советском консульстве за необходимые две недели. Она забронировала самый короткий из доступных маршрутов через Intourist: восьмидневная поездка с короткой остановкой в Москве по прибытии; продолжение в тот же вечер в Ереван на три дня; три дня в Тбилиси; затем обратно в Москву для обратного пути домой. График был плотным, но выполнимым. Анна вылетела из Нью-Йорка днем 7 ноября. Это означало, что она прибудет в Москву в полдень 8 ноября, вылетит в Ереван той же ночью и весь следующий день, 9 ноября, сможет найти доктора Антояна.
  Первый приступ страха она испытала в аэропорту имени Кеннеди, когда сдала чемодан и поняла, что его можно обменять только в Москве. У Анны оставалось еще девяносто минут до вылета. «Веди себя как туристка», — сказала она себе. Длинная очередь толпилась у газетного киоска и аптеки, запасаясь предметами первой необходимости. Она встала в очередь, купив дополнительный дезодорант, тампоны, жевательную резинку, салфетки, снотворное. Она купила журналы, полдюжины, в надежде, что если ей будет слишком страшно сосредоточиться на книге, она всегда сможет почитать журнал. Но когда она села в зале ожидания, ей с трудом удалось прочитать «People» . Она закрыла глаза и услышала громкие русские голоса. В зону вылета прибыла группа русских мужчин. Они были одеты в кожаные куртки и обтягивающие синие джинсы, курили американские сигареты. В них чувствовалась какая-то грубая сексуальность, как у американских рабочих 1950-х годов. Может быть, члены спортивной команды. «Почему бы им не быть шумными?» — подумала Анна. Это может быть их последний шанс.
  К счастью, Анна сидела у окна в пустом ряду, а это означало, что ей не нужно было ни с кем разговаривать. После ужина она приняла снотворное в надежде немного отдохнуть. Но это принесло ей лишь кошмар о Босфоре. После этого она совсем не спала. Она слушала гул двигателя, стучащего по перегородке, и думала об Араме, о его теле, похожем на лошадь, и о том, как он держал ее у двери ее номера в отеле «Бристоль» в Париже. Она попыталась почитать один из своих журналов; затем роман Грэма Грина о лепрозории в Африке, но это ей совсем не помогло. Наконец, подали завтрак, но кофе был слабым, а булочка — черствой. Москва, должно быть, уже не за горами.
  В каком-то смысле ей повезло, что она мало спала. Усталость притупила ее тревогу, когда она приближалась к своей первой встрече с советскими чиновниками на паспортном контроле. Она не нервничала до последнего момента, когда подошла к будке, и пограничник КГБ посмотрел на нее стальными голубыми глазами. Анна отвела взгляд, уверенная, что ее собственные глаза ее выдадут, и передала мужчине свой паспорт и визу. Затем она стала ждать. Будка, как и многое другое в Советском Союзе, была спроектирована так, чтобы запугивать человека. Она освещалась безжалостной неоновой лампой, от которой даже самый крепкий человек выглядел бледным и измученным. Над головой, напротив сотрудника паспортного контроля, висело длинное зеркало. Оно было наклонено вниз, чтобы офицер мог наблюдать за своими просителями сзади — видеть, как дрожат их руки, подрагивают колени или они нервно постукивают ногами.
  Руки Анны были сжаты в крепкие, вспотевшие кулаки. Офицер не спешил, осматривая ее паспорт, затем лицо, затем визу. Она снова невольно встретилась с ним взглядом и почувствовала, как дернулась ее голова, хотя она и пыталась удержать ее неподвижно. Офицер КГБ еще раз взглянул на ее паспорт, изучил еще один лист перед собой, а затем поднялся со своего места.
  О, Боже мой, подумала Анна. Они меня задержали. Я в списке наблюдения. Она почувствовала ужас и внезапный прилив энергии — словно чайник закипел. Стоун предупреждал ее об этом моменте. Невозможно было узнать, опознали ли ее Советы как сотрудницу разведки, пока она не окажется у них на пороге, в очереди на паспортный контроль в аэропорту Шереметьево. Молодой голубоглазый офицер вернулся в сопровождении пожилого мужчины. Он посмотрел на визу и паспорт Анны, затем на Анну, а потом что-то прошептал. Пожалуйста, пусть все это произойдет быстро, подумала Анна. Пусть пожилой скажет мне по радио: «Извините, мисс Барнс, не могли бы вы пойти со мной, пожалуйста?» Так, по крайней мере, все закончится.
  Но это было только начало. Молодой клерк в последний раз взглянул на Анну, закрыл глаза, словно ставни, и поставил штамп на визе. Он вернул её Анне. На его лице не было ни малейшего выражения. Анна почувствовала облегчение, почти головокружение, направляясь к зоне выдачи багажа. Только когда она забрала свой чемодан и направилась к таможне, она поняла, что её облегчение было преждевременным. Конечно, её пропустят через паспортный контроль, даже если у них есть точные данные её личности. Теперь, когда она в их стране, она принадлежит им.
  Первый настоящий предвестник катастрофы наступил у стойки «Интурист» в аэропорту. Анна должна была подойти туда по прибытии, чтобы организовать трансфер в аэропорт Внуково на свой вечерний рейс «Аэрофлота» в Ереван. Она передала свою книжку ваучеров «Интурист» сотруднице за стойкой, которая долго изучала ее, сверяла список, а затем подняла на нее взгляд. «Почему я во всех этих списках?» — подумала Анна. Она почувствовала, как снова нарастает тревога.
  «Что ж, думаю, у меня для вас хорошие новости», — сказала женщина из туристического бюро на том странном, слишком разговорном английском, которому учат в советских языковых школах.
  «Что это?» — спросила Анна.
  «Думаю, вы получите дополнительную ночь в Москве, в отеле «Интурист» напротив Красной площади, совершенно бесплатно».
  «Что ты имеешь в виду?» Анна была обессилена от усталости и стресса, но понимала, что происходит что-то плохое.
  «Полагаю, это была шутка. Я имею в виду, что у нас проблема с вашим рейсом из Внуково в Ереван. Рейс 837 задержан».
  "Сколько?"
  «До завтра».
  Успокойся, — сказала себе Анна. — Сохраняй спокойствие. — А завтра во сколько?
  «Возможно, это будет утром».
  "Сколько времени?"
  «Девять, десять, одиннадцать. Не знаю. Может быть, это будет после обеда».
  «Что случилось? Нет другого рейса? Мне нужно добраться до Еревана. Я очень жду поездки в Ереван».
  «Извините, но это неудобно».
  «Что значит „неудобно“? У меня забронирован рейс на сегодня вечером».
  «Этот рейс задержан», — безразлично повторила женщина.
  «Не могли бы вы позвать менеджера?»
  Анна сразу поняла, что совершила ошибку. У русских огромная обида на американцев, и они только и ждут, когда кто-нибудь попытается использовать свое положение, потребовать особых привилегий или каким-либо иным образом воплотить в жизнь советский пропагандистский образ наглого, алчного американского капиталиста. Это проигрышная игра. Единственное, что делает кого-либо особенным в Советском Союзе, — это благословение советского правительства. А этого у Анны, конечно же, не было.
  — Ну что ж, — сказала обиженная сотрудница «Интуриста», — думаю, вы можете поговорить со мной, потому что я управляющая. И я вам расскажу о вашем расписании. Сегодня вечером вы едете в отель «Интурист». Завтра утром машина «Интуриста» отвезет вас во Внуково на ваш рейс в Ереван, который задерживается. А теперь машина «Интуриста» отвезет вас в отель. Женщина кивнула в сторону крепкого водителя, который не предложил помочь ей с багажом. Анна поняла, что спорить дальше бессмысленно. Она уедет в Ереван завтра, 9 ноября.
  Анна устроилась в своем номере на семнадцатом этаже гостиницы «Интурист», с видом на улицу Горького. Настольная лампа не работала; окно не открывалось; был телевизор, но он был сломан. Она распаковала сумку и приняла долгий душ. Занавески для душа не было, поэтому вода разбрызгивалась по всему полу. Анна послушно вытерла ее. Город был таким: он превращал тебя в раба за несколько часов. Как однажды заметил Стоун, Москва была огромной коробкой Скиннера, созданной для того, чтобы формировать поведение — как среди иностранцев, так и среди советских граждан.
  Анна завернулась в полотенце и стала ждать, пока высохнут волосы. Она всерьез подумывала сдаться. Судя по обстановке в аэропорту, казалось, что ее личность могла быть раскрыта. Еще хуже, в некотором смысле, была задержка рейса в Ереван. Если она не прибудет вовремя, чтобы найти доктора Антояна, вся поездка окажется напрасной. Она решила прогуляться, чтобы проветрить голову. Была уже середина дня, и в воздухе чувствовалась ноябрьская прохлада.
  Она прошла по Маркс-проспекту, наблюдая за охранниками у Мавзолея Ленина в лучах заходящего солнца. Советская пара — молодожены, невеста в белом свадебном платье — пришли сфотографироваться перед Мавзолеем. Какое жалкое начало брака, подумала Анна. Должно быть, они члены партии. Она последовала за ними с площади к станции метро. По наитию она вошла на станцию, заплатила пять копеек и поехала до Комсомольской. Она пересела на кольцевую линию и доехала до Парка Культуры, на другом конце города, а затем по красной линии вернулась к Маркс-проспекту. Она не искала слежки и не пыталась ее избежать. Она просто пыталась почувствовать атмосферу нового города, как любой турист. Тем не менее, сидя в почти пустых вагонах, она испытывала приятное ощущение, что за ней никто не следит. И этого было достаточно, чтобы она смогла беспокойно поспать ночью 8 ноября.
  На следующее утро Анна проснулась рано и поехала на своей машине в аэропорт Внуково, расположенный к юго-западу от города. Там она подошла к стойке «Интуриста» и столкнулась с очередной невозмутимой женщиной. Нет, пока не было никакой информации о том, когда отправится задержанный рейс в Ереван. Да, был другой рейс в Ереван, вылетающий через пятьдесят минут, но мест не было. Это был специальный рейс. «Все места заняты, все места заняты», — повторила женщина. Она предложила Анне сходить в кафе и перекусить; она придет за ней, когда рейс будет готов. По крайней мере, это звучало как разумный план. Но прошел час, несколько чашек чая и шоколадный эклер, а женщины так и не появилось. Анна вернулась к маленькой деревянной двери офиса «Интуриста».
  «Нет времени, нет времени», — сказала почтенная служанка. Видя расстроенное состояние Анны, она пожалела её и жестом предложила сесть на диван в кабинете. Там уже расположились двое других американцев — Дикран и Мардж Казанжян из Глендейла. Они тоже ждали задержанного рейса в Ереван.
  «Зовите меня Дик», — сказал Дикран Казанджян, понизив голос. — «Говорят, с «Аэрофлотом» такое постоянно случается».
  «Говорят, ничего не остаётся, кроме как ждать», — добавила Мардж Казанжян. По крайней мере, она взяла с собой немного вязания.
  Так они ждали всё утро и начало дня. Было одиннадцать часов, потом полдень, потом час дня. Дик и Мардж предложили пообедать, но Анна не была голодна. Немного после двух часов дня сотрудница Intourist объявила, что у неё хорошие новости. Рейс 837 скоро отправится в Ереван.
  «В какое время?» — спросила Анна.
  «Пять часов».
  «Но ведь вчера рейс 837 должен был вылететь именно в это время», — сказала Анна. «Почему вы просто не сказали нам, что вчерашний рейс был отменен?»
  «Рейс 837 задержан», — сказала сотрудница компании Intourist, и спорить было, очевидно, бессмысленно.
  Анна всерьез начала беспокоиться о том, как справиться с задержкой. Перелет из Москвы должен был занять чуть больше трех часов; Ереван отставал от Москвы еще на час, поэтому они прибудут, в лучшем случае, чуть после 9 вечера по ереванскому времени. На дорогу до отеля и заселение уйдет как минимум час. Поэтому она сможет начать поиски доктора Антояна только к десяти часам. К тому времени его кабинет, несомненно, будет закрыт. У нее был домашний адрес его родителей, но это было все.
  Самолет наконец вылетел в полвосьмого. Анне казалось, что это длилось целую вечность. Она сидела на среднем месте, между добродушной армянкой лет пятидесяти с небольшим и болтливым пожилым армянином, который постоянно громко высказывал свое мнение соседям по креслу — включая Анну, которая не понимала ни слова. Она пыталась скоротать время, читая свой роман Грэма Грина о колонии прокаженных, но постоянно перелистывала одну и ту же страницу. Подошла русская стюардесса и раздала кусочки курицы, завернутые в целлофан. Анна отказалась от курицы; армяне по обе стороны от нее с удовольствием съели свои и вернули жирные кости стюардессе.
  Анна впервые почувствовала приближение к Еревану, когда люди начали толпиться у её борта самолёта. Армянка прижалась носом к окну, но отошла, чтобы Анна могла её увидеть. Слева от самолёта, в лунном свете, виднелся горный хребет, покрытый снегом.
  «Арарат?» — спросила Анна. Женщина покачала головой. Ещё нет. Но несколько минут спустя Анна увидела, как женщина снова выглянула в окно, сложила ладони и тихо помолилась по-армянски. «Арарат», — сказала она, указывая в окно на заснеженную, залитую лунным светом вершину, зловеще возвышающуюся над плоской равниной к небесам. Анна заметила, что в уголках глаз женщины выступили слезы, когда она смотрела на этот символ Армении и её истерзанного существования. «Вот я здесь, — подумала Анна. — Я прибыла в страну жертв, где люди скорбят даже в самолётах».
