Уайт Кеннет. Собрание сочинений Кеннета Уайта, том 1: От подземелья к иному миру» Кеннета Уайта

Уайт Кеннет
Собрание сочинений Кеннета Уайта, том 1: От подземелья к иному миру» Кеннета Уайта

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]

Ссылки:

Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками

Оставить комментарий © Copyright Уайт Кеннет Размещен: 30/05/2026, изменен: 30/05/2026. 673k. Статистика. Роман: Проза Скачать FB2		Ваша оценка:

Содержание

Часть I: Поминки

Часть II: Врата

Собрание сочинений Кеннета Уайта , Том 1

Собрание сочинений

Кеннет Уайт

Том 1

Из - под земли в Другую

Раскаленная Добела Неопределенность

Письма от Гургунеля

Путешествует в дрейфующем рассвете

Под редакцией Кэрнса Крейга

Издательство Эдинбургского университета - одно из ведущих университетских изданий Великобритании. Мы публикуем академические книги и журналы в выбранных нами предметных областях гуманитарных и социальных наук, сочетая передовые научные знания с высокой редакционной и производственной ценностью для создания академических работ непреходящей важности. Для получения дополнительной информации посетите наш веб-сайт:

edinburghuniversitypress.com

Впервые опубликовано в 2016 году издательством Aberdeen University Press Edinburgh University Press Ltd

Танс–Холируд-Роуд, 12(2f) Вход Джексона, Эдинбург EH8 8PJ

Верстка в Adobe Sabon 10.5/ 12 от

Servis Filmsetting Ltd, Стокпорт, Чешир, отпечатано и переплетено в Великобритании.

CIP-запись этой книги доступна в Британской библиотеке ISBN 978 1 4744 8129 8 (твердый переплет)

ISBN 978 1 4744 8130 4 (готовый PDF)

ISBN 978 1 4744 8131 1 (epub)

Право Кеннета Уайта быть идентифицированным как автор этой работы было заявлено в соответствии с Законом об авторском праве, промышленных образцах и патентах 1988 года и Положениями об авторском праве и смежных правах 2003 года (SI № 2498).

собрание сочинений, том 1

Содержание

Благодарности vii

Примечание к текстам

viii

РАСКАЛЕННЫЙ ДОБЕЛА ЛИМБ: КНИГА СЕМИ КОМНАТ

Предисловие 3

1 Записки ничтожного человека

2 На окраине Гипербореи

3 Краткое введение в изучение эскимосов

4 Отшельник с улицы Гей-Люссак

5 В Дарджилинге идет Чайный дождь

6 Маленькое Местечко в Никуда

7 Кабинет Белой медитации

ПИСЬМА ОТ ГУРГУНЕЛЯ

Предисловие 101

Подход

105

Гургунель 111

Обустраиваюсь

113

Крыша над моей головой

116

Бывшие жители

119

Показания мадам Тестон

125

Письмо тем , кто живет в городах

128

Пересказ Старых Историй у Очага

130

Знакомые из Преступного мира

134

Соседи 136

Тайны гриба

141

Груши Матье

143

Дом Солнца

145

собрание сочинений, том 1

Пекарь из " Ла Буль "

147

Посещение 149

Собачьи деньки

152

Молния

154

Татхагата 156

Увидеть дракона

159

Чтение Чомэй

160

Белые облака Ван Вэя

162

Чашку чая

164

Горсть хайку

166

Сияющая Земля

168

История Кармы Дорджи

171

Эпилог: Тропинка через лес

173

ПУТЕШЕСТВУЕТ В ДРЕЙФУЮЩЕМ РАССВЕТЕ

Предисловие 177

Часть I: Поминки

Подземный Лондон

183

Время на Темной реке

191

Каменистая дорога в Карраро

200

На рассвете

212

Житель Эдинбурга

220

Сильный дождь в Тайг - Гиле

228

Часть II: Врата

Голубые ворота Бретани

241

Письмо из Амстердама

250

Зима на равнинах

256

Фламандский уик - энд

261

Трава на улицах антверпена

269

Как Набегающая волна

276

Ночь в Барселоне

281

Островной бред

286

Тунисский журнал

290

Благодарности

"Лампа накаливания в подвешенном состоянии" была впервые опубликована в 1976 году как "Лампы накаливания в подвалах сентябрьских комнат" в переводе Патрика Маю (Париж: Editions Denoël). В этом издании он впервые появляется на английском языке.

Letters from Gourgounel впервые была опубликована на английском языке в 1966 году

(Лондон: Джонатан Кейп) и появился на французском языке в 1986 году (Париж: Editions Grasset) в переводе Жиля и Мари Жуанар.

"Путешествия в дрейфующем рассвете " была впервые опубликована на французском языке в 1978 году

as Dérives (Париж: Издания новой литературы) в переводе нескольких авторов и появился на английском языке в 1989 году (Эдинбург: Mainstream).

vii

Примечание к текстам

В 1983 году Кеннет Уайт был назначен заведующим кафедрой поэтики двадцатого века в Сорбонне в Париже и удостоен Приза международной медицины за свою книгу "Голубая дорога". Через пятнадцать лет после того, как он был уволен со своего университетского поста за участие в восстании в мае 1968 года, и немногим более полувека с тех пор, как начал регулярно публиковаться во Франции, он стал заметной фигурой во французской интеллектуальной жизни, достаточной для того, чтобы привлечь критику со стороны таких людей, как Делез и Гваттари.1 Делез, действительно, был одним из членов жюри, когда Уайт представлял свою докторскую диссертацию о

‘интеллектуальный номадизм’ в 1979 году, диссертация, успех которой позволил ему уйти с университетской должности "ассистента-иностранца‘. Однако это ни в коем случае не была стандартная докторская диссертация: для начала, половина ее была написана на французском – о теоретических последствиях "интеллектуального номадизма", – а половина - на английском. Эта последняя часть была исследованием различных американских поэтов, которые были ‘кочевниками’ как в физическом смысле, поскольку они отправлялись исследовать американский ландшафт, так и потому, что они намеревались обрести просветление в других культурах, часто восточных (дзен-буддизм) или, что ближе к дому, в культурах коренных народов Америки. Такие интеллектуальные кочевники находились в поисках "Нового мира" – "новообретенного мира" ( G, 174), – который они не отождествляли с реально существующими Соединенными Штатами Америки.

Другими словами, диссертация представляла собой гибридную композицию, каждый из ее лингвистических компонентов имел совершенно разную направленность. Даже если в разделе, посвященном американским поэтам, они рассматривались как примеры "кочевников", которые

"не имели истории", потому что у них "была только география" [ "Les nomades" без учета истории, или без учета географии" 2], и даже если французская секция прослеживала истоки интеллектуального номадизма до Ральфа 1. Отчет о взаимодействии Уайта и Делеза см. Кеннет Уайт, Диалог с Делезом: политика, философия, геопоэтика (Париж: Изолато, 2007), 9ff .

2 Kenneth White, L’Esprit nomade (Paris: Livre de Poche, 2008; 1987), 64.

viii

примечание к текстам IX

Уолдо Эмерсон,3 у них были очень разные траектории, и позже они были опубликованы отдельными книгами. Таким образом, французский раздел появился как L'Esprit Nomade в 1987 году, и, хотя он заканчивался разделом об американской литературе от Уитмена до Керуака, полная книга об американских писателях была опубликована только в 2015 году во французском переводе под названием "Банда космоса". 4

Сложности подачи диссертации Уайтом и история ее более поздних публикаций являются частью переплетения французских и английских публикаций в карьере Уайта на протяжении 1960-х, 70-х и 80-х годов.

Все три книги, содержащиеся в этом первом томе Собрания сочинений Кеннета Уайта, были начаты, когда Уайт жил во Франции в начале 1960-х годов. Финансируемый за счет стипендии, которую он получил, дважды став первым по французскому и немецкому языкам в Университете Глазго, его академический проект представлял собой исследование взаимосвязи между поэзией и политикой в двадцатом веке. Однако, работая над своей докторской степенью, он также продолжал разрабатывать сборник стихов, который будет опубликован во Франции "Английским клубом студентов" в 1964 году под названием "Дикий уголь", а затем, позже в том же году, в расширенном издании на двух языках под названием "В поисках истины", с переводами стихов на французский Пьера Лейриса, выдающегося переводчика поэзии на английском языке от Мильтона до Т. С. Элиота.

Еще книга белых стихов, холодный ветер рассвета, была опубликована в 1966 году Джонатан Кейп в Лондоне, затем наиболее сложная область в 1968 году. В 1966 году, однако, Кейп также опубликовал Письма от Гургунеля, состоящие из серии кратких глав, в которых рассказывается о переживаниях Уайта в 1961-2 годах, когда он купил и отремонтировал фермерский дом в Ардеше, известной суровой частью Франции как по ландшафту, так и по климату. К тому времени, когда в Лондоне были опубликованы "Письма Гургунеля", Уайт уже сделал себе имя во Франции благодаря прозаическим произведениям о своем опыте в Париже, которые появлялись в парижских литературных журналах "Новая литература" (1965) и "Ла Бреше" (1965) в переводах Мишеля Грессе, который руководил диссертацией Уайта и впоследствии стал одним из ведущих исследователей американской литературы во Франции. Дальнейшие главы того, что впоследствии стало “Лампами накаливания конечностей”, появились в “Новой газете” Revue Française in 1971 and 1975, in translations by Dominique 3 Ibid., 50: ‘ il est probable que la notion de “nomadisme intellectuelle” a surgi le première fois dans le journal de l’Américaine Ralph Waldo Emerson’. Ральф Уолдо Эмерсон"].

4 Кеннет Уайт, Банда Космоса: поэтика и политика на территории Америки (Париж: Wildproject, 2015); фраза "банда космоса" цитируется в L'Esprit nomade и приписывается Уолту Уитмену, 385.

собрание сочинений, том 1

Эйри и Мишель Тран Ван Кхай, но сама книга была опубликована только в 1976 году и впервые появляется здесь на английском языке.

То, что "Раскаленный добела Лимбо" стоит первым в этом томе, объясняется не только тем, что в нем собраны одни из самых ранних публикаций Уайта в прозе, но и тем, что в нем представлены самые ранние переживания персонажа, который появляется во многих более поздних произведениях Уайта и которого зовут

‘Кеннет Уайт’. Кеннет Уайт-автор и Кеннет Уайт-персонаж во многом схожи – детство в Эйршире на западном побережье Шотландии, затем студенческие годы в Глазго и Мюнхене, а затем побег из Великобритании во Францию в 1967 году, – но они ни в коем случае не идентичны. У них общий интерес к анализу заката Запада Освальда Шпенглера (1918-22) с его предсказанием конца западной цивилизации в том виде, в каком мы ее знаем, и к книге Арнольда Тойнби "Изучение истории" (1934-61); они также разделяют веру в то, что первыми культурными первопроходцами западной цивилизации были французский поэт Артур Рембо и немецкий поэт-философ Фридрих Ницше. Но Кеннет Уайт из этих ранних текстов является реконструкцией того Кеннета Уайта, который изначально начал их писать, точно так же, как сами тексты являются переосмыслением более поздним Кеннетом Уайтом того, что он ранее опубликовал.

‘Сделайте это новым’, - провозгласил Эзра Паунд во время модернистской революции в литературе 1920-х годов: многие неправильно поняли это как требование новизны, но ‘это’ было литературным прошлым, которое приходилось постоянно переделывать в соответствии с новым историческим контекстом. Действительно, сама фраза является переделкой прошлого, поскольку это перевод Паундом французского перевода древнекитайского конфуцианского текста, Да Сюэ (Та Хио).5 Уайт-автор придерживается того же взгляда на свои собственные произведения: их всегда следует делать ‘новыми’ при каждой переиздании, что также означает, что персонаж ‘Кеннет Уайт’ также переделывается в контексте более позднего понимания Кеннета-Уайта-автора.

Таким образом, в этом издании Писем Гургунеля (но не в оригинале) нам сообщается, что Уайт-персонаж прибыл в Гургунель с экземпляром Та Хио (viii) как части его библиотеки китайских и японских книг и что эта библиотека вдохновляет его на эксперименты по воспроизведению японских стихов. Стихи есть в главе под названием “Горсть хайку” ( G, 166)6, но этой главы не было в оригинальном издании 1966 года, поэтому, когда Уайт представляет своему читателю "кое-что из этого" 5 См., Майкл Норт, "Создание "Make It New"", журнал "Герника",

15 августа 2013 г.; https://www.guernicamag.com/the-making-of-making-it-

новый /, дата обращения 6 июня 2020 года.

6 В тексте использованы следующие сокращения: "G", Письма Гургунеля, это издание; "G, 1966", Письма Гургунеля, оригинальное лондонское издание 1966 года; "IL", Лампа накаливания Limbo, это издание; " LI", Les Limbes Incandescent, Париж, 1990; "T", Travels in the Drifting Dawn, это издание, "T, 1989", Путешествия

примечание к текстам xi

утренняя коллекция" ( G, 167), о каком утре он говорит? Это не какое-то биографическое утро в жизни Уайта-автора, а утро самого текста, утро, которое принадлежит Уайту-персонажу.

Этот восстановительный процесс подчеркивается некоторыми крупными и множеством мелких изменений во всех трех текстах. Например, четыре из семи глав в "Раскаленном лимбо" изменили расположение в последовательности: главы 2 и 3, "Краткое введение в изучение эскимосов" и "Гиперборейские странствия", были заменены местами, что сделало ницшеанский "гиперборей" более заметным проходом к альтернативному набору ценностей.

Аналогичным образом, главы 5 и 6 были изменены местами, причем "Маленькое местечко в никуда" следует, а не предшествует "В Дарджилинге льется чай", а важность "нигде" усиливается добавлением к последней главе, "Кабинету белых медитаций", таких отрывков, как этот,

Определенное количество (даже очень много) знаний необходимо для того, чтобы глубоко проникнуть в незнание и знать, куда вы идете (что никоим образом не уменьшает удивления или восторга, но предотвращает панику или мистификацию). Отсюда моя беспорядочная учеба. Отсюда также, чтобы прийти к невозможному, мои физические ошибки. Встряхивай буквы, пока не станешь неграмотным, говорит Канха. ( IL, 93) Такими вставками Уайт -автор может усилить значимость мышления и поступков персонажа Уайта: "беспорядочные исследования’ предыдущих глав, которые могли бы показаться случайным скоплением случайных событий, переработаны как подготовка к более глубокому пониманию. Точно так же в Письмах Гургунеля,

последние главы, от "Встречи с драконом" ( G, 159) до "Истории Кармы Дорджи" ( G, 171), были переработаны или добавлены для того, чтобы на первом плане был Белый-персонаж, изучающий восточную религию. И в путешествиях в дрейфующих Рассвет , что была предпоследняя глава в первоначальной редакции, ‘большой дождь в tigh Гаэль, не только переехал в ранее в этой книге, наряду с другими шотландскими и ирландскими разделы, а разделы книги переименовали, часть 1, ‘ безмолвия’ (первоначально ‘ отель Les Limbes’ по-французски) становится ‘ волне’.

Сложность этих текстологических историй - как с точки зрения того, когда и на каком языке книги были первоначально написаны и опубликованы, так и с точки зрения того, когда и как часто они пересматривались, – означает, что их несколько раз ‘переделывали’. Таким образом, "Раскаленный добела лимб", возможно, изначально был написан на английском, а затем переведен на французский, но английский текст в том виде, в каком он появляется здесь, на самом деле гораздо более поздний в "Дрейфующем рассвете" (Лондон, 1989); " D", Dérives (Париж, 1978); " D, 2017", Dérives (Париж, 2017).

xii

собрание сочинений, том 1

и существенно измененная версия не только оригинальных французских публикаций, но и самого последнего французского издания 1990 года. Письма от Гургунеля, с другой стороны, хотя первоначально они были написаны и опубликованы на английском языке, в этом издании они сильно отличаются от оригинальной англоязычной версии, за счет исключения нескольких глав и добавления по крайней мере шести новых. Аналогичным образом, версия "Путешествия в дрейфующем рассвете" в этом издании включает не только изменения в названиях глав – например, "Голубые врата января" становятся

"Голубые ворота Британии" ( T, 241) – но с рядом существенных сокращений: из этой главы, например, исчезает абзац, посвященный подробному описанию сцены в гавани – "Суматоха, шум, запах моря, масла и жирной поблескивающей слизи, переизбытку крови и мясистости рыбы" ( T, 1989 , 70), равно как и ее утвердительный вывод: ‘Здесь я дома!’ Подобные изменения в "Путешествиях в Drifting Dawn were mostly adopted in the revised French version, Dérives", опубликованной в 2017 году, но в этом издании было отменено разделение на две части, при сохранении некоторых элементов более ранних французских и английских изданий, например, в заключении раздела 3 ",

о "Голубых воротах", которое первоначально было описано как "Письмо знакомому из Парижа и Лондона" ( T, 1979, 70), теперь нет упоминания. В своих переработках и переписывании эти тексты, по сути, являются палимпсестами, в которых более поздний Уайт переписывает свои собственные более ранние сочинения и, как следствие, реконструирует свое прежнее "я".

По форме "Раскаленный добела Лимбо" развивает эстетику фрагментации и сопоставления, пионерами которой стали "Бесплодная земля" Т. С. Элиота и "Песни" Эзры Паунда. Таким образом, некоторые изменения в тексте просто перемещают фрагменты среди других фрагментов, как тогда, когда Уайт отмечает, что он все еще носит с собой листок бумаги, подаренный ему отцом, который он принимает за инструкцию о своих собственных целях как писателя:

Я ношу с собой (как талисман?) лист бумаги, на котором мой отец, железнодорожный связист, записал для меня время отправления поездов, когда я покидал Шотландию. Это справка “Обязанности в снежную бурю”, и в колонке “Выполненная работа” в скобках есть фраза, которая представляется мне своего рода программой для моих собственных специфических “обязанностей в снежную бурю”: Должны быть указаныконкретные,,, детали характера работы. Общего описания, такого как Обязанности в случае снежной бури, будет недостаточно. ( IL, 10, LI, 46) Это было перенесено с первоначального места в "Кратком введении в изучение эскимосов" ( LI, 46) как вводный элемент первой главы "Записки Человека из ниоткуда", а также предлагает предварительное обращение к образам снега, которые проходят через всю книгу,

"превращение Парижа в Санкт-Петербург" ( IL, 42). С другой стороны, некоторые

примечание к текстам xiii

некоторые изменения положения также являются переписыванием, как, например, когда Уайт вспоминает инцидент в Глазго:

Той ночью в “Горбалс” (Глазго): Крошка Гарри с Флоренс-стрит сказал мне, что если я хочу написать бестселлер (мой отец сказал ему, что я "сочиняю", израсходовал столько чернил, что могла бы плавать королева Елизавета), все, что мне нужно сделать, это прийти к нему домой с магнитофоном, и он расскажет мне о своих подвигах афериста в Саут-Сайде. “Положи себя прямо сверху, парень, положи себя прямо сверху”. “Прямо поверх чего?” - спросил я. ( IL, 11) Во французском издании это на странице 144, в главе ‘Чайный дождь в Дарджилинге’, тогда как в английской версии это в первой главе, и окончательный ответ – ‘Прямо поверх чего?’ – написан не по-французски. Есть много подобных моментов, где Уайт добавил, почти в качестве комментария, дополнительное предложение к тому, что было во французском издании. Итак, когда он думает о том, что сейчас всегда зима –

Со мной всегда зима: конец зимы, начало зимы, середина зимы, но всегда зима.

Они все пытаются сказать мне, что сейчас весна. ( IL, 34; LI, 74)

– английская версия добавляет,

Но меня им не одурачить. Я не зря родился в Глазго. ( IL, 34) Аналогичным образом, к длинной цитате о Бергсоне и природе смеха ( IL, 72; LI, 142-3) на английском языке добавлен комментарий, полностью отсутствующий во французском: "Это заставляет Бергсона звучать как Sunday Post ’. В то же время еще несколько личных высказываний из французского издания были удалены в английском. Так, на французском языке есть раздел ( LI, 47), в котором Уайт утверждает, что часто думал ( ‘Je repense toujours’) об эскимосе, чей каяк выбросило на берег в Абердине несколько столетий назад. В английской версии это приписывается исследованиям Уайта в Национальной библиотеке, где, просматривая номер Журнала Общества американцев (том 13, № 2, 1921), я натыкаюсь на упоминание о байдарке длиной 7 ярдов и шириной 2 фута, обнаруженной в конце семнадцатого или начале восемнадцатого века (записи расходятся) в устье Дона. На нем изображен мужчина, “покрытый волосами, который говорил на языке, которого никто не мог понять”.

В Абердине были предприняты все попытки сохранить эскимосу жизнь, но он умер в течение трех дней, совершенно измученный Бог знает каким долгим путешествием –

откуда, из Гренландии? Дикие ветры, разбойничьи волны и сумасшедшие течения, должно быть, унесли его от родного берега далеко в море, когда все, что он мог сделать, было

xiv

собрание сочинений, том 1

держался, следя за движением. Что касается каяка, то он был сдан на хранение в колледж Маришал в упомянутом городе Абердин. ( IL, 39) Однако ответ Уайта во французской версии гораздо более личный: в нем ничего не упоминается об источнике истории и утверждается, что эскимос является одним из "его духовных предков". Идиот. Безумец"

[ ‘Un de mes ancêtres. Не идиот. Un fou’ ( LI, 47), который должен был остаться на старом "гиперборейском континенте" [ "старый гиперборейский континент"], который является источником "древнего освещения" [ "о плате за древнее освещение" ( LI, 47)]. Однако в нынешней версии Уайт добавил:

Если я когда-нибудь и вернусь в Шотландию, то только на чем-нибудь вроде этого каяка.

Дрейфуя здесь, в асфальтовом океане, среди мириад падающих звезд и мигающих огней северного сияния, Кеннет из Уайтленда пишет свою книгу о каяках. ( IL, 39)

‘Кеннет из Уайтленда’ предполагает, что у него, возможно, есть автобиографическое отношение к Шотландии, но он ‘стал эскимосом в результате натурализации. На самом деле, даже это только для моего паспорта – я действительно гипербореец ( IL, 42). По сути, он "безнациональен" ( T, 292), потому что его истинная родина - "Белая земля", о которой он пишет.

Напротив, в это англоязычное издание были добавлены другие отрывки, отражающие меняющиеся отношения Уайта с Шотландией и ее интеллектуальными традициями. В начале текста мы сталкиваемся со следующим:

Дождливый день на берегу Сены. В затхлом букинистическом киоске я натыкаюсь на старую книгу "Мистики Северо-Востока". “Северо-Восток”

речь идет о северо-восточной Шотландии, и автором, как я вижу, был Региус, профессор теологии Абердинского университета. На этом я колеблюсь. Но цена книги невысокая, поэтому я покупаю ее. Кто знает, может быть, в некоторых из этих персонажей я узнаю дальних родственников. ( IL, 14) Это может быть правдой, а может и нет в отношении Кеннета Уайта, который был в Париже в 1960-х, но во французском издании этого нет, хотя это соответствует схеме редакций в Раскаленном добела Лимбо , которые выдвигают на первый план интеллектуальные, а не только личные связи Уайта с Шотландией. Таким образом, цитата из "Сартора Resartus" – "Мой завтрак из чая был приготовлен татаркой,с водой из Амура, которая вытирала свой глиняный чайник лошадиным хвостом" (45) – в оригинальном французском издании дополнена комментарием:".,,,

"Карлайл – еще один слегка обуржуазенный представитель моих радикальных шотландско-шаманистских предков" ( IL, 45). В том же разделе есть

примечание к текстам xv

существенное дополнение о влиянии шотландца восемнадцатого века Эндрю Рамзи на французскую культуру:

Еще пару часов рылся среди букинистов Сены.

На этот раз я заканчиваю биографией Эндрю Рамзи, уроженца Эйра, известного во Франции как шевалье Рамзи. Некоторое время был секретарем Фенелона. Написал (по-французски) "Путешествия Кира". Был вовлечен в масонство, развивая во Франции шотландские концепции и практики, известные как экоссизм. Именно в речи 1737 года он предложил создать во Франции энциклопедию, которая отражала бы состояние знаний и мышления, - идею, подхваченную Дидро и Д'Аламбером. Великая энциклопедия ( Толковый словарь наук, искусства и метрополитена) вышла в 1751 году, напечатанная в Париже неким Ле Бретоном. Энциклопедия: энкиклиос, “по кругу” и пайдейя “образование” . В этих моих эксцентрических исследованиях должно быть что-то ”энциклопедическое" (циклотронное?): Я слежу за психоментальными контурами с ощущением концентрических расширяющихся кругов. ( IL, 17)

Этого шотландского происхождения важного поворотного момента во французской культуре не было в оригинальном тексте, но теперь оно является пророческим свидетельством собственного участия Уайта во французской культуре конца двадцатого века. Точно так же восстановление Уайтом "странствующего шотландца" как традиции, в которой он может себя позиционировать (повторно), вписывается в текст "Раскаленного добела лимба".

