Теперь в машине было тихо, внимание было приковано к двум фарам далеко позади, в темноте. Мужчина на заднем сиденье обернулся, вытер запотевшее заднее стекло и пристально вгляделся в пустоту удаляющейся дороги. Пассажир, сидевший спереди, также развернулся, пытаясь проследить за движением светофоров, в то время как водитель смотрел в наклоненное зеркало перед собой. Дорога не была прямой, и на крутых поворотах, где высокие живые изгороди вплотную подступали к асфальту, они теряли огни, а затем находили их снова, когда их маршрут выравнивался.
Для троих мужчин напряжение началось примерно в пятнадцати километрах назад. Водитель заговорил первым, но это было задолго до того, как его спутники заметили, что он постоянно и торопливо поглядывает в зеркальце. Он говорил на медленном, пронзительном диалекте чистокровного палестинского араба.
Он был с нами долгое время, машина отстала. Я трижды разгонялся, увеличивал скорость на семь-восемь километров в час.
На него это не влияет — он просто сохраняет ту же дистанцию. У большой фермы, возле леса, вы помните, я тогда притормозил. Прямо сейчас, сократил примерно на двадцать. Он не закрыл.
Именно тогда они начали обращать на это внимание. Поднял два мощных луча вдалеке, начал немного потеть, позволил нервной тишине взять верх.
Передний пассажир открыл крышку для перчаток и порылся в пластиковом конверте с картами, который прилагался к машине. Он нащупал в кармане зажигалку, а затем с картами и маленьким огоньком согнулся вдвое, сбросив бумаги на пол и заслонив свет своим телом. Он быстро пробежал глазами страницы, на которых подробным и замысловатым рисунком была изображена дорожная система северной Франции. Он задержался на одной из карт, с трудом водя пальцем по линии в мерцающем, дрожащем свете.
- Мы как раз проехали Бетьюн - это был последний город.
Еще через два-три километра будет поворот налево. Проходит через несколько деревень. Auchy . . . Estrees. Так трудно разглядеть. Похоже, что дорога огибает деревни, объезжая их. На карте это прерывистая линия, не для грузовиков. Мы сможем пройти этим путем и все равно успеем на лодку. У нас есть время?
- Времени еще достаточно. Мужчина на заднем сиденье заговорил, его слова донеслись до двух других, поскольку он продолжал осматривать дорогу позади. - Он все еще там. Я потерял его на мгновение, но он снова здесь.
Теперь дорога была прямой. Чистая и быстрая, по обе стороны росли высокие деревья, свет фар скользил по высоким стволам и растворялся в ночи за полями. Изредка попадались освещенные коттеджи или фермерские фермы, но и только. Было три часа ночи, и бездушный холод ранних часов глубоко окутал сельскую местность. Мужчины в машине задрожали, страх, который они испытывали, усиливал озноб. Сзади раздалась просьба включить обогреватель, но водитель отклонил ее.
- Мы только что очистили запотевшие окна. Я не хочу, чтобы это повторилось. Я хочу видеть все окна. Я хочу иметь возможность видеть все вокруг.
Словно для того, чтобы подчеркнуть это, он опустил стекло в своей двери, позволив горькому ночному воздуху хлынуть в салон. Раздался протестующий вой, когда ветер и сквозняк ворвались из пространства над стеклом.
- Не волнуйтесь, - крикнул водитель, стараясь перекричать шум. - Поворот уже совсем скоро. Тогда он уедет. Ищите указатели и запоминайте названия этих деревень". Оптимизм, как они все этого хотели.
Человек рядом с ним сказал: "Оши и Эстрис, это те двое, которые нам нужны".
Они слишком быстро подъехали к перекрестку, и водителю пришлось резко затормозить, чтобы не выехать на узкую дорогу, которая сворачивала вправо. Машина яростно запротестовала, когда ее развернуло, шины врезались в гравийную крошку. Мужчину на заднем сиденье швырнуло поперек широкого сиденья. Чтобы удержаться на ногах, он ухватился за тяжелую сумку, которая делила с ним сиденье. Когда он снова посмотрел, двойные огни исчезли.
Теперь это была извилистая дорога. Неровная поверхность, изрытая тракторами и тяжелой сельскохозяйственной техникой.
Сено с полей виднелось высоко на нависающих деревьях, где его сорвали с телег ветками. Скорость снизилась. Водитель все же вернулся к зеркалу, но увидел только темноту.
- Мы еще немного не узнаем. Повороты слишком быстрые
... он должен быть у нас по самые уши, чтобы мы знали, что он там. По самые уши.
Он рассмеялся, и остальные присоединились к нему. Слишком громко, чтобы притворяться, что они по-прежнему спокойны: опасения проявились в последовавших друг за другом смешках. Поездка была долгой, прошло уже три дня, по сотням километров итальянских и французских дорог. Осталось совсем немного. До паромного порта оставалось меньше двух часов, намного меньше. И вот теперь первый кризис, начальный момент неожиданности.
Шли минуты, пока водитель осторожно пробирался по центру дороги. Мужчина на заднем сиденье позволил своему взгляду блуждать, принуждение от его бдения у заднего окна ослабло.
- Можно мы сейчас закроем окно? Я тут совсем замерзла.
Для вас, ублюдков, все в порядке, но здесь я умру от холода.
- Еще несколько минут. Пока мы не убедимся, что будем поддерживать приток воздуха и чистые окна. Вы не должны чувствовать это так сильно. Ты сказал, что проводил зимы в Иорданских горах, тогда ты познал холод, снег на холмах ...
- Не горы Иордана, а горы Палестины.
Смех разнесся по машине. Водитель обернулся, его лицо расплылось в улыбке.
Принято. В Хайфе не было ни снега, ни гор, на которые он мог упасть. Палестина, Хайфа. Там не было холода.
- Что ты можешь знать о Хайфе? Это было слишком давно, когда ты уехал, чтобы у тебя остались там воспоминания.
Водитель сказал: "Нет, я плохо помню это. Мне было четыре года, когда мы уехали. Есть воспоминание, хотя и смутное. Человек не знает, насколько важна память, а насколько образ того, что ему рассказывали в лагерях прошлой жизни".
- Я был в Хайфе, - перебил его передний пассажир.
-Я поехал туда на грузовике работать на стройке.
Они ежедневно забирали нас из Дженина. Должно быть, когда-то здесь было красиво. Когда мы приехали, они заливали землю бетоном. Это была временная работа до того, как я поехал учиться в Бейрут, просто чтобы заполнить время, пока я ждал.
Они съехали по пологому склону в сплоченную, уютную деревню. Большая церковь, гражданское здание, рынок справа и лента домов. Огней немного. Серое, враждебное, закрытое сообщество ежей, закрытое на ночь, чтобы отпугивать незнакомцев, никакого движения, за исключением длинноногой собаки, которая убегала с их пути. Они снова рассмеялись, увидев, как животное скрылось в тени. Это было уединенное место, не предлагавшее убежища посетителям. Дорога проходила прямо через него, без колебаний. Там был мост, а потом они миновали деревню и снова стали подниматься.
Водитель все еще улыбался, когда снова посмотрел в зеркало. Два ярких круга света, идеально симметрично обрамленных хромированной фурнитурой. Он пристально вглядывался, наблюдая, как они спускаются с того же холма, через который они проезжали по пути в деревню. Он ничего не сказал, но перевел взгляд с вида перед собой на зеркало. Мужчина на заднем сиденье заметил его движение и тяжело повернулся на своем сиденье.
- Он все еще там, - сказал он. - Этот ублюдок все еще с нами.
Сейчас они въезжают в деревню, примерно в трехстах-четырехстах метрах позади нас. Иди быстрее, пока он шатается по деревне, держись между нами на некотором расстоянии.
Машина рванулась вперед, мощь двигателя тянула ее по дорожному покрытию. Теперь не было никакого значения рытвинам и выбоинам. Шасси тряслось и подпрыгивало, когда колеса волнообразно скользили по неровному асфальту, кренясь там, где более глубокие ямы были наполовину засыпаны камнями. Теперь водитель был полностью сосредоточен, его руки лежали на руле, ноги чередовались между тормозом и акселератором, тело глубоко вжималось в сиденье. Новая скорость передала его беспокойство пассажирам.