  Анна ехала из аэропорта в одной машине с Казанжянами, которые болтали с энтузиазмом, свойственным армянам из диаспоры, возвращающимся домой. Все они остановились в отеле «Армения» на площади Ленина в центре города. Анна смотрела в окно, пока Казанжяны говорили о кузене Симпаде и дяде Гарабеде. Это был высокий, пыльный город; большинство зданий были построены из одного и того же розоватого камня. В городе также присутствовал повторяющийся архитектурный мотив — высокая, округлая арка с изящными изгибами армянского алфавита, который выглядел так, будто состоит из одних «U» и «M».
  Было десять часов, когда они добрались до отеля; Казанжяны пригласили Анну поужинать в столовой, но она отказалась. К тому времени, как она поднялась с сумкой в свой номер — унылую маленькую будку с пятнами плесени на стенах — было десять двадцать. Лучший способ добраться до Арама, решила она, — это отправиться прямо к его родителям и попытаться узнать у них, где он живет. Но как? Брать такси из отеля в это время было бы глупо. Любой водитель из отеля, несомненно, был бы еще и информатором полиции. Она выглянула в окно своего номера и увидела игру света и фонтанов на площади Ленина. Люди гуляли, а это означало, что на улицах могло быть несколько такси.
  «Двигайся», — сказала себе Анна. — «Не теряй ни минуты». Она положила адрес родителей Арама в сумочку и направилась к площади. У дверей стояла группа подозрительно выглядящих мужчин, и когда Анна вышла из отеля, один из них пошел за ней. Он даже не пытался скрыть своих намерений. Когда он крикнул что-то вроде «Я люблю тебя, детка», Анна почувствовала облегчение. Он был просто мошенником, пытавшимся познакомиться с западной женщиной. Анна получила еще несколько окликов от армянских подростков, которые сидели верхом на фонтанах и курили сигареты. К счастью, она также привлекла внимание таксиста. Анна передала ему адрес, который Арам написал для нее армянскими буквами. Водитель кивнул и начал болтать по-армянски, поднимаясь в гору. Он высадил Анну у жилого комплекса возле радиовышки, с видом на город. Она попросила его подождать, с трудом говоря по-русски, но когда она дала ему деньги, он умчался прочь.
  Было чуть больше одиннадцати, когда Анна постучала в дверь квартиры Антоянов на втором этаже. К двери подошел седовласый мужчина в халате. Должно быть, это был отец Арама. Глаза выдали его. Он посмотрел на американку, стоявшую на пороге, как на существо с другой планеты.
  « Голосуй за Арама Антояна? » — спросила она. «Арам Антоян здесь?»
  « Нет », — сказал отец. Он мог бы захлопнуть перед ней дверь, если бы жена не подошла сзади. У нее был мягкий, сосредоточенный взгляд, который также напомнил Анне Арама. Ни один из них не говорил по-английски, а русский Анна оставлял желать лучшего. Но мать Арама говорила сносно по-французски, поэтому они общались на этом языке.
  «Я познакомилась с вашим сыном в Париже, — сказала Анна. — Мы друзья».
  Госпожа Антуян улыбнулась, словно точно знала, что это значит.
  «Я приехал в Ереван с визитом. Хотел бы повидаться с вашим сыном во время своего пребывания здесь».
  «Уверена, он будет очень рад вас видеть», — сказала армянка. «Он часто рассказывает о своем пребывании в Париже и о друзьях, которых там встретил».
  «Он здесь живёт? Он дал мне этот адрес в Париже».
  «О нет. Он уже взрослый мужчина», — сказала она с очередной материнской улыбкой. — «Слишком стар, чтобы жить с матерью и отцом».
  «Я бы хотела увидеть его в ближайшее время», — сказала Анна.
  «Хорошо. Вы можете навестить его завтра в больнице. Я дам вам адрес».
  «Нет. У меня есть этот адрес. Вообще-то, я бы хотел увидеться с ним сегодня вечером, если это возможно».
  Эта просьба показалась госпоже Антоян немного дерзкой. Она покраснела. Вот уже почти полночь, а совершенно незнакомый человек пытается залезть в постель к её сыну. Очевидно, что то, что говорят об американских женщинах, было правдой.
  «Возможно, сегодня уже слишком поздно», — сказала армянка, стараясь сохранить хоть какое-то подобие приличия.
  В целом, Анна была довольна тем, что госпожа Антоян считала её женщиной распутного нрава. Она всячески старалась укрепить это впечатление.
  «Пожалуйста, — прошептала Анна. — Я очень хочу его увидеть. Не могли бы вы дать мне адрес?»
  В этот момент старик Антоян вмешался и что-то пробормотал по-армянски, что, как подозревала Анна, примерно переводится как «Дай этой суке адрес Арама, чтобы я могла поспать».
  «Я могу дать вам его адрес, — сказала старушка. — Но я не думаю, что он сейчас там».
  «Почему бы и нет? Где он?»
  «С друзьями. Не стоит спрашивать об этом. Попробуйте завтра».
  «Мне бы хотелось узнать адрес», — сказала Анна.
  Мать Арама закатила глаза. Она написала адрес на двух сторонах листа бумаги русскими и армянскими буквами и отдала его Анне.
  «Большое вам спасибо, — сказала Анна. — Я ужасно по нему скучала и с нетерпением жду нашей новой встречи. Может, мы все встретимся за ужином?»
  «Возможно, да», — сказала госпожа Антоян. Но на её лице читалось сомнение. Для её сына было вполне нормально спать с этой распутной американкой, но ужин — это совсем другое дело. В армянской семье ужин был священным ритуалом.
  «Спокойной ночи», — сказала Анна, махая на прощание. Старик Антуан окинул взглядом её ноги, подмигнул и закрыл дверь.
  Анна вернулась на главную дорогу. Найти такси в это время в пригороде было бы практически невозможно. Но она подозревала, что в Ереване, как и в большинстве советских и восточноевропейских городов, частный автомобиль, возможно, согласится подвезти ее за несколько рублей. Она спустилась вниз, к большой заправке в нескольких сотнях метров, жестом приглашая машину притормозить и забрать ее. Она махнула рукой первому остановившемуся водителю. Это был полный мужчина, явно пьяный, который выглядел так, будто хотел переспать с ней. В следующей машине сидела молодая пара. Они проезжали мимо Анны, но она отчаянно жестикулировала, и они остановились. Она передала адрес женщине с отчаянным выражением лица.
  «Пажалуста!» — взмолилась Анна. Женщина что-то прошептала мужу, который немного подумал, а затем кивнул. Квартира Арама находилась ближе к центру города, недалеко от Оперного театра. Супруги молча сидели на переднем сиденье, явно гадая, что, черт возьми, может делать иностранка одна в пригороде Еревана в полночь. Анна на мгновение забеспокоилась, что они могут отвезти ее в полицейский участок. Но через пятнадцать минут они подъехали к четырехэтажному зданию на узкой боковой улочке.
  «Vot adris», — сказала женщина, указывая на квартиру на третьем этаже.
  «Спасибо, спасибо», — сказала Анна, протягивая водителю пятирублевую купюру.
  Она вышла из машины и огляделась. Улицы были пусты и тихи. Город спал. Она не увидела никаких признаков слежки, но, следуя совету Стоуна, и не стала за ней наблюдать. Она посмотрела на квартиру Арама на третьем этаже. Было темно. Может, он спал. Может, он был с другой женщиной. Это не имело значения. Ей нужно было сказать ему всего два слова: «Не уходи».
  Анна внимательно осмотрелась, посмотрела налево и направо, а затем вошла в подъезд здания. Она как можно тише поднялась по лестнице. Достигнув третьего этажа, она немного постояла на площадке, давая глазам привыкнуть к темноте, а затем тихо постучала в дверь.
  Ответа не последовало. Ну же, ублюдок, открой дверь. Она постучала громче, все еще стараясь не разбудить соседей, а затем еще громче. Она услышала, как открылась дверь этажом выше, и увидела, как в коридоре включился свет. Но от Арама по-прежнему не было ответа. Она сделала последний громкий стук, а затем села на лестнице, чтобы обдумать свои действия.
  Она почти решила посидеть на ступеньках и подождать, пока Арам вернется домой. Но эта мысль отпала, когда дверь напротив открылась, и любопытная старушка в потрепанном халате высунула голову и уставилась на Анну. Она бы все равно осталась там — будь проклята эта старушка, — но через несколько минут дверь открылась снова. Это была та же старушка, но на этот раз она делала жест руками, словно собираясь увести Анну. Анна подозревала, что если она останется, женщина вызовет ополчение.
  Анна наспех набросала сообщение на одном из своих дорожных чеков — единственном чистом листке бумаги, который она нашла в бумажнике. Она написала его по-французски, на их языке общения. Она постаралась составить его так, чтобы Арам понял его достаточно ясно, но не настолько очевидно, чтобы это могло его скомпрометировать, если кто-то другой прочитает его первым. Сообщение гласило: «Привет, мой дорогой. Я приехала в город ненадолго. Друг, с которым ты собирался встретиться завтра, к сожалению, простудился. Я остановилась в отеле «Армения». Мне очень жаль тебя». Последнюю фразу она добавила для прикрытия, но, когда писала, поняла, что это правда. Ей действительно было жаль его. Она сложила чек пополам и просунула его под дверь.
  Было уже почти час дня. В отеле горничные, следившие за входом и выходом каждого гостя, ждали ее. Если она скоро не вернется, они, вероятно, поднимут тревогу. Анна еще несколько минут постояла через дорогу, надеясь, что Арам появится, а потом сдалась. Где он? Наверное, спит с какой-нибудь темноволосой армянкой. Или, что более вероятно, решила Анна, он с друзьями планирует свидание на следующий день.
  Анна вернулась на главную улицу, чувствуя себя очень заметной. К счастью, через несколько минут подъехало такси, и к половине одиннадцатого Анна уже была в отеле. Ночной администратор озорно подмигнул ей. Она поставила будильник на пять тридцать, но пролежала без сна больше часа, обдумывая свой план действий.
  44
  Анна встала на рассвете 10 ноября. Она приняла душ, оделась и спустилась вниз к шести пятнадцати. К счастью, дежурил администратор. В отличие от невозмутимых славянских сотрудников, работавших в гостинице «Интурист» в Москве, у него был дружелюбный, слегка воровской вид. «Боже, благослови армян», — подумала Анна.
  «Доброе утро», — сказала она.
  «Доброе утро», — сказал клерк. «Что нам нужно, пожалуйста?»
  «Сегодня я хотел бы отправиться на осмотр достопримечательностей».
  «Интурист», — сказал он, указывая в сторону коридора. «Бюро услуг открыто с девяти тридцати».
  «Да, но я хочу чего-то особенного, — сказала Анна. — Не просто обычную экскурсию от Intourist».
  «Что-то особенное?» — спросил он, приподняв бровь.
  «Да. Я хочу увидеть старый монастырь в Хор-Вирапе, где под землей содержался святой Григорий Просветитель».
  «Поездка не очень удачная. Неразрешенная поездка. Хор Вирап, недалеко от границы. Запретная зона».
  «Да, я знаю», — ласково ответила Анна. «Но мои армянские друзья сказали, что я, вероятно, смогу организовать специальную поездку. Знаешь, за доллары?»
  «За доллары?» Он огляделся, чтобы убедиться, что никто не услышал. Это был хороший знак, подумала Анна. Он уже стал соучастником.
  «Да, — ответила она. — Если это вас устраивает. Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы помочь мне организовать подобную специальную экскурсию?»
  «Машину мы взяли», — сказал администратор. «У моего брата очень хорошая машина. Может, позвоню ему. Если поездка будет особенной». Он произнес слово «особой» с некоторым акцентом, как будто это означало дополнительные двадцать долларов.
  «Не могли бы вы, чтобы ваш брат подвез меня на своей машине? Это было бы замечательно. У меня есть друг, который тоже, возможно, захочет поехать. Может, мы могли бы остановиться и забрать его по дороге?»
  "Почему нет."
  «И ещё кое-что. Я бы очень хотела посетить несколько маленьких деревень в районе Арарат. Мне говорили, что есть одна очень красивая деревня, она называется Киарки».
  «Почему бы и нет?» — повторил он, понизив голос. — «Пожалуйста, никому не рассказывайте. Это дело важно для нас».
  «Не волнуйтесь, — сказала она. — Я никому ничего не скажу».
  «Когда ты уйдешь?»
  «Сейчас же», — сказала она.
  «Сейчас?» Он посмотрел на часы.
  «Да, пожалуйста. Я хочу увидеть Арарат на рассвете».
  Администратор пожал плечами, взял телефон и позвонил брату. Анна смогла разобрать только слово «доллар». Через тридцать минут он появился за рулем блестящего красного седана «Жигули». Это был крепкий мужчина с большими усами, который немного говорил по-английски и сказал, что работает на коньячном заводе. Серьезный мошенник, подумала Анна. Его звали Самвел.