Сцена в кафе в оригинале с перечислением названий табачных изделий, включая “Celtique Balto”, сопоставляется с "Ирландским ученым XII века": "В те первые дни, когда молодость во мне была быстрой, а жизнь - стремительной, я скитался из города в город по прекрасной Франции из-за возникшего у меня желания учиться и писать".

Исторический памятник Германии, подобран в библиотеке Сорбонны.

( IL, 11)

Это открытие в Сорбонне полностью соответствует тому, что Уайт-автор делал в Париже, и "кельтской" идентичности, которую он проецировал в таких работах, как En toute candeur 1960-х годов, но этого не было в оригинальном тексте.

Палимпсестический характер представленных здесь текстов, однако, только подчеркивает палимпсестический характер всех работ Уайта, в которых переплетаются заметки, сделанные непосредственно о его повседневном опыте, цитаты из его эклектичного чтения и мысли, почерпнутые из его философских, антропологических и научных изысканий. В отрывке из "Раскаленного добела лимба", добавленном к этому изданию, Уайт цитирует Ницше

– "Мы нашли путь" – и добавляет:

xvi

собрание сочинений, том 1

На самом деле, у меня на уме и в моем распоряжении есть несколько путей: дикий атлантический западный путь; тихий восточный путь; пылающий южный путь; трансцендентный северный путь. Все они используют формулу K +L+M (знание, литература, медитация) и более продвинутую формулу K +W (познание, странствие) ( IL, 25)

В Раскаленном добела Лимбо, однако, не все это пока доступно персонажу Кеннета Уайта, который интеллектуально и эстетически путешествует на север, в земли гипербореев (на что указывает эпиграф из Ницше на титульном листе "Комнаты 2") и в отсылках к "Человеку из подполья" Достоевского: "Снег все еще идет сегодня". Это возвращает меня в Глазго, где примерно в 1955 году я читал среди других русских книг "Письма из преисподней" Достоевского. В маленьком, потрепанном красным издании Everyman's Library, которое все еще у меня с собой, я вижу подчеркнутое: “Сегодня шел наполовину растаявший, грязный, желтый снег. Он падал вчера и снова будет падать завтра”. ( IL, 23)

К этому образу из Достоевского Уайт добавляет:

Такова была атмосфера тех дней в Глазго. Из писем Достоевского вышло много современной литературы: Кафка, Камю ... Может быть, в каком-то смысле я тоже вышел из них. Но с ударением на out. ( IL, 23) Побег Уайта из Глазго в Париж необходим, но недостаточен: необходимо отправиться дальше, в воображении, к "какому-то старому потерянному Китаю разума" ( IL, 48) и "почитать поэзию Ли По там, на Сычуаньской дороге" ( IL, 38). Аналогичным образом, путешествие Уайта на юг Франции в "Письмах от Гургонеля" также превращается в путешествие на восток, особенно в добавленных главах, посвященных поэзии Ван Вэя ("Белые облака Ван Вэя", G, 162-3), культуре чая в Японии ("Чаша чая", G, 164-5) и "Антологии хайку" Асатори Миямори (‘A Handful of Haiku, G, 166-7). Ничего из этого не было в оригинальной версии книги. Таким образом, персонаж Уайт-the- становится более очевидным духовным путешественником во времени по культурам, которые лежат за пределами западной цивилизации.

Акцент на "Путешествии на восток" стал более заметным благодаря существенному пересмотру начальных разделов "Раскаленного добела лимба" : первая глава французского издания получила подзаголовок – "Книга о семи комнатах" –, чтобы представить "огромную тюрьму", в каждой из комнат которой находится американский автор. В этих комнатах Эдгар Аллан По, Роберт Фрост, Ральф Уолдо Эмерсон, Генри Миллер, Э.Э.Каммингс, Т. С. Элиот, Уоллес Стивенс, Томас Вулф, Эрнест Хемингуэй и

примечание к текстам XVII века

Генри Адамс якшаться с цифрами от американской популярной культуры, такие, как Рип Ван Winckle и Джерри Льюиса, и где-то там, тоже Кеннет Уайт: ‘данс Ипе другой, зазывают АУ бой, мне voici ванной железнодорожного д'écrire села . . .’ [в другой комнате, прямо в спину, вот я в процессе написания этого] ( литий, 20). Однако в англоязычной версии этот американский контекст исчез: персонаж-рассказчик больше не является сопричастным американской традиции. Таким образом, сцена, в которой рассказчик встречает Уитмена в Париже, превращается из сюрреалистического сна во французском издании в обычное событие в английской версии:

‘Привет, товарищ", - сказал Уитмен, встретившись с ним на улице Расин, прямо напротив книжного магазина анархистов. Уитмен (старый моряк) Он мне очень нравится. Париж, который я знаю, не был бы таким без него. “Пока, товарищ”. Кстати, это Джордж Уитмен, но он говорит, что он родственник Уолта по какой-то линии. Кто знает? ( IL, 53) Генеалогического объяснения нет во французском издании, где персонаж Уитмена остается призрачным появлением на улицах современного Парижа, как будто сбежавший из тюрьмы, в которой все американские писатели – и сам Уайт – очевидно, оказались в ловушке в первой сцене книги. Когда поэт Уитмен действительно появляется в английской версии, это происходит в гораздо менее явно американском контексте:

Это припев рассвета в моем мозгу. Я слышу тявканье Уитмена, петушиное карканье Торо, тявканье этой птичьей твари Ницше, Бернса - шотландского петуха на навозной куче, атлетическую сову Дидро, преследуемого воробья Руссо. ( IL, 22)

В настоящее время Уитмен - лишь один из множества европейских и североамериканских писателей, принадлежащих к традиции, которая зашла в тупик, представленной произведениями Сэмюэля Беккета. Уайт читал курс "Границы литературы: Беккет и после" ( T, 178) и видел себя не только выходящим из но и выходящим запределы: "Жизнь в канавах" – название а-ля Сэмюэл Беккет. Я могу пройти долгий путь с Сэмюэлем Б., столько, сколько ему захочется, до самого конца. Но вот и все, Сэм в конце чего-то (и на то есть веская причина: это "Энд сити" и "Финальная история") – он в конце чего-то, и он продолжает продвигать конец немного дальше, бесконечный расчет отчаяния, превращенный в совершенное неискусство. Но он никогда не делает прорыва, никогда не доходит до конца, он просто топчется на месте, и у него это получается лучше, чем у кого-либо другого. Я нахожусь за пределами конца, или пытаюсь выйти за пределы конца, чувствуя, по крайней мере, начало

xviii

собрание сочинений, том 1

волевые зачатки (не имеющие ничего общего с историей, временем и цивилизационным процессом) чего-то другого. ( ИЛ, 68; ЛИ, 137) В этой версии “Раскаленного добела Лимба” "Путешествие на восток" является продолжением путешествия за пределы истории, которая исчерпала себя на Западе, как подчеркивается в отрывках, добавленных к его заключению: Какушин, вернувшись в Японию в 1255 году после учебы у Фу-яна, основал школу бездомного нищенства, известную как "сообщество небытия". ( ИЛ, 98)

Как и Какушину, Уайту приходится бежать от цивилизации, чтобы восстановить "центр", которым является он сам:

Центр (мы можем забыть о “культуре”) - это то, где я нахожусь, где угодно. Мне не нужен ”литературный мир“ или "тусовка”. Я сам могу многое изменить и по-своему. Что касается "литературного мира”, Боже, спаси меня от этого зверинца, на каком бы языке он ни разговаривал. ( IL, 52; LI, 88) Уайт-персонаж путешествует на восток, прочь от "литературного мира"

чтобы вместе с Какушиным присоединиться к ‘сообществу небытия". "Маленькое местечко в никуда" заканчивается,

Искусство, которым я занимаюсь, не нуждается в социальных связях путь познания труден, и вы должны идти по нему в одиночку Мне нравятся чистые ручьи, вьющиеся среди скал Мне нравится моя старая тихая хижина среди сосен

– это был Ван Вэй, давным-давно, в Китае. ( IL, 91; LI, 130) Тот факт, что нам не говорят, что мы читаем цитату до тех пор, пока она не будет завершена, подчеркивает, что Ван Вэй может быть ‘давным-давно в Китае’, но также глубоко присутствует в момент нашего чтения.

"Путешествие на восток" не означает, что те американские писатели, которые были стерты с самого начала "Раскаленного добела Лимбо" полностью исчезают – например, цитируется Паунд: " Учиться на белых крыльях уходящего времени", песнь 74 ( IL, 88), – но американская культура в основном представлена джазовой и блюзовой лирикой. И хотя Уитмен упоминается в Письмах Гургунеля, он тоже посвящен путешествию на восток:

Одно из ключевых слов Вана - сянь, что означает что-то вроде "быть в мире”. Это состояние ума, свободное от беспокойства, но помимо этого, ментальный ландшафт находится в гармонии с физическим ландшафтом вокруг. Из всех китайских поэтов Ван, вероятно, тот, кто глубже всего проникает в

примечание к текстам XIX века

пейзаж, или позволяет пейзажу глубже всего проникнуть в его сознание.

( G, 163)

Именно это слияние пейзажа и разума – ‘ментальный ландшафт’ – становится ключевым элементом в поэтике Кеннета Уайта и который Вайт-персонаж, по-видимому, уже обнаружил в Гургунеле.

Причина многих из этих изменений, я полагаю, заключается в том, что, хотя персонаж Уайт обретает просветление, путешествуя на восток, Уайт, автор-критик, путешествовал, по крайней мере, некоторое время, в противоположном направлении, к усилению взаимодействия с тем, что он назвал "линией Уитмена" в американской поэзии и что составило англоязычную часть его докторской диссертации.7 Это линия - и поэтическая, и мыслительная - которую Уайт ахронологически описывает в "Банде космоса", как постепенное бегство от того, чем стала Америка в постиндустриализацию. , за восстановление "Нового мира":

‘д Кунь éveil собственной беседки дю cauchemar де л'истории, d'ООН возвращение ОКС источников, в une réintégration mythico-écologique’ [‘пробуждение от кошмара истории, возвращение к истокам, мифо-экологический реинтеграции’].8 "Линия Уитмена" включает Уильяма Карлоса Уильямса и Робинсона Джефферса из начала двадцатого века, а также

‘обыгрывал’ поэтов 1950-х и 60-х, особенно Аллена Гинзберга и Гэри Снайдера. Последние двое, конечно, тоже путешествовали на восток, в дзен-буддизм и другие восточные системы верований, но именно сопротивление этой линии поэтов разложению современного общества, деградации "Нового мира" Уайт хотел воспеть.

В 1975 году Уайт опубликовал две короткие книги об отдельных поэтах этого направления: "Берег напротив человечества": эссе о поэзии Robinson Jeffers and The Tribal Dharma: An Essay on the Work ofГэри Снайдера, а в 1978 году - смежную книгу ожизненной техникеДжона Каупера Поуиса. Уайт резюмирует взгляды Пауйса следующим образом: "Самость в своей глубочайшей основе осознает "страстное желание ... которое ни страсть к общественному совершенствованию, ни страсть к всеобщим аплодисментам не могут отвлечь от ее органического беспокойства", "интеллектуальное беспокойство, взбудораживание воображения, дрожание волн, ужасный и опасный вопрос, который не может быть смягчен никакой национальной или даже какой-либо международной предварительной оккупацией". Короче говоря, ‘душа внутри нас - это микрокосм, а не микрополис; и она рождена для счастья, которое проистекает из космической, а не политической или экономической жизни’9.

7 Так назывался курс лекций, который он читал в 1968 году до того, как потерял работу; см. "Предисловие", Путешествия на дрейфующем рассвете, 178.

8 Уайт, Банда Космоса, 48.

9 Кеннет Уайт, Жизненная техника Джона Каупера Поуиса (Суонси:

собрание сочинений, том 1

"Микрополис", в который западная традиция вкладывала средства с тех пор, как Аристотель настаивал на том, что личность определяется ее членством в " полисе’, участием в политическом сообществе, должен быть отброшен в сторону, чтобы раскрыть фундаментальную связь человечества с более широким контекстом – действительно, с самым широким контекстом, космосом.

"радикальный вопрос для обнаженного я ’, настаивает Уайт, заключается в том, как оно может ‘в полной мере использовать свое тело-разум, прокладывать свой путь в мире, устанавливать удовлетворяющие отношения с природой и наслаждаться хаосом-космосом’.10 Именно такой поворот от социальной человечности к "бесчеловечному"11 Уайт находит в Робинсоне Джефферсе и считает дом, который поэт построил сам в Кармеле на калифорнийском побережье, символом этого сдвига:

Из Кармела, расположенного на пересечении шоссе штата 1 и Оушен-авеню, глядя на юг, можно увидеть хребет Санта-Лючия, зеленый с золотом, возвышающийся над кипарисами Пойнт-Лобос. Допустим, тихоокеанский туман, который временно скрыл от нас беспорядок цивилизации, только что рассеялся – что это у вас перед глазами? Это часть Соединенных Штатов или край света?

Если вы чувствуете себя частью Соединенных Штатов, то у вас душа патриота-агента по недвижимости. Если вы ощущаете это как край света, вы готовы к поэзии.12

Поэзия возникает на грани и с нее, где человек сталкивается с тем, что находится за пределами человечества: по словам Пауйса, там, где человечество оказывается амфибией, "одной ногой стоящей на песчаном берегу традиций человечества, другой - в соленом море нашего нечеловеческого космоса’.13 "Линия Уитмена’ характеризуется именно стремлением достичь этого ‘поэтического-космосоциального сознания", что означает, что она также характеризуется "поэзией", сильно отличающейся от традиций, которые управляли британской или французской поэзией в 1950-х и 60-х годах. Таким образом, Уайт отвергает критику поэзии Джефферса, рассматривая ее в геоморфологических терминах:

... Я просто вижу Джефферса озабоченным тем, что я считаю существенным – по-своему, работающим на собственной основе, со своим собственным издательством Galloping Dog Press, 1978), 9; цитаты взяты из книги Повиса "Искусство счастья (Лондон: Village Press, 1974; Нью-Йорк, 1935).

10 Уайт, Техника жизни, 11-12.

11 Уайт, Побережье напротив человечества (Лланфинидд, Уэльс: Книжный магазин "Единорог", 1975), 22.

12 Кеннет Уайт, "Берег напротив человечества", 17.

13 Уайт, Техника жизни, 12. Цитата взята из книги Джона Каупера Поуиса, В защиту чувственности (Лондон: Village Press, 1974).

примечание к текстам XXI

светящиеся вершины, причем со своими собственными (в квазигеологическом смысле) разломами. Я не буду настаивать на недостатках, они достаточно очевидны (чрезмерное написание, перенапряжение, неуместное нагромождение прилагательных и метафор, это часть горы). Я просто попытаюсь пробраться вдоль этой горы, не сводя глаз с вершины, куда все это ведет.14

Мы можем проследить это изменение "почвы" поэзии в отрывке из "Раскаленного добела лимбо" , в котором Уайт высмеивает идею "Поэзии месяца":

Маленькие обрывки стихов; маленькие шарики из дерьма. Поэзия месяца.

Где поэзия отсутствия времени, отсутствия места? Поэзия, которая дышит пространством и полна ментальной молнии. ( IL, 72)15

Это смещение акцента на то, что считается поэзией, также можно проследить в некоторых изменениях, внесенных в "Путешествия в дрейфующем рассвете": так, в разделе 4 "Зима на равнинах" в оригинальной версии предполагалось, что теперь нужно широко раскрывать стихи

стихотворение простое, но исполненное силы

январское стихотворение, обнажающее реальность

для белизны и зимы экстаза ( T, 1989; 89) В этом издании, однако, акцент делается гораздо шире, чем на "стихотворении", призыв к широко открытому письму

язык простой, но исполненный силы

обнаженный на реальности январский сценарий

для белизны и зимы экстаза ( T, 257) Само "стихотворение" как лингвистический объект больше не находится в центре внимания, а

‘поэзия’, стоящая за стихотворением, ‘ "белизна’ космического сознания, которое стихотворение делает видимым. Уайт находит в Уильяме Карлосе Уильямсе предшественника, который уже побывал в "белом мире", открыв для себя "бланшер единой карты в деле свершений" ["белизну ясности за пределами фактов"].16

В Ле-дю банд "космос" Белая использует Джека Керуака и его римляне с ключом – на дороге (1957) , "Бродяги Дхармы" (1958) и запустения Ангелов (1965) – в качестве гидов на контекст, в котором Аллен Гинзберг и 14 белых, побережье напротив человечества, 7-8.

15 Во французском оригинале это заканчивается словами "Une poésie qui respire dans l'espace vivant de l'éclair mental" ( IL, 143), то есть "ясностью ума", а не "ментальной молнией".

16 Кеннет Уайт, Космическая банда, 208.

xxii

собрание сочинений, том 1

Гэри Снайдер стал ключевой фигурой "бит-поколения’.17 Уайт идентифицирует Керуака не как североамериканского писателя, а как "человека, более близкого к святому кельту, путешествующему в одиночку по диким дорогам" [ "Керуак о сближении" авантаж святой кельты в путешествии по маршрутам совиных пасьянсов"].18

В книге "Откровенность" Уайт следующим образом описывает то, что он считает важным для своего собственного творчества:

tout ce que je présente ici est un petit carnet de notes, quelque chose qui n’a ni commencement, ni milieu, ni fin (c’est ainsi que j’aime à voir la vie) et qui, ne partant d’aucunes prémisses, n’atteindra aucune conclusion. Tout ce que j’offre est un peu de spontanéité, un peu de présence.

[все, что я здесь представляю, - это небольшой блокнот для заметок, нечто, у чего нет ни начала, ни середины, ни конца (именно так мне нравится видеть жизнь) и которое, не отталкиваясь ни от каких предпосылок, не приводит ни к какому заключению. Все, что я предлагаю, - это немного спонтанности, немного присутствия.]19

Метод создания "маленькой книжки заметок" Уайт разделил с Аланом Гинзбергом и Гэри Снайдером, многие из стихотворений которых основаны на их непосредственных записях в блокнотах, но акцент на

‘спонтанность’ также связывает метод письма Уайта со ‘спонтанной прозой’, которую Керуак провозгласил техникой, лежащей в основе его собственных романов середины 1950-х годов. Так, "Письма от Гургонеля" начинаются с серии записей в блокноте ("Ниже приведены выдержки из записной книжки, которую я вел", G, 105) и часто переходят в настоящее время: "Я сижу на террасе". Гремит гром. Юго-восточный угол долины окутан синевой. Поднялся сильный ветер. Шелковица рассыпается повсюду вокруг меня. Травы и цветы дергаются и раскачиваются.

В воздухе витает паника. Ручей течет быстрее, и теперь вся долина наполняется голубизной. Сверкает молния. ( G, 152; G, 1966, 54)20

В оригинальной версии Писем ГурджунеляУайт, похоже, также перенял одну из основ изложения Керуака о том, как сделать прозу "спонтанной": "Никаких точек, разделяющих предложения - структуры, уже произвольно испещренные ложными двоеточиями и робкими, обычно ненужными запятыми, – но энергичный пробел, разделяющий риторическое дыхание" 17 См., например, "Банда космоса", 52 fn 117, 217ff.

18 Уайт, Банда Космоса, 218; Керуак считал, что его семья была родом из Бретани; см. Майкл С. Бегнал “Тоже быть ирландцем”: Ирландская связь Джека Керуака", Исследования: Ирландский ежеквартальный обзор, том 92, №

368 (Зима, 2003), стр. 371-7.

19 White, En toute candeur, 20.

20 Теперь эта глава называется ‘Собачьи дни’, в оригинале это было ‘Canicule’.

примечание к текстам xxiii

(как джазовый музыкант, переводящий дыхание между произнесенными фразами)’.21 Так, в главе, озаглавленной в оригинальной версии "Материнская катастрофа"

у нас есть следующее:

Но фрукты, ха, это зависит от погоды. И им нельзя доверять. Посмотрите на это лето, сплошные штормы – все эти раскаты грома ненормальны - а в прошлом году не было воды [. . .] В старые времена – "во времена моего бедного отца – мужчины ходили собирать урожай в горы [. . .]" ( Г., 1966, 129) Тире отражают "риторическое дыхание" речевых паттернов мадам Тестон, но, помимо радикального изменения положения этой главы в новом издании и придания ей нового названия ("Территория мадам Тестон"), Уайт заменил множество тире на более традиционные грамматические маркеры ( G, 126). Тем не менее, цель Уайта - создать "короткую книгу, которая мне нравится, в которой нет ничего тяжелого" ( G, 128), и в этом издании он удалил многие отрывки, которые были в оригинале и которые сделали его ‘тяжелее’. Например, в главе, озаглавленной "Гургоунель", после абзаца, заканчивающегося словами "тогда нарицисси повсюду вокруг нас, блестят под дождем, мягко покачиваются на ветру" ( G, 111), в оригинале был абзац длиной почти в страницу о Деметре, Зевсе и Коре и приговоре Коре "спуститься в ад зимой" ( G, 1966, 21-2). Уайт представил это классическое повествование утверждением "Я ничего не могу поделать со своей мифологией, я был воспитан на ней" ( G, 1966, 21), но оно перегружает непосредственность и спонтанность остального описания и было удалено.

Проза Уайта – как подчеркивает ее постоянный пересмотр и переписывание –

не пытается воспроизвести "спонтанность’ Керуака, которая требовала почти полного отказа от пересмотра, но всегда стремится избегать чего-либо "тяжелого’: ‘Мой мир - это не мир Бога. Раньше мир был полон Бога, теперь он полон Человека, и я не чувствую себя дома ни в том, ни в другом. Оба они шумные, тяжелые и обременительные" ( T, 279).

Белый мир - это мир света, и в его представлении персонажа Уайта как одинокого путешественника автостопом - "того, кто в первую очередь пешеход" ( T, 178) - перекликается видение, которое Керуак приписывает Джефи Райдеру (Гэри Снайдер) в "Бродягах Дхармы"

Я читал Уитмена, знаю, что он говорит, Подбадривать рабов и приводить в ужас иностранных деспотов, он имеет в виду, что таково отношение бардов, дзен-безумцев, бардов старых пустынных троп, видеть, что все это мир, полный странников с рюкзаками, фанатиков Дхармы, отказывающихся подписываться на книгу Джека Керуака "Основы спонтанной прозы", https://www.writing.upenn .

edu/~afilreis/88/kerouac-spontaneous.html, дата обращения 6 июня 2020 года.

xxiv

собрание сочинений, том 1

требовать, чтобы они потребляли продукцию и, следовательно, должны были работать ради привилегии потреблять все то дерьмо, которое им на самом деле все равно не нужно, такое как холодильники, телевизоры, автомобили [. . .] все они заключены в систему "работай, производи, потребляй", "трудись, производи, потребляй", "работай, производи, потребляй", "Я вижу великую революцию рюкзаков", тысячи или даже миллионы молодых американцев бродят с рюкзаками, поднимаются в горы молиться [. . .]"22

Персонаж Уайт, каким он предстает в "Путешествиях на рассвете", является сторонником "революции рюкзаков" - "Я встаю в пять, кладу в рюкзак буханку хлеба, несколько яблок, смену носков, полотенце" ( T, 212). Он - "Бродяга Дхармы", который в оригинальной версии Писем от Гургунеля, в главе "Татхагата", подробно цитирует стихотворение ‘Татхагата как дождевая туча", содержащее строку "Я проповедую Дхарму всем существам’.23 И в новой главе этого издания Уайт (персонаж) заявляет: “Я буду ”крутить колесо" [Дхармы]

по-своему" ( G, 128). Как и центральный персонаж Керуака, он "в пути" – "мы снова в пути" ( T, 296) – описывает персонажей, встречающихся в его путешествиях, и представляет слегка замаскированные версии реальных людей – как, например, во встрече с Джо Торелли (шотландско-итальянский писатель Александр Трокки) во вступительной главе книги "Путешествия в the Drifting Dawn. Название Уайта для французских изданий “Путешествий в the Drifting Dawn is Dérives, a word he uses to describe Kerouac’s Clochards célestes (‘heavenly tramps’, the French title of Dharma"Bums), когда они, подобно Снайдеру, отправляются "по реке" (‘дрейфовать’) по диким ландшафтам Северной Калифорнии.24 Уайт ищет "место сосредоточения, вот в чем суть моих путешествий, написания текстов о путешествиях как единого неделимого процесса" ( T, 288).