- Составьте мне маршрут, - рявкнул он, не отводя глаз от входа. - Мы не хотим оказаться запертыми на каком-нибудь жалком фермерском дворе. Мне нужны все варианты и хорошее уведомление перед поворотами.
У переднего пассажира карты снова были разбросаны по полу, и он боролся с зажигалкой.
я не могу этого сделать, ни из-за ветра, ни из-за грохота. Я ничего не вижу, масштаб слишком мал.
- Ты можешь поднять окно, но я не могу замедлить движение, не сейчас. Что там сзади? - Последний вопрос он прокричал через плечо.
- Он все еще там. Огни на мгновение погасли, как раз когда он выезжал из деревни, но они снова появились.
Вы можете увидеть их сами, теперь мы на гребне и на открытом месте. Оставайтесь с нами. По мере того, как мы ускорялись, ускорялись и они.
Как ты думаешь, кем они могли быть? Что это за ублюдки?"
Сомнение, отсутствие решения.
Это разозлило водителя. - Не трать себя понапрасну на подобную ерунду. Какая разница, кто эти ублюдки. Сейчас важно то, что мы знаем, на какой дороге находимся и куда она ведет. Обо всем остальном помалкивай".
человек с картами мучительно прокладывал путь.
Он сложил листы так, чтобы была видна только та часть области, которую они пересекали. Получился небольшой квадрат.
Его глаза были очень близко к бумаге, но прошло некоторое время, прежде чем пламя зажигалки, ставшее сильнее после того, как были закрыты окна, позволило ему определить маршрут, по которому они ехали. Каждое движение машины отрывало его палец от линий, которые он для них вычерчивал. Он понимал, что внутри машины нарастает разочарование, пока его коллеги ждут от него информации, но они просили его разобраться в сети проселочных дорог и второстепенных. Он не торопился. Возможно, нет возможности исправить ошибку: одна такая ошибка была бы катастрофической. Пусть они подождут, пока он не будет готов и уверен.
Когда, наконец, он был удовлетворен, он достал конверт из внутреннего кармана своей куртки и начал писать. У него были проблемы с правописанием деревень, шрифт был таким миниатюрным, и несколько раз ему приходилось смотреть снова и медленно разбирать более длинные слова. Он щелкнул зажигалкой.
- Это будет последний раз, когда мы сможем управлять этим так долго. У пламени осталось немного больше энергии. Я думаю, у нас все хорошо.
Мы на дороге в Фокемберг. Сначала мы должны проехать через Эстрис, но, похоже, это та же дорога. В Фокемберге есть три дороги, которые разделяются прямо над деревней. Мы выбираем самую северную, ту, что справа. После этого на Лиане и так до Самера. Там должна быть подпись "Булонь".
- Далеко до Эстриса? - спросил водитель.
- Километра два-три, наверное. Мы пойдем прямо. Потом Фокем ... - Его голос затих, когда он снова попытался прочесть свои каракули в полумраке приборной панели.
- Теперь ты уверен? Насчет маршрута сомнений нет?
- Вообще никаких, - огрызнулся пассажир в ответ.
Он почувствовал раздражение. Мы едва знаем друг друга, подумал он, мы вместе уже несколько дней, но у нас нет личного контакта. Никогда не встречались до планирования этой миссии. Говорил он лишь в самых общих чертах и поверхностно; именно так и было задумано. Каждый зависит от другого, нуждаясь в полном доверии к мастерству и решимости своих коллег, но без глубоко укоренившейся уверенности, которая проистекает из давних знаний и дружеских отношений.
Водитель вильнул на повороте, едва не сбив их с асфальтированной поверхности на приподнятую, поросшую густой травой обочину. Озабоченность и беспокойство отвлекли его от основной роли - управления двигателем. Последовали трения, усиленные человеком, который сидел рядом с водителем, тихим и обиженным на проявленное к нему недоверие. Третий мужчина на заднем сиденье смотрел в окно на огни, удерживаемые, словно резинкой, на том же нерастущем расстоянии.
Трое мужчин знали, что в подобных операциях было обычным делом, что штурмовая группа соберется вместе только на заключительном этапе, что они будут набраны из разных лагерей и разного происхождения. Их проинструктировали воздерживаться от расспросов своих товарищей о личных историях. Из вовлеченности следует срыв и крах при допросе. Знайте только кодовое имя, что еще вам нужно знать? они сказали. Но без понимания друг друга напряжение в невзгодах было намного больше, что усиливало опасения внутри машины.
Водитель ударил ногой по тормозу. Стрелка спидометра опустилась с отметки более ста километров до отметки ниже сорока. Оба его пассажира вцепились в свои сиденья.
Поперек дороги стояла сплошная, непреклонная масса фризского стада. Возможно, по пути на дойку, возможно, их переводят с одного поля на другое подальше, возможно, собирают для продажи, возможно...
- Черт возьми, что, во имя матери шлюхи, нам с этим делать?
- Жми в клаксон. Попроси старого дурака впереди сдвинуть их.
- Машина сзади, она быстро приближается.
"Используй траву на обочине дороги".
- Этот чертов крестьянин с ними, на фронте. ..'
- Ложись на траву, это единственный обходной путь.
- Машина позади нас, она меньше чем в ста пятидесяти метрах. Она замедляет ход, но все еще приближается к нам.
Внутри машины послышались крики. Впереди стадо казалось неподвижным. Печальные и тяжелые глаза посмотрели на машину, затем снова на черно-белую собаку, которая кусалась и тявкала под копытами коров.
Он резко вырулил на траву. В тот же миг колеса начали вращаться, затем вонзились в мягкую землю.
- Езжай спокойно, медленно, или мы застрянем. - Еще инструкции водителю. Но он единственный из троих сохранял хладнокровие, не обращая внимания на крики.
Машина двинулась дальше, подпрыгивая на рыхлой земле, выкопанной из канавы, которая проходила за травой и не доходила до живой изгороди поля. Бампер оттолкнул корову, отправив ее бодаться в безопасное место среди своих собратьев. Огромные темные фигуры, фыркающие и царапающие своими телами лакокрасочное покрытие автомобиля.
Их запах проникал в герметичный салон, вызывая перекошенные гримасы у мужчин внутри.
- Он прямо на нас. Меньше чем в шестидесяти метрах ... - Крик сзади оборвался, когда яркий свет фар преследователя осветил салон машины. Пассажиры пригнулись, только водитель остался стоять прямо.
- Ладно. Ладно. Мы почти закончили. Он тоже должен пробраться сквозь эту толпу. " Прежде чем отделиться от стада, он перестраивался, переключал передачи, петлял, чтобы избежать столкновения с ведущими животными, прежде чем вырваться обратно на открытую дорогу. Он лишь мельком увидел фермера, гордо и прямо шедшего во главе своего стада.
Машина рванулась вперед. Впереди дорога уходила в пустоту за пределы досягаемости их фар. Именно тогда все трое мужчин услышали первый вой сирены, когда машина позади них попыталась высвободиться из-под шаркающей баррикады. Пронзительный, певучий вой усиленного зова проникал через окна, двери и крышу машины, наполняя ее шумом, и они могли видеть, как среди беспорядка коров вспыхивал синий вращающийся полицейский фонарь.
Мужчина на заднем сиденье потянул рукоятку на себя, отодвинул застежку и запустил руку в груду рубашек, носков, трусов и книг, прежде чем нащупать рукоятку пистолета "Люгер". Часть содержимого рукоятки высыпалась на кожаное сиденье, зацепившись за выступающий мушку пистолета, когда он вытаскивал его из чехла. Магазин был на месте.
- Вот тебе и ответ, - тихо сказал он. - Теперь мы знаем, кто бежит с нами.
Ответа спереди не последовало. Он взвел курок.