  Анна села на заднее сиденье, но, поняв, что там привлечет внимание, пересела на переднее, к Самвелу. Она дала ему адрес Арама. Ее план состоял в том, чтобы сначала остановиться там и узнать, вернулся ли он домой. Если нет, она сама поедет в маленькую деревню Киарки и попытается его перехватить. Она надеялась, что поездка на юг не понадобится, что она найдет Арама дома — с затуманенным взглядом после поздней ночи, проведенной за выпивкой и интригами с друзьями, — и проведет с ним остаток дня. Возможно, в постели.
  «Пожалуйста, будь дома, Арам», — подумала она, когда машина Жигули свернула за угол на его улицу. «Пожалуйста, будь дома». Она вышла из машины Самвела и поднялась по трем лестничным пролетам к квартире. На этот раз она сильно постучала в дверь, не обращая внимания на то, кто ее услышит. Но ответа не было. Она присела на четвереньки, заглянула под дверь и увидела, что ее записка, написанная на сложенном чеке, все еще там. «Он ночевал где-то в другом месте перед тем, как его забрали, на всякий случай», — подумала она. Анна глубоко вздохнула, готовясь к тому, что ей предстоит сделать дальше. Она вернулась к машине и села рядом с Самвелом.
  «Моего друга здесь нет, — сказала она. — Может, он уехал раньше меня. Давай поедем на юг. Там есть симпатичная деревушка Киарки, которую я хотела бы посмотреть, а потом хочу съездить в Хор-Вирап».
  «Прекрасно и замечательно», — сказал водитель. Где-то он наверняка выучил несколько подобных выражений американского сленга.
  Было семь пятнадцать. Они выехали из города на юг, спускаясь с холмов Еревана к равнине у подножия Арарата. Ярко светило солнце, согревая утренний воздух. Водитель мчался мимо невысоких пригородных домов и колхозов с бесчисленными рядами виноградных лоз. Это был аккуратный маленький мир — виноградники тщательно ухожены, дома чистые и украшены декоративными металлическими водосточными трубами, каждая из которых увенчана фигурками животных и другими узорами.
  Самвел, водитель, постоянно что-то бормотал на смеси языков. Он казался армянским Санчо Пансой, добродушным проходимцем. Когда они проехали мимо участка ополчения, он повернулся к Анне и, подмигнув, сказал: «Разрешения на это у нас нет. Если кто-то нас остановит, скажите: „Извините“, — скажите вы, — „Я приехал из Фресно, чтобы увидеть Хора Вирапа“. Дайте мне доллары. Я дам ему. Всё будет хорошо».
  «Отлично», — согласилась Анна. Она протянула ему десятидолларовую купюру. Он наклонил голову в жесте, который на любом языке означал «ещё», и она дала ему ещё десять. Закончив сделку, она немного расслабилась, мчась по открытой дороге в солнечный день со своим помощником за рулём.
  Они ехали по четырехполосной дороге прямо к величественному, покрытому пушистыми вершинами Арарат. Самвел смотрел на мрачную вершину и начал произносить поэтические речи. Он, как и многие армяне, был склонен к пламенным речам при малейшем поводе. Он жестом указал на Арарат и приложил руку к сердцу. «Эта гора для меня как магнит, — величественно произнес он. — В тени этой огромной горы я чувствую себя бессмертным!» На самом деле, этот огромный магнит, Арарат, находился за границей, в Турции, но это неважно. Поэзия армянской души переполняла Самвела. Он демонстрировал национальную любовь к величественным жестам, роковой романтизм. Анна хотела, чтобы Арам его услышал.
  Советско-турецкая граница была видна в нескольких милях дальше, по мере приближения к реке Арас. «Не смотрите слишком внимательно», — сказал Самвел. «Приграничная зона закрыта».
  Но Анна не смогла устоять. Примерно каждые четыреста ярдов она видела высокую башню, похожую на сторожевые башни в тюрьмах. По мере приближения она могла видеть саму границу, находившуюся в полумиле от нее через равнину. Ее поразило то, что вся колючая проволока была обращена внутрь; она знала это на уровне разума, но все равно было ужасно видеть, что заборы были построены для того, чтобы удерживать советских людей внутри, а не для того, чтобы не пускать чужаков. И их было так много. Сначала шел забор из сетки-рабицы с бетонными столбами через каждые несколько ярдов и чем-то, что выглядело как изоляция и проводники для электрифицированных проводов. Затем шел барьер из свернутой колючей проволоки, затем еще один забор из сетки-рабицы, затем участок земли, разровненный так, чтобы на нем были видны малейшие следы, и затем асфальтированная дорога для пограничной техники. Через эту дорогу тянулось еще одно заграждение из колючей проволоки, а затем последний забор, увенчанный признанием национального поражения — обращенным внутрь ярусом колючей проволоки.
  Граница казалась совершенно непроходимой даже для самых хитрых контрабандистов. Но люди Аскари шли не этим путем, через равнину из Турции, напомнила себе Анна. Они шли через непроходимые горы из Ирана, где даже пограничники теряли дорогу.
  «А теперь мы подъезжаем к знаменитому Хор-Вирапу», — сказал Самвел. «Может быть, вы захотите сначала остановиться здесь?»
  «Нет, давайте остановимся здесь на обратном пути», — сказала Анна. «Сначала я хочу посмотреть Киарки, деревню недалеко от границы».
  «Но это азербайджанская деревня. Там живут турки. Зачем туда ехать? Будет некрасиво».
  «Мои друзья говорят, что там очень красиво. Я бы хотела туда поехать».
  Самвел проворчала, но согласилась ехать. Было уже больше восьми тридцати. Анна теперь оглядывала каждую проезжающую машину, надеясь увидеть лицо Арама. Она была полна решимости добраться до деревни раньше него, но с каждой минутой её всё больше беспокоило, что её план не сработает. Самвел посмотрела на неё, нервно постукивая пальцами по приборной панели «Жигули». Армяне не любят видеть людей встревоженными. Это оскорбление национального характера, который чувствует себя комфортно со смехом или слезами — и ненавидит всё, что находится между ними.
  «Я спою тебе песню», — сказал Самвел.
  «Армянская песня?»
  «Конечно. Как ты думаешь, что я спою, по-турецки?» Анна рассмеялась, и он начал петь по-армянски, его богатый бас, обладавший почти оперным звучанием, наполнил звуками маленькую русскую машину. Он спел несколько куплетов, полных искренних, хотя и хорошо драматизированных эмоций.
  «Это прекрасная песня», — сказала Анна. «Что означают эти слова?»
  «Я пою о деревне моего деда, которая называлась Муш, в турецкой Армении. Теперь Муша больше нет. Все люди ушли, все умерли. Но мы поем эту песню нашим сыновьям, чтобы они знали, каково это было. В песне говорится:
  Вставай, мальчик мой, пойдем на родину.
  Мы будем пить свою воду и молоко.
  Я удовлетворю ваше желание.
  Вставай, мальчик мой, пойдем в Муш, землю наших отцов.
  Даже если это всего лишь сон, давайте поедем и вернемся.
  Анна закрыла глаза. Лента асфальта тянулась под ними, приближая их к анклаву, где сходятся границы Турции, Ирана, Армении и Азербайджана. Шоссе, проложенное по останкам погибших.
  «Спой мне ещё одну песню, — сказала она. — Это поможет мне забыть о своих проблемах».
  «Ещё бы. Но это грустная песня».
  «Всё в порядке. Мне нравятся грустные песни».
  Голос Самвела на этот раз был еще глубже и насыщеннее, словно басовые трубы большого церковного органа. Он спел всего четыре куплета, а затем остановился, захваченный эмоциями песни и момента. «Простите, — сказал он. — Мне трудно петь эту песню».
  «Переведи мне», — сказала Анна. Чем больше она видела Самвела, тем больше он, казалось, олицетворял своих соотечественников — одновременно таких крепких и таких сентиментальных. Эти армяне были похожи на маленькие лодки со слишком большими парусами, всегда рискующие затонуть.
  «Мне не следовало петь эту песню. Слова вызовут у вас слишком сильную грусть. Это песня о смерти. В этой песне говорится:»
  Куда бы вы ни пошли,
  Смерть — это то же самое.
  Но я завидую этому человеку.
  «Кто готов умереть за свою страну?»
  «Что это за песня?» — спросила Анна. «Кажется, я как-то слышала, как моя подруга напевала её в Париже».
  «Это наш национальный гимн», — сказал Самвел.
  Через несколько миль Анна увидела указатель на русском языке, ведущий к деревне Кирки. Она огляделась. Вдали, на юго-востоке, виднелись зубчатые горы, обозначавшие границу с Ираном. На утреннем солнце они были почти багряными. Впереди простиралась граница с азербайджанским анклавом Нахичевань. Это был обветшалый перекресток, обозначенный кольцевой развязкой, армейским гарнизоном и, по разные стороны границы, двумя заброшенными винодельнями. Анна почувствовала, что наконец-то добралась до самой глубины света, до этого отдаленного места, находящегося одновременно в тени Турции, Ирана и Советского Союза.
  «Киарки», — пояснил водитель на случай, если Анна пропустила знак.
  «Притормози», — сказала она, когда они приблизились к деревне.
  Она огляделась в поисках чего-нибудь необычного. Дома были небольшими одноэтажными бунгало, возможно, немного более неопрятными, чем в соседних армянских деревнях, но в остальном идентичными. Во многих домах во дворе росли виноградные лозы, обвивавшие металлические трубы, тянувшиеся от улицы до крыши. Несколько женщин сидели в тени этих лоз, готовя еду. А еще были дети, десятки детей, игравшие на улицах и в небольшом парке недалеко от центра города.
  «Здесь грязно», — сказал Самвел, когда они приблизились к городской площади. «Турки».
  «Это единственная дорога из Еревана?» — спросила Анна.
  Самвел кивнул. «Есть небольшая дорога на другом конце города, но она ведет только к соседней деревне».
  «Останови машину, — сказала Анна. — Я хочу выйти». Самвел свернул с главной улицы города и остановился примерно в сорока метрах от площади. С того места, где был припаркован «Жигули», Анна могла видеть любую другую машину, прибывающую из Еревана по главной дороге.
  Она прикрыла волосы простым платком и вышла из «Жигули». Самвел вышел вместе с ней. Она осмотрела дорогу, вверх и вниз. Позади них была только пыль. Казалось, никто не последовал за ними в этот продуваемый ветрами маленький гороховый уголок Кавказа. Она посмотрела в сторону городской площади — с маленьким бюстом Ленина рядом с питьевым фонтаном — и на улицы вдалеке. Не было никаких признаков милиции, армии или КГБ. Все было спокойно и обыденно — до боли обыденно, как это может быть только на пограничном посту в отдаленном регионе. Она не увидела ни малейшего признака Арама. Единственное, что было странно, это то, как мало взрослых было на улицах. Может быть, они все работают в колхозе, подумала Анна.
  «На что ты хочешь посмотреть?» — спросил Самвел. Он по-прежнему считал поездку в Кирки глупой затеей. Зачем тратить время на турок, когда поблизости столько армян? Но он пытался сотрудничать.
  «Мне бы просто хотелось погулять», — сказала Анна.
  Её первоочередной проблемой было, как остаться на месте; как придумать способ удержаться там, где они были, до прибытия Арама. У неё была идея, которая потребовала бы хорошей актёрской игры — особенно чтобы убедить такого театрального персонажа, как Сэмвел, — но стоило попробовать. Она осторожно пошла по тротуару, проверяя лодыжки, к фонтану и бюсту Ленина. Поднимаясь по каменным ступеням к памятнику, она внезапно и ужасно упала — подвернула левую лодыжку, сильно ударилась бедром, а затем перевернулась на плечо.
  Самвел был в ужасе. Он подбежал к Анне, зовя ее по-армянски и по-английски. Она лежала на земле, стонала и держалась за лодыжку.
  «Вам нужен врач?» — спросил Самвел. «Я отведу вас к врачу».
  «Я не думаю, что он сломан, — сказала Анна. — Просто ужасно болит. Дайте-ка я попробую на нем походить».
  Она встала и отряхнулась. Самвел предложил ей свою руку в качестве костыля, затем плечо. Анна прислонилась к нему и, хромая, отмечала каждый шаг «ой» или «ах». Лодыжка действительно немного болела, но больше всего пострадало бедро. Она пошла обратно к машине, изображая боль настолько, чтобы произвести впечатление на Самвела, но не настолько, чтобы привлечь внимание жителей деревни.
  «Я бы хотела немного посидеть в машине, если это возможно», — сказала она. «А потом, когда я дам ноге отдохнуть, мы сможем поехать в Хор-Вирап».
  «Вероятно, в соседней деревне есть армянский врач, — сказал Самвел. — Он хорошо лечит».
  «Нет, я бы хотел остаться здесь ненадолго. Может, вы могли бы принести мне бутылку минеральной воды или что-нибудь еще из магазина? Мне хочется пить».
  «Джим-денди, — сказал он. — Я верну тебя через несколько минут. Оставайся в машине. По правилам, тебе здесь находиться не положено. Но в Армении все постоянно нарушают правила, так что не волнуйся. Оставайся здесь».
  Он ушел в поисках магазина. Анна осматривала улицы, туда-сюда. Со стороны Еревана подъехало несколько грузовиков, а также полдюжины автомобилей разного типа. По улице проехала конная повозка с азербайджанским крестьянином и его сыном. Мимо пронеслось несколько велосипедов. Но ни в одном из этих транспортных средств Анна не увидела никого, кто хотя бы отдаленно напоминал бы Арама Антояна. В одной из переулков ей показалось, что она увидела высокого мужчину в сером пальто, наблюдающего за ней из тени. Но когда она подошла поближе, он исчез.