Уайт-автор вышел бы далеко за рамки простых обязательств поэтов-битников 1950-х или контркультур 1960-х (как, впрочем, поступили бы Гинзберг и Снайдер), но Уайт-персонаж, когда он попадает в фокус в "Путешествиях на рассвете", - это тот, кто прошел через те времена и вышел за их пределы. В "Письме из Амстердама" он натыкается на

Площадь хиппи с ее толпой странников с затуманенными глазами, сидящих на ступенях национального памятника, ожидающих конца или начала, сидящих в основном в невозмутимом молчании, хотя слышится странное бренчание гитары - как племенная группа, когда умирает ее шаман, проявляющие признаки волнения, рассеянные, неспособные 22 Керуак, Бродяги Дхармы, 83.

23 Письма Гургунеля (Лондон: Джонатан Кейп, 1966), 73. В текущей версии перевод был изменен следующим образом: Я учу великому Закону всех существ (53).

24 Белых, Банда Космоса, 222.

примечание к текстам xxv

на работу, много спят, разговаривают во сне, поодиночке убегают в тундру. Что ж, я тоже был таким, и, может быть, немного таким и остаюсь до сих пор, но я больше не принадлежал к племени и не ждал другого шамана.

Возможно, я просто зашел немного дальше в тундру, чем мои спутники, и был озабочен своим собственным танцем там. В ‘андеграунде’, как они это называли, было так много фальшивых шаманов (а каждый шаман, по крайней мере, частично, фальшивый), что лучше было быть полностью одному - лучше и тяжелее. ( T, 250-1; T, 1989, 80) У Белого-персонажа и Белого-автора так много общего, что каждый признает, что ‘лучше было быть полностью самому по себе’.

Персонаж Уайт - одинокий путешественник, находящийся "в пути" в поисках момента, когда вы обнаружите, что "экстаз пронизывает все ваше существо’ (G, 141). Уайт-Автор - интеллектуальный кочевник, постоянно пересекающий границы между различными видами письма, между записью непосредственной реальности и ее закреплением в различных литературных традициях, но сосредоточенный на удовлетворении "этого всегда присутствующего стремления не быть встроенным в историю, а найти выход из нее" ( Т., 230).

Произведения Уайта не только сопротивляются соответствию любым ранее существовавшим литературным жанрам, но и своими палимпсестическими накоплениями и радикальными вырезаниями сопротивляются тому, чтобы когда-либо стать "встроенными в историю’, даже в свою собственную историю.

Кэрнс Крейг

РАСКАЛЕННАЯ ДОБЕЛА НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ

КНИГА

СЕМЬ КОМНАТ

Предисловие

Париж тогда все еще был самым оживленным интеллектуальным и литературным районом на планете.

Я только что закончил четыре года обучения (французский, немецкий, классическая литература, философия) в Университете Глазго, Шотландия, откуда я ушел после довольно сумбурного и трудного курса, получив двойную оценку, номинацию как самый выдающийся выпускник факультета искусств и стипендию, якобы предназначенную для написания докторской диссертации, которой я дал несколько предварительных названий, одно из которых было:

“Поэтика и политика в двадцатом веке”.

Мне стоило немалых усилий уговорить приходского священника моей деревни в Эйршире подписать документы об этой стипендии, свидетельствующие о моей хорошей репутации как протестантского отпрыска истинно протестантской семьи. Он знал, что мой отец был социалистом, если не коммунистом, и он был хорошо осведомлен о моих собственных наклонностях, которые он, без сомнения, считал пантеистическими, атеистическими или того хуже.

Но мы, наконец, во всем разобрались, и я был готов идти.

Той осенью 1959 года я собирал свои вещи, совершенно не представляя, как долго мне предстоит “отсутствовать”.

Я до сих пор чувствую поствикторианский запах Royal Scot, когда мы ехали в Лондон, вспоминаю соленую атмосферу прибрежного поезда из Виктории в Ньюхейвен, затем был дикий, залитый лунным светом переход через Ла-Манш в Дьепп и маленький зеленый французский поезд, грохочущий на рассвете в Париж, на Северный вокзал.

Начало новой жизни, открытие неопределенного поля деятельности.

На протяжении многих лет там, в Париже, я переезжал с квартиры на квартиру, в основном это были маленькие комнатки с холодной водой на верхних этажах различных зданий в разных районах города. В каждой из этих комнат, будь то на улице Экосс, бульваре Монпарнас, улице Гей-Люссак, бульваре Ришар-Ленуар, улице Фоссе-Сен-Жак, улице Ориент, у меня на стене висела большая карта Парижа. Время от времени я закрывал глаза, тыкал пальцем в карту, отмечал квартал и отправлялся туда, в основном пешком, иногда на метро. Результатом было случайное блуждание по всему городу. Это один из аспектов этой книги, но есть и другие, определить которые гораздо сложнее.

раскаленная добела неопределенность

Если действие происходило в основном в центре Парижа, то собственно написание книги началось в Медоне, в четверти часа езды на поезде к юго-западу от Монпарнаса. Медон долгое время был убежищем для неортодоксальных политиков и художников: Ханс Арп все еще жил там, а автор книги "Путешествие на край ночи" Луи-Фердинанд Селин, чью книгу я читал раз в год, когда был студентом в Глазго, после того как жил, как траппист, в старом доме на Рут де Гард, рядом с Обсерваторией, только что умер там, оставив рукописи, посвященные, по иронии судьбы, “клоунам истории" и, с сочувствием, “животным”. На улицах этого тихого богемного пригорода и в его кафе я слышал русскую речь изгнанников из Москвы, Киева и Одессы. Улица, на которой я жил, называлась Rue des Basses-Pointes, сразу за Тупиком Прогресса.

Что касается литературы, я написал разделы диссертации, проведя для нее множество исследований, роясь в букинистических магазинах и переписывая от руки в Национальной библиотеке и в подпольном отделе библиотеки Святой Женевьевы давно вышедшие из печати тексты анархистов, коммунистов, дадаистов, сюрреалистов, экзистенциалистов. Но именно рукопись, озаглавленная “Раскаленный добела лимб”, приобретала все большее значение. Я написал, наверное, половину книги между 1961 и 1963 годами, затем, временно покинув город, отложил ее в сторону и вернулся к ней только в 1970 году, когда я ненадолго вернулся в Париж после восстания 1968 года. На первый взгляд, при первом чтении, это может показаться бессистемным безумным лоскутным одеялом. Но более близкое знакомство выявит скрытую последовательность, возможно, даже логику. Мне наскучил социологический роман, который писался и переделывался, перемешивался и перетасовывался. Я хотел от своего разума большего, чем личная фантазия, ментальное кино. Итак, подумал я, я напишу этот синкопированный дневник, своего рода биографию "вспышка за вспышкой", в которой всплывут фрагменты из моей жизни, размышлений, чтения, и появится живая схема: телеграммы из подполья и спорадические переезды на другие земли. Процесс и проект, переходы и транзакции. В один из редких по-настоящему интересные романы ХХ века, Музилем человек без качеств, которые оказались в рассеянии заметки и наброски в основном потому, что Музиль надоело шел от Романа (сюжет, персонаж, прямые, фрагментированные или сложное повествование), главный герой сообщает, как думать, что каждый раз, когда он чувствовал, что у него зародыш реальное представление, капли непередаваемый накал упал на мир, меняется и весь аспект вещей и существ. Выражаясь в терминах более поздней теории литературы, я занимался “деконструкцией” задолго до того, как систематическая деконструкция стала литературным шибболетом, и уже выходил за ее пределы. Деконструкция с большой буквы D означает, по сути, выковыривание дыр в ментальных конструкциях (например, в гегельянстве), подобно какому-то повторяющемуся дятлу, который на самом деле никогда бы не

предисловие 5

летать самому в открытом космосе. Эта гиперанархистская, супернигилистическая книга движется к такому открытому пространству, совершая прорывы в него. Это своего рода радикальный автоанализ: график катастрофической эволюции.

Если книга издана только сейчас на английском языке, это не потому, что, согласно давней традиции “аутсайдеров”, она изначально была отвергнута множеством издательств. Моя позиция была даже более радикальной, чем позиция "инсайдер-аутсайдер". Я даже не подчинился системе в этом фундаментальном обновлении. Я не стремился “внести свой вклад” в литературу или философию в том виде, в каком они понимаются и практикуются. Я знал, что мне потребуется время, возможно, очень долгое, чтобы разобраться во всем и открыть общее поле деятельности. Я чувствовал, что открываю для себя совершенно новый континент. Когда мне захотелось дать названия этому континенту, я назвал его Еврамеразией (из-за его основной области исследований), Белым Миром (потому что у него не было ни карты, ни формулы) или Атопией (потому что, будучи "другим миром”, он не был утопическим, это был мир без мебели).

Когда первые части книги появились в парижском журнале "Новая литература", я получил прекрасное письмо от человека, основавшего сюрреалистическое движение еще в двадцатые годы, Андре Бретона, письмо, из которого я привожу этот отрывок: “В четверг вечером, сидя с друзьями, как обычно, в задней комнате кафе под названием "Променад Венюс", я комментировал высокий тон инноваций, очевидный в вашем тексте. Редактор проявил большую проницательность и даже ясновидение, поместив эту статью во главу номера своего обзора ”.

С этими несколькими заметками в качестве предыстории и для определения контекста мы теперь можем перейти к самим работам и дням.

К.В.

“Остаток какого-то несчастного племени, он бродит по бульварам Запада”.

Э. М. Чоран, Краткий трактат о разложении

“Это путешествие переживается как движение дальше ”внутрь", как возвращение через свою личную жизнь, внутрь и обратно, сквозь и за пределы ..."

Рональд Лэйнг, Политика опыта

“Разум художника, чтобы совершить невероятное усилие по освобождению всего, что в нем есть, должен быть раскален добела”.

Вирджиния Вулф, К маяку

КОМНАТА 1

Записки ничтожества

“Значит, реальность выбрасывает твои мечты на помойку? Ладно, без проблем, все, что тебе нужно сделать, это перепрыгнуть через кучу дерьма ”.

Фрэнсис Пикабиа, Завещание мошенника Я больше не просто существую здесь, я признанный гражданин, пусть и временный, и иностранец. Мое присутствие является официальным. В комиссариате есть моя фотография, сделанная две недели назад, когда мне нужно было подстричься, а мое лицо было покрыто комариными укусами после долгой прогулки по Камаргу: я выгляжу как тяжелый случай психоза с осложнениями на печень. Рядом с ним написана краткая биография:

“White, Kenneth, Anglais, Glasgow, étudiant.” Это карикатура, но она сделает свое дело.

Пару дней назад я был в парижской префектуре за своим “видом на жительство”. Я был не один. Я был частью длинной, беспорядочной очереди. И в то утро у меня было еще два таких же.

То в одной, то в другой из этих очередей я встретил вьетнамца, чье имя было написано неправильно и который часами бегал от прилавка к прилавку, отчаянно пытаясь установить свою личность. Я встретил американца, которому выдали приоритетные билеты на три дня – он стоял в очереди, а когда подходил к двери, ему говорили, что он слишком опоздал, и давали еще одну красную карточку. Он сказал, что начинает думать, что во всем этом есть что-то подозрительное.

Конечно, тут что-то не так, приятель, мы все сомнительные персонажи, пытающиеся выжить в мутном океане мутной реальности.

“Тот, кто не знает Левого берега Сены между улицами Сен-Жак и Сен-Пер, не знает жизни”, - говорит Бальзак в книге "Старик Горио", которую я читал на днях вечером. Сегодня вечером я читаю "Утраченные иллюзии" того же Бальзака. Эта моя книга начинается там, где заканчиваются "Утраченные иллюзии".

раскаленная добела неопределенность

Мои документы в порядке, я могу приступить к работе - на всех уровнях.

На поверхностном уровне я говорю по часам и получаю за это деньги. Я говорю по всему Парижу обо всем: о политике, косметике, невротиках, мочегонных средствах, искусстве, литературе, культуре, экономике. Я извлекаю все это из своего организма. Когда я предоставлен сам себе, передо мной только голая жизнь. Я разговариваю с женщиной в художественной галерее, и вокруг нас развешано самого разнообразного художественного дерьма, какое только можно вообразить, на пятьдесят миллионов франков. Я разговариваю с человеком, который выступает с речами по всей Европе, – моя работа заключается в обновлении его запасов. Я разговариваю с бледнолицей мисс, которая едет в Мексику снимать фильм и, надеюсь, нажить состояние на "Под вулканом" Малкольма Лоури. Я разговариваю с профессором арабских исследований. Я говорю, я говорю, я говорю – чтобы иметь возможность купить немного тишины для себя.

Когда Ван Гог бывал в Париже, он часто отправлялся пешком на длительные экскурсии – возможно, в Аньер или Иль–де-ла-Гранд-Жатт -

с одним большим брезентом, привязанным к спине. Он останавливался всякий раз, когда какой-нибудь мотив привлекал его, рисовал его, снова двигался, останавливался, рисовал, разделяя свой холст на множество маленьких секций, так что, когда он возвращался домой, у него на спине был целый музей, раскрашенный блокнот. Может быть, это как раз то, чем я хочу заниматься. Раз уж я об этом заговорил, позвольте мне указать на глубокое родство с китайским художником Хуан Кун-ваном, который много лет подряд повсюду носил с собой рулон бумаги, на котором от руки нарисовал картину “Жизнь в горах Фу-чунь”, работая над ней только тогда, когда ему этого хотелось.

Я даю уроки. На первый взгляд, это просто уроки английского, но важно их скрытое содержание. Я заставляю людей задавать себе вопросы. Я миссионер, но без цели, без Евангелия для продажи. Я миссионер, который просто задает вопросы. Они думают, что я всего лишь учу их грамматике, в то время как я все время уничтожаю их реквизит, сжигаю их костюмы, намеренно ставлю под сомнение смысл их сценариев.

Лифт на улице Сен-Доминик, 15 поднимается с медленной, о, такой медленной торжественностью. Я сижу на маленькой скамейке, покрытой красным плюшем, рядом со смотрителем, стариком в метле и фартуке, который поднимается подметать полы. У вас есть время поразмышлять о таком восхождении. Атмосфера пропитана сказочной мифологией, трансцендентным спокойствием. Старик держит ключи в своих блестящих руках. Записная книжка в ваших руках приобретает зловещее значение, как некий священный Часослов. Вы приближаетесь к завершенности, медленно проникаете в бесконечность. Лифт не издает ни звука, ни единого гудения, ни единого

записки ничтожества 9

скрип, его поднимает сверхъестественная, сверхтехнологическая сила. Вы забываете, зачем пришли, куда направляетесь, у вас есть только ощущение подъема, остальное бесконечно. Все образы исчезают. Лицо старика ничего не выражает. Легкий толчок, затем неподвижность. Предметы снова сгущаются.

Метла старика начинает подметать. Ты идешь учить грамматику. Стеклянная витрина медленно опускается обратно в глубину.

Париж, королева среди городов, Луна среди звезд, так благодатной долине, островком изысканной жизни, и на этом острове имеет философия ее древние места, кто в одиночку, с изучения ее единственный товарищ, держа вечной цитадели света и бессмертия, положил ее ногу на wildered пастбище древнего мира.

Гвидо де Базош, Архив Парижского университета Иду по улице Ришелье, пустой и потерянный, вижу витрину магазина, полную сыров, желтых, красных, коричневых и белых, останавливаюсь, улыбаюсь, и внезапно мне снова становится хорошо. Я читаю названия: Гаперон д'Овернь, Шабишу, Банон, Биготт, Пуавр д'Ан, Северный Пуант – должно быть, именно этот запах Севера поднимает мне настроение, дает ощущение реальности. Это крестьянская реальность, которую я узнаю здесь, последняя реальность, которую мы знаем. Ибо положение вещей, в котором мы сейчас живем, не является реальностью. В этом нет ощущения реальности, в этом нет интимной неряшливости реальности, это последовательность скуки и катастрофы. Я стремлюсь к реальности. Все, что я пишу, - это тенденция к радикальной реальности.

Рекомендация Джона Солсберийского для счастливой жизни в его “Поликратике", дополнительном томе к его "Металогикону", над которым я также провел несколько часов сегодня в библиотеке Сорбонны: "Ищущий ум, бедность, покой, пребывание в чужой стране”. У меня все должно быть в порядке.

Сон:

Это мой последний день в Глазго. Я иду прочь по окраине города, по темным улицам. И вдруг я натыкаюсь на огромный отель "Императрица Индии". Он немного обветшалый, но по-прежнему сияет золотом и рубинами, а в номерах полно экзотической мебели. Я думаю: если когда-нибудь вернусь в Глазго, может быть, именно здесь я буду жить. Я продолжаю идти, теперь вдоль реки, опускается темнота. Здесь я натыкаюсь на старую шахту, которую все еще можно посетить. Вы должны надеть маску, потому что на глубине газы мефитные.

раскаленная добела неопределенность

добытый камень - базальтово-черный со следами темно-красного. Я беру кусок.

Дальше по течению реки, от нее поднимается холодный воздух и начинается туман, я вижу еще одно место. Это джиновая фабрика, "У бабушки Белл". Там продают старые открытки: уродливые фигуры преступников из Глазго с круглыми лицами. Я пью джин для созерцания, затем иду отлить.

Глядя на бачок унитаза, я вижу выгравированные темно-синими буквами: "Стекловидный фарфор Шенка".

Я ношу с собой (как талисман?) лист бумаги, на котором мой отец, железнодорожный связист, записал для меня время отправления поездов, когда я покидал Шотландию. Это заметка “Обязанности в снежную бурю”, и в колонке “Выполненная работа” в скобках есть фраза, которая кажется мне своего рода программой для моего собственного своеобразного

“обязанности в снежную бурю”: Необходимо указать конкретные детали характера работы.

Общего описания, такого как Обязанности в снежную бурю, будет недостаточно.

В этом кафе в семь утра музыкальный автомат раскачивается. Теплый сигаретный дым сегодняшнего дня смешивается с холодными остатками вчерашнего вечера. Жизнь прекрасна для всех – так говорится в Рекламе.

Мужчина рядом со мной замечает владельцу: “Я сыт по горло работой”

– у него получилось, теперь он смущен, как будто отважился на какую-то опасную шутку и опасается ее эффекта. Он краснеет, пытается улыбнуться.

“Что вы имеете в виду, - говорит веселый бармен, - работа - это прекрасно, работа - это свобода”. Горбун слева от меня тихо говорит: “Ты не работаешь, ты просто загребаешь деньги”. Нерешительный революционер ускользает, горбун продолжает громче: “Ты не работаешь, ты просто копишь бабки”. “Да, да, именно так”, - говорит бармен высокомерным примирительным тоном, как будто этот человек был слабоумным. Горбун настаивает: “Ты просто загребай”. Мышцы челюсти бармена напрягаются, затем он повторяет: “Да, да, именно так”, но на этот раз его голос скрипит. Теперь горбун повышает голос, встает со своего табурета:

“Ну, я работаю и не загребаю деньги”. Затем его мысли меняют направление, и он начинает отстаивать свою позицию: “Я делаю что-то для общества. Я работаю. Я работаю по часам. Я зарабатываю одно и то же каждый час. Я точно знаю, где я нахожусь. Я получу пенсию по старости ”. “Совершенно верно”, - говорит бармен без улыбки. Горбун, очевидно, думает, что зашел слишком далеко: “Сегодня утром очень темно”, - говорит он нейтральным голосом человека, комментирующего погоду.

Игроки "Кэпстен Честерфилд" Анфа Турмак Смарт Мемфис Австрия "Фаворитный Диск Блю" Филип Моррис Крейвен " А "Гитанес Селтик" Привет

записки ничтожества 11

Хит-парад Weekend Gauloises Vertes State Express . . . . Курю. Но не в моем вкусе. Травка, которую я использую для курения, растет на пустынном задворках моего сознания.

Лицо девушки, лицо на плакате, лицо девушки на плакате, наполовину оторванное.

Ирландский ученый, XII век: “В те первые дни, когда юность во мне была быстрой, а жизнь - стремительной, я скитался из города в город по прекрасной Франции из-за возникшего у меня желания учиться и писать”.

Исторический памятник Германии, подобран в библиотеке Сорбонны.

Подобрал на набережной старый экземпляр книги Эжена Сю "Тайны of Paris, которая выходила серийно с 1842 по 1843 год, и прочел ее в этот дождливый день. Довольно банальный материал о герое Рудольфе загадочного происхождения и его шотландской любовнице Саре Макгрегор. Но книга действительно погрузилась в парижский преступный мир, который с годами распространился от средневекового "Курса чудес" и взбудоражил не только Париж, но и всю Европу.

В любом случае, меня по-настоящему интересует не сюжет и не более значительное социологическое содержание, а само движение книги.

Этороман-флейв, роман-река с мириадами водоворотов. Да и сам Сью был небезынтересным персонажем. После первых лет денди-автократа он стал республиканцем и 28 апреля 1850 года был избран депутатом-социалистом от Сены. Из-за этих тенденций и своего положения после прихода Луи Наполеона к власти ему пришлось отправиться в изгнание. В 1851 году отправился в Савойю, которая тогда еще была итальянским княжеством. Умер там шесть лет спустя.

Похоронен в диссидентской, свободомыслящей, некатолической части кладбища Анси. Будучи студентом , я собрал достаточно Глазговианы из книжных курганов Ренфилд - стрит и Бьюкенен - стрит (около

раскаленная добела неопределенность

преступные группировки, банды, образцовые жилые дома ...) , чтобы написать о тайнах Глазго. Но это было бы похоже на Иова на его куче дерьма. Сейчас 8 часов вечера, 17 ноября 1961 года, в Медоне, пригороде Парижа, в конце очередного исторического цикла. Что я здесь делаю? Совершаю интеллектуальные прыжки через кучи культурного дерьма. Трансисторический забег с препятствиями, метафизический столичный марафон.

Делать то, что выходит за рамки всяких заслуг и даже всякого понимания.

Nietzsche

Онтофаническая записная книжка, часослов супернигилиста.

Никогда со времен Плотина метафизика не возрождалась до такой степени и степени накаленной майевтики, пишет Мануэль де Диегес о Ницше в своей книге "История интеллекта".

Порывшись в русском книжном магазине, я наткнулся на “Скифский манифест” 1917 года, опубликованный в обзоре “свободной философской ассоциации”, Вольфила. Это скифское объединение объединило поэтов и философов, социалистов-революционеров и либертарианских аполитиков (Блок был среди них, как и Белый) на “платформе созидания”, чтобы открыть новую форму культуры: новые литературные формы, новые эстетические формы, новые социальные формы. Интеллектуальная атмосфера представляла собой смесь субъективизма, элементаризма и символизма. Секретарь ассоциации, некто Стейнберг, описал ее членов как одиночек, “живущих подобно островам в море большевистской России”.

Сон:

Говори по-английски, - сказал он.

Я говорю по-английски.

Нет, это не так.

Тогда назови это шотландским.

Назови свое имя.

Кеннет Уайт

Это не по-английски.

Отправился на кладбище Пер-Лашез, чтобы поздороваться с Морисом Макнабом. Его предок приехал из Шотландии во Францию в

записки ничтожества 13

восемнадцатый век в составе особой гвардии Людовика XV. Морис, родившийся в 1856 году, никогда не был особым охранником чего-либо, за исключением, может быть, бутылки. Он был анархистом, социалистом и автором песен. Днем он зарабатывал на жизнь почтальоном, по ночам исполнял свои песни, сначала в Café de l'Avenir в Латинском квартале, затем в кабаре Le Chat noir на Монмартре, считая делом чести получать оплату только алкоголем (позже он напишет медицинскую диссертацию о похмелье для "Факультета Монмартра”). В газетной статье того времени говорилось, что его голос был самым грубым и фальшивым, какой только можно вообразить, что-то вроде голоса тюленя с тонзиллитом. Но он был большим успехом у любителей ночи, всегда одетый в черное, как гробовщик, поют его песни, полные бунта и черного юмора, песен, таких, как Ле-бал-де-л'Отель де Виль ( танец у ратуши) или Ле-Гран métingue дю Метрополитен-опера ( Гранд-встреча митрополита). Он умер на Рождество 1889 года от туберкулеза и, без сомнения, от каких-то других недугов в парижской больнице Ларибуазьер, достигнув почти преклонного возраста - тридцати четырех лет.

Проходя через кладбище, я напеваю про себя одну из его песен:

C’était tout d’même un bien chouette métingue Que le métingue du métropolitain!

В этом ресторане, на берегу темной, медленно текущей Сены. Заходит старый горбатый алжирец с сумкой и в черном пальто, продает яркие кожаные кошельки. Я покупаю один. Я вложу в него свое завещание.