Из своего кабинета в полицейском управлении Сент-Омера, в двадцати пяти километрах к северу, человек, который отдавал приказы в течение последнего часа, мог точно определить местоположение убегающей машины. Его размеры, не гротескные, но огромные, противоречили эффективности его работы. Большая настенная карта, на которой помощник постоянно передвигал цветные булавки, демонстрировала это. Местоположение машины, постоянно обновляемое по радиосвязи из преследующей полицейской машины, было обозначено желтым маркером; его собственные люди, едва отделенные друг от друга, - красным. Впереди на пути трех арабов тянулась почти непрерывная линия голубых столбов, пересекавших второстепенные и главные дороги, которые вели к побережью и порту Булонь.
Он не ожидал, что машина свернет с главной прибрежной дороги, на которой были сосредоточены его основные силы, но в качестве меры предосторожности разместил одиночные полицейские машины, в каждой из которых находилось по два офицера, на всех параллельных маршрутах B. В его намерения входило, чтобы машина, которая вызвала его интерес, не подозревала о том, что находится под наблюдением, до того, как ее остановят в любом из шестнадцати имеющихся в настоящее время кварталов.
Использование сирены и фонаря машины преследования изменило ситуацию.
Это был тяжелый рабочий день с тех пор, как телетайпное сообщение с инструкциями из Парижа предупредило его о необходимости привести в готовность крупную операцию. Ближе к вечеру, в то время, когда он обычно думал о доме и своем ужине, на скромный дворик позади его штаб-квартиры начала въезжать вереница черных "ситроенов". Он пожал нескольким людям руки. Люди из Министерства, из службы безопасности. Был один, который не носил галстука, был одет в мятый пиджак и брюки, и которому все было передано. Этот человек прилично говорил по-французски, но не бегло, у него был центральноевропейский акцент, а на шее болталась серебряная шестиконечная звезда Давида. К нему относились с чем-то близким к почтению.
Местному жителю сказали мало, проинформировали лишь о части предыстории события, но он установил, и принудительно, что если машина пересекает его личную территорию, то предпочтительнее иметь у нее на хвосте своих людей.
"Эти переулки поглотят тебя", - сказал он с уверенностью сокровенного знания. "Если у вас нет опыта работы в местных условиях, вы потеряете их легко, как блоху на ковре".
Точка зрения была принята. Один из самых осторожных его водителей ушел от наблюдения служб безопасности, которые следили за машиной на двух третях территории Франции. Все шло хорошо, заслужив поздравления от больших людей из парижского отдела контрразведки, пока сердитые отрывистые реплики по радио не предупредили о вмешательстве коров. Но мало что, размышлял он, было потеряно. Людей, на которых он охотился, все еще загоняли в мелкоячеистую сеть, которую он расставил для них.
- Когда они достигнут точки блокирования на своем нынешнем маршруте? Он обратился к своему помощнику.
- Четыре-пять минут, сэр. Не больше. Только на дальней стороне Фокемберга, на перекрестке дорог. Там, где заправочная станция и кафе.
-Двое мужчин?
- Двое, сэр. Робен и Миниукс. Мы поддерживаем с ними связь.
Они предупреждены, и им сказали, что им нужно всего лишь подержать федаинов несколько минут. Более крупные силы уже направляются к этой точке.
- Скажи им, чтобы действовали осторожно, - сказал он, добавив как бы между прочим:
потому что теперь он тоже был охвачен беспокойством — "не предполагалось, что перехват совершат только двое".
Именно водитель заметил красный свет в центре дороги.
Им медленно размахивали вверх-вниз - международный знак остановиться. Когда он приблизился, флуоресцентная повязка жандарма блеснула ему в ответ в свете факела. Он крикнул остальным:
- Вон там, впереди. Полицейская проверка. Они машут нам, чтобы мы останавливались.
Это был момент, когда один из троих взял управление в свои руки.
Мужчина на заднем сиденье отреагировал первым, возможно, потому, что именно у него было единственное огнестрельное оружие в машине. Кто-то должен был вести. В предыдущие несколько минут было слишком много нерешительности, слишком много голосов повышали голос, и его собственный среди них. Он наклонился вперед, голова и плечи вжались в спинку переднего сиденья. Его голос был пронзительным, но ясным и повелительным.
- Пронесись мимо него. Не колеблясь, вообще не замедляйся.
Повернись к нему слева и ускоряйся, когда мы будем проезжать мимо. Он будет вооружен, так что пригнись как можно ниже ... совсем низко. Не медлите ... и когда подъедете совсем близко, выключите передние фары, затем снова включите.
Машина неслась прямо на одинокого полицейского, приближаясь к нему со скоростью около двадцати семи метров в секунду. Водитель мог видеть белизну его лица над темной униформой и дождевиком, мог видеть форму фонарика, луч которого теперь колебался, и движение освещенного армрестлинга с ремнем через правое плечо. Водитель видел, как страх заполнил лицо, как расширились глаза. Его ноги приросли к земле, как у кролика, прикованного к месту.
"Выключите свет!"
Команда прозвучала с заднего сиденья машины, и водитель инстинктивно выполнил ее. Раньше на его плечи было возложено слишком много инициативы; теперь он мог только подчиняться, реагировать. В пятидесяти метрах перед ним полицейский исчез в темноте.
Почти сразу же поступил следующий заказ.
- Снова включи свет.
Водитель взвизгнул от ужаса. В десяти шагах от передней части машины стоял полицейский, прямо у них на пути, его автомат был прижат к бедру и направлен прямо в лобовое стекло. Он так и не выстрелил.
Радиатор машины врезался ему в верхнюю часть бедра.
Его тело взметнулось вверх, как нож домкратом. Машина отпрянула от удара, затем снова содрогнулась, когда полицейский подрезал крышу, прежде чем перелезть через нее по спирали. Водитель с опозданием и усилием свернул направо, едва избежав столкновения с синей патрульной машиной, припаркованной под углом и заполнившей дорогу. Человек рядом с ним почувствовал, как тошнота поднимается глубоко в его кишечнике и подступает к сдавленному горлу.
Третий мужчина закрыл глаза как раз перед тем, как хрупкую, похожую на игрушку фигурку отшвырнули в сторону, пытаясь не видеть разинутого в недоверии рта полицейского.
Когда Робен ударился о поверхность дороги, раздробив позвонки и уничтожив тот слабый источник жизни, который у него еще оставался, Миниукс открыл огонь.
Из машины они увидели полицейского, который съехал с дороги поближе к канаве. У его плеча был стальной приклад винтовки squat MAT 49. В магазине оставалось тридцать два девятимиллиметровых патрона, и он выпустил их все по машине, убрав палец со спускового крючка только тогда, когда грохот оружия стих. Пули сначала пробили двигатель автомобиля, затем вернулись в салон. Первым погиб передний пассажир, четыре пули попали ему в грудь. Водитель тоже был поражен, почувствовав, как боль распространяется от его левой руки, а затем переходит в рваные раны в боку. Но человек сзади, защищенный кузовом и сиденьями автомобиля, пережил распыление на малой скорости.
Автомобиль сначала свернул влево, затем проехал по центру дороги, пока водитель боролся за сохранение направления, несмотря на противоречия поврежденной системы рулевого управления. Его голова опустилась один раз, но он резко поднял ее, снова обводя взглядом контуры дороги, изгородей и полей. Возможно, еще несколько метров, но не путешествие. Он знал, что был неспособен на это. Достаточно сильный только для того, чтобы избавиться от ужасающего шума пуль, и запаха, который они приносили, и ужаса, который последовал за разрушением ветрового и боковых стекол.
Он проехал еще триста метров по дороге, затем с огромным усилием нажал ногой на тормоз. Столько усилий потребовалось, чтобы остановить машину.
Алая кровь, его собственная кровь, забурлила у него на коленях и растеклась лужицей по резиновому коврику у него под ногами. Это была смерть, он мог это распознать.
Не было никакого способа остановить этот поток жизни. Он смотрел на это отвлеченно, желание отдохнуть превыше всего. Задняя дверца открылась, и он увидел лицо в своем окне, а затем распахнулась и его собственная дверь. Он почувствовал, что выскальзывает наружу, грубая земля подступает к нему. Чья-то рука остановила его падение и удержала его прямо. Голос - знакомый, но он не мог назвать его — раздался совсем рядом с его ухом.