  Спустя некоторое время Самвел вернулся с бутылкой газированного вишневого напитка, полный извинений. Большинство местных магазинов почему-то были закрыты, сказал он. Типичные азербайджанцы. В армянской деревне все магазины были бы открыты, и там продавалась бы пепси-кола. Анна медленно пила напиток, оглядывая дорогу. Когда бутылка наконец опустела, она снова пожаловалась на боль в ноге и спросила, не мог бы Самвел принести ей что-нибудь поесть. Он посмотрел на часы. Было уже почти десять часов.
  «В армянской деревне еда лучше», — сказал он. Он хотел уехать.
  «Сэмвел, пожалуйста, мне нужно что-нибудь поесть перед поездкой».
  Он кивнул и снова ушел. Анна пристально смотрела на дорогу в Ереван и наблюдала за тем же изредка проезжающим рядом автомобилями, все еще тщетно пытаясь разглядеть лицо Арама Антояна. Где же, ради Бога, он? — подумала она. Она была наполовину зла на него, наполовину обеспокоена. Она повернулась и стала осматривать улицы в глубине деревни, гадая, может быть, он мог приехать каким-то другим путем, когда увидела нечто, от чего ее сердце замерло.
  Вдали, примерно в ста метрах, она увидела фигуру мужчины, выходящего из машины, припаркованной на небольшой дороге, ведущей из города в противоположном направлении. Ее сразу же навела на мысль об Араме походка мужчины, эта узкая походка горного пони, которая так очаровала ее в Париже. Мужчина вдалеке направлялся к лабиринту домов. Анна на мгновение задумалась, что делать, а затем просто действовала импульсивно.
  Она открыла дверцу машины и быстро пошла — забыв о притворной хромоте — к фигуре вдалеке. Она сняла платок, чтобы он мог легче ее узнать. Он шел к ней — примерно в шестидесяти ярдах — и поворачивал налево. Чем ближе Анна подходила, тем больше убеждалась, что это Арам. Он все еще ее не узнал.
  Анна ускорила шаг, почти добежала. Он остановился перед двухэтажным домом, чуть более величественным, чем большинство остальных в деревне. «Боже мой, — подумала Анна. — Должно быть, это дом контрабандиста Садека Ширваншира. Через мгновение Арам окажется в доме и исчезнет».
  «Арам!» — позвала она его, обращаясь к ветру.
  Он повернулся и мельком взглянул на нее, настолько поглощенный своими делами, что даже не стал смотреть, кто мог его звать. Затем он снова повернулся к двери дома.
  «Арам!» — снова воскликнула она.
  На этот раз он услышал, посмотрел и снова посмотрел с недоверием. Они по-прежнему находились на расстоянии сорока ярдов друг от друга. Анна начала качать головой и размахивать руками, словно пантомимой, как бы говоря: «Не заходи в дом. Держись подальше от дома. Держись подальше от меня».
  Первую часть он понял, а вторую — нет. В шоке и восторге от встречи с женщиной, которую, как ему казалось, он навсегда оставил в Париже, он думал только о том, чтобы обнять её. Он побежал к ней короткими, быстрыми шагами и обнял её.
  «Qu'est-ce que c'est?» Он был одновременно восхищен и ошеломлен. «Что это может быть? Зачем ты здесь?»
  Анна взяла его за руку и быстро отошла от дома Садека Ширваншира, затем остановилась и посмотрела на него. У Арама снова отросла борода. Он выглядел румяным и здоровым, ничуть не хуже, чем после возвращения домой.
  «Послушай меня внимательно, Арам, — сказала она по-французски. — С доставкой возникла проблема. Думаю, тебе небезопасно забирать посылку. Я ещё в Париже обещала предупредить тебя, если что-то пойдёт не так. Это был единственный способ — приехать сюда самой».
  Арам покачал головой и улыбнулся. «Но ничего страшного нет, глупышка. Всё в порядке».
  «Да, что-то не так. Поверьте мне. КГБ знает, чем мы с друзьями занимались. Вероятно, они ждут, когда вы заберете эту посылку. Не стоит рисковать. Они подумают, что вы шпион».
  «Но вы ошибаетесь. Здесь нет никакой опасности, — повторил Арам. — Говорю вам, мы в безопасности».
  «Послушай меня!» — взмолилась она. «Я проделала весь этот путь, чтобы предупредить тебя, а ты даже не слушаешь».
  «Нет, вы должны меня выслушать», — сказал он, стараясь сохранять спокойствие и мужественность в присутствии этой встревоженной женщины. «Не о чем беспокоиться. Нет никакой опасности».
  «Откуда вы знаете? О чём вы говорите?»
  «Я уже встречался с контрабандистом Ширванширом. Я встретил его три часа назад, на рассвете. Прошлой ночью я ночевал у друзей в соседней армянской деревне, чтобы быть рядом, наблюдать и убедиться, что никаких уловок не будет. Но все так, как вы и обещали. Он знал пароль. Никакого КГБ не было. Вы ошибаетесь. Мы в безопасности».
  «Зачем вы возвращались только что, если уже встречались с ним?»
  «Чтобы забрать оборудование, ему нужно доставить его из тайника за городом. Он сказал, что вернет его через три часа. Так что теперь я пойду за ним. Не волнуйтесь, проблем нет».
  «Пойдем со мной до машины», — сказала Анна. Улицы были пусты, но она все равно не хотела привлекать внимание местных жителей. «Думаю, тебе не стоит возвращаться», — сказала она. «Это может быть ловушка».
  «Невозможно. В любом случае, если это ловушка, я уже в неё попал. Они уже знают, кто я. Если я не пойду, единственное, что произойдёт, это то, что я не получу антенну. Поэтому я должен пойти. Я не буду слушать никаких аргументов».
  «Пожалуйста, Арам. Это безумие. У меня плохое предчувствие».
  «В этот раз вы ошибаетесь. Я же гадалка, помните? Не пугайтесь. Можете пойти со мной в дом, если хотите. Вы сами всё увидите».
  «Нет, — сказала Анна. — Это была бы плохая идея».
  Они почти дошли до машины Анны. Тем временем Самвел вернулся и держал в руках бутерброд с острой армянской мясной начинкой, известной как бастерма. Очевидно, он сходил за ним в соседнюю деревню. Он посмотрел на Арама, затем многозначительно взглянул на Анну, как бы говоря: «Так вот чего мы ждали в Кирках».
  «Как твоя лодыжка?» — саркастически спросил Сэмвел.
  «Лучше», — сказала Анна, указывая на Арама. — «Я встретила здесь своего друга. Ему нужно кое-что сделать. Я хотела бы подождать здесь еще несколько минут, чтобы убедиться, что он закончит свое дело, а потом мы пойдем».
  «Хорошо, хорошо», — сказал Сэмвел, взглянув на часы.
  Анна держала Арама за руку. «Нам больше не следует появляться вместе. Когда получишь посылку, возвращайся в Ереван один. Я подожду здесь, пока не убежусь, что ты в безопасности, а потом тоже вернусь».
  «Когда я смогу увидеть вас в Ереване?»
  «Нам не следует встречаться снова. Это слишком рискованно».
  «Чепуха. Приходи сегодня вечером ко мне в квартиру. Я дам тебе адрес».
  «Я знаю, где это. Я получил адрес от твоих родителей».
  «Девять часов», — сказал Арам. «Берите зубную щетку».
  Он повернулся и пошел обратно по боковой улице, к дому Садека Ширваншира. Анна снова села на переднее сиденье «Жигули».
  «Хороший парень?» — спросил Самвел.
  «Да. Хороший парень.»
  Анна наблюдала за отрывистой походкой Арама всю дорогу по улице, пока он не дошёл до дома Ширваншира и не постучал в дверь. Дверь тут же открылась, и мужчина с проницательным взглядом впустил армянского врача внутрь. Анна больше ничего не видела и не слышала. Она могла только сидеть и смотреть на пустое пространство перед домом.
  Игра в доме Ширваншира заняла всего несколько минут. Азербайджанский контрабандист достал большую водонепроницаемую сумку, такую, которую можно тащить за лодкой, пересекающей Каспийское море, или привязать к спине горного козла на заснеженных хребтах Кавказа. Он передал сумку армянину, тот засунул руку внутрь и вытащил прямоугольную рамку. Он внимательно осмотрел её, открыл крышку, чтобы изучить находящиеся внутри электрические компоненты, и заявил, что остался доволен.
  «А что насчет остальной партии?» — спросил азербайджанец с полуулыбкой.
  «А какая ещё партия?» — спросил Арам, и его теплое облегчение, ещё мгновение назад, сменилось ознобом. «О чём вы говорите?»
  «Другая партия, которую мои кузены привезли из Ирана». Он широко распахнул сумку, чтобы Арам мог увидеть, что находится на дне. Там был небольшой мешочек с беловатым веществом.
  Взгляд Арама метался из стороны в сторону. Он посмотрел на азербайджанца и увидел лицо наемника. Контрабандиста, которому нужно было поддерживать хорошие отношения с пограничниками, и который к тому же не очень-то любил армян. Арам оглядел комнату и не увидел ничего необычного, но услышал громкий скрип половиц за дверью на кухню.
  «Кому предназначена вторая партия груза?» — спросил азербайджанец. «Кто её заберёт?»
  «Других партий нет. Только эта».
  «Ты ошибаешься, мой друг», — сказал азербайджанец. Он полез в сумку и медленно вытащил пакет с пластиковой взрывчаткой. «Я думаю, ты планируешь убить нескольких моих азербайджанских братьев».
  «Боже мой!» — прошептал Арам. Анна была права. Это был двойной обман. Он резко развернулся и побежал к двери. В этот момент дверь на кухню распахнулась, и мужчина с пистолетом крикнул Араму, чтобы тот остановился.
  Анна смотрела на улицу, боясь даже моргнуть. Арам пробыл внутри минуту, потом две, потом три. Она считала каждую секунду. Наконец, она сделала вдох и отвела взгляд, к маленькой детской площадке в центре площади. Сначала она не понимала, не догадывалась задать вопрос: где дети? Что случилось с десятками детей, которые час назад играли на улицах Кирки? Они исчезли. Улицы были слишком пусты; тишина была слишком всепроникающей.
  Анна снова обратила взгляд на дверь дома Ширваншира. Что-то было не так. Она вышла из машины и сделала шаг к дому, а затем еще один. Она увидела, как открылась дверь. Мгновение спустя она услышала выстрел, эхом разнесшийся по деревне. Затем она увидела Арама. Он протянул к ней одну руку, отмахиваясь; другая рука была опущена вдоль тела, истекая кровью из огнестрельного ранения.
  Он все еще стоял на ногах, полубежав к ней и что-то крича, чего она не расслышала. Из задней части дома Ширванширов вышли двое полицейских, и еще двое — с противоположной стороны улицы. Они пытались преградить Араму путь — пытались обезвредить его, не убивая; пытались сохранить ему жизнь для допроса. Арам бросился прямо на ближайшего из них, отбросив его в сторону, заставив других полицейских поднять оружие для самозащиты. Арам продолжал бежать. Второй выстрел эхом разнесся по маленькой деревне, а мгновение спустя — третий. Анна укрылась за каменной стеной, услышав выстрелы. Она оказалась посередине между машиной и домом — не в силах спасти Арама, не в силах спасти себя.
  Правая нога Арама, разорванная пулей, подвернулась, и он упал на землю. Когда полицейские бросились к нему, чтобы арестовать, армянский врач, собрав последние силы, бросился к одному из своих потенциальных похитителей, размахивая рукой в сторону пистолета. Когда в деревне Киарки раздался последний выстрел, доктор Арам Антоян освободился от опасности скомпрометировать себя или кого-либо из своих близких. Это была армянская смерть. Он искал её, принял её, добавил своё имя в список жертв.
  45
  Анна Барнс была задержана в селе Киарки утром 10 ноября вместе со своим водителем Самвелом Саркисяном. Она утверждала, что является гражданкой США, путешествует по Армении по туристической визе и невиновна ни в каких преступлениях. Майор КГБ, арестовавший её, не говорил по-английски, поэтому её протест оказался малоэффективным. Он отвёз её в Ереван, где она содержалась в местном отделении КГБ на улице Налбандяна, пока вышестоящие лица в Москве пытались решить, что с ней делать.
  На следующий день её доставили самолётом в Москву и отвезли в пригородное отделение КГБ в Ясенево для допроса. Когда она отказалась отвечать на вопросы, её официально обвинили в нарушении советских пограничных ограничений — потенциально серьёзное обвинение для любого, кто не обладает дипломатическим иммунитетом, поскольку оно влекло за собой длительный тюремный срок. В тот же день советское МИД уведомило посольство США о том, что гражданка США Анна Барнс, паспорт номер А2701332, была арестована в Республике Армения и доставлена в Москву. Однако Советский Союз не сделал никаких публичных заявлений по поводу обвинений. Последовало молчание с обеих сторон, поскольку советские и американские стороны пытались выяснить, что произошло в Кирках.