Час ночи, бульвар Гарибальди. Улицы черны, как кипящая смола, и свет фонарей заливает их. Станция метро, которая находится высоко, линия между Севр-Лекурб и Пастер находится над землей, светится мутно-желтым, а рядом с ней находится автостоянка, часть большой ярмарки, протянувшейся вдоль всего бульвара. Машины скользят по кругу, покрытые кричащей красной, желтой и зеленой эмалью, и их мачты, скребущие по сетчатой железной крыше, выбивают маленькие острые голубые искры. В это утреннее время здесь присутствуют только молодые люди, которые бездельничают в машинах, время от времени пытаясь очень серьезно врезаться друг в друга. Я вижу, как одного парня толкают, но он пренебрежительно игнорирует толчок и продолжает попыхивать сигаретой. Несколько минут спустя я вижу, как он великолепным жестом выбрасывает окурок на улицу и берется за серьезное спортивное дело. Тупые столкновения неумолимо следуют одно за другим.

раскаленная добела неопределенность

Дождливый день на берегу Сены. В затхлом букинистическом киоске я натыкаюсь на старую книгу "Мистики Северо-Востока".

“Северо-Восток", о котором идет речь, - это северо-восточная Шотландия, и автором, как я вижу, был Региус, профессор теологии Абердинского университета. На этом я колеблюсь. Но цена книги невысокая, поэтому я ее покупаю.

Кто знает, может быть, в ком-то из этих персонажей я узнаю дальних кузенов.

Сегодня в городе холодно.

Я стою на улице Мэн, рядом с маленькой треугольной площадью.

Огни улицы ла Гете освещают дым, поднимающийся над многоквартирными домами, и окрашивают его в красный, зеленый, синий цвета. Из желтого окна плачет ребенок.

Красный знак вверху гласит: Gaîté, а теперь внизу на станции я вижу другой: Департамент.

Я прогуливаюсь по треугольному парку, затем спускаюсь к бульвару Монпарнас.

Луна висит прямо над рекламой бюстгальтера на площади Ренн. Что-то во мне говорит "прощай", снова, и снова, и снова. Но с чем прощаться и куда я направляюсь?

Куда я иду? Я схожу с ума, хе-хе, и по моему подбородку течет черная-черная кровь. Меня зовут Румпельштильцхен, я профессор Вальдорфского университета. Большое вам спасибо, мадам, и Боб - ваш дядя, ваш наследственный сифилитик, и передайте привет близнецам-ваготоникам. Этот камень скрывает boney kingdoms. Я шильонский узник, меня зовут Якобус, я получил образование в Коллеже изящных искусств, и я говорю всем вам: кланна нан кон тигибх а это гейб сибх фейл. Куда ты сейчас идешь? Я выхожу наружу, туда, где есть секреты.

Я никогда не думал в терминах корней, но для тех, кто думает, я полагаю, что я “оторван от корней", и эта рукопись - яркий пример оторванности. Это была большая тема Шестова, псевдонима (“путешественник-скиталец”) Иегуды Лейба Шварцмана, который работал в Москве до переезда в Париж. Это есть в названии его ключевой книги "Апофеоз индивидуальности "( Апофеоз вырванности), 1905. В своей книге 1944 года "Экзистенциальный понедельник и седьмой день истории" румынский поэт и философ Бенджамин Фондане говорит, что превратил исторический музей философии в галлюцинацию.

Опыт - вот подходящее слово. И экспериментирование. Переход к новому

записки ничтожества 15

поле. Это не просто вопрос эмиграции, но и искоренения укоренившихся идей.

Есть только один действительно необходимый и интересный изм: нигилизм.

Все остальное - просто импровизация и комбинация. Сократовские диалоги сводятся к следующему: “Что это там, на горизонте?” – “Никс”.

Времена не “меняются”, как выразился парень с гитарой. И они не изменятся в любом реальном смысле какое-то время, если вообще когда-либо. Первый шаг к чему-то другому - это парадоксальное существование, состоящее из абстрактного негативизма и беспорядочного движения.

Национальная библиотека: самая большая коллекция клещей, черепков и горгулий, которую вы когда-либо видели. Мужчина, завернутый в ткань, которая выглядит так, словно на ней уже побывало десять трупов, – бледный, со сколотым носом и бифокальными очками – изучает пути Божьи. Альбинос с прыщавым телом, прошедшим через отжимную машину, слоняется без дела, потерянный для всего мира. Женщина с лицом, похожим на пережеванный хрящ, выражает непристойный восторг, когда по ее столу, как по младенцам, хлопают большими фолиантами. Юноша, который выглядит достаточно здоровым, внезапно начинает кусать свой мизинец и похлопывать себя по черепу. Профессор английского языка с лысой, как у футболиста регби, головой и носом, похожим на гриб, который называется Труба смерти, изучает историю. Красный, жирный мужчина с пухлыми губами – я подозреваю, что он тоже англичанин (типа яичницы с беконом) – время от времени корчит мучительные гримасы, как будто он переживает рождение.

Чопорный порошкообразный шестидесятник вон там сохраняет невозмутимую концентрацию.

У коровьего лизуна и пухлого физзога рядом с ней проблемы с пищеварением.

Vamos.

Жду на сырой и темной станции Марсова поля, под набережной Бранли, смотрю сквозь черные колонны на Порт Сюффрен и Пасси на другой стороне. Мрачная, пропитанная каплями пещера вокзала, китовая пасть вокзала, Париж над тобой и позади тебя, зияющий в Сене.

С лязгом подъезжает поезд, полный синего дыма и уксусного света.

Ты и сотня других душ забираетесь внутрь.

Вдоль реки, через пригород: кирпичи из бычьей крови; честные, трогательные участки; склады угля; свалки отходов; заводские сараи, сортировочные площадки; завод по созреванию фруктов; заброшенная фабрика; горящий свет в музее Родена; виадук; дождь на холмах; темная линия деревьев.

раскаленная добела неопределенность

В Медоне сегодня сыро и ветрено. Мясник убирает со своих прилавков, протирает ножи и мясорубку, прячет миску с жирным, обслюнявленным мясом. Сапожник отстукивает тук-тук-тук. В темной винной лавке шумит радио. Двое эмигрантов из далекого прошлого проходят мимо, разговаривая по-русски. Вверх по Бас-пойнтам, затем по усыпанной пеплом дорожке, которая извивается под моими шагами. Снова дома. Снова дома. “Боже, благослови всех здесь”, - говорит ирландский голос глубоко внутри меня. Я отважно отвечаю: “Ап де Валера!”.

На платформе в Монпарнасе. Темные небеса устремляются на север.

На террасе на крыше здания недалеко от станции есть растение, маленькое деревце, которое захватывает, дергает, тащит, дергает, тащит ветер. Вы хотите увидеть, как он улетает над крышами города.

Монпарнас, вечер. Фонари на платформе раскачиваются, рассеивая потоки света на ветру и дожде.

Город тлеет. На первый план выходит большая красная вывеска на бульваре, огненные буквы, горячие, бурлящие, набухающие, когда на них смотришь: Конечная остановка.

Медон полон русских в изгнании, более или менее белых, более или менее красных, некоторые на грани черных анархистов. Сегодня вечером я разговорился с одним из этих изгнанников. Говорил по-французски с сильным московским акцентом.

Сказал мне, что пишет историю хазар. Я никогда не слышал о хазарах, но мне было интересно. Тюрки-кочевники, занимавшие обширную территорию, включавшую Причерноморские степи, Каспий и Кавказ. Название означает “странники”. Мой человек сказал мне, что именно хазары сделали возможной Россию, потому что они сдерживали мусульманское завоевание. Без пространства, которое они оставляли открытым, русы (“гребцы”) не смогли бы совершить свои ходы с Балтики.

Хазарская культура, по-видимому, представляла собой смесь тюрко-монгольского тенгрианства и разновидности иудаизма. Она находилась в тесном контакте с Византией. В следующий раз, когда я буду в Национальной библиотеке, я присмотрюсь к ней поближе. Меня восхищают народы и политика, которые исчезли с устоявшейся карты Европы. Государства-призраки. Забытые конфигурации.

Белые миры.

Улица Леблан – правильно, Белая улица, спускается от площади Бальяр к Сене. С одной стороны от него возвышается высокая стена; с другой - ткацкие фабрики. За стеной железнодорожные пути. За фабриками - еще фабрики. Огромные пыльные окна, тени в желтом свете, поворачивающийся луч. Скрежет, визг, пыхтение. Здания выделяются на красноватом фоне.

записки ничтожества 17

небо. Ночь холодная, сырая, промозглая. Я иду по улице в сторону реки. Девять часов. Здесь никого, кроме меня, легкий дождевой туман поднимается от булыжников, а фонари обнажены и воспалены. К темной двери в стене было приколото объявление: “Продается дом за городом, в Иль-эт-Вилен”. Я продолжаю идти по улице, спускаюсь к набережной Андре Ситроена. Сена желто-черная. Рядом со станцией "Бульвар Виктора" идут работы, два бульдозера утопают в море грязи, и дождь струится по горячему свету рабочих фонарей. Там тоже горит огонь, открытый костер из дров, и алжирец в желтой непромокаемой куртке стоит перед ним на корточках, ковыряясь в нем и высекая искры – наконец он встает и мочится в него. Мимо проезжает товарный поезд, груженный автомобилями. По другую сторону путей, в большом черном ангаре, кран перегружает металлолом с одного места на другое, где он дробится на кубики. Скрежет металла разрезает ночь, и за этим скрежетом слышится тихое урчание двигателя, заводящегося на строительной площадке.

Я спускаюсь к реке и ее холодной, далекой пустоте. За ее тенями и отражениями - холодная, далекая пустота.

Еще пару часов рылся среди букинистов Сены. На этот раз я заканчиваю биографией Эндрю Рамзи, родившегося в Эйре, известного во Франции как шевалье Рамзи. Некоторое время был секретарем Фенелона. Написал (на французском) "Путешествия Кира".

Был вовлечен в масонство, развивая во Франции шотландские концепции и практики, известные как экоссизм. Это было в речи 1737 года

что он предложил создать во Франции энциклопедию, которая отражала бы состояние знаний и мышления, идею, подхваченную Дидро и Д'Аламбером. Великая энциклопедия ( Словарь смысла наук, искусств и жизни) вышла в 1751 году, напечатанная в Париже неким Ле Бретоном. Энциклопедия: энкиклиос, “по кругу” and

пайдейя “образование” . Там должно быть что-то “энциклопедическое”

(циклотронный?) об этих моих эксцентричных исследованиях: Я слежу за психоментальными контурами с ощущением концентрических расширяющихся кругов.

Этим утром, серым, мокрым, липким, в вестибюле вокзала Монпарнас, порхал воробей, озабоченно склонив голову набок, сновал туда-сюда, ища выхода. Наконец он взгромоздился на вывеску. На вывеске было написано: Обратитесь в наш Туристический офис.

Nulla dies sine linea – ни дня без строчки, - сказал бенедиктинец.

Я согласен с этим. Но также пойдем еще дальше: идея без результата умирает – ни дня

раскаленная добела неопределенность

без идеи. Идеи? Интеллектуальный адреналин. И поэтика, которая не (только) эстетична, но семантична.

Подводя итог моему психологическому настрою и "метафизической” атмосфере, в которой я развиваюсь: белая экзальтация и черный юмор.

Улица Анри Барбюса, пророк Мира (на этой улице стоит доходный дом "Нирвана"); улица Флери Панкук, только две красные герани. Я оказываюсь на улице Республики. Ничего.

Я сижу в этом кафе – Спортивном Café des Sports - и пью кофе из чашки, на которой трещина длиной с Миссисипи-Миссури. В игровой комнате за перегородкой, конференц-зале Клуба болельщиков “Алле Медон” , четверо мусульман играют в настольный футбол, умело и серьезно управляя мячами, низко склонившись над полем. За столиком позади меня (я поддерживаю стойку бара) трое пожилых алкоголиков в шарфах и кепках пьют красное вино. Рядом с ними - игровой столик – Serenade – игровой столик на двоих (“соревноваться веселее”) с подсветкой: пышногрудая девушка направляет гондолу, несущую уютную пару по венецианскому каналу.

Нам очень холодно, и мы очень тихи, товарищи. Сейчас 3 часа дня, и моральный дух упал до предела. Даже когда вы думаете, что у вас есть какой-то путь вниз, в низ живота, он теряется по пути наверх. Нет смысла искать стихи или что-то в этом роде. Обратитесь к основанию.

Клубная комната выкрашена в бордово-желтый цвет, в центре установлен бильярдный стол. Кубки и кубки разбросаны по полкам. На зеркале есть вымпел. Есть. Есть. Низу нет конца.

Внезапно в комнату врываются люди в форме.

Это медонский духовой оркестр зашел выпить, поболтать и немного подшутить после своей еженедельной репетиции. Они выстраиваются вдоль стойки бара :

- Шесть чашек кофе и пять стаканов кальвадоса!

- Это на тебе “Оверньят”?

“Не смейтесь над овернцами”.

“Ну, я бретонка, это еще хуже”.

“Ты видел эту собаку?!”

- Конечно, это охотничья собака, с которой можно ходить на рыбалку.

Бессонная ночь, за окном полная луна и ветер. Я слышу птицу. Слушайте! Должно быть, у вас тоже бессонница, сейчас только 3 часа.

записки ничтожества 19

Я чувствую себя негативом в холодной жидкости в темной комнате.

Поезд. Первый за утро.

Почему бы не встать и не поехать на следующем в Париж? Я помню последний раз. Я и крепкий пьяница в кафе "Монпарнас". В конце концов они положили его на скамейку. Я посидел еще немного, а потом сел на поезд обратно сюда и лег спать. И не мог уснуть из-за кофе.

Оставайся там, где ты есть, это единственный способ получить места. Пословица.

Вот и второй поезд отправляется.

С этими обоями у тебя нет шансов, так что не пялься на них. Просто попробуй самотеком погрузиться в обломовское забвение.

Вот и третий поезд отправляется.

Кошка продолжает выть и кашлять. Я подхожу к кухонной двери, стою за железной решеткой и оконным стеклом и смотрю на холодный полдень. Самого кота я сначала не вижу - потом вот он, его кричащее лицо и холодные мерцающие глаза, серо-черные в темноте, волосатый горб больной плоти, кашляющий и подвывающий. День клонится к вечеру, в голой серости слышится пение птиц, и я надеюсь, что кошка скоро поправится. Ему следовало бы убраться куда-нибудь в лес, вместо того чтобы шмыгать носом у дверей в поисках остатков человеческих отбросов, которые делают его только хуже, чем он есть на самом деле. Она должна исчезнуть сама по себе и дать шанс вылечить ее силами получше, чем у людей, на которых она привыкла полагаться.

Оно должно принять решение и уйти, даже, по-видимому, назад, в одиночество и нецивилизованную животность, а не продолжать прятаться за этими благотворительными дверями. У нас с этим котом много общего.

Эта неопределенность с ее свечениями расположена между Бытием и Небытием. Я не цепляюсь за Бытие. И я не погружаюсь в Небытие. Я делаю джиг в промежуточном пространстве.

В такие утра и в такую погоду зима поднимает меня с постели около двух часов ночи. Друг сказал мне, что я недостаточно сплю, что я состарюсь раньше времени, что я растрачиваю свою драгоценную порцию молодости. Не в разгульной жизни, нет, но в более глубоком виде огня, огня, который ярко горит внутри меня, духа белизны, святого духа. Что бы я ни потреблял, эта белизна поглощает меня, она сжигает меня, опустошает меня. Зимой от меня требуется бдительность, и это зима мира. Я - дитя зимы, и зима захватывает меня целиком, не дает мне спать больше, чем необходимо, и даже тогда мой сон - зимний сон, снежный сугроб, в который я зарываюсь

раскаленная добела неопределенность

я сам. Я просыпаюсь по утрам в холодной белой тишине, встаю с постели, одеваюсь, выпиваю стакан холодной воды и начинаю писать.

Так начинается каждый день. Я привык смотреть на свой стакан воды с таким же нетерпением, с каким пьяница смотрит на свой напиток. Я опьянен своим бдением и ледяной водой. Я опьянен своими зимними мыслями, невероятной радостью от этого кажущегося несчастья, я опьянен ясным умом и чистым телом. Мой мозг - лаборатория мысли, и я использую чистейшую зимнюю воду. Дрожь от холода и приливы энтузиазма, дрожь от холодного энтузиазма пробегает по моему телу. Я создаю новый сорт трансцендентных спиртных напитков.

Диковинные твари из моря, колючие крайтеры, проткнутые острием ножниц, разрезанные по кругу и раскрытые – моя хозяйка лакомится морскими ежами. “Все, что приходит с моря”, - говорит она,

“приносит мне пользу”. Она стоит у плиты, ожидая, пока сварится суп, и ложкой вынимает из скорлупы красно-коричневые, желтые дольки пористой мякоти: “йод”, - говорит она. Йод, соль, запах моря.

В дополнение к съедобным долям, ежи полны фиолетовых, черных, бордовых шариков и тканевидных веществ. Я смотрю на сердце морского обитателя, внутри его серо-зеленой раковины, пока моя квартирная хозяйка рассказывает, как ее познакомил с ними бретонский торговец устрицами на площади Клиши и как сегодня вечером она заплатила им четыре франка из пяти. Я смотрю на сердце морской жизни, на темную, холодную страсть, я смотрю на жизнь, бездонную, типичную, ощущая ее холодное излучение, своего рода планктонический туман, который для меня то же, чем был мир Идей для Платона. Когда я думаю о Платоне, моя квартирная хозяйка рассказывает, как она иногда просит в ресторане тарелку с морскими фруктами, потому что, как ни странно, все, что есть в море, приносит ей пользу. Я выхожу к черту из "Платона" и иду в ресторан. Я вижу тарелку с морскими фруктами: древнюю устрицу, черный купол моллюска, заостренную спинку морского ежа, ребристую изогнутую раковину, затмевающую луну мидию. Я гуляю с ними по их бездонному миру –

я сам питаюсь планктоном, как самые большие киты.

Я сижу здесь сегодня вечером при свете лампы, потягивая бутылку портвейна, подаренную мне другом несколько дней назад, и которую я приберег для подходящего случая, времени поугры, как называют сибирский ледяной шторм, когда единственный ресурс - зарыться в снег и надеяться. Я сижу здесь, потягиваю портвейн из бутылки и думаю о маленькой португальской девочке, которая была моей первой любовью и с которой я прожил целых пятнадцать дней. Сказать, что я жил с ней, возможно, значит создать неверное впечатление, поскольку мы жили в школе в Париже с двадцатью нашими товарищами со всей Европы, которые, как и мы, писали

записки ничтожества 21

написал эссе о прекрасной стране Франции и получил за него приз. Я был влюблен в Франциску Марию Родригес Ортегу Перес, и это было нечто, поверьте мне, быть соперником самого Иисуса Х. Христа. Мне было семнадцать лет, Тристан Уайт, и я любил ее. Но Иисус Христос и "Опус Деи" в конце концов победили. Может быть, к этому времени она уже занимается миссионерской работой в каком-нибудь языческом уголке земного шара. Теперь, когда я старый юморист-диалектик, достаточно легко говорить, но в то время это много значило для меня, и, вернувшись в Шотландию, я написал ей стихи о Франциске, Красной Земле и ее ожерелье из морских раковин (да, она носила ожерелье из морских раковин, и я не мог выбросить их из головы ... ). Тем летом я работал казначеем на гребном пароходе "Клайд", курсировавшем между Уэмисс-Бей и Ротсеем, непрерывное челночное сообщение, по полчаса в одну сторону, проверял пассажиров и багаж, заносил их в бухгалтерские книги: Уэмисс-бей-Иннеллан-Ротсей; Ротсей-Иннеллан-Уэмисс-Бей, глухой стук лопастей, брызги на моем лице. Старый моряк (королевский), который завязал со мной разговор и рассказал о забавах и играх, которые у них были, когда он был на службе, похлопывая меня по яйцам при этом. Гэльский мужчина с круглым смуглым лицом и улыбкой, со стихами, которые он декламировал, пока мы стояли на якоре в Ротсее. Те ночи в Ротси, когда ты считал билеты, собранные за день, и связывал их в стопки, маленькие концертино из обрывков билетов, которые ты держал в руке, левой рукой, а правой пытался накинуть на них веревочную петлю, а потом туго натягивал веревку – и декорации ломались, билеты рассыпались обратно по доске, и тебе приходилось начинать все сначала, проклиная blue murder в душной маленькой конторе, а снаружи сгущалась прохладная ночь, пульсировала динамо-машина и гирлянды на выпускном вечере. В конце концов, ты завязывал эти чертовы штуковины и упаковывал в газету, готовя их к отправке в фургон утром, а потом отправлялся прогуляться по улицам Ротсея, прежде чем вернуться на борт за стаканом молока и засохшей булочкой, и устраивался в своей каюте, в маленькой ямке рядом с лопастями, где динамо-машина гудела громче всего, и было жарко, очень жарко, и ты слышал, как приходит пьяный механик, и думал о Франциске, и никак не мог уснуть. А потом внезапно снова наступало утро, и ты стояла у трапа, проверяя пассажиров, прежде чем спуститься вниз позавтракать. И были субботние вечера в Ротсее, чуть ли не беспорядки на пирсе, пьяницы проклинали тебя с ног до головы и угрожали бросить в выпивку, а ты добросовестно стучал своей маленькой счетной машинкой и думал о Франциске, порту в шторм, белизне на красной земле, морских раковинах, хорошеньком личике со слезами на нем, потому что она не хотела оставлять тебя, Христос это или нет, и через месяц твое сердце, казалось, распухло, и в ночь перед выходным ты прыгал с

раскаленная добела неопределенность

отправляешься на лодке в последнюю поездку в Вемисс, садишься на автобус до Ларгса, а потом еще на один автобус до Фэрли, и целый день гуляешь по лесам и вересковым пустошам с письмом от Франциски, которое перечитываешь снова и снова, и на почте над тобой подшучивают по поводу любовных писем из Португалии ... Да, Тристан Уайт, давно скрылся из виду, а теперь допивает остатки портвейна в темно-синей парижской ночи.

Недифференцированная жизнь – это дождь и белый туман, просачивающаяся бродячая субстанция, которую мне нравится ощущать вокруг себя, а также решительность солнца. Сегодня Медон по уши увяз в этом дерьме.

Я лежу в своей раковине, весь завернутый в свое белковое богатство, и читаю о великих птицах. Это утренний хор в моем мозгу. Я слышу тявканье Уитмена, петушиное карканье Торо, тявканье этой птичьей твари Ницше, Бернса - шотландского петуха на навозной куче, атлетическую сову Дидро, преследуемого воробья Руссо. И я мечтаю о птице с белыми крыльями, как гадкий утенок мечтал о лебеде.

Лебедь, олуш, буревестник или альбатрос. На островах, затерянных в холодном тумане, я видел буревестников, гнездящихся на голых утесах, обращенных к ветру и океану. Миллион пингвинов жил на тех же островах.

Дождь льет над Сеной и Уазой, а я, homo candidus, спокойно жду рождения.

В ночь с субботы на воскресенье шел снег. В воскресенье днем я шел по направлению к озеру Триво и, когда приблизился к нему, увидел толпы людей. Я не знал, что озеро замерзло, затвердело, и я не знал, что в таких условиях его использовали как площадку для развлечений. Каждый раз, когда я проходил мимо, там было пусто и безлюдно, если не считать нескольких заядлых рыболовов. Это было все равно что внезапно ворваться в шестнадцатый век и застать Брейгеля с поличным. Здесь был весь фарс, колорит и жизнерадостность фламандцев: малыши, неспособные удержать равновесие, конькобежцы, санники. Я был удивлен и обрадован, увидев владельца одной из местных винных лавок, усталого, печального, тихого мужчину лет пятидесяти, которого я всегда видел хандрящим за стойкой, весело уплывающим прочь, погруженным в блаженный вальс, в берете, плотно сидящем на голове, развевающемся шарфе, уверенном, как птица на коньках, кружащемся, размахивающем, скользящем со своим пуделем на руках. Отцы показывают своим детям, как скользить, долго наблюдают за детьми, гадая, осмелятся ли они рискнуть, успех вызовет поклонение героям, неудача вызовет насмешки, вызов в том, что они падают с сигаретой в зубах, чтобы показать, что они не совсем серьезны, вытянув руки для равновесия, и они сделали это, поэтому они делают это снова и снова, уверенно, а их жены смеются от восторга. О, существует соперничество

записки ничтожества 23

и еще – две пары вон там, женщины наблюдают за мужчинами, один из которых толстый, маленький, бойкий и хорошо балансирует, другой высокий, худой, костлявый, все испортил, испугался и хотел бы остановиться, но маленький выпендрежник подзадоривает его, насмехается над ним перед женщинами, и костлявый делает еще одну попытку и ушибает локоть, засовывает руки в карманы и выглядит несчастным и холодным, в то время как другой, полный ликования, переполненный весельем и фальшивым доброжелательством, продолжает свой триумф. Группа мальчиков, асов на коньках, расчищают поле для хоккейной тренировки, счищая клюшками снег с поверхности.