- Дани, Дани, ты меня слышишь? Мы должны бежать отсюда. Бучи мертв, он должен быть - он так спокоен. Сирена приближается. Но я могу тебе помочь ...
Водитель покачал головой, очень медленно, очень обдуманно.
- Ты пойдешь один. - Он сделал паузу, казалось, втягивая воздух, который не могли принять его вырезанные легкие. - За Палестину, за свободную Палестину. Ты вспомнишь об этом, когда встретишься с ним.
Вспомни Палестину и вспомни меня, когда встретишься с Человеком-Грибом.
Его глаза моргнули. Сил на смех больше не хватило, только на то, чтобы пошевелить нежными коричневыми веками, и он умер.
Сирены не приближались. Должно быть, остановились у квартала, подумал выживший, залезая на заднее сиденье машины и освобождая ручку. "Люгер" теперь был у него в кармане. Он подбежал к задней части машины, отвинтил крышку бензобака и сунул руку в карман брюк за пачкой сигарет. Он смял картонку так, чтобы она удобно поместилась в отверстие для заправки. Зажег спичками плотную бумагу, бросил ее в отверстие и побежал в комфортную темноту. Он услышал взрыв позади себя, но не обернулся.
Служебный черный автомобиль доставил сотрудника израильской секретной службы на перекресток. Робен все еще лежал на дороге, его лицо было прикрыто полицейским плащом, а машина ползком объезжала его. Чуть дальше была припаркована патрульная машина с группой людей в форме вокруг нее. Они поили Миниукса бренди из фляжки. Далеко за этим, плохо различимый, виднелся дымящийся остов сгоревшей машины.
-Сколько мы нашли здесь ... их? - израильтянин указал вниз по дороге.
- Мы нашли двух мужчин. Они все еще внутри - разумеется, неузнаваемые. Возникнут проблемы с идентификацией.
Машина отъехала так далеко, полицейский, стрелявший по ней, говорит, что после того, как она остановилась, она загорелась. Этого можно было ожидать: в нее попало много пуль.
Израильтянин оглянулся на говорившего детектива, затем направился к короткому горизонту, который вскоре должен был обозначиться первой карандашной линией рассвета. Он сказал: "Это очень странно. Их всего двое. Информация, которую мы дали в Париже, заключалась в том, что путешествовали трое. Возможно, мы потеряли одного. Потерял его где-то по дороге.
ДВОЕ
Единственной заботой молодого араба было увеличить расстояние между собой и преследователями. Он пробежал первые несколько сотен метров бегом, пока размокшие поля и взбитая грязь сельскохозяйственных животных не лишили его сил. Его ноги погрузились в размягченную землю, заставляя его поднимать и тянуть, чтобы вытащить их. Вскоре он перешел на более мягкую рысь - не для того, чтобы сберечь свои силы, а просто потому, что не был способен двигаться быстрее. Он пробивал себе дорогу сквозь густую живую изгородь, порвал куртку о проволоку, один раз упал, когда пытался сохранить инерцию и преодолеть пересохшую канаву. Но все это время он продолжал свой путь.
Он рассудил, что, если ему повезет, обыска при дневном свете не будет и что жандармы удовлетворились бы обломками машины. Они будут рыться среди обугленных тел и не найдут особого оправдания в том, чтобы начать за ним охоту. Это если ему повезет. Если они ехали за ним сейчас, это означало, что следующая машина заметила их троих, когда фары осветили салон за секунду до того, как они пригнулись, чтобы избежать яркого света и опознания.
Или тот, кто стрелял с обочины дороги, тот, кого они никогда не видели, что, если бы он увидел их силуэты, когда они проносились мимо него? Если бы он насчитал троих, то сейчас они собрались бы со своими собаками, кордонами и крупномасштабными картами. Сумка, которая тянула его вниз своим весом, была бы его спасением.
Вот жизненно важная смена одежды, проездные документы, возвращение в общество, когда он прибудет в паромный порт.
Однажды, когда он проскользнул мимо темного фермерского дома, старого, прямоугольного и чужого, раздался лай, но в остальном его путешествие было безмолвным. В этой сырой и липкой местности ему уже ничем не поможешь. Он должен продолжать идти, несмотря на то, что боль в животе от сильного напряжения без еды замедляла его. Будет трудно двигаться , когда солнце взойдет у него за спиной -
где стояла машина, где лежали Бучи и Дани - но до тех пор он должен продолжать бежать.
Именно для этого и было проведено все обучение. Вот почему они подгоняли и избивали новобранцев на мягких сланцевых холмах Фаталенда, вот почему они кричали и пинали их до полного изнеможения, заставляли их действовать, когда они падали, а затем, когда они больше не могли двигаться, оставляли их искать свой собственный медленный путь обратно к палаточным лагерям. И на следующее утро было то же самое, и на следующее ... и на следующее ... Они продолжали гонять молодых людей до тех пор, пока их желудочные сухожилия не затвердели, легкие не превратились в каверны, а мышцы бедер не покрылись рябью от напряжения. После этого, и только после этого, они обучили их владению оружием, навыкам пребывания на открытой местности. Затем пришли изощренности маскировки.
Когда он впервые прибыл в свой лагерь, он был грубым, привлекательным и умным молодым человеком, но они заметили горечь и превратили его ненависть к Израилю в навязчивую идею. Это не заняло у них много времени: семи недель интенсивного курса оказалось достаточно. После этого продукт был готов к использованию. Решимость обострилась, злобность отточилась: клеймо убийцы. Это была роль, которую они уготовили Абдель-Эль-Фами. Они были довольны тем, что увидели, и уверены в успехе, когда отдавали ему приказы.
Человек, который сейчас с трудом пробирался по полям северной Франции, прижимаясь к живой изгороди в поисках защиты от глаз деревенских жителей, которым вскоре предстояло подняться со своих постелей, был очень маленькой пешкой в сложной игре власти на Ближнем Востоке. Лично он был незначительным, заурядным человеком. Под своим настоящим именем он фигурировал в одном из десятков тысяч личных дел, которые вели израильские и западноевропейские разведывательные службы.
Вернувшись в Наблус, раскинувшийся в долине городок на оккупированном Израилем Западном берегу реки Иордан, он бросал камни в израильских солдат, которые каждый день незадолго до часу дня собирались у школьных ворот. В этом не было ничего особенного. Все старшеклассники сделали это, все на каком-то этапе были пойманы в клещевые сети бегущих еврейских солдат, их били дубинками по голове и плечам, увозили на грузовиках на территорию с колючей проволокой и оставляли остывать на несколько часов. Он прошел через этот процесс и знал, что, когда офицер и "политический советник" пришли побеседовать с ними, было не время для дерзости. Тогда он промолчал, и его отправили домой - с армейским ботинком в заднем кармане джинсов, чтобы помочь ему в пути.
Никто не заполнял документы о таких мальчиках; это связало бы бюрократию на всю жизнь.
Но обычное послеобеденное бросание камней и бег назад, в безопасное место лабиринта переулков и глухих магазинов касбы, повлияли на молодых людей по-другому.
Некоторые переросли это, научились контролировать свою неприязнь к оккупирующим силам и с возрастом и увеличением ответственности смогли сосуществовать с новым порядком. Немногие, очень немногие, остались травмированными этим опытом. Абдель-Эль-Фами был одним из них и полусознательно уклонился от пассивного принятия. В восемнадцать лет он покинул Наблус, сел на автобус, который петлял по долине реки Иордан, и четырнадцать часов полз по иорданским и сирийским равнинам, прежде чем спуститься через извилистые ливанские холмы в Бейрут. В университетах, ориентированных на Палестинцев, всегда были места для выходцев с оккупированного Западного берега. Традиционно превозносились те, кто жил под израильским правлением и отказался от него, чтобы уехать. Он записался на курс изучения английского языка, был хорошим учеником, но все это время сталкивался с совершенно новой наукой, которую военный губернатор фактически уничтожил в Наблусе: наукой революционной политики.