  Через четыре дня после ареста Анны полковник КГБ, поддерживавший неофициальную связь с главой резидентуры ЦРУ, встретился со своим американским коллегой на дипломатическом приеме. Он заметил, что дело Барнса рассматривается Советским Союзом как чрезвычайно серьезное и может оказаться очень неприятным для Соединенных Штатов. Расследование продолжается, сказал он, и советское правительство, несомненно, скоро предаст дело огласке, если оно не будет урегулировано дипломатическими каналами. Полковник КГБ, казалось, предлагал американской стороне заключить сделку — возможно, обмен заключенными, — но американцы не ответили ни в тот вечер, ни в течение следующей недели.
  В Вашингтоне, среди немногих, кто знал о деле Барнса, преобладало желание, чтобы оно затихло. Однако, несмотря на официальное молчание Америки, в Вашингтоне постоянно шла телеграфная переписка, а в посольстве велись дискуссии. Советские специалисты, тайно подслушивавшие большую часть этих дебатов, быстро начали заполнять недостающие фрагменты головоломки.
  Советское МИД наконец-то выпустило краткое публичное заявление через восемь дней после фиаско в Кирках. В нем говорилось, что неназванная американка была арестована в закрытой приграничной зоне Советской Армении и будет судима по советскому законодательству. Госдепартамент немедленно выразил протест. На ежедневном полуденном брифинге представитель назвал советские обвинения «нелепыми» и заявил, что американка, о которой идет речь, была бизнесвумен, которая посещала Советский Союз в качестве туристки. Представитель потребовал немедленного освобождения. На следующий день в газете The New York Times появилась статья со ссылкой на неназванных «чиновников администрации», которые объяснили, что несчастная женщина состояла в «тесных личных отношениях» с советским армянским диссидентом, с которым познакомилась во время деловой поездки в Париж, и, возможно, была невольно заманена в запретную приграничную зону. Освещение инцидента в прессе продолжалось всего два дня. Поскольку имени и других идентифицирующих данных о женщине не было, СМИ потеряли интерес.
  На тот момент ситуация находилась в тупике. Советы не были заинтересованы в обнародовании подробностей дела, поднимавшего деликатный вопрос о контактах Запада с диссидентскими советскими национальностями. Американская сторона также была рада сохранить в тайне дело, раскрытие подробностей которого вызвало бы бурю негодования, поставило бы в неловкое положение ЦРУ и Белый дом и почти наверняка спровоцировало бы расследование Конгресса. Кроме того, у обеих сторон в тот момент были более важные проблемы. Советские войска в Центральноазиатском военном округе начали собираться вокруг Самарканда для возможного продвижения на юг через узбекскую границу в Афганистан. А для американцев единственная проблема с заложниками, имевшая значение в том месяце, находилась в Тегеране, где радикально настроенные студенты захватили американское посольство. Таким образом, одинокая американка сидела в тюремной камере в Москве, ожидая суда.
  Камера Анны была небольшой, но чистой и относительно комфортной. Охранники регулярно напоминали ей, что в тюрьме у нее лучше питание и туалетные условия, чем у среднестатистического советского гражданина за границей. Допрос был корректным и контролируемым; КГБ не привык применять жесткие методы к американским заключенным. Следователи навещали ее каждый день, иногда на несколько часов, иногда на несколько минут. Но, похоже, их мало интересовали сами факты дела. Вместо этого они снова и снова расспрашивали ее о мелких деталях в ее резюме.
  Вопросы были хитроумными, направленными на получение конкретной информации, которую можно было сопоставить с уже известными фактами. С кем Анна училась в аспирантуре? Почему она бросила Гарвард, не защитив диссертацию? Чем занимался ее отец на дипломатической службе? Знала ли она, что он раньше работал в ЦРУ? Как она провела год между окончанием аспирантуры и поступлением на работу в инвестиционный банк в Лондоне? Кто были клиентами Halcyon, и какие услуги Анна им оказывала? Почему она так часто отсутствовала в Лондоне в течение первого года работы в фирме? У Анны были подходящие ответы на все эти вопросы, большинство из которых были подкреплены договоренностями о прикрытии дома, но, повторяя их, она начинала звучать нелепо — даже для себя.
  С момента ареста Анна решила признать все, что, как она знала, они смогут доказать, и отрицать все остальное. Она все это время пыталась вместе с Арамом создать правдоподобную легенду об их отношениях, и теперь повторяла эту историю как мантру. Она познакомилась с ним в Париже, когда была там по делам фирмы. Да, она знала, что он диссидент; отчасти поэтому он казался ей таким привлекательным. Да, она приехала в Армению, чтобы увидеть его. Нет, она не сообщила ему о своем приезде, потому что хотела сделать ему сюрприз. И да, она была влюблена в него.
  Конечно, она признала, что написала записку Антояну, которую нашли на полу его квартиры. Она не могла это отрицать, поскольку записка была написана на одном из её дорожных чеков. Следователь постоянно возвращался к одной фразе в сообщении: «Друг, с которым вы собирались встретиться завтра, к сожалению, простудился». Что это означало? С момента задержания Анна переживала, как объяснить эту фразу. В конце концов, она нашла ответ, который повторяла снова и снова. «Друг», как она объяснила следователю, — это она сама. Она подхватила насморк во время поездки из Москвы и предупреждала Арама, чтобы он не разочаровался. Это было глупо, но это лучшее, что она могла сделать.
  Самым неловким моментом было объяснение причин ее поездки в Кирки. По ее словам, когда она познакомилась с Арамом в Париже, он часто рассказывал о красоте Араратской долины. Он уговаривал ее посетить монастырь в Хор-Вирапе и небольшие азербайджанские деревни недалеко от границы. Арам говорил, что сам часто ездит туда отдыхать, и когда она не нашла его в Ереване в ночь своего приезда, она решила, что, возможно, он уехал на юг, и решила последовать за ним. После нескольких дней допроса она «призналась», что одной из причин ее поездки в Кирки была ревность. Когда Арам не вернулся в свою квартиру в первую ночь, она испугалась, что он, должно быть, с другой женщиной; и поскольку он так часто упоминал Кирки, она заподозрила, что они могут быть там. Следователь вежливо выслушал ее, затем рассмеялся и сказал, что эта история нелепа.
  Через несколько дней ей разрешили навестить консультанта из посольства США, а затем регулярно. Но эти визиты мало утешали. Анна предполагала, что каждое слово и жест отслеживаются, и когда сотрудница посольства в какой-то момент наклонилась к ней, как будто хотела что-то передать или что-то прошептать на ухо, она отпрянула. Советы также отправили в Москву своего рода тюремного информатора, чтобы попытаться выведать информацию. Их кандидатом была болтливая женщина примерно возраста Анны с нью-йоркским акцентом, которая утверждала, что была арестована в Ленинграде с несколькими граммами гашиша. Анне, которой ранее было запрещено общаться с другими заключенными, теперь разрешалось есть все свои блюда вместе с этой разговорчивой женщиной. Жительница Нью-Йорка всячески пыталась заставить Анну открыться, но безуспешно. Она говорила о парнях, об одежде и косметике, о ЦРУ. Через неделю она исчезла.
  Самая жесткая тактика, которую использовали советские власти, заключалась в том, чтобы просто дать времени пройти — и позволить Анне осознать, что никто ее не спасет; осознать, что без сотрудничества она может провести годы в советской тюрьме. И по мере того, как проходили недели, и чувство покинутости Анны нарастало, ее дух неизбежно начал угасать. Борьба с КГБ в первые дни сплотила ее и дала ей чувство собственного достоинства. Теперь она была просто заключенной.
  В январе, после двух месяцев, проведенных под стражей, Анну познакомили с новым следователем. Его звали Виктор, и он был совершенно не похож на тех чиновников, которые навещали ее раньше. Ему было около сорока, у него были гладкие седые волосы и холодная манера поведения профессора математики, и он говорил почти на безупречном английском. Он нисколько не претендовал на то, чтобы расследовать дело, и, очевидно, был офицером разведки. Первую беседу он начал прямолинейно.
  «Вы знаете, что Эдвард Стоун принес вас в жертву?» — спросил он.
  «Я не знаю, о чём вы говорите», — резко возмутилась Анна. С самого первого дня она отрицала какую-либо связь с Центральным разведывательным управлением или знакомство с кем-либо из его сотрудников.
  «Я не жду от вас ответа, — сказал русский. — На самом деле, я бы предпочел, чтобы вы вообще не отвечали. Но если уж вам так необходимо, пожалуйста, не делайте глупых заявлений, оскорбляющих мой интеллект. Мы можем договориться об этом?»
  Анна молчала. Она смутно помнила с давних тренировок, что это стандартный метод допроса КГБ — рассказывать заключенному подробности дела, используя отдельные фрагменты информации для сбора дополнительных данных, — и пыталась собраться с духом. Но в данном случае сталь была окутана бархатом.
  «Стоун пожертвовал тобой, — повторил русский. — Вот почему он позволил тебе поехать в Армению спасать бедного доктора Антояна. И вот почему ты до сих пор здесь, спустя два месяца. Ты — расходный материал. Мне жаль сообщать тебе эти факты, но ты должен их знать».
  «Я невиновна в предъявленных мне обвинениях и требую, чтобы меня передали под стражу в американское посольство», — безразлично произнесла Анна. Это была часть ее стандартной фразы, повторявшейся на каждом допросе.
  «Да, конечно. Я это учту. Если вам важно это сказать, я с удовольствием выслушаю. Хотя это очень скучно».
  Насмешливое, но снисходительное поведение Виктора вывело Анну из равновесия. Она собиралась повторить остальную часть своей заготовленной фразы о том, что она всего лишь невинная туристка, приехавшая повидаться со своим армянским парнем, но решила, что это бессмысленно.
  «Хотите кофе?» — спросил русский.
  «Нет», — ответила Анна.
  «Жаль. Я сейчас выпью». Он подошел к двери камеры и позвал охранника, который через несколько мгновений вернулся с дымящейся чашкой кофе. Настоящего кофе, а не той ужасной водянистой жижи, которую подавали русские. Аромат наполнил камеру.
  «Знаете, вам действительно стоит расслабиться», — сказал русский. «Для меня большая честь иметь возможность поговорить с одним из агентов Эдварда Стоуна. Для нас Стоун — это своего рода зрелище. Он такой умный человек, и его операции настолько тонкие. Наконец-то оказаться в одной комнате с одним из его людей — это как встретиться за кулисами с одним из актеров бродвейской пьесы».
  «Дайте мне передохнуть», — сказала Анна. Это была непроизвольная реакция на лесть русского, но она тут же пожалела об этом. Это был шаг к подтверждению и сотрудничеству, и она решила, что больше не скажет ни слова по существу.
  «Это правда. Но неважно. Стоун — великий человек, но он предал вас. Это факт. Я постараюсь быть откровенным в отношении того, что нам известно о вашем деле, чтобы вы понимали, каково ваше положение. Тогда вы сможете принять соответствующее решение».
  «Делай, что хочешь, — сказала Анна. — Я же тебе говорила, что невиновна. Я не шпионка. Я не работаю на ЦРУ. Я не знаю никого по имени Стоун».
  Русский лишь улыбнулся. Когда стало ясно, что она закончила, он продолжил.
  «Как вы можете себе представить, мы потратили много времени на анализ вашего дела, и особенно на вопрос о том, почему Стоун решил принести вас в жертву. Мы считаем, что причина в том, что он боялся быть пойманным — не нами, а следователями из Конгресса и ведомства, — поэтому он решил создать отвлекающий маневр. И вы стали этим отвлекающим маневром. Что вы об этом думаете?»
  Анна бесстрастно смотрела на него. На этой неделе охранники раздавали ей сигареты, и она взяла одну и закурила.
  «Забудьте об этом», — сказала она.
  «По-видимому, вы мне не верите. Поэтому я задам вам вопрос. Знаете ли вы, что ваш друг, мистер Стоун, отправил в тот день Киарки для бедного доктора Антояна?»
  Анна пустила дымовое кольцо в сторону Виктора.
  «Какой же ты самонадеянный! Ты думаешь, что, конечно же, знаешь, что Стоун прислал. Он прислал эту нелепую телевизионную антенну, которую хотел Антоян. Но ты упустил самый важный факт. Антенна была, но было еще кое-что. Интересно, знаешь ли ты, что это было?»
  Анна моргнула и отвела взгляд, опасаясь, что ее глаза выдадут ее. Русский наклонился к ней.
  «В той же партии Стоун также отправил груз взрывчатки. Чешской. Очень изысканной. Достаточно, чтобы взорвать половину Еревана».
  «Чушь собачья», — сказала Анна.
  «Бедняжка. Думаю, вполне возможно, что вы ничего не знали об этих взрывчатках. Я всегда это подозревал, в отличие от некоторых моих коллег. А теперь, глядя на вас, так старательно избегающую всякой информации и явно удивленную, я в этом совершенно уверен».
  «Чушь собачья», — повторила она.
  «Да, я согласен. Это чушь. Но это также и правда. Я мог бы показать вам взрывчатку, привести охранника КГБ, который её обнаружил. Но вы бы мне не поверили. Может быть, вам интересно, как мы узнали об этой партии и передали информацию вашему армянскому врачу?»
  «Отвали», — сказала Анна. Она напрягалась и злилась.
  «Мы узнали о грузе от вашего старого друга. Можете угадать, кто это мог быть?»
  Анна сделала еще одну затяжку сигареты, закрыв при этом глаза.