Девочка, учащаяся передвигаться на лопастях, осторожно, неуверенно переставляет одну ногу за другой и падает с печальной усмешкой. Это одна из глав зимней фантазии, и я впитываю все это, двигаясь вокруг пруда, рассматривая его со всех сторон, полуприкрыв глаза, чтобы видеть только движение и расположение, закрывая их совсем, чтобы слышать только звук . . .

Я стою там на холоде, наблюдая, но довольно скоро мне это надоедает, и я ухожу в ледяной лес один.

Сегодня все еще идет снег. Это возвращает меня в Глазго, где примерно в 1955 году я читал среди других русских книг "Письма из преисподней" Достоевского. В маленьком, потрепанном красным издании Everyman's Library, которое все еще у меня с собой, я вижу подчеркнутое следующее: “Сегодня шел наполовину растаявший, грязный, желтый снег. Он падал вчера и будет падать снова завтра ”. Такова была атмосфера тех дней в Глазго. Из писем Достоевского вышло много современной литературы: Кафка, Камю ... Может быть, в каком-то смысле я тоже вышел из них. Но с ударением на out. В Письмах всегда идет снег, этот желтый, грязный снег. Но ближе к концу наступает небольшая прояснение, когда снег становится чище, и когда, возвращаясь домой, измученный, отчаявшийся, после долгой ночной прогулки по улицам города, человек из подземного мира чувствует, как в его сознании зарождается “осознание истины”. Какую истину? Вот в чем вопрос и квест.

КОМНАТА 2

На окраине Гипербореи

Давайте посмотрим правде в глаза. Мы гиперборейцы. Мы очень хорошо осознаем, в какой отдаленности мы живем. За пределами Севера, льдов и смерти – наша жизнь, наше счастье. Мы знаем дорогу. Мы нашли выход из тысячелетнего лабиринта”.

НИЦШЕ, антихрист

Одиноко на леденящем холоде, о, одиноко. Зима в Сен-Мишеле все еще свирепствует. Бегло просмотрев в библиотеке книгу под названием The Метафизика счастья, безрезультатно прогуливаясь своим неметафизическим телом по промозглой латыни квартала. Я существую далеко, во внутреннем мире, во внешнем мире бытия, временами одинокий, о, одинокий, но в движении, всегда в движении. Я приветствую всех гиперборейцев с Новым годом.

Именно в четвертой книге своих “Исследований” ( История) Геродот концентрирует внимание на Черном море, землях скифов, киммерийцев, гиперборейцев и евразийских степях: “К северу, в области ветра Борея, за пределами последних цивилизованных земель ... ” Он также рассказывает историю некоего Аристея, родившегося на острове в Мраморном море, который покинул дом ради страны Гипербореев, этой “огромной территории”, и отсутствовал шесть лет. годы. Когда он вернулся на родину, “одержимый аполлонической яростью”, он написал длинное стихотворение о своих путешествиях, прежде чем снова исчезнуть. Но он или его призрак объявились пару столетий спустя (это было около 450 года

до н.э.) в Метапонте, на юге Италии, заявив тамошнему народу, что в течение многих лет в облике ворона он путешествовал с Аполлоном по Скифскому Кавказу и что они должны установить памятник этому эпизоду. Что и было сделано. Представьте себе статую Аполлона и всех ворон региона, слетевшихся вокруг нее и каркающих над ней. Это как если бы там, на Севере, Аристей пронюхал о каком-то шаманском Вотане с 24

на окраине гипербореи 25

эти две вороны, Хугин (мысль) и Мунин (воспоминание), уселись ему на плечи.

“Мы нашли путь”, - говорит Ницше. На самом деле, у меня на уме и в моем распоряжении есть несколько путей: дикий атлантический западный путь; спокойный восточный путь; пылающий южный путь; трансцендентный северный путь. Все они используют формулу K + L + M (знание, литература, медитация) и более продвинутую формулу K + W (познание, странствие) и подразумевают экзистенциальный выход, фундаментальный земной опыт и создание мира.

За Монпарнасом находится большой магазин Inno. Я был там прошлой ночью, внизу, в подвале, среди продуктовых прилавков, где в изобилии выставлены продукты со всего мира. Нужно ли мне снова настаивать на том факте, что я навсегда покинул Парнас, его религии, искусство и философию и пишу на задворках мира в поисках настоящей пищи? Nach Inno geht der geheimnisvolle Weg, as Novalis might have said. Я стоял у хлебного уголка и наблюдал, как светловолосая разносчица разносит по тарелкам белые, желтые, коричневые и черные панировочные сухари. А потом я прошелся по сырному отделу, космосу цвета и запаха, мирской вони, земных испарений: из Норвегии в Италию в два легких вдоха, через Швейцарию с ее желтыми снегами во Францию, с ее молочнокислыми деликатесами и вызывающими тревогу в носу. Шарики, груши, рулетики, пирамидки и квадратики сыра, сыр без мякоти и сыр, спрятанный в листьях, в виноградных косточках, в золе, сыр, подобный солнцу в тумане, сыр, подобный осенней луне, сыр, истекающий молоком и медом, сыр, крошащийся в синеве гниения, сыр, сыр и еще раз сыр.

И сосиски такие же: бледные, огненные, флегматичные, изящные, угрюмые, клейкие, похотливые, безобидные, вспыльчивые, мечтательные. И ветчина, жирная и мягкая, или подгоревшая дочиста на открытом воздухе в горах, тонкие красные блестящие ломтики незаменимой свинины. И салаты: китайские салаты, салаты из сердцевины пальмы, всевозможные деликатесы, нарезанные и разложенные на тарелках, с зеленым сельдереем и красным пименто. Манго, большое, мягкое и тяжелое, как женская грудь, авокадо, похожее на зеленые груши джунглей, апельсины, верные, как всегда, бразильские орехи, похожие на сморщенные луны, грецкие орехи, хранящиеся в тайне, фундук, простой, как добрый день, финики, древние и сладкие на ветках, яблоки из румяного старого сада, кокосы с обезьяньими мордочками, гладкие красные орехи кола, сморщенные орехи кешью, сухой пористый миндаль – плоды земли, первое и последнее вдохновение, живой, накормленный Адам. И море наших поисков: жирный тюрбо со скользким белым разрезом на шее, блеск серебристых рыбешек в брызгах

раскаленная добела неопределенность

колотого льда, закатная краснота лосося, переливающиеся отблески, слепые, архаичные движения раков ощупью, розовая хрупкость креветок, игривость моллюсков, загадочная таинственность устриц, мясистость гребешков, ребристая гладкость моллюсков, голубой блеск мидий и оранжевая насыщенность их мяса, солидная треска, дымчатый блеск пикши. Моя жизнь и моя смерть, это моя стихия, это основа мира, моя метафизика, первая глава в книге нового завета.

Блуждаю по черным от дыма кварталам Сен-Сюльпис. Именно в здешнем кафе Рембо впервые продекламировал свое стихотворение

“Пьяная лодка”, его первая сумасшедшая вспышка перед тем, как он отправился на поиски "места и формулы”.

Со времен Рембо предпринимались попытки найти глобальную формулу.

Как интегральное исчисление в математической науке. Следовательно, с одной стороны, в высших областях литературы либо абсолютный эссенциализм, либо логическая ассоциация. Я пытаюсь добраться до чего-то другого.

Археология и архипелагия. На днях я обращусь к новой абстракции. Но в данный момент я нахожусь во всей полноте непосредственного, фрагментарного, опрометчивого восприятия. Здесь тоже происходит много размышлений, но они проносятся по периферии и границам.

В метеорологии говорят о фронтологии – изучении погодных фронтов. Эта книга представляет собой таблицу ментальной метеорологии высоких энергий.

Приливные энергии совести.

Волны мыслей.

Поэзия.

Смещения, парадоксы, накалы.

Вокруг этой комнаты, как и вокруг любого очага кипучей деятельности, концентрическими кругами: транспортная зона флегматичного безразличия; клиническая зона прохладного интеллектуализма; пустое пространство со свистящим ветром и птичьими криками.

Сон:

Это место - Германия.

Я нахожусь на станции.

- Билет на Мемлик, пожалуйста.

на окраине гипербореи 27

- Поезда на Мемлик нет.

- Ну что ж, я вернусь в Шотландию.

Когда я приезжаю в Шотландию долгим кружным путем, я одет как перс. Я выступаю с длинной речью в каком-то учреждении, которое никто не понимает. Может быть, думаю я, это потому, что я говорю по-персидски.

После выступления я гуляю по улицам.

Я иду, иду, иду...

Это ни к чему не приведет.

Наконец я захожу на станцию.

- Билет до Германии, пожалуйста.

И я снова на "Люнебургер Хайде", чувствуя себя как дома.

Доехал на метро до Нотр-Дам-де-Лоретт. Гулял по предместью Монмартр с призраком Исидора Дюкасса рядом. Родился в Монтевидео, с видом на Буэнос-Айрес через реку Плата, учился во французских лицеях в Тарбе и По. Именно в отеле в этом квартале он написал "Песни Мальдорора", "черный юмор с удвоенной силой". Дождь льет на улицу Ришер, улицу Шоссе-д'Антен и площадь Монтолон. Зашли в один из тех старинных парижских ресторанов, bouillon, где официанты исполняют быстрый черно-белый балет между столиками, чтобы перекусить: блюдо из лука-порея, приправленного уксусом, и рыбу, запеченную с фенхелем. Снаружи все еще шел дождь. Пошел на север, к холму. Весь Париж раскинулся передо мной, прекрасный, как встреча Шопенгауэра и Эжена Сю на крышке пианино, все клавиши которого черные.

В кафе на улице Труа-Фрер на Монмартре. Парень, облокотившийся на цинковую стойку, обращается к официантке:

- От чего умер Пол? - спросил я.

“От чего ты умрешь”.

- Что бы это могло быть? - спросил я

“Антитеетотализм”.

Сегодня днем в библиотеке Сорбонны я встретил Мануэля, безумного маоиста из Мадрида. Мы вместе выпили кофе, а затем отправились на прогулку.

Очень пикантный и прибыльный променад. Мануэлю взбрело в голову немного отомстить “крупным капиталистам”, стащив в магазинах понемногу все, что ему приглянется. Он называет это “Восстановлением сил”. Он также находит это захватывающим, что придает действию как психологическое, так и политическое значение. Он считает делом чести каждое утро срывать четыре карамельки в большой кондитерской, мимо которой проходит

раскаленная добела неопределенность

проходил мимо по дороге в библиотеку. Во время этой прогулки со мной он стремился превзойти самого себя. В какой-то момент я потерял его из виду и опередил на пару шагов, а когда обернулся, он предлагал мне недавно приобретенную карамель. Но это было только начало. Конечным результатом нашей прогулки стало:

23 карамельки

1 большая раковина каури из подставки South Sea Marvels, 1 флакон лосьона после бритья

2 куска мыла (размером с 1 ванночку)

1 экземпляр Манифестов сюрреалистов

1 экземпляр Que Faire Ленина.

Сегодня днем я пошел посмотреть японскую выставку в небольшой галерее в районе Марэ, где я долго рассматривал пару портретов Дарумы (то есть Бодхидхармы, то есть Поу-ти Та-мо), а также долго смотрел на старого монаха Хокусая с сутрой рядом с ним.

Снаружи, когда я выходил из галереи, в сине-зеленом воздухе струился дождь. Я спустился через Марэ, пересек металлический мост Сен-Луи (дождь и ветер, баржа, тяжело плывущая вверх по Сене, люди толпой переходят дорогу) и прошел мимо Собора Парижской Богоматери к цветочному рынку, где некоторое время бродил среди цветов (насыщенных, темных, с тяжелым ароматом цветов) в тусклом свете, а затем попал в большую парижскую ночь. Позже, гораздо позже, после прогулки по ночному Парижу, после долгих блужданий по темным улицам пятнадцатого округа, я возвращаюсь на Монпарнас, на улицу Бреа, которая полна огней, красных и зеленых вывесок, а на углу улицы Жюля-Чаплина проститутки стоят, как медленно догорающие свечи со светлым пламенем (девадаси убогого храма), в то время как в ночном клубе в десяти ярдах выше по улице висят цветные фотографии тел, грудей, ягодиц, животов от темно-коричневых до темно-коричневых. золотисто-коричневый.

Венера родилась не здесь, но в сточных канавах есть пена от спермы, весь квартал провонял ею, и в грудях проституток есть голубое молоко, да.

Сон:

Я потерял все и внезапно почувствовал себя свободным. На пирсе я сказал девушке, сидевшей за столом, заваленным журналами, что ей следует уйти, свободы хватит на всех. Она мне не поверила.

Прогуливаясь по берегу, я услышал, как молодые парни обсуждали меня, говоря, что я мог бы выиграть гонку, если бы не сломал лодыжку. Я проникся к ним теплотой, но гонка меня больше не волновала. Я иду по берегу: волны, водоросли и песок. Я подхожу к дому Рори, захожу. Мы разговариваем

на окраине гипербореи 29

из brotherhood. Я остаюсь на ночь. Утром Рори мертв. Вокруг дома толпа людей. Я показываю карту, написанную шотландцами, но одна часть была написана по-немецки моим дедушкой, когда он был в Польше. Я продолжаю идти вдоль берега.

“Ах, этот ужасный Пантен...” - так говорил мне мужчина, вспоминая свою грязную, унылую жизнь в Пантене, к северо-востоку от Парижа. “Ах, этот ужасный Пантен!”

Сейчас сразу после шести часов утра. Поезд метро смертельно желтый, холодный, пронизанный ярким светом, битком набитый людьми, некоторые пытаются читать свою газету, женщина перед вами читает в брошюре о крови: “Кровь - это густая, красная, вязкая субстанция, клетки которой погружены в белково-солевой раствор ...”

Porte de Pantin. Вряд ли это можно назвать рассветом, но серый холод сменил ночь, сгущаясь над железнодорожными станциями, над бойнями Ла Виллет.

Ты идешь по Парижской улице, спускаешься по улице Оже, время от времени заглядывая в закоулки, исследуя задние дворы, читая пометки детей мелом: Жосселин и жантийль. Оттуда вы сворачиваете на улицу Конго. Мужчина в разорванном черном пальто, спотыкаясь, переступает порог кафе, рыча: Дамы и господа, и, пыхтя, убегает прочь по улице перед вами. Затем вниз по улице Гош, и вы окажетесь у канала Урк.

Канал Урк темно-зеленого цвета, холодный, неподвижный. Утро витает в прохладном молочном тумане. Солнце поднимается из серой дымки неба, бледно-оранжевое, затем исчезает, затем возвращается, теперь уже немного краснее, потом еще бледнее.

Вы идете вдоль канала, тихо-тихо. Грузовики, в основном мясные, а в канале пара барж. Один - открытый потрепанный корпус, наполненный песком. Другой, весь черный и бронзовый, безупречен. Мимо шаркают североафриканцы, закутанные в балаклавы. Вы подходите к мосту Делизи, к кафе На берегу моря, к печерским изделиям, к большим тростниковым удочкам в витрине, и проходите дальше, пока вас не останавливают железные перила. Вы поворачиваете направо по тропинке, используемой в качестве мусорной свалки, к церкви Сен-Жермен-де-Пантен и смотрите вдаль по дороге, ведущей в Шалон-сюр-Марн.

Вчерашний вечер я провел с Альфонсом, парижанином из Бургундии, и его женой Люсьенной. Альфонс - дородный парень с большим, но слабым сердцем и огромными усами. По его словам, чем старше он становится – сейчас ему всего тридцать девять, - тем более анархистским он становится; в

раскаленная добела неопределенность

в данный момент он просто ждет возможности избить любого полицейского, который попытается к нему пристать. Его жена коллекционирует книги, прекрасные дорогие издания, которые она, возможно, прочтет, когда выйдет на пенсию. Главное занятие Альфонса, помимо було (он плотник), - еда и вино. Слабое сердце или нет, но у него уже был приступ, он по-прежнему ест вчетвером и столько же пьет, говорит о своем вине так, как его жена говорит о своих книгах, рассказывает мне, как он проверяет пробки каждые две недели и переставляет бутылки только с очень большой осторожностью. Он дает мне совет, как очистить мутное вино: вы просто опускаете в него яичный белок, и по мере того, как белок оседает, он забирает весь плавающий осадок и делает вино кристально чистым.

Я встречаю невысокого мужчину в кожаной куртке и с седыми усиками на станции метро "Одеон". Мы начинаем разговаривать. Он говорит мне, что работает в больницах, почти каждый день совершает по ним обход, собирая инструменты для заточки и настройки. Иногда он также ездит в больницу Сент-Антуан, чтобы взять кровь. По пятницам, с двух до девяти, там проводят операцию на открытом сердце. Это чудесно. Он часто бывает в куполе, чтобы посмотреть. Там всегда дежурят иностранные врачи, потому что Париж - прекрасное место для операций с открытым сердцем. Однажды врачиха упала в обморок: “Некоторые слишком чувствительны, например” –

и ему пришлось тащить ее на себе. Он может нести 95 килограммов – “это умение”.

Иногда также проводится операция на мозге. Это действительно нечто.

Они распилили череп и открыли его, “как банку с полиролью”. Мы едем из Одеона в Конвент через Монпарнас и все больницы Парижа. Когда он оставляет меня на Съезде, он говорит: “Береги себя”. Я похлопываю себя, чтобы убедиться, что я на месте.

Я учусь в академии искусств Гран-Шомьер на Монпарнасе с моим приятелем художником Лаувеном. Он вон там, в углу, чиркает своим кусочком угля: бритая круглая голова, большой нос в очках в проволочной оправе, склонившийся над бумагой. Это сорокапятиминутная поза, а модель занимается ею уже полчаса.

Это усталая крупная женщина, красноватая, полнеющая, с длинными полосами варикозных вен на ногах. Лаувен поднимает голову и подмигивает мне. В помещении жарко, пыльно и тихо, если не считать шуршания угля по бумаге. Наконец с позированием покончено. Модель встает, сгибает колени – ее задница раздута, сморщена и покраснела – почесывает муфту, зевает. Лаувен машет ей рукой, затем обходит большую желтую комнату, рисуя лампы, плиту с двадцатифутовой трубой, вообще что угодно. Подойдя ко мне, он говорит, что нет смысла рисовать эту модель, с таким же успехом можно нарисовать скрипку. Она летучая, относится к этому спокойно, мышцы не работают: “ничего не делает”. Не то чтобы он возражал, но почему они должны лопаться

на окраине гипербореи 31

интуиция только для того, чтобы куча бездельников могла делать наброски? Молодые всегда начинают с энтузиазмом; они ходят в Лувр и изучают позы, они читают порнокниги и дарят вам вещи, от которых у вас завиваются волосы. У него была подруга, которая поступила именно так, и через две недели ему пришлось сказать ей, чтобы она успокоилась, иначе она заставила бы всех корчиться на полу. Когда я принимаю следующую позу, он подталкивает меня локтем, еще раз машет модели и предлагает нам убираться. Что мы и делаем. Лов взял на себя смелость показать мне всю подземную художественную сцену Парижа.

Теперь, когда в город пришли март и весна, небо бледно-голубое, как будто все еще разбавленное снегом, а воздух наполнен теплом и ожиданием. Но я все еще иногда путешествую в метро, и в метро я всегда встречаю сумасшедших, которые говорят со мной так, как будто хотят, чтобы их поняли. Этот, судя по его виду, словно сошел с ума из ирландской сказки. Старик, нищий, в трех пальто за спиной, с рюкзаком у ног, с растрепанной жесткой седой бородой вокруг лица, в круглой черной фетровой шляпе на голове, с полным коричневых кривых зубов ртом с левой стороны и пустым с правой. Только после того, как я сел в поезд, я заметил, что люди образовали вокруг него пространство. Я остался с ним наедине в этом пространстве, и он начал петь. Это было нежное, пронзительное пение, приятное и странное для слуха – но он внезапно прервал его и начал судорожно кусать свое запястье, а потом закричал: "Почему!" Затем пение возобновилось (это было по-французски, но я не мог разобрать слов), время от времени прерываемое судорожными покусываниями его запястья. Затем он заговорил со мной, сказав: “Таких стариков, как я, здесь больше нет”. Последовала еще одна непонятная чепуха, затем жест набивания рта едой. “Разве это не правда?” - сказал он, смеясь, и снова начал петь. Когда я расстался с ним на станции Одеон, он все еще пел.

Чарлет? Чарлет? Кто, черт возьми, такой Чарлет? На этой маленькой площади, недалеко от Денфер-Рошро, где дождь улегся спать, ему установлена статуя. В холодной тихой сырости под деревьями остались только я и пожилая женщина, одетая в юбку, из-под которой виднеется пижама, закутанная в шаль, с полотенцем на голове, курящая сигарету.

Сейчас середина дня, темная сторона четырех. Я намеревался посетить катакомбы (как раз то, что нужно для весны), но сегодня не первая и не третья суббота месяца. В любом случае, я нашел кое-что получше, намного лучше, чем катакомбы. Это такое маленькое строение из железа и стекла, пристроенное к площади. Самая лучшая помойка, которую я когда-либо видел, настоящий дворец из помоек, и всего двадцать два сантимов за хижину. Я

раскаленная добела неопределенность

сначала пройдитесь взад-вперед по тротуару, чтобы хорошенько осмотреться со стороны, а также попробовать отлить, просто для полноты удовольствия. Мочи, наконец, нет, но я захожу. Там уютно, мадам Пипи на заднем плане восседает на своем троне, одетая как медсестра, и шесть домиков, по три с каждой стороны, по бокам черно-белой мраморной аллеи.

У мадам Пипи даже есть бензиновая плита, чтобы согреться. Я готовлю для кабины. Я как раз собираюсь повернуть ручку, когда мадам говорит:

“ Газета слева, месье. Поэтому я беру пару листов, просто чтобы доставить ей удовольствие, и вхожу. Что за место! У меня есть друзья, которые охотно сняли бы подобное заведение за двадцать два сантимов в день, но я мог бы сделать это сам. Там есть моющие средства, умывальник и зеркало, а в придачу еще и дезодорированная водичка. Все, что вам сейчас нужно, это полка для книг – даже тогда подойдет бачок – и все готово. Это может даже не стоить вам двадцати двух сантимов. Если бы вы могли доказать, что вы “печально известный нищий”, как указано в бланках, вы могли бы получить его бесплатно, с 9:30 утра до 19:00 вечера, и, возможно, вам даже удалось бы выманить его на ночь у мадам Пипи, если бы вы ей понравились. Хорошенько осмотревшись и выдернув вилку из розетки просто для реалистичности, я выхожу, пораженный и восхищенный. Я иду к мадам Пипи, чтобы заплатить то, что я должен:

“Прекрасное у вас тут местечко”, - говорю я.

“Неплохо”, - говорит она с республиканской скромностью.

Я иду по бульвару Сен-Жермен поздно вечером в субботу. Прямо перед магазином Липпа пожилая женщина, закутанная в грязное пальто и с корзинкой в руке, внезапно широко разводит руки и кричит: “У меня лихорадка, мне жарко, как в аду!”, и убегает прочь по улице. На улице Ренн бродяга спит в дверном проеме, рядом с ним опрокинута бутылка, и вино темным пятном разлилось по тротуару. На Монпарнасе мужчина издает птичьи звуки, хриплое чириканье, с помощью устройства, которое он держит во рту и которое продает по одному франку за штуку. Всякий раз, когда мимо проходят девушки, он щебечет громче, чем когда-либо, и плетется за ними в большом тяжелом пальто, размахивая руками и крича: “Берегитесь, девчонки, вон идет мужчина”. На улице д'Одесса живет одинокая проститутка. И идет дождь.

Сон:

Планеты, должно быть, остановились. Луна там, наверху, огромная и голая, лед струится из ее носа, снег, как перхоть, сыплется с ее зеленоватых волос. Солнце, должно быть, похоронено глубоко в бездне ночи, как обнаженный сон. На самом деле я пишу для того, чтобы снова привести все в движение.

Где-то в солнечной системе есть препятствие, спица.

на окраине гипербореи 33

Движение замедляется, ребята, я скован льдом, с мачт капают сосульки. Воздух похож на наждачную бумагу. Я пью этот ничтожный черный кофе, и он застывает у меня в желудке, он никогда не дойдет до моего сознания, я напрасно отравил себя.

Нужно быть настойчивым. Стою на носу, вглядываясь в серую даль. Даже тюленя нет.

Я взбираюсь на мачту. Ничего.

Я снова взбираюсь на мачту, привязываю щетку к верхушке мачты и взбираюсь по щетке. Я вижу лишь слабую красноту далеко внизу, за горизонтом.