Долгими жаркими вечерами после занятий студенты сидели в кафе на набережной Корниш, обсуждая путь к восстановлению Палестины. Они задыхались от выхлопных газов огромных "фордов" и "Кадиллаков", которые шествовали парадом перед туристами и приезжими по городу. В нескольких сотнях ярдов дальше по дороге вырисовывалась громада комплекса посольств Соединенных Штатов Америки, укомплектованного тяжеловооруженными бронетранспортерами с ливанскими военнослужащими.
Открытые джипы ополченцев отделения I6 с их изогнутыми малиновыми беретами и игрушечными винтовками Armalite проезжали мимо молодых людей, разглядывая их, не давая им усомниться в том, что они находятся в чужой стране, без прав и привилегий. Они были чужаками; их терпели, но не приветствовали. Они могли позволить себе только тонкие бутылки пепси-колы, которые им приходилось пить терпеливо и сдержанно, чтобы их хватило надолго. И пока они сидели и наблюдали за богатством и высокомерием другой страны, они спорили и пререкались о том, как восстановить свое собственное государство. В прежние времена было ясно, что ответ кроется в насилии, и они собирали свои пиастры, чтобы покупать газеты — на арабском, французском и английском языках, — в которых публиковались длинные и подробные отчеты о деятельности "Черного сентября" и Народного фронта освобождения Палестины. Двух бутылок хватило на весь день в придорожном кафе, где они устроились со своими бумагами и транзисторным радиоприемником, чтобы послушать новости о нападении на Олимпийскую деревню в Германии. Пятое сентября 1972 года: это был напряженный и героический день. Они поклонялись федаинам, погибшим на перроне аэропорта в Фюрстенфельдбрюке, поносили то, что они называли "предательством"
немецкие полицейские, устроившие на них засаду, радовались гибели одиннадцати израильских спортсменов.
Но насилие в Мюнхене породило уважение к делу Палестины; и лидеры, как говорили молодые люди в кафе, начали предвкушать обитые кожей сиденья вокруг столов заседаний, запах огромных черных официальных автомобилей, которые доставят их туда, захотели потрогать ручки в золотом корпусе, которыми подписывают и парафируют договоры. Споры на яркой жаре, когда море мерцало до самого пляжа, становились все более ожесточенными, все более разрозненными. Были и такие, кто говорил, что любое палестинское государство лучше, чем ничего, каким бы маленьким оно ни было, каким бы упражнением в дипломатической геометрии, где бы ни были проведены границы. Были и другие, которые считали достаточным только полное возвращение на свои бывшие земли, аргумент, не допускающий компромиссов. Таково было мнение Абдель-Эль-Фами. Он понимал, что застольные споры только подорвут его решимость и желание отомстить. Его присутствие в кафе становилось все менее и менее частым, поскольку он искал людей, не запятнанных слабостью, которые были готовы продолжать борьбу независимо от любых шагов руководства сообщества палестинских беженцев в направлении установления полумира.
Он присоединился к Главному командованию Народного фронта освобождения Палестины, небольшому, но смертоносному органу так называемого "Фронта неприятия". Он стал одним из пятидесяти пяти молодых людей в возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет, давших торжественную клятву посвящения, которые знали, что их отправят на задания с небольшой перспективой возвращения или выживания. Все было так, как он хотел.
Всего восемь дней назад его вызвали с утреннего парада и проинструктировали явиться в палатку руководителя Главного командования. Когда он открыл откидную дверь, внутри было еще трое, их лица были в тени от рассеянного света, проникавшего сквозь серую брезентовую крышу. Кроме человека, руководившего операциями Главного командования, единственными фигурами, которые он знал, были "Бучи" и "Дани" - новоприбывшие, распределенные по разным учебным секциям и, следовательно, фактически незнакомые. Им сказали, что они отправятся в Лондон, что их миссия считается чрезвычайно важной для всего арабского движения. Им дали кодовое название, оперативный план для работы и цель для поиска. Абдель-эль-Фами больше не был беженцем без гроша в кармане из голого бунгало на холме над рыночной площадью Наблуса. Его существование обрело новую цель, и, подобно горностаю, жаждущему крови кролика, его было нелегко сбить с толку. Его угроза шаткому миру на Ближнем Востоке была огромной, и если бы он добился успеха, отзвуки его действий ощутили бы миллионы людей по всему западному миру.
Семья лежала высоко среди тюков на крыше сарая.
Было начало девятого, и он отдыхал здесь уже больше двадцати минут, но ему все еще было трудно дышать, а пот крупными реками стекал с блестящих, влажных волос по лицу и на плечи.
Он снял с себя всю одежду, кроме желтых трусов, и растянулся ничком на жесткой, раздражающей поверхности утрамбованной соломы. По его оценкам, он проехал двадцать пять километров. Четыре часа. Еще одно такое усилие, и он был бы в Булони, готовый к отправке на паром. Он решил, что лучше прибыть в Англию на день позже и тащиться через всю страну к паромному порту, чем рисковать всем в надежде найти автобус и попутку на дорогах сразу после перехвата. Он оставался в сарае весь день и выходил только тогда, когда на поля снова опускалась темнота.
Он услышал, как вдалеке играют дети, до него доносились пронзительные голоса, и когда он подошел, чтобы заглянуть в дыру в деревянном настиле, то увидел их, ярко одетых в школьную одежду, с ранцами за спиной, скачущих и играющих, удаляясь по дороге.
Безвредные и невидящие, они не представляли угрозы. И он начал отдыхать, распластавшись всем телом на тюках. Однажды его разбудил ото сна резкий лай собаки, и с той же выгодной позиции он наблюдал за продвижением фермера по его земле, а собака шла далеко впереди по следу. В остальном ничто не могло нарушить то спокойствие, в котором он нуждался. Во сне он был далеко; на холмах над городом, где родился, играл на склонах и скатывал камешки с невозмутимых козлов, играл в футбол на пыльном школьном дворе, работал по субботам рядом с отцом в их ветхом гараже.
Возможно, дело было в приближающемся вечере, когда солнце зашло и тепло покинуло старые бревна его убежища, но настроение его сна резко сменилось со счастливого детства на день сразу после его четырнадцатилетия, когда большие танки с грохотом въехали на площадь в Наблусе. Он вспомнил эхо пулеметных и винтовочных очередей, вой машин скорой помощи Красного Полумесяца и страх на лицах людей, сгрудившихся в дверных проемах со стальными ставнями. Впервые в жизни он увидел ужас на лицах взрослых мужчин. Он этого никогда не забудет. Он спал недолго, быстро проснувшись, но затем обнаружив, что сбит с толку, и ему нужна минута, чтобы разобраться в своей ситуации, где он находится и почему.
Когда он тронулся в путь, в сарае было темно. Поначалу идти было трудно, так как затекшие и влажные ноги предыдущей ночи, казалось, сковали гибкость его коленей. Снова предстоял тяжелый переход, но на рассвете, если он еще раз оттолкнется, то будет рядом с лодкой, готовый избавиться от испачканной одежды и заменить ее драгоценной, чистой одеждой, которую нес в руках. Со выстиранной одеждой он мог окончательно удостоверить свою личность и взять имя Салех Мохаммед, номер алжирского паспорта 478625, родился 22 августа 1953 года в Оране.
В Сидоне работает ресторан, специализирующийся на рыбных деликатесах, с видом на море. Это примерно на полпути между Бейрутом и гнездом палаток далеко на юге, где располагалась штаб-квартира Главного командования. До того, как палестинцы перенесли свою войну в Израиль, и до неизбежно последовавших за этим ответных авиаударов и рейдов коммандос, это было место, от которого туристы приходили в восторг. Но, как выяснили туроператоры, отдыхающие с пакетом услуг не стремились к какому-либо особому волнению, когда выплачивали свои доллары, франки и марки. Они были готовы не обращать внимания на возможные волнения в зоне боевых действий. Полеты израильских "Фантомов" так далеко на север были редкостью, но зрителям требовалось больше убедительности.