  «Это был господин Али Аскари, — продолжил русский. — Иранский джентльмен. Полагаю, вы впервые встретили его в Лондоне. Не очень привлекательный мужчина. Слишком меркантильный. Торговец. Но все же довольно услужливый. Он рассказал нам все о вас и вашем толстом друге, господине Хоффмане, который разозлился и попытался его уволить. Думаю, это была ошибка. И он рассказал нам о других поставках взрывчатки в Узбекистан и Азербайджан».
  «Прекратите пытаться меня подставить!» — взорвалась Анна. «Я же говорила, что невиновна по всем вашим обвинениям. Прекратите выдумывать эту нелепую ложь».
  «Бедная девочка, — снова сказал русский. — Интересно. Неужели вы не знали о поставках взрывчатки в Узбекистан и Азербайджан? Ваш друг, господин Хоффман, знал. Он передал их господину Аскари в чемодане. Но, возможно, он вам не сказал. Должен сказать, честно говоря, мне вас очень жаль, мисс Барнс».
  «Уходи», — сказала Анна.
  «Мне действительно очень жаль вас. Думаю, вы не осознавали, насколько опасными были ваши преступные действия. Но теперь, когда я вам рассказал, вы поймете, почему мы так серьезно относимся к вашему делу».
  Он отпил глоток кофе, который к тому времени уже остыл. Поставив чашку, он слегка изменился — теперь он был не таким дружелюбным, уже не тем озадаченным профессором.
  «Видите ли, мисс Барнс, мы рассматриваем вас не просто как шпионку, а как часть террористической сети, действующей против Советского Союза. Тот факт, что вы, возможно, не были осведомлены обо всех деталях этого террористического плана, не уменьшает вашей вины. По этой причине многие мои коллеги хотят показательно наказать вас — в качестве предупреждения мистеру Стоуну и его друзьям — и добиваться максимального наказания, когда ваше дело дойдет до суда. А в делах о терроризме, согласно советскому законодательству, это смертная казнь».
  Анна невольно вздрогнула, сначала один раз, потом второй. На мгновение ей показалось, что она вот-вот расплачется, но слез не потекли. Она чувствовала не жалость к себе, а глубокое, сухое отчаяние — гнев на Стоуна и Тейлора, уравновешенный отвращением к собственным ошибкам. Арам Антоян умер из-за ее глупости. Почему бы и нет?
  «Позвольте мне сказать очевидное, мисс Барнс, — сказал Виктор. — У вас есть только один способ спастись, и это — сотрудничать с нами. В этом случае прокурор, возможно, согласится смягчить обвинения, а может быть, и вовсе снять их. Но это ваш единственный шанс».
  «Уходи», — сказала Анна. Ее голос был слабым.
  «Я восхищаюсь вашей преданностью и самообладанием, но это неуместно. Ваши коллеги предали вас. Ими манипулировали и бросили. Честно говоря, мы мало что можем извлечь из вашего сотрудничества, поскольку нам уже известны все важные аспекты вашего дела. Но тем не менее, мы даем вам эту возможность».
  «Уходи», — повторила она. «Я тебе ничего не скажу».
  И она не подчинилась, ни в тот день, ни в последующие недели. Виктор возвращался еще несколько раз, уговаривая и подбадривая ее новыми крупицами информации о Стоуне, Хоффмане и даже Алане Тейлоре, а затем угрожая ей все более прямо. С каждым новым визитом Виктор все больше напоминал ей о Стоуне, что только укрепляло ее волю к сопротивлению. Когда гладкие намеки Виктора не смогли добиться ее сотрудничества, советские власти приняли жесткие меры. Они перевели Анну в камеру поменьше — с вонючей дырой в полу вместо туалета и плоской деревянной доской вместо матраса. Они оставляли свет включенным всю ночь и будили ее в странное время, а однажды, лишив ее еды на двадцать четыре часа, принесли кусок мяса, кишащий личинками. Но Анна все еще отказывалась сотрудничать. Она, по-своему, была мертва для мира — вне скорби по смерти Арама или гнева на предательство Стоуна. Все ее внутренние огни погасли.
  46
  Маргарет Хоутон потребовалось всего несколько недель, чтобы выяснить, что случилось с Анной. Она не должна была знать, но Маргарет умела обходить такие барьеры. Именно это и обеспечило ей такой успех в карьере. Она действовала на периферии, тихо стоя в стороне в отсеках, где хранились секреты, ожидая, когда сможет помочь. И люди рассказывали ей разные вещи. В этом случае она, опираясь на информацию от полудюжины человек, выяснила, как Анна уехала в Армению и была арестована. Что еще важнее, она узнала, что у агентства не было четкого плана, как ее освободить. На этот раз старые боссы и бюрократы на седьмом этаже, казалось, сошлись во мнении. Разумный план, согласились они, заключался в том, чтобы ничего не делать.
  Таким образом, Маргарет оказалась единственным защитником и лоббистом Анны в рядах секретной службы. Разговаривая с коллегами, которые помнили другие подобные дела с участием национальных разведчиков, она убедилась, что для освобождения Анны потребуется значительная уступка со стороны США — обмен на советского шпиона или что-то еще, что нужно Москве, — и она неустанно следовала этой стратегии.
  Она начала с того, что в субботу днем отправилась к Эдварду Стоуну в его дом в Джорджтауне. Ее собственный дом находился на улице Q, всего в трех кварталах, и она прошла это небольшое расстояние в элегантной черной меховой шубе; ее волосы, собранные в аккуратный пучок, блестели после утреннего похода в салон красоты. Был холодный декабрьский день, и Стоун сидел у камина в своей библиотеке, попивая чай, когда Маргарет позвонила в дверь. Стоун любезно поприветствовал ее, как обычно, демонстрируя заботливое отношение и хорошие манеры. Но Маргарет, знавшей его почти сорок лет, он показался ей каким-то встревоженным. Она заметила в нем еще кое-что, что ей никогда раньше не приходило в голову. Он выглядел старым.
  «Как вам не стыдно», — сказала она, когда они сели в библиотеке.
  «Это не очень дружелюбное приветствие», — ответил он. «Возможно, вы хотели бы чаю?»
  «Да, пожалуйста».
  Стоун позвал жену принести чайник, но она уже поднялась наверх. Миссис Стоун обычно старалась избегать общества Маргарет Хоутон. На протяжении большей части своей замужней жизни она была убеждена, что ее муж и Маргарет когда-то были любовниками. Стоун ждал, пока Маргарет сама вызовется принести чайник, а когда она этого не сделала, он ворчливо вышел и сам пошел за ним. Он поставил поднос перед Маргарет и позволил ей налить чай.
  «Мне очень жаль, что с Анной случилось то, что вы имели в виду», — сказал он.
  «Тебе и следовало бы. Это твоя вина».
  «Я понимаю, почему вы так думаете, Маргарет, но вы совершенно ошибаетесь. На самом деле, всё наоборот. К сожалению, я не могу обсуждать подробности».
  «Я уже знаю подробности».
  «Тогда вы должны знать, что я был против идеи Анны привлечь этого армянского врача и согласился только потому, что она настояла. Когда операция пошла не по плану, я предупредил ее о недопустимости любых попыток спасти этого человека. И снова она меня не послушала. Мне очень жаль Анну. Она была моей любимицей. Но это не моя вина, и боюсь, я ничего не могу сделать, чтобы ей помочь. Разве что молчать и притворяться, что она всего лишь невинная туристка».
  Маргарет покачала головой.
  «Это чушь, — сказала она. — Конечно, вы можете что-то сделать. Вы можете пойти к Хинклу и сказать ему, чтобы он заключил любую необходимую сделку, чтобы освободить Анну. Она же пленница, в конце концов! Вы не можете оставить одного из своих солдат на поле боя только потому, что вам неудобно ее спасать. Именно вы!»
  «Я уже встречался с директором. Честно говоря, именно он настаивает на том, чтобы мы ничего не предпринимали. С его точки зрения, это дело — потенциальная катастрофа. Анна — национальная преступная организация. Если мы будем торговать ею, мы подтвердим Москве, что управляли незаконной сетью внутри Советского Союза. Кроме того, есть аспект этого дела, о котором вы, возможно, не знаете».
  "Что это такое?"
  «Этому сумасшедшему армянскому другу Анны нужна была взрывчатка. Она была частью того, что мы туда отправили. Мы не можем признаться Советскому Союзу в нашем участии в такой операции. Это было бы губительно. И представьте, что скажет Конгресс».
  «Итак, что вы планируете делать?»
  «Режиссер утверждает, что нам следует ничего не делать и ждать. Советы в конце концов ее отпустят. Они не глупы».
  «И вы согласны?»
  «Да, действительно. Да».
  «Вы с Хинклом — совершенно неподходящая пара. Я думала, он вам не нравится».
  «Я считаю его дураком. Но в данном случае это не имеет значения».
  Маргарет посмотрела на Стоуна, как всегда, напряженно и сдержанно. Ее взгляд был не взглядом коллеги или даже подруги, а чем-то более интимным и трогательным. Но Стоун не ответил ей взаимностью. Он смотрел в пол, ожидая, когда она закончит. Маргарет повернулась и посмотрела на огонь, который теперь мерцал, превращаясь в угли, которые скоро погаснут и лишатся тепла и света. Стоуну больше нечего было сказать. Она встала, взяла свою меховую шубу и заговорила только тогда, когда дошла до двери.
  «Ты меня очень разочаровал, Эдвард», — тихо сказала она и исчезла.
  Маргарет Хоутон записалась на прием к директору на следующий понедельник. На той неделе он был в отъезде, а на следующей – занят, и его секретарь наконец призналась, что Маргарет тратит время впустую, потому что директор не хочет ее видеть. Маргарет все равно пошла к нему, поднялась на лифте на седьмой этаж, улыбалась и махала рукой нескольким оставшимся в приемной друзьям, показывая остальным свой бейджик. Она успела дойти до секретарского кордона у кабинета директора, прежде чем ее остановили.
  «Я бы хотела увидеть мистера Хинкля», — сказала она.
  «Он на конференции, мисс Хоутон», — сказала главный секретарь.
  "Я буду ждать."
  «Это может занять много времени».
  «Я не против. Я принёс кое-какие документы».
  «Боюсь, вы не можете этого сделать. Это запрещено».
  «О да, могу», — сказала Маргарет. «Вам придётся вызвать охрану, чтобы меня силой вывели, что будет довольно неловко для директора. Но я не уйду, пока не увижу его».
  Маргарет выглядела такой решительной и совершенно уверенной в себе, что секретарь сочла нужным передумать. «Подождите», — сказала она. Она взяла телефон, нажала на кнопку вызова Хинкля и приглушенным, извиняющимся голосом сказала, что снаружи ждет мисс Хоутон, которая не уйдет, пока не увидит его. Анна услышала неожиданное ругательство Хинкля в трубку.
  «Да ну нафиг!» — воскликнул он. Но пятнадцать секунд спустя большая дверь открылась, и вышел мужчина с квадратной челюстью и круглыми глазами. Пиджак был застегнут, даже в собственном кабинете.
  «Даю вам пять минут», — сказал Хинкл, взглянув на часы.
  «Я пришла к вам по поводу Анны Барнс», — сказала Маргарет, когда дверь закрылась.
  «А что насчет Анны Барнс?»
  «Что вы делаете, чтобы вызволить её?»
  «Все стандартные процедуры».
  "Кто они такие?"
  «Я не могу об этом говорить. Это очень деликатное дело. Вы не допущены к участию в нем. Это вас не касается».
  «Мистер Хинкл, я знаю Анну с детства. Я уговорил ее присоединиться к агентству. Меня очень беспокоит ее положение. Я думаю, мы делаем недостаточно, чтобы вызволить ее».
  «Вы нарушаете порядок».
  "Прошу прощения?"
  «Я сказал, что вы нарушаете правила. В этой организации есть правила, и вы нарушили их, придя ко мне. Делом Барнса занимаются уполномоченные лица. Вы должны оставить его им и мне. Это все, что я хотел сказать по этому поводу». Он посмотрел на часы. «Ваши пять минут почти истекли».
  «Директор, — сказала Маргарет. — Я должна вас предупредить. Я буду добиваться своего. Если вы меня не послушаете, я найду того, кто меня послушает. Как вы знаете, я имею на это право согласно Исполнительному указу 12333».
  «Какое право?»
  «Посмотрите в своде правил. В разделе, посвященном парламентскому надзору».
  «Вы мне угрожаете?»
  «Да, сэр. Я».
  «Ни за что!» — сказал он, что показалось Маргарет неуместным ответом в данных обстоятельствах, но в то же время типичным для Хинкля.
  Маргарет подождала несколько дней, чтобы посмотреть, возымеет ли её угроза какой-либо эффект. По правде говоря, ей было неловко обращаться к члену Конгресса. Для учителя это казалось доносом. Но когда по слухам, дело Барнса не продвигалось, она решила, что Хинкл, должно быть, подумал, что она блефует. Поэтому она неохотно назначила встречу с председателем Комитета по разведке Сената, с которым, по счастливой случайности, познакомилась на свадьбе в Ист-Хэмптоне прошлым летом. Он согласился встретиться с ней на следующий вечер в своем кабинете в шесть тридцать, и когда она пришла, он уже налил себе большой стакан виски. Возможно, он помнил её из Ист-Хэмптона в молодости.