Я покидаю корабль. Я начинаю путешествовать, я путешествую годами. Я делаю снегоступы из своих костей и волос, я высасываю собственный костный мозг для питания.

На Рождество, в качестве особого угощения, я ем глаз и ухо.

Однажды я нашел мышь. Но я ее не съел. Я держал ее как компаньона, я все время разговаривал с ней. Я научил ее всему, что знаю сам. Эта мышь теперь может говорить на ирландском, валлийском, английском, шотландском, испанском, французском, немецком, итальянском, португальском, русском, финском, венгерском и немного на японском. Позже он некоторое время преподавал лингвистику в новом Американском университете Микки Мауса, прежде чем уйти в отставку из-за отвращения к низкому интеллектуальному уровню и вернуться к работе. Я не знаю, что бы я делал без этой мыши.

Я продолжал и продолжал. Я вел дневник. Когда моя бумага закончилась, я сделал себе татуировку, используя специально изобретенную систему рун. Самая интересная часть этого дневника написана на моей левой ягодице, но она еще не опубликована (по моральным соображениям). Кроме того, поскольку примерно в то же время я изобрел еще более сокращенную систему письма, о которой сейчас забыл, семиотики испытывают некоторые трудности с интерпретацией знаков.

Все, что я могу сказать, это то, что когда-нибудь правда выйдет наружу. Сейчас моя задница находится в центре современных лингвистических споров. Это самая крупная вещь со времен Свитков Мертвого моря, и она обещает стать бесконечно более важной.

Я не буду описывать вам муки и ужас этого путешествия.

Вы прочтете это, как только "моя задница" будет опубликована. Позвольте мне просто сказать, что я был действительно рад наконец–то встать одной ногой на горизонте, а другой - на солнце, прежде чем дать последнему такой удар пяткой, что оно закружилось так быстро, что моя спина покрылась волдырями, прежде чем я сохранил равновесие, а вокруг меня начали расти манго.

Да, манго.

Теперь у меня есть ранчо по выращиванию манго на месте, которое когда-то было ледяной пустыней.

И те, кому следовало бы знать, считают меня самым оригинальным писателем, появившимся во вселенной с тех пор, как Бог составил для нее свои заметки.

раскаленная добела неопределенность

Моя жизнь - это большая пенистая река, голая, как ад, и в десять раз холоднее.

Я думаю, на баржах. Баржи компании White Inspiration, которые курсируют сюда вверх по реке из Руана и дальше. Я стою на мостах, полная Решимости и Независимости, и смотрю сверху вниз на свою жизнь.

И вот я вступаю в новую зиму. Для меня это всегда зима: конец зимы, начало зимы, середина зимы, но всегда зима.

Они все пытаются сказать мне, что сейчас весна. Но меня им не обмануть. Я не зря родился в Глазго.

Подумать только, что я, знающий ничто наизнанку, носящий его как пижаму каждую ночь и как нижнее белье днем, думать, что я должен продолжать жить, продолжать жить, чтобы думать. Думать о небытии и продолжать жить. Я обнажен настолько, насколько это возможно, не создавая помех обществу.

Я должен отправиться в уединение, где есть солнце. Но для меня до сих пор зима всегда была многолюдной.

Из тишины вырастает большой холм дождя, теперь уже тонкие деревья, черные сосны, озеро, по которому стекают медленные волны, лодка, цепь, камень, бамбуковый стебель, хижина и шалфей. Мудрец пишет. Дождь большими голубыми лунами падает на его бумагу. Чирикают два воробья.

Все это исходит из тишины. Мудрец поднимает глаза, и я узнаю себя тысячу лет назад. Сейчас 900 год, и на бамбуковом стебле сидят два воробья.

Я выхожу под дождь. Я раздеваюсь догола. Все волоски на моем теле пытаются пустить корни в землю. Я спускаюсь к шипящему вздыхающему озеру и вхожу в воду.

Дождь и новый уровень тишины.

А, девушка в черном

куда ты идешь

своим красным платком

твои мягкие красные губы

и твои безумные глаза

какие двери собираются закрыться перед вами

ты, чья метка в этот момент

это открытая дверь в рай

на окраине гипербореи 35

Под ее небесно-голубой комбинацией виднелась самая толстая вершина Венеры, которую я когда-либо видел, прелестная маленькая бомболия с массой шелковистых черных волос, примятых, как трава на ветру, из-за тугого нейлона, который ее прикрывал, я медленно провел пальцами по муфте, затем внезапно скользнул ими ниже, в сочную, прелестную выемку с толстыми губами, от чего она ахнула и начала двигаться и стонать, так что желание, которое сжимало меня, пронеслось по всему телу от живота до горла, и я уложил ее в постель, а она вздохнула. потушил лампу и тихо вошел в нее, как лодка в стапель.

В разное время разные места притягивают меня. Была неделя, когда я не мог оторваться от бульвара Маджента, другая, когда все сады Парижа, казалось, протягивали мне цветы, еще одна, когда все, о чем я мог думать, - это прогуливаться взад-вперед по вестибюлю Северного вокзала. И так далее. Я вбиваю себе в голову, что я должен куда-то пойти, и как только это приходит мне в голову, это оказывается у меня в ногах, и я должен идти. Это суеверие. Я выжил после какой-то великой катастрофы и пытаюсь восстановить связи.

Я хожу и пишу по тем же причинам. Совершать правильные движения и восстанавливать утраченные отношения.

На данный момент это темная бессонная ночь, и я снова прокручиваю в голове то, что я с трудом могу назвать событиями, скажем, персонажами сегодняшнего дня, особенно в его начальной точке: в полдень.

Все началось с великого молчания. Я почувствовал это, когда поднимался по улице Монтань-Сент-Женевьев, почувствовал, что это становится более плотным и интенсивным с каждым шагом, который я делал вверх. Я искал знаки.

В полдень в городе тихо. Собираются только те, кто не ест.

Полдень - это своего рода ночь. Ночью находятся только те, кто не спит. Мир тратит свое время на переваривание пищи и сон. Именно потому, что мне нужно делать мало ни того, ни другого, у меня так много свободного времени.

Полдень, тихо, подъем. Солнце было белым, дул легкий ветерок. Солнечный свет развевался, как вуаль. Как будто солнце пыталось скрыть от меня что-то больше, чем что-либо другое. Или это был единственный способ привлечь мое внимание и настроить меня на наивысший уровень ожидания? Я поднимался, и вуали развевались передо мной. Не было ни напряженности, ни тяжести, но какое-то парение, присутствие, зависание, возможно, одно из тех присутствий, или то присутствие, которое я ищу.

На улице Лаплас я увидел детей, игравших в пивер, и остановился, чтобы понаблюдать за ними, и спросил маленькую китайскую девочку, как называется эта игра, и она быстро, отвернувшись, ответила мне: улитка марель, и начала прыгать по нарисованной мелом спирали, а когда закончила, бросила на меня взгляд и улыбнулась, но была озадачена. Я долго стоял

раскаленная добела неопределенность

время наблюдал за ними, стоя неподвижно в тени напротив китайского ресторана. А потом внезапно двинулся дальше.

Вышел на улицу Валетт и с этой улицы, увидев внутренний двор, вошел в него по узкому коридору. Это был мощеный двор, вокруг него высоко вздымались грязно-белые стены, и в нем светило солнце.

Я стоял во дворе, залитый солнцем, и из тени вышел черный кот. Это была кошка с самыми зелеными глазами, которые я когда-либо видел, чистыми изумрудными, текучими, бесконечными, и только дикий черный разрез зрачка олицетворял их. Кошка подошла ко мне, и я был очарован ее глазами. Я уставился в эти кошачьи глаза. Мы были единственными живыми существами во дворе, и мне захотелось заглянуть коту в глаза, но он недолго смотрел, отвернул голову, даже растянулся на булыжниках и притворился, что засыпает. Но оно поднялось снова и закружилось вокруг меня, встретившись с моими глазами, и зелень расширилась и стала более яркой, и я упал в океан.

Когда я пришел в себя, кошки уже не было, а лицо женщины было приклеено к одному из окон и пристально смотрело на меня. Когда я поднял глаза, она быстро отвернулась. Я покинул двор тем же путем, каким пришел.

Бродя сегодня днем по залам Лувра, я ненадолго остановился перед копией Венеры Книдосской, самой красивой греческой статуи, которую я знаю. Я думал также об индуистской статуе Лакшми в музее в Эдинбурге: черная статуя, немного покрытая пылью, но так много пальцев, будь то в Индии или в Шотландии, мимоходом касались маленькой бугристой любовной дырочки, что по контрасту с остальным телом она ярко сияла. Я стоял там, созерцая груди Венеры и любовную дырочку Лакшми, пока один из охранников не сказал мне, что пора закрываться. Затем я вышел в вечерний Париж, ища груди Венеры и любовную дырочку Лакшми в единственном живом теле, и ощущение вечной жизни затопило мой расширяющийся мозг.

Сон:

В какой-то момент я лежу на спине, и вокруг меня растет лед. У меня есть около десяти секунд, чтобы принять удобное положение. Если я не найду его, я, вероятно, проведу миллион лет в агонии. Но я узнаю об этом примерно через первую тысячу лет. Я пытаюсь расслабиться. Я успокаиваюсь. Лед обволакивает меня. Я слишком нервничаю, чтобы спать. Я просто продолжаю смотреть на утолщающийся лед. Я никогда не знал, что тишина может быть такой. Прямо к западу от меня виднеется косяк рыбы, поблескивающий зеленым и красным, выстроившийся веером в идеальный профиль и движущийся на север. Дальше есть что-то похожее на дверь, большая

на окраине гипербореи 37

замочная скважина. Если лед сдвинется, говорю я себе, возможно, я смогу пролезть туда. На севере есть лошадь, нет, женщина, женщина в плаще из маковых листьев. Мне любопытно знать, за что ее поймали. Вокруг нее летают несколько голубых чаек с оранжевыми клювами, с которых стекает ледяная белая пена. Там есть шпиль с золотой яхтой на вершине. Я говорю себе: это старая деревня.

При этих словах все вокруг меняет цвет, и я знаю, что прошло первое тысячелетие. Листья мака стали лиловыми. Чайки пожелтели. Я начинаю чувствовать боль, сначала я не понимаю, откуда она берется, но потом понимаю, что мизинец моей правой руки искривлен.

Я пытаюсь разобраться в этом. Весь ледяной пейзаж превращается в штормовое море, меня тащит по морскому дну, подбрасывает течением, и, наконец, прилив выбрасывает на остров. Сейчас ночь. Я лежу на белом песке.

Утром я нахожу рощу манго и ем после тысячелетнего голодания. Я решаю, что останусь здесь навсегда. Но манговые деревья начинают удаляться, и вскоре плоды превращаются в бесконечное созвездие, и я оказываюсь посреди пустыни. Я вижу козу. Она убегает, на шее у нее позвякивает колокольчик. Я следую за ней. Пустыня много раз меняет цвет, но я все еще иду за козой, ее шелковистая белизна сверкает, как огонь.

Когда я видел себя в последний раз, я все еще блуждал по пустыне.

КОМНАТА 3

Краткое введение в изучение эскимосов

“ Говорю вам, либо мы найдем новый общий язык, либо превратимся в эскимосов.

БРАЙС ПАРАЙН, Небольшой трактат о языке В первую ночь на новом месте. Понимая, что у меня нет подушки, а было бы неплохо иметь ее, я использую "Малоизвестные Religious Cults Дасгупты, завернутые в мой пуловер.

Эл Хак вернулся в Соединенные Штаты со своим эзотерическим рюкзаком, чтобы основать сообщество отчаянных посткоманчей на десяти квадратных милях пустыни Арканзас, которые достались ему по завещанию.

Кензен вернулся в Японию, чтобы усовершенствовать свое обучение в монастыре Хоккайдо. Я единственный из нашего рода, кто остался в Европе, и это становится все труднее с каждым днем, во всех отношениях.

Ноль отчаяния. Даже сам Великий Маниту (согласно тому свитку посвящения оджибва, который я прикрепил над своей кроватью) предпринял три попытки, прежде чем ему удалось создать идеальный мир.

Пошли в китайский ресторан "Лонг Фонг" дальше по дороге. Там ни души – за исключением, если уж на то пошло, трех старых китайцев, которые хохочут до упаду, сидя на дне моей тарелки с супом. Я покончил с супом и наполовину расправился с курицей и бамбуком, когда вошел маленький толстый китаец с зонтиком, молниеносно расправился с миской риса, дважды взмахнул ею и исчез. Я немного посидел в одиночестве, потягивая чай, потом вернулся в свою комнату, чтобы почитать стихи Ли По "Там, на Сычуаньской дороге".

краткое введение в изучение эскимосов 39

Когда лед заполнит небеса

и девушки сжимают свои бедра

– слава Богу, это не совсем правда, но, тем не менее, это милое маленькое двустишие. Пришло мне в голову сегодня утром, когда я ждал автобус. Я всегда благодарен за маленькие милости.

Сон:

Место действия: автобусная станция Greyhound в Кливленде, штат Огайо.

Эта девушка показывает мне фотографию ребенка, которого она только что родила в Сан-Франциско.

“Очень надеюсь, что я не фейдер ”, - говорю я, смеясь (в то время я учил шведский).

“О, но это так”, - говорит она.

“Кенаво” , говорю я (я также изучал бретонский).

И вдруг у меня была срочная встреча с группой саамов в Лапландии.

В Национальной библиотеке, перелистывая номер Журнала Общества американцев (том 13, № 2, 1921), я натыкаюсь на упоминание о байдарке длиной 7 ярдов и шириной 2 фута, обнаруженной в конце семнадцатого или начале восемнадцатого века (записи расходятся) в устье Дона. В нем мужчина

“покрытый волосами, говорящий на языке, которого никто не мог понять”.

В Абердине предпринимались все попытки сохранить жизнь инуиту, но он умер в течение трех дней, совершенно измученный Бог знает каким долгим путешествием – откуда, из Гренландии? Дикие ветры, разбойничьи волны и сумасшедшие течения, должно быть, унесли его от родного берега далеко в море, когда все, что он мог сделать, это держаться, следуя за движением. Что касается каяка, то он был сдан на хранение в колледж Маришал в упомянутом городе Абердин. Если я когда-нибудь вернусь в Шотландию, то это будет что-то вроде этого каяка. Дрейфуя здесь, в асфальтовом океане, среди мириад падающих звезд и мигающих огней северного сияния, Кеннет из Уайтленда пишет свою книгу о каяках.

Я иду по льду

по тонкому льду

Я стал бедным

как эта бедная земля –

новая страна

Магия

формула,

Гренландия

раскаленная добела неопределенность

Иногда, если я позволю себе расслабиться, а я это делаю, я просто буду бродить по этой комнате, как бешеный волк, с явным отчаянием, грызущим мой живот, – а в другое время я замолкаю, безмятежно счастлив, сидя здесь, в пустой комнате, с голыми стенами и мансардным окном.

Шаманы рождаются на Крайнем Севере, у источника ужасных болезней.

Эскимосский информатор Расмуссена

Отступаю, отступаю назад – сквозь штормы, сквозь слепоту, в долгих непрозрачных ползаниях, а иногда и внезапных сдвигах, отступаю.

Потерять идентичность, чтобы достичь наконец (возможно?) анонимной плотности.

Вниз и вглубь

нужно было отпустить это путешествие

Путешествия

песня,

Нецилик

Эскимосский

Все это происходит за великой китайской стеной, в тишине, в которой такие слова, как писатель, поэт, художник, философ, ученый, психолог, теряют значение.

Небо затянуто облаками, и день темный дикая утка на северном ветру, и вот-вот выпадет снег КАО ЧЕ

“Совсем одна?” - так всегда приветствует меня маленькая рыжеволосая официантка из русского ресторана недалеко от Сен-Мишель. - Опять совсем один, мистер Кен?

Я одинокий белый волк, маленькая мама, одинокий белый волк из трансцендентных степей. . . .

Когда она видит, что я читаю книгу, она говорит: “Ах, учись, учись”.

Когда я ем мало, она говорит: “Это мужская еда?”. Когда я съедаю еще, она говорит: “Теперь ты действительно ешь мистера Кена”.

Полночь:

Изгнан

играет холодную музыку

на моем скелете

знакомство

пустая комната

краткое введение в изучение эскимосов 41

Шотландия в комнате со мной сегодня вечером (шотландия Майкла Скотта и Призрака доктора Лонга) в форме бутылки старого солодового виски прямиком с одного из островов. Я сижу в комнате на седьмом этаже в Париже, в которой почти нет места для жилья, пью виски и думаю о ночах в Глазго (большая река проституток), днях в Эдинбурге (восточный ветер уносит все прочь, превращая в отчаянную серость) и кабинете в Калроссе, где я отсиживался в шестнадцатом веке, изучая алхимию. Другими словами, запредельно пьяный, как и все одурманенные шотландцы отсюда и до скончания веков. Пришло время тибетцам проповедовать нам Евангелие, последняя толпа оставила нас в адском беспорядке.

Зимой белый дом кажется еще более убогим, чем когда-либо За соломенной дверью лает собака

В ночь ветра и снега кто-то возвращается домой ЛЮ ЧАН ЧИН

Сон:

Бродим с Леной по улицам Мюнхена.

Мы заходим в знакомый ей книжный магазин, антикварное заведение, где рассматриваем коллекцию старинных гравюр: деревни, города, холмы и морские пейзажи с лодками. Я говорю ей, как сильно они мне нравятся.

И вдруг я оказываюсь на острове, где-то недалеко от Гельголанда.

Я хожу по острову круг за кругом и пишу о нем на десяти разных языках.

В конце концов, я стою на краю обрыва и смотрю в серую пустоту.

Крошечная эскимосская девочка (грудь-иглу и льдисто-зеленые глаза) чуть не расцарапала мне спину. “Это я сделала?” - спросила она сегодня утром, сама удивляясь своей ночной свирепости.

Атунгай был великим шаманом, которого охватило желание путешествовать по всему миру. Но он хотел, чтобы с ним была женщина, сильная женщина, бездетная. Поэтому он начал присматриваться ко всем бездетным женщинам, пока не нашел ту, которая ему подходила.

Затем он отправился в путь. И, наконец, он подошел к высокому, крутому утесу. Когда он взобрался на вершину высокого, крутого утеса, он начал путешествовать по всему миру. Он был великим шаманом, он держался внешних границ.

Когда он познакомился со всеми разными людьми земли, он вернулся домой. Но он вернулся домой другой дорогой, чем та, по которой уходил. Он был действительно великим шаманом, этот.

Эскимосская легенда о Нецилике

раскаленная добела неопределенность

Они все еще принимают меня за шотландца. Но я стал эскимосом по натурализации. На самом деле, даже это только для моего паспорта – на самом деле я гипербореец. Никто много не знает о гипербореях. Гипербореец находится на неустойчивом пути к чему-то далекому.

То, что люди видят, - это хаотичность (камни, которые он оставляет на своем пути), то, что он видит, - это вспышки далекого. Никто не может ничего определить в этой области. Это на девятьсот миль дальше литературы, на девять тысяч миль дальше цивилизации.

Я пробуждаюсь ото сна

с утренним криком серой чайки

Я встаю с постели

с утренним криком серой чайки

Я стараюсь не смотреть

навстречу тьме

Я обращаю свой взор к свету

Эскимосский

формула

для

защита

ВЫКЛ

болезнь

Пишу о старом желтом предке, Шарле Бодлере, из

В “современной поэзии” (ба – тупое выражение, но оставим это в стороне) один критик сказал, что он был в отъезде на Камчатке. Это все еще был всего лишь литературный образ, но критик почувствовал что-то сквозь свой культурный катарсис: высокий, чистый воздух, к которому его осведомитель не привык.

Палеосибирский элемент в реальной работе нашего разума в эти мрачные дни.

Территория К.

Палеосибирь и путь на восток.

Камчатка связана с северояпонским островом Хоккайдо архипелагом Курил.

Архипелаг – слово, которое я всегда любил. Образ мира.

Белый архипелаг.

Мне не нравятся люди, которые много болтают. Реальная практика гораздо важнее. До тех пор, пока не будет достигнуто полное осознание истины, человек должен держать рот на замке и продолжать свою работу.

МИЛАРЕПА

“Эйнштейн может ложиться спать”.

Он долговязый русский, около шестидесяти лет, здесь со мной, в два часа дня, в маленьком ресторанчике, а за окном падает снег, превращая Париж в Санкт-Петербург.

- Ура, он может идти спать...

краткое введение в изучение эскимосов 43

Сергей - математик, без работы, живет на Монпарнасе, в паре комнат с женой и пятью детьми. Хочет немного тишины и покоя, чтобы продолжить работу над дифференциальным анализом. Все, что ему нужно, по его словам, это кресло-качалка с виллой вокруг него где–нибудь в Швейцарии.

Человек , который сидит

во владениях темного дождя

наблюдаю за голубой луной

Я также изучаю математику:

В течение нынешнего столетия произошли глубокие изменения во мнениях физиков относительно математических основ своего предмета. Квантовая механика дает хороший пример новых идей. Это требует, чтобы состояния динамической системы и динамические переменные были взаимосвязаны довольно странным образом, который непонятен с классической точки зрения.

ДИРАК, Квантовая механика

В кафе молодой английский журналист, приехавший написать статью о парижском метро:

“ Я из Черной Страны.

Черт возьми, мы все из Страны Черных, парень. Некоторые из нас пытаются попасть в Страну Белых.

Страстное желание, побуждающее людей отвлечься от утомительных задач повседневной жизни и позволить душе жить своей собственной внутренней жизнью, заставило их инстинктивно открывать для себя самые странные вещества. Они обнаружили их даже в тех областях, где природа скупыми и где то, что она делает предложение, кажется, далеко не обладающих свойствами, которые позволяют мужчин, чтобы удовлетворить это желание. В Северо-Восточной Азии, в районе Сибири, пересеченном реками Оби, Енисей и Лена, и ограниченном на севере морем льда, а на востоке морем Беринга, самоеды, остяки, тунгусы, якуты, югакиры, чукчи, коряки, жители Камчатки, в какой-то отдаленный период обнаружившие у Agaricus muscarius свойства, позволяющие им также выращивать наслаждайтесьчасами состояния, которое для них является счастьем.

Л. ЛЕВИН, Фантаста

Прошлой ночью женщина, примерно тридцати пяти лет. Темные круги под сосками, темный живот, еще темнее там, где кожа сморщилась.

раскаленная добела неопределенность

Долгое путешествие к открытиям.

Наконец, землетрясения в Маньчжурии.

Язык: gniak: a

кангерсе: вимак: я

кула: немак: я

язык: gniak: a

кангерсе: вимак: я

кула: немак: я

аянге: лека: к: а

a: комплект: ean: ikit: e

вопрос: вара

эрче: руаман: а

вопрос: вара

В старом номере "Анналов Французской академии наук", который я подобрал на набережной, я натыкаюсь на упоминание о некоем Арчибальде Скотте Купере, который в июне 1858 года опубликовал на французском языке статью о новой химической теории, касающейся структурирования атомов в молекуле, в частности, связывания атомов углерода для образования более крупных молекул, в конечном итоге нового элемента. Сын владельца фабрики в Киркинтиллохе, к северо-востоку от Глазго, Купер учился в университетах Глазго, Эдинбурга и Берлина, прежде чем переехать в Париж, где работал в частной лаборатории Чарльза Вурца.

Именно там, в Париже, он написал свою статью О новой теории химии, которую он попросил Вурца представить Французской академии.

Либо из-за того, что Вурц медлил с публикацией, либо из-за того, что Академия на мгновение отложила ее, поскольку Вурц не был членом указанной Академии, публикация статьи была отложена. В результате статья Августа Кекуле по аналогичной теории появилась раньше него в Германии, так что именно Кекуле достался весь кредит доверия и репутация.

Результатом для Купера стал приступ депрессии и полное исчезновение из поля зрения науки. Его теория на самом деле была более сложной, чем теория Кекуле, и включала в себя более тонкие связи и структурирования.

Он также изобрел новые средства для написания своих формул, используя, в дополнение к элементным символам периодической таблицы, систему тире и пунктирных линий. Но все это было утрачено. Приступ депрессии Купера продлился тридцать лет, которые до своей смерти в 1892 году он провел в тишине в семейном доме в Киркинтиллохе, наблюдая за течением Кельвина.

краткое введение в изучение эскимосов 45

Атомы ощущений, опыта, знаний, познавательных способностей собираются вместе на высоком энергетическом уровне, создавая новый элемент жизни и мышления.

Мой чайный завтрак был приготовлен татаркой наамурской воде, которая вытирала свой глиняный чайник конским хвостом.

КАРЛАЙЛ, Сартор Ресартус

Карлайл – еще один слегка обуржуазенный представитель моих радикальных шотландско-шаманистских предков.