Таким образом, ресторан почти опустел, а квадратный Крю-садерский замок, стоящий прямо перед белыми скатертями, больше не страдает от армий стилето и сандалий. Терраса - такое же удобное и сдержанное место для обсуждения сугубо конфиденциальных вопросов, как и любое другое в городе.
Глава Главного командования редко приезжал в Бейрут. Его независимая позиция принесла ему много врагов внутри всего палестинского движения, а его присутствие в столице Ливана сделало бы его уязвимым для внимания израильских агентов, которые за несколько часов могли вызвать из-за моря отряды убийц своей страны. Он был первым в их списке погибших, возможно, учитывая, что занимал третье место после Джорджа Хабаша и Абу Ийяда. В середине утра ему позвонили по секретному номеру, не внесенному в список, в маленькой деревушке недалеко от его палаточного лагеря и попросили назначить встречу. Сообщение было от журналиста, который симпатизировал политике Главного командования и который состоял в штате одного из крупнейших ежедневных изданий Бейрута с его офисами и типографиями на шикарной, состоятельной улице Хамра в самом сердце самой фешенебельной части ливанской столицы.
Выковыривая мякоть из маленькой кефали с косточками, журналист передал мужчине с напряженным взглядом, сидящему напротив него, фрагмент копии информационного агентства, вырванный из телетайпа в его офисе, на котором печатались исключительно репортажи Агентства Франс Пресс. Он был осведомлен об основных деталях деятельности организации и осознал важность истории из восьми строк. Это было первое известие, полученное Главным командованием о продвижении их подразделения с тех пор, как оно вылетело из Бейрута в Афины и они начали свое сухопутное путешествие в Лондон.
Им можно доверять, этому Агентству? - спросил руководитель Главного командования с набитым рыбой ртом.
Им приходится верить. Они берут только основные моменты из всех французских источников, но большая часть этой истории взята непосредственно из заявления Surete. Было бы мало места для ошибок. Но другие агентства, Associated Press и UPI, сообщают примерно то же самое. Менее подробно это было передано и зарубежной службе Би-би-си.
Факты не оспариваются".
- Здесь говорится о дорожных заграждениях. Их останавливают дорожные заграждения.
О том, что по машине стреляют из пулемета. Почему в это время утром дороги перекрыты, почему сельской полиции выдано оружие размером с автоматы? Есть только одно объяснение, я думаю, вы согласитесь. Есть только одно объяснение тому, что в подобных обстоятельствах необходимо принимать такие меры предосторожности.
Журналист кивнул и отпил воды из стоявшего перед ним бокала на узкой ножке. Он тихо сказал: "Должно быть, это израильская служба. Наш народ был скомпрометирован. Французы ничего не стали бы делать сами. Если бы наши люди ехали прямо через Францию, им позволили бы это сделать. Израильтяне подталкивали французов, подталкивали их к действию. У них было оружие? С его стороны это был смелый вопрос; обычно он не был посвящен в такие мельчайшие детали миссии.
Главарь улыбнулся. - Немного, возможно, пистолет, не больше одного. Ни гранат, ни взрывчатки, ни винтовок. Они находятся дальше по дороге: их нужно забрать. Но это не для вашей газеты. Возможно, вы могли бы сообщить из "высокопоставленного источника в мужском движении", что они не были вооружены. Но не идентифицируйте группу. Да?"
- В этом нет ничего сложного. "Двое безоружных палестинцев застрелены французской полицией" — это будет хорошее чтение. Возможно, парижское отделение нашей газеты сможет договориться о привлечении израильской секретной службы, и эти двое смогут пожениться". Журналист начал быстро записывать в своем карманном блокноте форму слов, которые он будет использовать.
Двое мужчин набросились на еду, вытаскивая пальцами кости покрупнее, выплевывая кости помельче и макая руки в поставленные миски. Терраса была совершенно пуста, если не считать двух посетителей за этим столиком. Закончив, коммандос наклонился вперед. В радиусе нескольких ярдов не было никого, кто мог бы подслушать, что он сказал, но от старых привычек трудно избавиться.
- В отчетах говорится о том, что в машине были обнаружены двое мужчин.
В этом одном факте не может быть никаких сомнений?
- Нисколько не сомневаюсь. Это общее для всех историй.
- А если бы они захватили пленного, третьего человека, обнародовали бы они эту информацию?
"Скорее всего", - ответил журналист. "Это не из тех вещей, которые они собираются держать в секрете. Для них нет никаких причин для этого.
Снова улыбка заиграла на губах руководителя Главного командования, немного задержалась там, а затем исчезла.
Он был не из тех, кто склонен к общепринятому юмору. Такого нельзя было ожидать ни от человека, ответственного за утреннюю бойню в ярком современном римском аэропорту Фьюминчино, в результате которой погиб тридцать один человек, ни от человека, который приказал своим подчиненным отправиться в северное израильское поселение Кирьят-Шмона, где была проведена операция, в результате которой было заполнено семнадцать гробов. Но ирония позабавила его. И было бы иронией, если бы смерть коллег этого человека повысила его собственную безопасность. В обязанности журналиста в движении не входило, чтобы он был осведомлен о таких интересах.
Ведущий сказал: "Мне было бы интересно услышать, есть ли еще какие-нибудь аресты, или наблюдения, или ... " Он позволил этому затихнуть. Он сказал достаточно. Журналист махнул рукой в сторону далекой фигуры, которая маячила у входа на кухню, сделал руками жест, означающий, что трапеза окончена и что он хотел бы принять счет.
- Прежде чем вы уйдете, я хочу, чтобы вы передали мне сообщение. Оно деликатное. Я хочу, чтобы его передали только человеку, имя которого я вам назову. Оно находится в Бейруте и должно быть доставлено ему сегодня днем. " Главарь достал пачку бумаг из-под своей военной куртки цвета хаки, на мгновение обнажив полированную светло-коричневую наплечную кобуру, которую он носил все рабочее время, и шариковой ручкой начал писать. Если бы он посмотрел, официант, принесший счет за еду, не смог бы увидеть, что было написано, поскольку руководитель прикрывал послание руками. Перо двигалось торопливо, жирными штрихами по бумаге, арабские символы были четкими и решительными.
Пока банкноты разбирались в кассе, Тилль сказал: "Это должно быть отправлено прямо сейчас коммерческому секретарю посольства, которого я назвал на сложенном листе бумаги". Я скажу вам, что там написано; вы захотите открыть это, если я вам не скажу, и я бы не хотел, чтобы это доставляли так, как будто это было на базаре в Багдаде". Он рассмеялся, а журналист смущенно переминался с ноги на ногу и бормотал свои протесты. - Нет, я знаю вас, вы все те же. Это просто говорит о том, что мы продолжаем жить по-прежнему, но с меньшей силой. Ну вот; это говорит вам все или ничего. Тебе, мой хороший друг, я думаю, это ни о чем не говорит. Ни о чем. И ты должен быть счастлив таким образом.
И он ушел, шагая между столиками внутри ресторана к автостоянке, где ждал его "Фиат".
Однажды он поднял правую руку над плечом, в последний раз прощаясь со своим собеседником за завтраком. Один из его телохранителей остался у входной двери здания, и теперь он пристроился сзади. В машине сидели еще двое. Когда лидер устроился на своем сиденье, водитель включил передачу, и они тронулись с места.
"Мы должны немного потерпеть", - сказал он. "Двое из участников операции в Европе были перехвачены.
Они мертвы. Нет ни слова ни о третьем, ни о том, знают ли французы вообще о его существовании. Если бы нашелся тот, кто выжил и мог продолжить выполнение задания, кого бы вы выбрали? Он разговаривал с человеком, который сидел рядом с ним, пожилым человеком, мнению которого он доверял.
- Из этих троих? - собеседник на мгновение задумался. - Это будет тот, кому мы дали кодовое название "Салех".
Салех Мохаммед. Тот, кто называет себя "Фами".
- Это правильное суждение. Молю Бога, чтобы выжил именно он. Все они были прекрасными мальчиками, но он был лучшим.