  Она начала излагать детали дела, поначалу застенчиво, поскольку не привыкла обсуждать подобные вещи с кем-либо за пределами своего круга общения. Она объяснила, что молодая сотрудница следственного отдела — по совпадению, избирательница сенатора — находится в тюрьме в Советском Союзе из-за ошибок, допущенных сотрудниками ведомства на родине. Сенатор кивнул. Казалось, он знал лишь общие контуры дела, но не более того.
  «Я думал, что Хинкл со всем этим справится», — сказал он.
  «Нет. Он ничего не делает».
  "Почему нет?"
  «Потому что это дело — сплошная головная боль, и он не хочет его открывать».
  «Что внутри?» — спросил сенатор с хитрым видом. Как и многие его коллеги, он тайно верил, что именно он, а не действующий президент, по праву должен занимать Белый дом, и поэтому получал особое удовольствие, усложняя жизнь исполнительной власти.
  Маргарет рассказала ему всю историю, каждую грязную деталь, по мере того, как она её собирала по кусочкам. Она так искусно сплела рассказ о заговоре Стоуна, что к концу сенатор поверил, что разглядел очертания заговора в самом сердце ЦРУ, заговора, который жестоко манипулировал молодой женщиной — её избирателем! — и оставил её гнить в московской тюрьме.
  «Пообещайте мне одно, — сказала Маргарет, закончив говорить. — Вы должны проводить расследование втайне, в рамках Комитета по разведке. Если вы предадите это огласке, Анна никогда не выберется».
  Сенатор, галантный, учтивый и сильно пьяный, положил одну руку на сердце, а другую на плечо Маргарет и пообещал, что не успокоится, пока Анна не вернется домой в целости и сохранности.
  Неделю спустя начальник московского отделения ЦРУ позвонил своему связному из КГБ и запросил срочную встречу. В это время в Нью-Йорке, сказал он, ФБР арестовывает советского гражданина, работавшего на «Аэрофлот». Начальник отделения предупредил, что мужчине предъявят обвинение в шпионаже, и, поскольку у него нет дипломатического иммунитета, его будут судить в федеральном суде — если только Советы не будут готовы к обмену. На согласование деталей ушло всего три дня. Советы стремились заключить сделку. Дело Барнса было для них обузой.
  Анна Барнс была освобождена в феврале 1980 года. Ее дело больше не освещалось в советской прессе. Госдепартамент выпустил краткое заявление, в котором отмечалось, что американка — имя которой до сих пор не разглашается — обвиненная в нарушении границы в ноябре, была освобождена. В продолжающейся шумихе вокруг Ирана пресса проигнорировала эту историю. Она удостоилась одного абзаца в разделе «Мировые новости» газеты The Washington Post.
  Анна вернулась домой в Вашингтон через Франкфурт. Там её встретил офицер DDO и сопроводил обратно в аэропорт Даллеса, а оттуда — в ещё один захудалый мотель в пригороде Вашингтона для инструктажа. Мотель был лишь немного лучше, чем тюремная камера Анны в пригороде Москвы. Там был телефон, но Анна предположила, что его прослушивают, и никому не звонила. Она заказала калорийную еду в номер, выпила все бутылочки из мини-бара, а на вторую ночь там подобрала девятнадцатилетнего студента, работавшего посыльным, и рано утром следующего дня отправила его домой измученного.
  Допрос был бессвязным, как будто агентство не очень-то хотело знать подробности. Анне стало очевидно, что её дело — позор. И это её устраивало. Она не хотела вспоминать об этом снова. Её спросили, раскрывала ли она секретную информацию Советскому Союзу во время допроса. Когда она ответила отрицательно, её кивнули и улыбнулись. Она же женщина. Конечно, она сломалась. На последнем заседании пришёл высокопоставленный сотрудник DDO и вручил ей медаль. На самом деле, он только показал её ей — толстый бронзовый медальон с изображением орла ЦРУ, в шкатулке из розового дерева.
  «Мы не можем позволить вам оставить медаль себе», — извинился сотрудник DDO. Он объяснил, что это может раскрыть посторонним лицам, что она была сотрудницей ЦРУ под неофициальным прикрытием. Поэтому медаль будут хранить для нее в ящике в Лэнгли, и если она когда-нибудь захочет ее увидеть, ей нужно будет всего лишь отправить письмо на почтовый ящик в Арлингтоне с просьбой о встрече.
  Затем сотрудник Управления внутренних контактов перешел к неудобному вопросу о карьере Анны, или о том, что от нее осталось. Он сказал, что она больше не нужна в качестве оперативного офицера за границей, поскольку ее прикрытие было раскрыто Советскому Союзу. Управление кадров могло бы попытаться устроить ее в Отдел внутренних контактов, в приятном месте, например, в Бостоне или Сан-Франциско, если она захочет остаться на секретной службе. Или, возможно, Анна захочет работать аналитиком в Управлении разведки. Это тоже можно было бы организовать. Но если она будет готова немедленно покинуть агентство, ей будет предоставлена специальная единовременная компенсация, дополненная щедрым взносом из резервного фонда директора. Все, что ей нужно будет сделать, это подписать отказ от претензий, обещая никогда не подавать в суд на агентство или кого-либо из его должностных лиц, а также дополнительное соглашение о неразглашении секретности и различные другие отказы от претензий и гарантии.
  Анна подписала документы. Ей никогда не приходило в голову оставаться в агентстве. По ее словам, на данный момент она планировала вернуться в Гарвард и закончить диссертацию. Чиновник из DDO открыл шкатулку из розового дерева, чтобы в последний раз взглянуть на ее медаль, и затем ушел. Анна выехала из мотеля час спустя и села на первый же автобус до Бостона.
  47
  Дни Анны начинались как обычно, с медленного подъема по ступеням библиотеки Виденера. Казалось, за два года ее отсутствия мало что изменилось. Учебный план был практически идентичен. «Роман воспитания: роман об образовании от Филдинга до Джойса». «Теория межличностных отношений». «Создание современной Европы». В этом заключалось достоинство таких мест, как Гарвард, и одновременно их проклятие. Они были неподвластны течению времени.
  Каменные ступени, ведущие в читальный зал, до сих пор проходят под той же странной фреской, посвященной смерти сына мецената, Гарри Элкинса Виденера, во время Первой мировой войны. На фреске изображена невероятно пышнотелая женщина, прижимающая свою грудь к лицу мертвого солдата. «Счастливы те, кто с пылкой верой в одном объятии обнял смерть и победу», — гласила надпись под ней. Анна читала эти слова несколько тысяч раз, пробираясь к книжным полкам и обратно в старые времена, так и не поняв их смысла. Теперь, вспоминая Арама в Киарки, у нее появилось смутное представление о том, что имел в виду эпиграмматист. Но это все еще казалось бессмыслицей. Мертвые не были счастливы. Они просто были мертвы.
  Директор библиотечной службы, Джозеф С. Мелланзана, выделил Анне новое место за столом, на этот раз на 4E, рядом с нумизматикой, геральдикой и графологией. Из ее стола открывался вид на Гарвардский двор через маленькое окно, и она могла наблюдать за студентами, играющими во фрисби и занимающимися сексом со своими подружками на траве. К тому времени, как она устроилась, было начало лета, и на полках стояла невыносимая жара. Анна приоткрыла маленькое окно, но это не помогло. Даже книги, казалось, потели в своих переплетах. Она заполнила полки теми же томами, что и раньше: Jon Turklerin Siyasi Fikrleri 1895–1908. Turkiye Tarih Yayinlari Bibliografyasi, 1729–1955. Al-Arab wal-Turk fi al-Ahd al-Dustur al-Uthmani, 1908–1914. Германия и ислам. Господин Мелланцана также своевременно напоминал ей: обращайтесь со старыми книгами осторожно, чтобы не сломать корешки. Обратитесь в библиотечный отдел, если хотите продлить право пользования читальным залом на осенний семестр. Анна ничуть не возражала. Она действовала на автопилоте.
  Бывший заведующий кафедрой попросил Анну преподавать часть его обзорного курса по истории Ближнего Востока осенью. Согласиться было проще, чем отказаться, поэтому Анна согласилась. Учебная программа ей наскучила, но некоторые молодые люди показались ей привлекательными. Они были аккуратнее, чем она помнила, с короткой стрижкой и лучше одетые, а также больше боялись женщин. В тот первый семестр она переспала с несколькими из них и получила от этого удовольствие, в некотором роде, ради развлечения. Они были такими энергичными и неуклюжими, а ей надоели умелые мужчины. Она не обиделась, когда один из студентов после нескольких минут бурной страсти признался, что считает женщин постарше сексуальными. Он был прав. Женщины постарше действительно сексуальны.
  Тейлор позвонил в октябре. До этого он отправлял несколько писем через агентство. Анна узнала его почерк и выбросила их, не открывая. Когда Тейлор наконец дозвонился до нее, она не удивилась, хотя номер телефона не был указан в справочнике. Тейлор был хорош в таких вещах.
  «Как дела?» — спросил он своим грубым, непринужденным голосом.
  «Хорошо», — сказала Анна.
  "Что ты задумал?"
  «Преподавание. Получение докторской степени. Отдых. Начало новой жизни».
  "Я тоже."
  Анна ничего не сказала. Ей было не особенно любопытно, что делает Тейлор.
  «Правда, — сказал он. — Я начинаю все сначала. Я уволился. Переехал в Калифорнию, купил дом в Санта-Монике. Отличное место. Вам бы следовало его увидеть».
  «Как вы оплачиваете ипотеку?»
  «Кинобизнес. Мой старый университетский друг — вице-президент одной из студий. Ему нравятся мои шпионские истории, поэтому он пригласил меня написать сценарий».
  «Ты сценарист?» — спросила Анна. Она громко рассмеялась. «Это идеально».
  «Зачем с этим бороться? На дворе восьмидесятые».
  «Полагаю, да».
  «Послушайте, — сказал Тейлор. — Я бы хотел вас видеть».
  "Действительно?"
  «Да. Безусловно.»
  "Почему?"
  «Вы не получили мои письма?»
  «Я их не открывала. Я их выбросила. Что в них было написано?»
  «Мне очень жаль, что так случилось. Не только из-за концовки. Из-за всего произошедшего».
  «Не стоит. Это не твоя вина».
  "Я тебя люблю."
  «Да ладно».
  «Серьёзно. Возможно, я действительно тебя люблю».
  «Ну и что? Это мило с вашей стороны, но это не имеет значения. Мы начинаем всё сначала. Вы сами так сказали».
  «Ты выглядишь раздраженным и грустным».
  «Простите. Я просто стараюсь быть честным».
  «Хотите меня видеть?»
  "Не совсем."
  «Ты меня ненавидишь?»
  Анна покачала головой. «Уже немного поздно», — подумала она. — «Но по крайней мере, он хочет общаться. Это уже что-то».
  «Нет, — сказала она. — Мне тебя жаль. Ты уже слишком взрослый ребенок».
  «Я бы тебя не винила, если бы ты так поступила. Мне следовало предупредить тебя о Стоуне. Я знала, что он вышел из-под контроля, но ничего не могла с этим поделать. Это была моя вина».
  Анне надоел этот звонок. Он был бесстыдным, даже в своих извинениях. Она хотела повесить трубку, но для этого была слишком вежлива.
  — В чём твоя проблема, Алан? — наконец спросила она. — У тебя чего-то не хватает, но я до сих пор не знаю, чего именно.
  «Я — негр. В этом моя проблема».
  "Что это значит?"
  «Ничего. Это сленг из подготовительной школы. Забудьте об этом.»
  «Мне пора идти», — сказала Анна.
  «Вы уверены, что не хотите меня видеть?»
  «Да, я уверена. Спасибо за звонок. Это было очень мило с вашей стороны. Но больше мне не звоните».
  Тейлор глубоко вздохнул. Он собирался что-то сказать.
  «До свидания», — сказала Анна. Она повесила трубку. Тейлор снова ошибся. Она чувствовала не гнев. Он был частью мертвой жизни. Холодной. Огонь погас. Что тут скажешь?
  Президентские выборы состоялись в ноябре. Победителем стал кандидат от Республиканской партии, доброжелательный консерватор, который, помимо прочего, пообещал вернуть ЦРУ былое величие. Несколько недель спустя Анна прочитала в газете статью о «переходной команде». Среди людей, указанных в качестве советников избранного президента по вопросам возрождения агентства, был некий «Эдвард Стоун, отставной офицер разведки».
  Анна регулярно переписывалась с Маргарет Хоутон и очень старалась говорить по телефону бодро и доброжелательно. Но Маргарет не была глупой. Она чувствовала, что не всё в порядке, и в декабре, за неделю до Рождества, неожиданно навестила Анну в Кембридже. Она пригласила Анну на ужин в «Локк-Оберс», её любимый ресторан в Бостоне, место, где, как она призналась, два разных мужчины делали ей предложение руки и сердца в разные десятилетия.
  Маргарет выглядела более утонченной и похожей на птицу, чем обычно: волосы были аккуратно уложены, ногти накрашены лаком и отполированы. Она была воплощением элегантности, застывшей в вечном позднем среднем возрасте. Анна же, напротив, выглядела слегка потрепанной жизнью аспирантки. Она отрастила длинные волосы, не пользовалась косметикой и была одета в простое белое платье. Она больше не была одета так, чтобы сразить наповал или даже ранить. Больше всего Маргарет беспокоило то, что когда официант подошел, чтобы принять заказ на коктейли, Анна попросила газированную воду.