В русском ресторане снова темнеет снег. “Как в России”, - говорит маленькая рыжеволосая официантка. Пьяный из Минска или Пинска выходит на тротуар и медленно растирает снегом лицо военнопленного, чтобы остудить мозги. Я стою рядом с ним, и мы говорим о героях нашего времени. Онтологические герои. От Измаила до Лермонтова.

Трудно разглядеть белых медведей в ледяной пустыне. Поэтому, прежде чем отправиться в свою экспедицию, охотник закрывает лицо капюшоном и, держа в руке нож, поет волшебную формулу: Эйя! Eya!

из глаз какого животного

обрету ли я зрение?

от зорких глаз серой чайки

Я обрету зрение.

Сырое холодное утро, и я отправляюсь на прогулку в район Марэ.

Едва начавшись, я натыкаюсь на Ирландский отель (по соседству с ним кафе Le Celtique), который переносит меня на холодные и ветреные берега Внешней Кельтики, где я остаюсь, пока они не превращаются в японские острова, потому что в маленькой галерее на площади Вогезов проходит японская выставка – реальное пространство, метафизическое пространство, с цитатой из каталога Кандинского: Белый звенит, как тишина, которую might be understood После этого я бесцельно брожу по любой улице: Рю дю Руа-Доре, Рю Пайен, пока, в конце концов, не упираюсь в Цирк Ивер, где спускаюсь в метро, высматривая глаз, грудь, дверь.

раскаленная добела неопределенность

В пустой комнате:

В такие моменты атмосфера настолько плотная, что трудно дышать. Земля, лед, ветви деревьев трескаются с глухим ........... Звонкий удар топора по дереву можно услышать на большом расстоянии.

ЧАПЛИЦКАЯ , абориген Сибири

В небе лает рассветная гончая.

Ну, я купил этот роман, в нем пятьсот страниц, американский, "Бред старого ангела полуночи", а еще я купил полбутылки виски и, подкрепившись таким образом (это было как в старые добрые времена в Глазго), погрузился в ночь. Сейчас уже больше десяти утра следующего дня. Роман прочитан и мертв, бутылка пуста, и сказать больше нечего, совсем ничего, совсем, совсем.

Старый Красный Боун бьет в свой барабан.

Земной корень

великий земной корень

Я дарю тебе

текст этой песни:

темные столпы мира

белеют

Магия

слова,

Нецилик

Эскимосский

Потерянным племенам югакиров, чукчей, коряков, айнов, гиляков, тунгузов, самоедов, остяков, вогулов - привет и преклонение. Ночь темна, братья. Луна заперта в сумасшедшем доме и бредит о давно ушедшем солнце. Звезды больше не говорят о светлой логике.

Море медленно ползет, усеянное тушами отравленных китов.

Люди тундры и тайги, наши души странствуют в тумане, и песен нет. Мы уходим все дальше и дальше в свое молчание.

Вальдемар знал о нас, но кто знает Вальдемара? Скоро даже скалы забудут о нас.

С этой девушкой сегодня днем у меня создалось впечатление наполненной соком березы с крепкими корнями, поблескивающей в прохладном, чистом воздухе.

краткое введение в изучение эскимосов 47

“Париж, ” любил повторять Эл Хак, - это не совсем рай”. Совершенно верно, друг, но на данный момент сойдет и так. Это раскаленная добела неопределенность.

Этим рассветом я иду один.

Когда Миларепа вернулся в свою пещеру, он обнаружил там пятерых демонов с глазами размером с блюдца. Один сидел на корточках на своей кровати и читал дьявольскую проповедь, двое слушали и смеялись, еще один готовил странное блюдо, а пятый нетерпеливо листал страницы книги.

Чайка

тот , кто

рассекает воздух своими крыльями

тот , который обычно

над нашими головами

чайка, поднимись туда

спустись ко мне

у тебя красные крылья

там, наверху

в прохладе

айайайай!

Магия

слова,

Нецилик

Эскимосский

Над Парижем густо падает снег. Венсенский лес - коллекция прекрасных картин, воспетых в песнях.

Ах, пока я был болен, выпал снег, влажный и тающий, и я встала в течение ночи, чтобы посмотреть на пейзаж. Никогда природа не казалась мне более трогательной и чувствительной.

ВАН ГОГ

В 2 часа ночи у мостов Парижа голубые глаза.

Когда Миларепа принял Гамбопу, который должен был стать его лучшим учеником, был заварен чай, и Миларепа помочился в него, “отчего он стал очень вкусным”.

раскаленная добела неопределенность

Две баржи плывут вверх по Сене бок о бок, как пара влюбленных китов, а на носу у них кричат чайки.

Пока все они строят планы на будущее или шумно жестикулируют на сцене, я сижу здесь один и бью в старый шаманский барабан.

Знаки на моем барабане: рыба, чайка, три кости, танцующая фигура и стрела.

Может быть, в конце концов, мне стоит отправиться в Китай, в какой-нибудь старый потерянный Китай разума. Может быть, именно это я и делаю (обходным путем) – бесполезно приезжать в Китай, просто еще один иностранный дьявол. Да, еду в Китай обходным путем. Чей Китай? Мой Китай. Никакого Китая.

Когда ты сможешь жить в тихом уединении

Зачем думать о странствиях по другим землям?

Поскольку вы медитируете на своего Будду-гуру

Зачем вам кружить по Лхасе?

Пока ты наблюдаешь за игрой своего разума

Зачем вам нужно видеть Храм Самье?

Если у вас внутри есть уничтоженные сомнения

Зачем вам нужно посетить Марнго?

Поскольку ты практикуешь учение о линии передачи шепотом Зачем тебе посещать достопримечательности Лоро и Ньяла?

Если вы сможете проникнуть в свой внутренний разум

Зачем ходить кругами вокруг Крадрага?

МИЛАРЕПА

Букинисты Сены – чайка садится на экземпляр Камасутры и издает атлантический крик, который сам по себе является сутрой: Ка! kaya gaya! ка!

КОМНАТА 4

Отшельник с улицы Гей-Люссак

“Склонность разума к универсальному - это то, что создает оригинальные произведения в философии и поэзии”.

ШОПЕНГАУЭР, Парерга и Паралипомены Под землей утром, под землей по утрам полно народу, скрип поезда, душная тишина, сбившиеся в кучу люди, и вдруг из толпы раздается женский голос:

- Если ты не хочешь получить по физиономии, тебе лучше прекратить свою чертову возню.

Нежный голос Парижа. Обращается не ко мне, а к скрытному парню, который внезапно покидает нас на следующей станции.

Одна из первых вещей, которые я делаю, - это состригаю волосы на голове на пять месяцев.

Нет смысла вешать знаки для полиции, ненавидящей длинноволосых; здесь, в загоне, есть над чем поработать, и я не хочу, чтобы кто-то вмешивался. Готов начать все сначала. Приходи и уходи, приходи и уходи, когда же все это закончится?

Телеграмма всем, кого это касается: “Ушел в сердце тьмы”.

В то время моей единственной мыслью было полностью исчезнуть из круга моих обычных родственников. Итак, я поискал какое-нибудь незаметное жилье и, наконец, нашел именно то, что искал, в храме the Shingon sect, in the vicinity of Matsuba Street, in the Asakusaквартале Асакуса.

ТАНИДЗАКИ ДЗЮНЪИТИРО , Секрет

раскаленная добела неопределенность

Да, секрет. Единственный способ для некоторых из нас выжить и заняться настоящей работой - быть чертовски скрытными.

Инженер, которому я даю уроки английского, говорит, что Третья мировая война (о которой он говорит так, как будто это будут каникулы следующим летом) не будет такой катастрофической, как утверждают паникеры. С этим, по его словам, будут бороться с помощью малых атомных бомб. О, все в порядке, говорю я, я действительно некоторое время беспокоился.

Когда ты странный

Из - под дождя появляются лица

Когда ты странный

Никто не помнит твоего имени

Когда ты странный

ДВЕРИ

Невероятно счастлива здесь.

В этой убогой комнате, пустой, как монашеская келья, в самом центре Парижа.

Дождь барабанит в мое окно, уличное движение шипит и ревет на улице Гей-Люссак.

Мои рукописи и книги лежат под рукой на этих грубых деревянных полках. К стене приколоты пачки заметок.

Именно так, в самый раз.

Тупик Шеваль-Блан (пассаж Белой лошади), площадь Бастилии.

Не могу пройти мимо этого места, не вспомнив старую китайскую поэму: На десятый год они прибыли в Индию то есть Ца-ин и те, кто путешествовал с ним там они встретили Кшьяматангу и Чо-фа-лана и получили много книг на санскрите

их они привезли домой на белом коне вот почему

когда император приехал строить монастырь к западу от Ло-яна

там, где они могли приступить к переводу, он назвал это место "Монастырь Белой лошади" В девять я спускаюсь в китайский ресторан перекусить: салат из крабов, говядина с карри и рис, а на угощение - полбутылки "Кот де Прованс".

Работал весь день.

отшельник с улицы Гей-люссак, 51

Розовые отблески вина на белой скатерти.

Красный рассвет в Сибири.

Он переправился через реку и направился в страну Вэй.

Pi Yen Lu

Всего в нескольких ярдах дальше по улице Поль Валери работал с классной доской и скелетоном. Упражнения в середине зимы. Но мой путь и вероятный исход отличаются, очень сильно.

Наткнулся в библиотеке Сорбонны на еще один интересный старый текст из Библиотеки Philosophorum Medii Aevi, озаглавленный De Contemptu Mundi. Некоего Бернарда Сильвестриса, бретонца, XII век. Философия паники. Видение стихий: “Из бурлящей неразберихи возникла сила огня и разогнала первобытную тьму быстро разгорающимся пламенем, которое замерцало над водой вместе с летящими тенями”.

Воспоминания о Риме и Венеции, Тибре и По, лесах и побережьях Бретани. “Через природу к знаниям”. Полнота, воплощенная в полном виде: интегрируйся из интегро, пульхрестись из пульхро.

Это монгольское лицо. Затерянное в толпе. Безупречно красивое, допотопное спокойствие. Я говорю “монгол” – возможно, татарин. Потому что это не было типично китайским, японским или индокитайским. Казалось далеким, отстраненным. Я почти пожалел, что никогда этого не видел. Это меня зациклило и будет зацикливать. Вероятно, я никогда больше этого не увижу.

С течением веков и буддизм, и индуизм усилили психологический самоанализ, с которым мы встречаемся на самой заре религиозной жизни Индии. На мандалу была спроецирована драма космического распада и реинтеграции, заново переживаемая индивидуумом, единственным распорядителем своего собственного спасения, то есть его возвращения к логосу сперматикосу .

ТУЧЧИ, Теория и практика Мандалы В очереди за билетами в метро кто-то трогает меня за плечо и говорит, когда я оборачиваюсь: “Что это значит, что это значит для Германии?

(‘Извините, вы говорите по-немецки?”) " Высокий молодой человек, тощий.

Я говорю: “Да”. “Вундеркинд-бар”, - говорит он. Из Франкфурта, в Париж на два или три дня. Спрашивает, могу ли я порекомендовать ему дешевый отель. Затем спрашивает меня о “поездках” – “Кто такой канн ман Трипс кауфен?

раскаленная добела неопределенность

(‘Где вы можете купить путевки?’) ” Сначала я ничего не понимаю, потом понимаю, что он ищет кислоту. Я говорю ему, где он найдет гостиницу, а также где он, возможно, сможет раздобыть немного ЛСД. Но приезжать в Париж из Франкфурта (где, по его словам, все скучно, из-за слишком больших денег, зувиэль Гельд ) с мыслью о том, что ты свалишь отсюда, как только приедешь, кажется немного странным. Но ведь я родом не из Франкфурта.

Ресторанчик "Маленький тунисский кускус" на улице Сен-Северен. Заходит девушка, тихая, блондинка, симпатичная. Из Ванкувера. Ищу работу.

Просто еще одна девушка, затерянная в городе, несущая обещания.

Сон:

Дом Гая горит со всех сторон.

Он звонит не в пожарную команду, а в джаз-бэнд и просит их сыграть Блюз "Жестяная крыша".

“Это место скреплено не плотницким мастерством, - говорит он, - а психиатрией”.

Англичанин в кафе:

“С Парижем покончено. Нью-Йорк теперь культурный центр”.

К черту это, ты, сассеначальный болван. Центр (мы можем забыть

“культура”) - это то, где я нахожусь, где угодно. Мне не нужен ”литературный мир“ или "тусовка”. Я сам могу многое изменить и по-своему. Что касается "литературного мира”, Боже, спаси меня от этого зверинца, на каком бы языке он ни разговаривал.

Он должен рассматривать все окружающие его вещи как составляющие мандалу его самого как Ваджрасаттвы.

Shrichakrasambhara Tantra

Пригородная станция, около десяти утра. Провели ночь с пакистанкой. Мы приехали к ней домой в 11 часов. Пока я ходил бриться и принимать душ, она постелила на кровать новые простыни, а на простыни положила полотенце, потому что у нее уже третий день месячных.

“Укуси меня, укуси меня”.

Если ей нравится, когда ее кусают, то она сама кусачая, девушка из Карачи.

На самом деле я никогда не встречал такой кусачей девушки. Она чуть не откусила мне палец и кончик языка и не раз впивалась зубами мне в плечо. Все равно что лечь в постель с акулой.

отшельник с улицы Гей-люссак, 53

Рано утром она захотела пососать мой член, и я знал, чем рискую. Но все прошло хорошо.

“Привет, товарищ”, - сказал Уитмен, встретившись с ним на улице Расин, как раз напротив книжного магазина анархистов. Уитмен (старый моряк), он мне очень нравится. Париж, который я знаю, не был бы таким без него.

“Пока, товарищ”. Кстати, это Джордж Уитмен, но он говорит, что он родственник Уолта по какой-то линии. Кто знает?

Психоаналитик, которому я предложил свои лингвистические услуги, хочет изучать английский язык с помощью Эдгара Аллана По. Хорошо. Около шестидесяти лет, седовласый, все еще симпатичный, русского происхождения. Красивая квартира на бульваре Сен-Жермен: ваза с золотыми листьями ( Золотая ветвь) и мольберт с незаконченной картиной с изображением голубого цветка ( blaue Blume). Говорит, что она теряет память, как и все

– из-за плохого воздуха в городах мозг не получает достаточного количества кислорода. Несколько недель назад мужчина пытался убить ее, выбросив из окна.

Гомосексуалист. На следующей неделе он познакомился с молодым человеком и отправил его к психоаналитику. Она позвонила первому мужчине, переведя: “Ты думаешь, что ты мой фаллос, и, поскольку ты хочешь уйти, ты посылаешь на его место другой”. “Чертовски предусмотрительно со стороны парня”, - сказал я.

Таттва - это нечто такое, что нельзя познать через других, но только самим собой. Оно спокойно, неразвито словами, освобождено от всех концепций.

NAGARJUNA , Madyamikaçastra

Мы тихо лежим бок о бок, я и Парень из Карачи, после сеанса эротической йоги, как вдруг она начинает перечислять список сорока девяти имамов:

Маулана Али

Маулана Хусейн

Маулана Пребывает

Маулана Мохаммадинил Бакир

Маулана Дзафар Садик

Маулана Исмаэль

Маулана Мохаммад бен Исмаэль

. . .

Маулана Шах Карим

раскаленная добела неопределенность

Либо чистое изобилие, либо это делается для того, чтобы нейтрализовать последствия общения с неверным.

Позже она рассказывает мне, что, когда она была маленькой девочкой, ее мать обычно промывала ей глаза чаем, чтобы они блестели.

Психоаналитик. Рассказывает мне о своей бывшей пациентке. Девушка-американка. Говорить она могла, только когда лежала на полу без обуви. На втором году своего анализа она встретила мужчину, и они жили вместе, но не занимались любовью. Ложась спать, девочка надевала две пары пижам, пуловер и ночную рубашку.

Сказала, что почувствовала холод. Это продолжалось два года. Сейчас девушка живет в Бостоне, замужем, у нее шестеро детей, и она психоаналитик. Это то, что они называют лекарством.

Сон:

“Однажды, - сказал он (седобородый старик в красной мантии), - после долгих занятий ведантой, дзен и дао ты будешь сидеть на берегу Ганга (который, кстати, является тайным продолжением Клайда) и гадать, как все было до того, как ты стал свободным, а потом ты увидишь, как я иду по берегу в своей красной мантии, и когда я улыбнусь тебе, проходя мимо, ты вспомнишь, но мы ничего не скажем, ни слова”.

В этом желтом кафе, когда над Лес-Аллем опускается вечер, отливающий синевой, – летучие мыши летают по Луне, – парень в черной куртке “Ангел ада” с металлическими шипами и обезьянкой из слоновой кости на веревочке вокруг шеи зевает и говорит: "Черт".

В Монруж:

Белое атласное кимоно

с рисунком птицы на спине

когда я открываю его, то вижу ее хорошо расставленные груди , широкий изгиб бедер

гладкий плоский живот

и темные вьющиеся волосы ее влагалища

а!

Зашел в Национальную библиотеку почитать об Осаке. Если бы они когда-нибудь попросили меня точно описать, что я изучаю ... Та девушка, Япония и Осака в виде мандалы.

отшельник с улицы Гей-люссак, 55

Психоаналитик, принимающий шестнадцать пациентов в день. Она удивляется, зачем она это делает. Хотела бы жить в деревне. Но что она могла поделать? Все, что она знает, - это психоанализ, а крестьяне до этого еще не доросли. Нет, есть одна вещь, которую она могла бы делать – картомантия. Она научилась этому в детстве, от своей русской матери. Она могла бы стать ведьмой в округе. По ее словам, ей бы этого очень хотелось.

Ныряй, кури, мозик. Парень (американец) читает Улисса. Когда заводится пластинка, его толстый мундштук для сигарет (не удерживающийся) начинает отбивать такт у него во рту. Бедра тоже двигаются, как у лягушки, но продолжает читать Улисса. Говорящий по-английски пожилой длинноволосый индиец из Лондона говорит, что с ЛСД трахаешься как черт: “У тебя не было секса, пока ты не примешь ЛСД”, это английскому студенту, который, возможно, ищет заводного гуру. Мне нравится эта маленькая китаянка с милой грудью, но строит глазки француженка.

Ночь в отеле недалеко от площади Пигаль. Первоначальная идея состояла в том, чтобы поехать в Кретей, но когда мы добрались туда, ее родителей не было дома, а сестра ждала своего жениха, так что мы решили поехать в другое место. Не возвращаться к себе домой, где я просидел три дня за писательством, и с меня на данный момент хватит. Затем отель, темный и тихий, подъем по устланной ковром лестнице после подписания карточек (ей шепотом посоветовали указать 21 год, смутные представления о законах, касающихся несовершеннолетних), затхлый номер с зеркалами за желтой дверью. Она без лишних слов сбрасывает платье и ложится в постель, грудь обнажена, волосы разметались по подушке, но брюки все еще на ней, все еще скрывает секрет, ожидая, что я раскрою его, войду в него, и буду двигаться в его влажной красной тьме, которая дрожит от молний долгой темной ночью. На следующее утро, на площади Бланш, идет тихий дождик, я вижу распускающийся огромный белый цветок, сверкающий белизной цветок с дождевыми лепестками, его корни во всем этом разноцветном дерьме.

В буддийской "Тантре ваджрной любви" гуру учат, что у каждой дакини есть свой тайный нерв во влагалище, но их положения отличаются друг от друга ... Во влагалище Дакини А ее тайный нерв может быть расположен на восточной стороне, но у Дакини Б он может быть расположен на

К. М. ЧЕН, Различия между буддийскими и индуистскими тантрами Две американские девушки в метро от Шатле до Лувра:

“Бессознательное ... подсознательное осознание ... Минимальный смысл

раскаленная добела неопределенность

восприятие”. Рядом с ними, отражаясь в витрине, француженка смачивает гладкий локон на щеке.

В моей комнате:

Когда я смотрю на этот грубый камень

с россыпью серых кристаллов

ниша в его дупле

горько - холодные архаичные воды

просачивается в мой мозг

Урок китайского языка в Ченсье.

На стенах комнаты лозунги:

ИНДОКИТАЙ ПОБЕДИТ!

МЫ ЖИВЕМ НАДЕЖДОЙ – К СОЖАЛЕНИЮ

Русский инструктор по пиджин-френчу:

“В следующий раз я расскажу о третьей части метода, да? Для работы по дому, да? Очень хорошо. А теперь переводи, очень быстро.

Отрывок, подлежащий переводу, гласит:

“Агентство ”Новый Китай" объявляет, что полномочный посол Норвегии с миссией в Пекине отбыл сегодня , 21 ноября, для возобновления своих обязанностей ..."

Я сижу на последнем ряду, гадая, где, черт возьми, Ли По? Может быть, я попал не в тот класс? Это правда, что я следил за улыбкой той маленькой китайской девочки, а не за объявлениями.

В кафе с Бакланом (Баклан - руководитель международного института литературных исследований и член такого-то общества, но на самом деле он баклан, черная морская птица на одинокой скале). Он рассказывает мне о том, как во время войны был на Оркнейских островах, где учил шотландского поэта писать, и как в доме, где он был расквартирован, на стене висела репродукция Моны Лизы. "Мона Лиза" наконец-то подействовала ему на нервы, и он написал этот небольшой стишок для облегчения:

Она смотрит на меня со стены

с завтрака до ужина

в конце концов, могло бы быть и лучше

если бы Леонардо только поднялся на нее.

Француженка, очень молодая, очень католичка, из аристократической семьи, познакомился с ней пару лет назад – вдруг появляется ни с того ни с сего, наслышанный

отшельник с улицы Гей-люссак, 57

Я снова был в городе. Помолвлена, через пару месяцев выйдет замуж за парня из Политехнической школы и хочет, чтобы я лишил ее девственности. Какого черта, спросил я, если она собиралась выйти замуж через восемь недель? Она говорит, что в этом все дело, она хочет, чтобы это был я, у нее была эта идея с тех пор, как она впервые встретила меня. Спит с кем попало год или больше, но никогда никого к себе не подпускала. Ну, ладно. В мгновение ока она сбрасывает жакет, пуловер, брюки, бюстгальтер и трусики и ложится на кровать. В этом есть какая-то наивная стремительность, и она лежит там с выражением “приди и получи это”, от которого у меня возникает эрекция и смех одновременно. Красивая грудь, очень волосатая пизда – настоящий маленький экваториальный лес.

Письмо из Брюсселя от женщины со славянским именем, в котором она сообщает мне, что готовит антологию стихов на тему будущего, и присылает мне несколько текстов на английском, которые я, возможно, буду так любезен перевести на французский (тариф прилагается). Как только я закончу с переводами, я должен был позвонить ей по адресу, который она дала мне в Париже, где она будет в течение десяти дней. Что ж, я выполнил работу, которая была чертовски тяжелой, но мне нужно было немного наличных, и сегодня днем я позвонил ей. “Пожалуйста, поднимитесь в мою мансарду”, - говорит она с акцентом, который можно расколоть топором, - “вы должны войти в здание суда и подняться по третьей лестнице налево, а на четвертом этаже есть маленькая дверца, через которую вы должны пройти, и подняться еще на несколько маленьких ступенек, и тогда вы увидите дверь, обклеенную белой бумагой, и на ней написано мое имя”. Я сделал, как мне было сказано, чувствуя себя идиотом в своем доме. шпионская история со смутными ожиданиями встречи с живым воплощением зеленоглазой славянской энергии Лу Саломеск во плоти.

Я встречаю эту женщину на лестнице (она выходила купить пачку сигарет). “Я удивлена, что ты не ожидал увидеть меня такой старой?” - говорит она и ведет меня – взъерошенную седовласую каргу с дымчатыми глазами, говорящую примерно на десяти языках и объясняющую мне, почему и для чего эта антология стихов о будущем, которую я не хочу знать, – наверх, в свою двухкомнатную мансарду, где у нее на полу разбросаны все ее подборки венгерских, испанских и финских стихотворений о будущем, и она не может найти в них то, что ей нужно. В течение десяти минут она заставляет бумаги летать, как сибирскую метель, затем внезапно (все это время яростно пыхтя) сдается: это невозможно. Должно быть, она оставила их в Брюсселе. Я благодарен за это, получаю деньги и поспешно убегаю.