Самый молодой, но все равно превосходящий. Это большая проблема, с которой он сталкивается, тот, кто выжил, если это действительно так.
Его спутник погладил гладкий стальной ствол винтовки Клашникова, лежавшей у него на коленях, его глаза следили за мелькавшими мимо машинами. Главарь говорил тихо, наполовину сам с собой, и его никто не прерывал.
"Многое будет зависеть от людей, которых он там встретит.
Эти ирландцы представляют собой неизвестный фактор, и один человек сам по себе, должно быть, зависит от них больше, чем мы планировали. Сейчас требуется нечто большее, чем простое наличие оружия, взрывчатых веществ, транспорта и конспиративной квартиры. Иностранцы должны обеспечивать иное измерение.
Они должны быть вовлечены.
Он промолчал. Другой мужчина спросил: "Они обеспечат это?"
это непостижимо, - сказал лидер. "Возможно, но я не могу сказать с уверенностью. В Триполи они были достаточно дружелюбны. Тогда они хотели сотрудничать - стремились купить оружие. Тогда они делали жест в нашу сторону. Такова была концепция плана. Они много раз убивали в своей собственной борьбе, но всегда были напуганы масштабом миссий, которые мы готовы выполнить. Возможно, за их дело стоит только сражаться, но не умирать. В Триполи были обещания, бесконечные обещания. Как я уже сказал, нам придется набраться терпения.
Снова улыбка.
После купания молодой человек и девушка взяли свои полотенца, расстелили их на траве подальше от бассейна, рядом с высоким деревянным забором, отделявшим его от дороги и автостоянки, и растянулись на них. В тот вечер в юго-западном пригороде Лондона было жарко, и все удобства были перегружены. Но мало кто хотел находиться в тени, вдали от воды, и поэтому пара нашла уединение, которое искала.
В пяти с четвертью милях вниз по дороге находились главные взлетно-посадочные полосы аэропорта Хитроу, и каждые несколько секунд голоса пары тонули, проигрывая конкуренцию ревущим над головой двигателям Rolls-Royce, Pratt и Whitney. Но в перерывах между этой какофонией было время поговорить, не о чем-то особенном, не о чем-то пьянящем, просто о тех вещах, которые бесконечно повторяли другие пары, которые делили с ними траву, но были вне пределов слышимости.
Ей было семнадцать с половиной, звали ее Нора, и она работала на кассовом аппарате в супермаркете с половины девятого утра до пятнадцати шестого пополудни. Она жила дома и считала парня, которого она встретила у бассейна накануне вечером, самым интересным из всех, с кем она сталкивалась за весь свой ограниченный опыт. На ней было прошлогоднее бикини, которое подходило для Бенидорма и десяти дней концентрированной испанской средиземноморской жары, но теперь казалось тесным и стесняющим, словно не могло справиться с событиями предыдущих двенадцати месяцев. Однако, казалось, ему это нравилось; он редко отводил от этого взгляд. Большую часть времени они лежали на спине, вытянувшись и расслабившись, соприкасаясь пальцами, его коротко подстриженные ногти выискивали линии на ее запястье, впадинки между пальцами, мягкие чувствительные местечки под костяшками пальцев. Он поцеловал ее прошлой ночью, тихо и нежно, на дорожке за ее домом, после кино и того, как бросил ее подругу.
Он держал ее свободно, без каких-либо неистовых усилий, к которым она привыкла, из серии парней-приятелей, которые водили ее на кофе, танцы или в кино, а потом считали своим правом терзать и исследовать ее после этого в качестве должной компенсации за потраченный фунт.
Этот был другим. Ни одно бедро не давило сильно между ее ног, ни одна рука не шарила под блузкой, ни одна не пыталась залезть в джинсы. Парень поцеловал ее, долго и легко, казалось, думал, что это то, чего они оба хотят, это правильно, сказал ей, что увидится с ней завтра, в том же месте.
Она пришла к бассейну, и он был там, где и сказал, и выглядел достаточно счастливым, чтобы снова увидеть ее.
Она вела большую часть разговора вчера вечером и снова сегодня днем. Казалось, он хотел этого, не перебивал, выглядел заинтересованным. Сам он говорил очень мало, пока она болтала о своем отпуске, друзьях, матери и отце, своей работе, ценах в магазинах, телевизионных программах, которые она смотрела дома, фильмах, на которые ходила по вечерам. Он не ответил взаимностью. Прошлой ночью, в своей постели в задней части двухквартирного дома в полутора милях отсюда, она винила себя за это.
"Конечно, он ничего не сказал, не дал ему возможности вставить ни слова", - сказала она себе.
Скоро на траве должна была появиться роса, и вечерняя прохлада начинала овевать ее обнаженные плечи. Она слегка вздрогнула и потянулась за свитером, который принесла с собой. На этот раз она подготовилась к тому, чтобы задержаться допоздна на свежем воздухе, не зная, что принесут следующие несколько часов, но взволнованная и предвкушающая.
- Я поймаю свою смерть, вот так, без одежды, - хихикнула она и повернулась к мальчику, ожидая, что он улыбнется ей в ответ. Но сейчас он сидел прямо, его голова была откинута назад, шея напряжена, длинные светлые волосы прижаты к лопаткам, глаза пристально смотрели на огромный уничтожающий остов "Боинга-747" в трех тысячах футов над ними.
- Ты опоздал, большая птица, - беззвучно сказал он сквозь рев самолета. "Не опаздывай на следующей неделе, только не на сбор Грибника".
- Что ты сказал? - крикнула она, придвигаясь ближе к нему, чтобы услышать его ответ.
- Ничего, ничего. Просто они вылетают поздно вечером.
Ее ухо было совсем близко к его губам, и он заговорил тихо, с легким ирландским акцентом, придававшим словам особый привкус.
- Что это за самолет? - спросила она, глядя через его плечо на огромную воздушную массу, почти красивую с белым фюзеляжем и темно-голубой ливреей по всей длине, с поднятым хвостом, увенчанным простой звездой на чистом фоне.
- Это, моя маленькая девочка, "Боинг семь-четыре-семь", изготовленный в Сиэтле, штат Вашингтон, США. Его оценивают чуть более чем в пятнадцать миллионов фунтов, и он носит цвета Израиля. "Эль Аль", и снова с опозданием.
Он поднялся с травы и начал натягивать брюки поверх высохшего купальника. Прежде чем он накинул рубашку на плечи, она снова увидела покрасневшее обезображивание зажившей раны диаметром чуть больше карандаша, низко на левой стороне его груди. Она спросила об этом накануне, и ей рассказали, что много лет назад на ферме она споткнулась, когда несла вилы для вил.
- Мы что-нибудь делаем сегодня вечером? Она упомянула об этом нерешительно, хотя уже сказала матери, что задержится у подруги.
- Мне очень жаль, - сказал он, видя, как ее лицо вытянулось от разочарования. - Мне очень жаль, правда жаль, но сегодня я не могу.
Мне нужно встретиться с мужчиной ...
-Насчет собаки, - сказала она.
- Нет, это правда. Сегодня вечером я должна встретиться с мужчиной. Это давно планировалось, и он приедет из-за границы, чтобы повидаться со мной. Правда. У меня есть кое-какие дела, которые займут несколько дней. Тогда увидимся снова. Обязательно. Обязательно.
Пойдем, я провожу тебя до автобусной остановки.
Она была готова разрыдаться, когда он ушел, ожидая красный двухэтажный автобус, который рано вечером отвезет ее домой.
В течение двух часов Кьяран Маккой стоял у табло отправления поезда на станции Ватерлоо, ожидая, когда человек, с которым он должен был встретиться, подойдет и представится.
Он выполнил все его инструкции. Красный галстук, светлый плащ перекинут через правую руку, в руке знак "Авис Рентакар". Бесконечные лица сновали мимо него, спеша на свои поезда, убегая от них, все стремились не оставаться ни минутой дольше в чреве огромного терминала, чем было необходимо. Это было бесполезно и разочаровывало. Его били, толкали и пихали те, кто видел в нем препятствие на своем пути, но никогда не замечал, не признавал. Ближе к полуночи он пересек теперь уже почти пустой вестибюль, подошел к ряду телефонных будок и набрал семизначный номер, который ему дали.