  «Возмутительно!» — вмешалась Маргарет. — «И слышать об этом не хочу. Это же ресторан Локк-Обера, ради бога, а не «Обед Томми». Бутылка шампанского, пожалуйста. Лучшего, что у вас есть».
  «Полбутылки», — поправила Анна. — «Я не собираюсь много пить».
  Анна вежливо отпила глоток шампанского, когда его принесли, и, несмотря на настойчивые просьбы Маргарет, заказала на ужин жареную форель и салат. Она вела довольно дружелюбную беседу, но это было похоже на словесное безе. В основном воздух, без чего-либо твердого или существенного внутри.
  «Что с тобой случилось?» — наконец спросила Маргарет. «Кажется, ты потеряла свою остроту».
  «Полагаю, это правда», — сказала Анна, как всегда, любезная и располагающая к себе. «Мне кажется, я немного утратила свою хватку. Мне нечего никому доказывать, и меня это вполне устраивает. Мне так нравится».
  «Ну, нет. Я беспокоюсь за тебя. Кажется, ты потерял интерес к жизни».
  «Возможно, я просто не голоден».
  «Фиддлстикс. Ты не из тех, кто страдает анорексией. Раньше твоя проблема была в твоей ненасытности. Ты с головой погружался во все дела и слишком верил тому, что тебе говорили другие. А теперь, насколько я могу судить, ты ни во что не веришь».
  «Да, верю. Я верю в себя».
  «По-моему, это то же самое, что и не верить ни во что. Это просто эгоизм. Я ожидал от тебя большего, дорогая».
  Анна была задета. Как бы мало ее ни волновало мнение большинства, она хотела сохранить уважение Маргарет.
  «Это несправедливо!» — сказала она. Недолго думая, она потянулась за бокалом шампанского и сделала большой глоток.
  «Вам нравится аспирантура?» — спросила Маргарет.
  «Не совсем. Всё как прежде».
  «Почему бы тебе не уйти?»
  «Потому что это помогает скоротать время. И на данный момент я не знаю, чем еще заняться».
  «Это жалко, дорогая моя, если позволите мне так сказать».
  «Почему? Большинство людей так относятся к своей работе. Почему я должен быть исключением?»
  «Потому что вы не большинство людей. У вас есть особые дарования, а значит, и особые обязанности».
  «Как скажешь», — сказала Анна с оттенком безразличия.
  «Перестань себя жалеть!» — резко сказала Маргарет. «Ты не первый человек в нашей сфере, кому не повезло, и уж точно не первый, кем манипулировали Стоун и его приспешники. Коридоры в Лэнгли полны таких, как ты. Но по крайней мере у них хватает смелости довести дело до конца».
  «Он опасен, Маргарет. С меня хватит».
  «Конечно, он такой. Я пытался объяснить тебе это год назад, но ты не слушал. А теперь ты думаешь, что изобрел колесо».
  «Он опаснее, чем вы думаете».
  «Возможно. Но знаете что?»
  "Что?"
  «Наш старый друг Эдвард тоже по-своему прав».
  Анна выпрямилась на стуле. Этим замечанием Маргарет зашла слишком далеко.
  «Ты что, с ума сошёл? В чём может быть права Стоун?»
  «Что касается Советов. Он прав, думая, что, несмотря на все их запугивания, внутри они ужасно слабы, и он прав, думая, что мы должны хорошенько их оттолкнуть, а не мириться с ними вечно. И он особенно прав насчет Афганистана. Если бы не он, моджахеды до сих пор бы сидели на лошадях и били бы головой овцы».
  «Возможно, это так. Но он ещё и лжец и мерзавец. Я больше не хочу иметь с ним или с кем-либо из них ничего общего. Какими бы правыми они ни были, они всё равно неправы».
  «Боже мой, дорогая. Ты снова стала студенткой».
  «Нет». Анна осушила свой бокал и налила еще один.
  «Да, так и есть. Вы хотите, чтобы всё шло в одном направлении, а когда это не так, вы решаете сдаться. В реальном мире вы обнаружите, что зачастую хорошие люди совершают плохие поступки, а плохие — хорошие. Это значительно усложняет моральный выбор».
  «Вы слишком долго в этом бизнесе».
  «Нет, дорогая. Проблема в том, что ты ещё недостаточно долго в этом разбираешься. Что и приводит меня к сути дела».
  «В чём смысл?»
  «Я хочу, чтобы ты вернулся».
  «Куда?» Анна посмотрела в сторону двери.
  «В агентство», — прошептала Маргарет.
  Анна громко рассмеялась, не совсем спонтанно или убедительно. «Ты шутишь?» — сказала она.
  «Нет», — тихо ответила Маргарет. — «Я говорю серьезно».
  «Но я же вам только что сказал. Я считаю этот бизнес аморальным. Люди, которые в нём работают, либо мошенники, либо марионетки. Хотя мне всё равно. Это больше не моя проблема. С меня хватит».
  «Конечно, вам не всё равно. Именно поэтому вы им нужны. Вы один из тех редких хороших людей, которые достаточно сильны, чтобы делать добрые дела. Вас больше не хватает в штаб-квартире. Все ушли. Старая гвардия ушла, а новая ещё не пришла. Вы им нужны».
  «Прекратите».
  «Я говорю это серьёзно. Ты им нужна. И если тебя интересует мораль, то я не вижу ничего особенно достойного в том, чтобы застрять в аспирантуре. Ты здесь такая же моральная, как комнатное растение. Эта жизнь тебя не достойна, дорогая. Это видно по твоему лицу. Тебе ужасно скучно».
  «Всё ещё вербовщик. Я думал, ты уже усвоил урок, по крайней мере, в отношении меня».
  «Раньше ты был сомнительным новобранцем, но теперь всё иначе. Теперь, когда из тебя выжгли всю эту чушь, ты, возможно, действительно сможешь чего-то добиться».
  «Это смешно, Маргарет. Что бы я ни хотела или не хотела делать, они не хотели меня обратно. По крайней мере, ни для чего интересного. Я — источник проблем. Я была частью скандала, о котором все предпочли бы забыть. Они были рады моему уходу».
  «Это не так. Хинкл был прав, но он уже собирает чемоданы, и новое руководство с радостью примет вас обратно. Они знают, что Стоун подставил вас. Я говорила с ними об этом. Они считают вас героиней».
  «Значит, они дураки».
  «Скажи мне, что ты подумаешь об этом. Ты им нужен. И дело в том, что ты нужен им. Тебе здесь плохо, и ты это знаешь».
  «Тогда я займусь чем-нибудь другим».
  «Что именно? Поступить в юридическую школу? Продавать муниципальные облигации? Не глупите. Если вы поработали в разведывательной сфере, то ни на что другое вы уже не годитесь. Это вас задевает».
  «Теперь моя кожа стала толще. Давайте оставим эту тему. От неё у меня несварение желудка».
  Маргарет вздохнула. «Хорошо, дорогая. Просто мне не хотелось бы доставлять старикам удовольствие, заявляя, что они были правы».
  "О чем?"
  «О женщинах в разведывательной сфере. Все они рассказывают друг другу, как ваш случай доказывает, что женщины не справляются со стрессом во время операций. Они начинают нервничать, а потом увольняются».
  «Я не нервничал».
  «Конечно, нет. Но вы же знаете, какие эти старые приятели. Их самолюбие задевает мысль о том, что женщина действительно может справиться с этой работой. Они даже утверждают, что во время допроса вы передали информацию об операциях ЦРУ Советскому Союзу».
  «Это чертова ложь».
  «Конечно, это так. Поэтому мне и неприятно видеть, как вы доставляете им такое удовольствие».
  «Маргарет, ты меня бесишь. Как мне от тебя избавиться?»
  «Сказав это, вы задумаетесь о возвращении».
  Анна покачала головой. «Зачем мне возвращаться ко всей этой лжи, манипуляциям и тайным уловкам? Объясни мне это еще раз».
  «Потому что ты хочешь сделать что-то полезное в своей жизни. И потому что ты хочешь играть в эту игру».
  «Что тебе это дало после всех этих лет?»
  «Моральный вызов. Возможность посидеть здесь с вами сегодня вечером. Сама жизнь».
  Анна взяла половину бутылки шампанского и обнаружила, что она пуста. Она позвала официанта и заказала еще одну.
  «Скажи мне, что ты это сделаешь», — сказала Маргарет.
  «Тебе будет приятно, если я скажу, что подумаю об этом?»
  «Да. Очень рад.»
  «Хорошо, — сказала Анна. — Я подумаю об этом. Но мы обе знаем, каким будет ответ».
  Примечание автора
  Эта книга — роман, созданный воображением автора. Читатели тщетно будут искать реальные аналоги описанных событий и людей. Их не существует. Это не роман с ключом и не завуалированное описание реальных событий. Это художественное произведение, что станет очевидным тем, кто знаком с подлинными подробностями описанного мною периода.
  Я хотел бы поблагодарить всех, кто помог мне в создании этой книги: мою жену и, как всегда, моего первого читателя, Еву Игнатиус; моих родителей, Пола и Нэнси Игнатиус, и мою сестру Сару Игнатиус, которые прочитали рукопись и оставили свои комментарии; моих друзей Гаррета Эппса и Линкольна Каплана; моего непревзойденного агента Рафаэля Сагалина и особенно моего редактора Линду Хили, чья поддержка и мудрые советы помогли сформировать каждую страницу этой книги. Она – тот редактор, о котором мечтают все писатели.
  Наконец, я благодарю своих проводников по территории этого романа: в Стамбуле — Томаса Гольца и Стефани Каппарелл; в Москве, Ереване, Ташкенте и Самарканде — целую плеяду советских и американских друзей, которые помогли мне увидеть националистическую революцию, охватившую советские республики в 1990 году. Я также благодарен Руси Насару из компании Central Asian Affairs Consultants за то, что он поделился своими знаниями об Узбекистане, и полковнику Барни Олдфилду за его запас анекдотов об Армянском радио. Особая благодарность трем историкам Османской империи: Шукру Ханиоглу, который рассказал о своих исследованиях документов Ибрагима Темо, и Шерифу Мардину и Ивонн Сенг, которые любезно прочитали и проанализировали рукопись, но никоим образом не несут ответственности за ее ошибки и предвзятость. Я также благодарен многим другим, неназванным, которые щедро поделились своими соображениями о «Большой игре».
  Похвала за
  СИРО
  Автор: Дэвид Игнатиус
  «Это не очередная порция джеймсбондери, полная героев, злодеев и отважных поступков, и не очередное разоблачение ЦРУ, показывающее его сотрудников как злейших врагов демократии. Моральная обстановка, которую описывает г-н Игнатиус, слишком коварна — и в то же время, каким-то образом, очевидна — чтобы делать такие простые выводы».
  — Робин У. Уинкс, «Нью-Йорк Таймс»
  «Непрекращающееся напряжение… Во вселенной Игнатия политические цели — и сложности — шпионажа никогда не забываются». — Скотт Туроу
  автор книги «Бремя доказательства»
  «Игнатиус, редактор отдела зарубежных новостей газеты The Washington Post , обладает глубоким пониманием последних мировых кризисов и необычайным талантом внедрять агентов ЦРУ в эти события».
  —Ричард Гид Пауэрс,
  Entertainment Weekly
  «Исключительно хорошо. Персонажи удивительно привлекательны и умны, а выходки выходок жителей Юго-Западной Азии, к сожалению, правдоподобны. Всё очень смешно — и довольно грустно».
  — Kirkus Reviews
  «Динамичный, точный и захватывающий сюжет; персонажи запоминающиеся… настолько реалистичные, что трудно поверить, что это вымысел. Первоклассная работа».
  —Долорес М. Штайнхауэр, журнал школьной библиотеки
  Авторские права
  Авторские права (C) 1991 Дэвид Игнатиус
  Впервые опубликовано в мягкой обложке издательством Norton в 2013 году.
  «Наши боги» из сборника стихов 1959–2009 годов Фредерика Сейделя.
  Авторские права (C) 2009 Фредерика Сейделя. Перепечатано
  с разрешения издательства Farrar, Straus and Giroux, LLC.
  Все права защищены
  Напечатано в Соединенных Штатах Америки
  Для получения информации о разрешении на воспроизведение
  отрывков из этой книги, пожалуйста, напишите в отдел разрешений компании
  WW Norton & Company, Inc.
  500 Пятая Авеню, Нью-Йорк, Нью-Йорк 10110
  Для получения информации о специальных скидках при оптовых
  закупках, пожалуйста, свяжитесь с отделом специальных продаж WW Norton
  по адресу specialsales@wwnorton.com или по телефону 800-233-4830.
  Производство компанией Courier Westford
  Руководитель производства: Луиза Маттареллиано
  ISBN 978-0-393-34630-5 (мягкая обложка)
  ISBN 978-0-393-34664-0 (электронная книга)
  WW Norton & Company, Inc.
  500 Пятая Авеню, Нью-Йорк, Нью-Йорк 10110
  www.wwnorton.com
  WW Norton & Company Ltd.
  Castle House, 75/76 Wells Street, London W1T 3QT
  Также от Дэвида Игнатиуса
  Агенты невинности
  Нарушение, связанное со стрельбой.
  Банк Страха
  Кровавые деньги
  Король-Солнце
  Свод лжи Прирост
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"