На его звонок ответил коммутатор, расположенный глубоко за фасадом здания в эдвардианском стиле, где располагалось посольство Северной Африки по элегантному адресу SW7 с видом на любимую Роттен-Роу и Гайд-парк. Маккой попросил продлить разговор, был удивлен, когда оператор не возразила, что в этот час там никого не будет, и был еще более удивлен, когда на звонок быстро ответили.
Он не мог вспомнить слово, которое должен был произнести.
Я слишком долго ждал, слишком взвинчен, чтобы помнить об этом.
Чертово иностранное слово, и он не знал, что оно означает.
это Маккой. Кьяран Маккой. Мне сказали позвонить по этому номеру. Наш друг не появился.
Голос на другом конце провода был спокойным, обнадеживающим, на безупречном английском. Не обращая внимания на отсутствие кодового слова.
Произошла задержка. Ситуация была неопределенной. Проект мог быть отменен, а мог и нет. Ждали развития событий. Он должен позвонить снова завтра вечером, но не так поздно. Голос пожелал ему спокойной ночи, и звонок был прерван.
Через пять секунд после того, как Маккой положил трубку на место, магнитофон перестал крутиться. Это была стандартная процедура, согласно которой все звонки на этот номер автоматически отслеживались; и так было с тех пор, как добавочный номер был получен от второго сотрудника этого посольства в обмен на молчание Министерства иностранных дел о его пристрастии к алкоголю. Дипломат преуспел в этой сделке; консервативное мусульманское правительство, которое он представлял в Лондоне, плохо отнеслось бы к его поведению.
Эта запись будет одной из десятков записанных в ту ночь разговоров, которые будут воспроизведены машинистками с короткой рукой, работающими в подвале солидного здания на Керзон-стрит в Мейфэре, всего в миле от посольства.
ТРИ
Дэвид Сокарев всегда носил пистолет "Маузер" в бардачке своей машины. Она лежала там, поверх карт и пачки вареных конфет, которые купила ему жена, чтобы помочь бросить курить. Поверх пистолета лежала тряпка, которой он прятал его, чтобы вытереть за ночь влагу с ветрового стекла. Пистолет был заряжен, но с предохранителем, и им пользовались только два раза в год, когда он ездил на стрельбище к востоку от Беэр-Шевы. Предоставленный самому себе, он положил бы его в ящик стола и забыл о нем, но ему было приказано иметь при себе пистолет, и поэтому проще было просто оставить его в машине. Если бы представился случай выстрелить в гневе, он, вероятно, промахнулся бы. Его массивные очки в железной оправе свидетельствовали о плохом зрении. Пистолет никогда не трогали, его отвергали, как вареные сладости, но, как и они, он был недостаточно важен, чтобы из-за него поднимали шумиху.
Высказывалось предположение, что его работа сделала его слишком чувствительным человеком, чтобы самому ездить на работу, и ходили разговоры о том, что ему следовало бы попросить водителя забрать его из дома, отвезти в лабораторию, а затем поздно вечером отвезти обратно в Вирсавию. Он назвал это абсурдным и спросил их, так ли много трудоспособных мужчин, не имеющих нормальной работы, что они могут выделить одного для такой бесплодной деятельности. Он выиграл свое дело и сам сел за руль.
Он был осторожным и методичным человеком и, в отличие от многих своих соотечественников, вел машину медленно и осмотрительно. Это заняло у него от сорока семи до пятидесяти минут с того момента, как он покинул свою квартиру на третьем этаже квартала, до предъявления удостоверения личности у ворот Димоны. Коллеги, ехавшие тем же маршрутом, проносились мимо него, сигналили клаксонами и весело махали старине "Черепахе", как они его прозвали. Это была скучная поездка, поскольку он совершал ее большую часть дней в неделю и большую часть недель в году в течение последних шестнадцати лет, но его мысли редко заботили другие пробки. Проблемы плутония, подкритических масс, деления, разделения изотопов, нейтронов - вот что окружало его, пока маленькая машина тащилась взад и вперед двадцать четыре мили по пустыне Негев.
Он тоже читал, сидя за рулем и прислонив книгу к рулю. По-видимому, он был способен воспринимать печатное слово, успешно избегая быстро меняющихся опасностей, которые разделяли его путь; но мало кто из его коллег легкомысленно принял предложение подвезти их.
Когда он начинал работать в "Димоне", этот проект занимал первое место в секретном списке Израиля. Он не смог рассказать ни друзьям семьи, куда ходил каждый день, ни о характере своей работы. Здания, спрятанные среди песчаных холмов и расположенные на значительном удалении от дороги, были описаны внешнему миру как текстильная фабрика, и никто из тех, кто знал Дэвида Сокарева, не мог понять связи между ним и искусственными волокнами.
Но бедуины, которые обычно проходили мимо, вяло погоняя своих верблюдов между дюнами, сообщили военному губернатору египетского города Эль-Ариш новость о кранах, бульдозерах и оборудовании для производства цемента через границу. В Каир поступило сообщение о масштабных строительных работах в глубине пустыни Негев, о появлении проволочных заграждений, о патрулировании вооруженных войск. Озабоченность Каира была передана в Государственный департамент США в Вашингтоне. Там тоже была выражена тревога, и надежная система международного шпионажа пришла в движение.
С базы ВВС США на севере Ирана вылетел самолет U2 с приказом пролететь над Димоной и сфотографировать новый комплекс. Пилот нарушил воздушное пространство Израиля на высоте немногим более пятнадцати миль. На аэродроме ВВС, который нес особую ответственность за Димону, они могли только наблюдать за вспышкой американского самолета-разведчика на радаре и сдерживать разочарование из-за того, что это превышало их собственный оперативный потолок. Когда были сделаны фотографии, стоял ослепительно жаркий октябрьский день 1960 года. Сокарев работал в своих временных, сборных деревянных офисах, ожидая выполнения обещания директора о том, что он занимает первое место в списке претендентов на более подходящие и постоянные помещения. Он, как и все остальные, кто корпел над картами, диаграммами и формулами, не знал о снимках, записываемых в верхних слоях стратосферы.
После того, как Uz приземлился в Турции, рулоны пленки были доставлены в условиях строжайшей секретности прямо с камер в носовой части самолета на другой самолет, стоявший наготове и заправленный топливом для полета в Вашингтон. Они показали маленькую деревянную хижину, где работал Сокарев, или, по крайней мере, ее крышу, но это вызывало мало интереса по сравнению с громоздкой фигурой, видневшейся в сотне ярдов от них на песке и окруженной грузовиками, которые были необходимы для подвоза материалов. Мужчина, специалист по интерпретации высотной фотосъемки, идентифицировал ядерный реактор среднего размера, неотъемлемую установку, необходимую для производства плутония, который является основой атомного взрыва.
Когда Димона вынесло на всеобщее обозрение, новости внесли небольшие коррективы в жизнь Сокарева. Степень безопасности, которая окружала само существование проекта, снизилась. Правительство Израиля выступило с заявлениями о необходимости использования ядерной энергии в мирных целях, начиная от электроэнергии и заканчивая продлением срока службы овощей на прилавках магазинов. Сокарев был доволен.
Все меньше его друзей смотрели на него с таким любопытством. Жизнь стала более нормальной.
В безмятежные дни после июньской победы 1967 года, когда оборона страны казалась надежной, а арабы отделались окровавленным сломанным носом, были отброшены далеко от израильских поселений, через огромные буферные зоны Синая, долины реки Иордан и Голанских высот, тогда Сокарева мало беспокоили темпы его работы.
В сорок один год он был молодым человеком для своей работы, на подъеме, которого коллеги считали блестящим, и он направлял свою энергию на то, что его руководитель проекта беспечно называл "агроядерными комплексами": восстановление пустынных земель за счет использования тысяч миллионов галлонов морской воды, дистиллированной с помощью ядерной энергии. Проект просуществовал недолго.