Иду по бульвару Сен-Мишель под дождем – звуки из музыкального магазина. Саксофон. Джонни Ходжес! И вдруг я возвращаюсь

раскаленная добела неопределенность

снова в старом Глазго, в многоквартирном доме на Парк-авеню, в квартире из восьми комнат, шесть для студентов (шотландцев, французов, индусов, африканцев) и две для проституток. Учусь как проклятый, в комнате, кишащей мышами, в окно льет дождь (несмотря на обновленные пачки розовой вечерней газеты), из соседней комнаты доносятся раги и китч, на лестничной площадке пахнет духами joss-stick. Внизу нигерийский студент–инженер Эзра, поначалу плохо играющий на саксофоне, по-настоящему классный, затем постепенно сглаживающийся и смягчающийся, Джонни Ходжес, его бог:

Эй, Детка

Блюз пустого Бального зала

Отголоски джунглей

Ночной Ветер

Блюз хорошей девчонки

Река Рокаби . . . .

Глазго давно нет, но он все еще там, на окраине.

В доме китаиста Вандама в 12 округе: темно-коричневая квартира на шестом этаже. Вандамм за своим столом, бронзовая статуэтка обнаженного тела под лампой на случай, если он почувствует себя одиноким, буддийские тексты на стене позади него и словари китайского, японского и санскритского языков. Он работает над переводом сутры. Мы пьем бельгийское пиво, и он рассказывает мне, как у него продвигается работа с текстом: Сутра самадхи, в которой ты заставляешь Будду явиться перед тобой. “Что ты об этом думаешь?” - спрашивает он. Я говорю ему, что в моем заведении нет места для подобных трюков.

В сауне:

Я вышел из термокамеры и, приняв душ, лежал, отдыхая, думая о тексте, который держал в руках, как вдруг звук автомобильного гудка положил конец всему этому, и я оказался в самом приятном месте, ни о чем не думая, кроме, может быть, ощущения дерева, дерева, растущего во мне – или нет, может быть, даже это слишком образно.

Никакого дерева, только ощущение огромной растущей внутренней тишины. Расширяющееся сознание или бессознательность, я не знаю.

Приглашен этой женщиной (около тридцати лет) на обед. Итак, я иду, 12.30. Красивые ноги, совершенно обнаженные, выглядывают из-под очень короткой юбки. Обед длится недолго: стейк с картофелем, вино и салат

отшельник с улицы Гей-люссак, 59

и сыр. Каждый раз, когда она встает, чтобы принести блюдо или бутылку, я снова бросаю взгляд на ее бедра, но время есть, время есть, поэтому я держу руки на столовых приборах. После кофе она достает что-то темно-зеленое в маленьком круглом пакетике. Говорит, что хотела бы возбудиться со мной, она знает, что это был бы “превосходный опыт”. Примерно полчаса спустя, уделив время и дыму (глаза в глаза сквозь дым и тишина, хотя она продолжала скрещивать и разгибать ноги), мы лежим на ее большой низкой кровати в маленькой комнате, окруженные воющей аппаратурой hi-fi, и я глажу ее влажные бедра, живот и ягодицы, как Бог (заимствовать миф один раз - не значит формировать привычку), когда он создал первое существо из хорошей красной глины, и она на мгновение превратилась в поле чистых ощущений.

Затем возвращаюсь в свое герменевтическое убежище.

В ресторане macrobiotic на улице Паскаль:

БОЛЬШЕ ЖУЙ, МЕНЬШЕ ГОВОРИ

МЕНЬШЕ ГОВОРИ, БОЛЬШЕ ДЫШИ

Парень, который там работает, говорит мне, что жители макро мрачны, хотя предполагается, что в этом месте хорошие вибрации. Добавляет, что большие города в любом случае доводят людей до нервного срыва. Он скоро собирается уехать в Бретань со своей старушкой, считает, что они смогут прожить на макробиотической диете за двести франков в месяц. Да, сказал я, и там, наверное, тоже есть съедобные водоросли. Он это заметил. Но он едет в Бретань не только по экономическим причинам, о нет. Он едет в Бретань, потому что один друид (он увлекается друидизмом) недавно сказал, что Париж довольно скоро исчезнет в результате грандиозного катаклизма. Не только Париж, но и вся Франция –

кроме Бриттани. Этим летом он едет в Монсегюр на съезд катаров, спрашивает, не хочу ли я поехать с ним, ему нравятся мои вибрации. Я благодарю его, говорю, что сожалею, что не смогу прийти, у меня все занято.

У китайской девушки (самые длинные и тонкие пальцы, которые я когда-либо видел) есть родинка на мочке левого уха, которая, по ее словам, является признаком скрытого безумия. Гадалка в Сингапуре сказала ей, что она станет успешным ученым, что ей следует избегать жестоких видов спорта и что, выйдя замуж за мужчину с бледным лицом и излишней полнотой, она будет подвержена выкидышам. Звучит не слишком многообещающе. Но посмотрим.

Мозес Лейкман прилетел из Штатов с кратковременным визитом в Париж. Я встречаюсь с ним в кафе. Говорит мне, что он “под кайфом” от крутости

раскаленная добела неопределенность

наркоман из Мексики; одет в свитер с надписью большими буквами на груди:

ПОДДЕРЖИТЕ СВОЕГО МЕСТНОГО ПОЭТА

Действительно перешел на сторону штата, Мозес. Когда я видел его в последний раз, он был очень англичанином и очень волновался, разыскивая свой зонтик в лондонском пабе, где было еще тридцать зонтиков, все одинаковые, все принадлежат промокшим английским поэтам. У Мозеса под мышкой Данте в мягкой обложке. Я говорю, что никогда не читал Данте, за исключением некоторых отрывков из "Ада", которые хорошо сочетались с "Глазго". Он говорит, что, по его мнению, я должна, и дарит мне книгу, которую я принимаю, но сомневаюсь, что прочту ее. Не сейчас. Слишком много символов. То, что я ищу, - это пробел. Хватит с меня тотального дискурса. В данный момент я собираю элементы для чего-то другого.

Разговариваю с китайской кошкой в ее комнате – она пьет свой любимый чинзано блан, я пью виски. Странная девушка. Живет на Луне. Проводит время за чтением романов (очень хорошо читаемых в менее известной порноклассике), обедами в лучших ресторанах и походами в кино. Субсидируется ее отцом, сингапурским бизнесменом, единственное условие которого - чтобы она написала диссертацию. Время от времени она читает для этой диссертации – о французском писателе восемнадцатого века – в Национальной библиотеке (именно там я с ней познакомился). Там она

за ней “ухаживали” самые разные персонажи. В частности, один из них, психолог, также работающий над диссертацией, увивался за ней в течение трех лет. Они вместе пьют чай, и он рассказывает ей о своей семейной жизни, о своей работе и своих проблемах, а она слушает. Если ему не удается увидеться с ней, чтобы выложить свои экстрасенсорные секреты за чашкой чая, он звонит ей.

Он часами висит на телефоне, рассказывая ей, что она ему снилась (например, она идет по этой улице и вдруг снимает трусики – черные трусики, конечно, – и приседает, чтобы помочиться на тротуар), спрашивает, в постели ли она, надета ли ночная рубашка или пижама. Она поддерживает его. Три года этот подонок увивался за ней, болтал без умолку, потому что никак не мог собраться с силами, чтобы переспать с ней. Это забавляет ее, по крайней мере, забавляло до недавнего времени, теперь она подумывает о том, чтобы послать его куда подальше. Она говорит, что сто лет назад в Китае она была бы куртизанкой. Теперь здесь - лунная жизнь: романы, модные рестораны, фильмы. Что касается разума, то мы живем на разных планетах, и пока она пьет свой "чинзано блан", а я пью свой виски, у меня возникает ощущение межпланетного общения, межзвездной беседы. Но в каких бы регионах ни обитал ее разум, ее тело по-прежнему остается настоящим, подлинно древнекитайским, то есть находится в центре земли, и именно там я, наконец, встречаю ее, в древней даосской тьме.

отшельник с улицы Гей-люссак, 61

Я продолжаю изучать китайский язык самоучкой.

Общие термины для занятий любовью: чао-коу, чао-чи, чао-хуэй, чао-хо ; также чао, чи и хо используются отдельно. Секс в современном китайском языке: син (буквально, природа). Вульгарные термины: цзинь, кань, шанма.

Достойные выражения: фан-чанг (дело спальни); инь-ян-чжи-дао (путь инь и ян). Литературные выражения (в основном заимствованные из легенды о владычице горы У): юнь юй (облака и дождь); у-шань (гора У); ян-тай (терраса Ян).

Мы в постели с одиннадцати часов прошлой ночи, а ложимся около шести. В половине девятого зазвонил будильник, злобный красный будильник на комоде рядом с фотографиями ее семьи. Пять минут спустя зазвонили часы на ее радиоприемнике. Пора вставать. Я говорю ей оставаться в постели, но она встает и начинает готовить кофе, а я иду в крошечную ванную под ее развешанными шелковыми вещичками, чтобы освежиться. Затем она выходит к столу, на котором стоят кофейник и чашки, среди шариковых ручек, блокнотов и китайских кисточек, ее халат наполовину распахнут, обнажая одну уютную грудь, мечта о красной комнате, за окном идет дождь. Я залпом допиваю кофе, целую ее на прощание в грудь и губу, бегу вверх по улице, спускаюсь в метро, снова выныриваю в Одеоне, и к девяти часам веду курс перевода в университете. Это жизнь между востоком и западом, надземная и подземная.

Нужно ехать дальше на север. Может быть, надоела китайская утонченность или китайско-европейская утонченность. Дальше на север. Эта монгольская девушка. От китайской куртизанки к монгольской девушке. Дальше и дальше к монгольской девушке. Но где, черт возьми, is эта монгольская девчонка?

Когда солнце садится

над Сингапуром

чужеземный дьявол

выходит за дверь

(выход

иностранный

дьявол)

Я работал в Американской библиотеке на площади Одеон, а потом около полудня прогуливался по улице Врачей, когда внезапно почувствовал чистую радость. В течение двух дней я был в подвешенном состоянии, но здесь внезапно, по-видимому, без всякой причины, я был полон радости, мурашки чистой радости пробежали вверх и вниз по моей спине, и я также почувствовал ощущение голубизны (с неба) и свежий запах текущей воды (из канавы). И именно с голубыми струями, струящимися в моем мозгу, и с этими мурашками, бегущими вверх и вниз по позвоночнику, я направился к

раскаленная добела неопределенность

маленький дешевый китайский ресторанчик с розовым фасадом, куда Баклан пригласил меня на ланч. “Почему ты всегда выглядишь такой загадочно счастливой?” - спрашивает он.

Внезапная вспышка осознания Шивой своих потенциальных возможностей, несущая вместе с собой радостное чувство самореализации.

SUDHENDU KUMAR DAS , Shakti

Полагаю, я слишком варвар, чтобы заботиться о изысканности или ценить ее. Дело не в том, что у меня есть убеждения, ценности или серьезность, которые искажаются сложной игрой. Просто сама пьеса наводит на меня скуку. Я предпочитаю танец, который происходит в более отдаленном прошлом.

Ом, А, Хум, Ха, Хо, Хри!

Вверх по желтой лестнице в мое нечестивое убежище. Лицо старого отшельника на моей двери, вырезанное из иллюстрированного журнала. Кэнсе дзобуцу. Внутри к стенам приколота шестимесячная рукопись, книга завтрашнего дня, "Завтрашний рассвет". На улице Гей-Люссак идет дождь.

Абсолютная монгольская тишина

просторы разума

Лаосская девушка приходила каждый день в течение последней недели. Каждый день она надевает новое платье. Ее короткие волосы выбриты - на данный момент они напоминают стройный черный папоротник, – и когда я спросил ее почему в первый день, она ответила:

“чтобы все было гладко”. Она рассказывает мне – ее произношение по-французски очень плавное, с большим количеством "л", как будто у нее в горле колодец – о Меконге, Вьентьяне, Луангпхабанге и о влажной зеленой красоте рисовых полей, над которыми звенит монашеский колокол. Вьентьян, длинная река, рисовые поля ... Произнося “Вьентьян” и видя (вероятно, от него мало что осталось в современном городе) эту изогнутую сиамско-лаосскую архитектуру, "длинную реку”, Меконг, я представляю, как не тороплюсь подниматься по ней, в моем распоряжении все время, целая жизнь; и рисовые поля, музыка зелени на ветру, богатая субстанция, простая экономика. Вечный сон. Все это в ней. В ее наготе.

отшельник с улицы Гей-люссак, 63

Длинные черные жесткие волосы

компактный корпус

полный восторг

Теперь, когда я знаю тело лаосской девушки, мои планы изучать язык (китайский) исчезают. Может ли язык зайти дальше, чем ощущение моих рук на ее груди, моих губ на ее губах, моего живота на ее животе, моего бытия в ее существе? Зачем учить букву языка, когда можно жить с духом во плоти?

Теперь наступила темно-синяя ночь

над городом

с огромным пространством вокруг меня

и ты золотой цветок внутри меня

восточное искусство, которое я изучал

твоя плоть - это твои кости

изгиб твоего глаза

твой язык и его интонации

в присутствии

о твоей обнаженной груди

религия не имеет реальности

и гладкая красота

твоего любящего живота

осознает философию.

КОМНАТА 5

В Дарджилинге Льется Чай

“Его ваджра наслаждалась глубочайшей из тантр”.

Жизнь Марпы

Снова ищу жилье:

Ну, когда я впервые оказался в Нью-Йорке

Я переходил из комнаты в комнату

Когда я впервые оказался в Нью - Йорке

Я переходил из комнаты в комнату

Не двигался, потому что должен был

Продолжал двигаться, потому что мне было грустно.

У ЛАРРИ ДЖОНСОНА, Выкинь эту хандру из моих мыслей Жан-Люка, актера в фетровой шляпе и щегольском пиджаке и дырявых ботинках, есть комната на улице Фоссе-Сен-Бернар: стены обиты джутом, два кресла из Дагомеи, массивно вырезанные из стволов деревьев, наследие какого-то дядюшки из колонии. У него там есть пара кроватей, и он приглашает меня разделить с ним комнату и связанные с ней расходы.

ОК.

Это движение, которое является символом бессмыслицы, и моя мысль, которая пытается ухватиться за элементы чувственного пространства и исполнить новый танец. Птицы танцуют, животные танцуют, рыбы танцуют, листья и цветы танцуют, даже камень танцует неподвижный танец, но это движение не танцует, оно просто скулит, фыркает и пытается куда-то попасть, множество куда-то стремительных, разрушающих мысль и все, что напоминает мысль, по ходу движения. Это тот вид круговорота, из которого я хочу выйти, но не просто погрузиться в какую-то нирвану.

Знакомлюсь в кафе с парнем, итальянцем, приехал в Париж шесть лет назад и говорит, что ему следовало приехать намного раньше, он зарабатывает деньги 64

в дарджилинге, 65, льется чай

сначала отдай. Он занимается ковровым бизнесом, который распространяет на общее оформление интерьеров. Готов купить что угодно: старую мебель, старые ружья и револьверы, старые рамы для картин, дома, многое другое. Наличных в изобилии.

Имейте в виду, говорит он, это вызывает беспокойство, потому что вы всегда должны быть в курсе событий, всегда в поисках сделки. Но вы также можете получать удовольствие. По его словам, у него есть "Ягуар", на котором он разъезжает по выходным, и он только что купил дом на окраине Парижа за десять миллионов.

Да, Париж великолепен, говорит он, но он никогда не думал, что можно заработать столько денег. Несколько месяцев назад он совершил небольшую экскурсию по Ньевру, скупая старые ржавые пистолеты в антикварных лавках и на фермах, привез их обратно в Париж, немного почистил, и через пару месяцев все они были развешаны в городских буржуазных квартирах по цене, в десять раз превышающей ту, которую он за них заплатил. "У тебя просто должен быть глазомер, - говорит он, - ткни пальцем в новую вещь, и, бинго, у тебя все получилось".

Улица Фоссе, одиннадцать утра, я оглядываюсь вокруг: большое полукруглое окно, залитое солнцем; стены, обитые джутом; тяжелые деревянные кресла; кровать Жан-Люка, застеленная спальным мешком, в одном углу, моя - в другом; длинный стол в центре комнаты; книжные полки из грубых досок и кирпича, поднимающиеся по одной стене; набор продуктов на широкой полке, тянущейся вдоль окна. В данный момент на столе чайник, одна из моих рукописей и овальная коробка "beurre salé du Pays Nantais".

Пусть Заря, дом Зари, возрадуется вместе с Птицей-Фрегатом, которая водится у берегов Индии.

КОМПЛЕКТ SMART

Конец октября, мытье окон: сначала простой водой и губкой, затем спиртом-сырец и тряпкой и, наконец, энергично потрите куском газеты. Раздетый по пояс, болтаюсь по улице Фоссе, наводя порядок. “Эй, - кричит мне таксист, - Эй, ты выглядишь разгоряченной!” Тепло? Я излучаю. Теперь вниз, на улицы. Когда тебе станет жарко, спускайся.

Иранский глаз

В синей ночи

“Бонжур, Морис, твоя вена полна любви, свершись?” – Улица Мучеников, семь утра, просыпающаяся площадь Пигаль, дымчато-голубой свет, звуки, огни, запахи Парижа.

раскаленная добела неопределенность

Устроившись в своей квартире над Бретанской улицей, мейстер Люсьен наслаждается своим "созерцательным одиночеством” (которое, по его словам, имеет необходимую основу для физического и эмоционального удовлетворения: “уколы не доставляют удовольствия, ум не ясен и быстр”), курит голубой табак, пьет белое вино и черный кофе, берет в руки книги из десяти тысяч томов, собранных в его комнатах. Эпикурейец, софист, скептик, он угощает своих друзей и практикует то, что он называет “концептуальным” или “бесполезным”

беседа. Концепции варьируются от качества зеленого горошка через все образы человеческих отклонений до особой диалектики, практикуемой в Наланде.

Сбор элементов вокруг далеких холмов (фраза в полусне этим утром). Погода для мозгового штурма.

Так я слышал – когда-то Господь пребывал в блаженстве с Ваджрайогини, которая является Телом, Речью и Умом всех Будд.

Открытие "Хеваджра-тантры", т.р. Снеллгроув.

Голубые воды, старый друг

итак, теперь ты стал

настоящий буддист

должным образом инициированный

в непальском монастыре

со специально назначенной богиней

предназначенный для роста в твоем мозгу

пока я продолжаю идти

эти обычные улицы

в неопределенном экстазе

Экстаз ... Я имею в виду, что я в некотором смысле вне себя, занятый в неопределенной области. И я как будто жду, когда в этом поле произойдет корневое действие, придающее ему плотность, если не определение. Если у вас есть плотность, вам не нужно определение.

Джазовая последовательность №12:

Туманное утро

Пой тише

Действительно блюз

Дождь - это такой тоскливый звук

в дарджилинге, 67, льется чай

Ушедший блюз

Пять долгих лет

Мелодия Бу

Ангельские глазки

Хаулин Вулф

Проблемы в голове

Иду по пустынной дороге

Я просто продолжу петь

Блюз западного побережья

У меня бывают свои моменты

Сумасшедший ритм

Квартиры для бродяг

Заходи прямо

Далласская газетенка

На окраине

Дикая сторона

Буги с Гремучими змеями

Большой Джо разговаривает

Шоссе 49

В самом низу

Продолжай, маленькая девочка

Завтраки с Люсьеном. Около 7.30 я звоню из кафе на улице Эколь, просто чтобы убедиться, что можно прийти (он предпочитает именно так). Я звоню: “ХОРОШО?” - “Хорошо”, - говорит он, - “Я поставлю кофе”. К тому времени, как я добираюсь до его дома в 15 округе на метро, кофе готов, в утреннем воздухе витает насыщенный черный запах. Невысокий мужчина, мейстер Люсьен, семидесяти двух лет, набитый битком, встает в шесть, срет по утрам (“Если ты срешь неправильно, ты сам станешь дерьмом”) и готов к разговору. “Ну, как продвигается твоя учеба?” - спрашивает он меня, просто чтобы задать тон, и я рассказываю ему о чтениях и размышлениях на неделю, и это заводит его на монолог, включающий, например, Секста Эмпирика, Дэвида Юма, влияние Канта на Россию, диалектику Нагарджуны, и все это время он вскакивает, чтобы взять книги, складывая их стопкой на столе: четырехтомник "Секст" из классической библиотеки Леба, "Ле Либертинаж эрудит, переводы Шайера из Прасанапады ... Так продолжается три или четыре часа. Еженедельный сеанс.

Харе Кришна Харе Кришна Кришна Кришна Харе Харе Рама Харе Рама Рама Рама Харе Харе . . . .

Соедините последние остатки христианства, трансценденталистскую болтовню, щенячью любовь, спиритуалистические прыщи и всеобщее увядание вместе, и

раскаленная добела неопределенность

на бульваре Сен-Мишель этот бритоголовый мальчик-бхакти, похожий на глаикита, вопит и стучит своей караталой.

Харе Кришна , Харе Кришна , Кришна Кришна , Харе , Харе ...

"Скорая помощь" с воем разъезжает по городу. На каждом углу есть потенциальный самоубийца.

Жизнь в канавах – название а-ля Сэмюэл Беккет. Я могу пройти долгий путь с Сэмюэлем Б., столько, сколько ему захочется, до самого конца. Но вот и все, Сэм в конце чего-то (и на то есть веская причина: это "Энд сити" и "Финальная история") – он в конце чего-то, и он продолжает продвигать конец немного дальше, бесконечный расчет отчаяния, превращенный в совершенное неискусство. Но он никогда не делает прорыва, никогда не доходит до конца, он просто топчется на месте, и у него это получается лучше, чем у кого-либо другого. Я нахожусь за пределами конца или пытаюсь выйти за пределы конца, ощущая, по крайней мере, раннее волевое зарождение (не имеющее ничего общего с историей, временем и цивилизационным процессом) чего-то другого. Конечно, и в подвешенном состоянии, но мое подвешенное состояние раскалено добела.

Писатель Р. Т., которого я встретил на бульваре Сен-Мишель, рассказывает мне об острове, на котором он только что провел четыре месяца, недалеко от побережья Бретани. Снял номер в отеле на острове. Рассказывает, как однажды он сидел в своей комнате с бокалом красного вина перед собой, когда внезапно вино засветилось. Это была вспышка света из-за разрыва облаков над морем, отраженная в стекле.

Давайте выйдем из временного процесса на более неожиданную территорию, где совпадают разные уровни, более свежая география, более живая атмосфера разума.

Этим утром, около обычных восьми, Люсьен подает ритуальное печенье и кофе и кричит: “Ты должен накормить брахмана!”.

После кофе он убирает со стола и приносит томик Кокка, и мы рассматриваем несколько японских картин. Английское произношение Люсьена нужно услышать, чтобы поверить: “Уилт дукс", ” говорит он, имея в виду одну картину. Он намного лучше владеет санскритом. Мы говорим о некоторых книгах на санскрите. По сравнению с тем, что происходило в санскритской литературе, английскому языку еще предстоит пройти долгий путь.

в дарджилинге, 69, льется чай

В кафе на улице Тампль с евреем Филеоном. Он рассказывает мне сон, который приснился ему совсем недавно. Там была стремянка с двадцатью перекладинами. Затем длинная винтовая лестница. Затем еще одна лестница с двадцатью перекладинами. Вероятно, он забрался на самый верх, но он не помнит. Что он действительно помнит, так это объявление внизу: НИКАКИХ ГРУЗОВИКОВ

РАЗРЕШЕНО.

“Мы уезжаем в Индийский океан. Навсегда. У нас есть дом, земля и материалы на острове Реюньон. Средства для создания сельскохозяйственного сообщества. Если вы заинтересованы, свяжитесь с нами”. –

объявление на дереве, бульвар Сен-Мишель. Мое рабочее поле здесь, по крайней мере, на данный момент.

Люсьен: “Я не высказываю своего мнения публично”.

Конец октября. Проезжающие мимо машины гудят, пыхтят, скулят. Красный свет, желтый, белый. Все эти люди. Сижу здесь после ужина (картофель с маслом, перцем и солью, немного сыра на гарнир и пиво) и смотрю в окно в виде полумесяца. Все эти люди, все это движение. Ночь в городе.

Я заберу свою малышку

мы собираемся раскачаться сегодня

Я заберу свою малышку

мы собираемся раскачаться сегодня

пока не засияет яркое солнце

ДЖЕЙ СТЬЮТС и КОРОТЫШКА ЛЕБЛАН

Бешеный пес в царстве дикой природы.

Знакомлюсь в кафе со студенткой. Она говорит мне, что пишет диссертацию о священном в современной литературе. Священное - кажется безнадежно тяжелым словом. Я цитирую ее фразу Бодхидхармы старому Ву: никакой святости,

пустота.

Pont de Sully:

Красное Солнце, сверкающее сквозь туман.

раскаленная добела неопределенность

Обед с Линкфусом (преподавателем университета). Крайне левый, исключен из Коммунистической партии. В кругах, которые он часто посещает, борьба идет уже не между левыми и крайне левыми (олд честнат), а внутри крайне левых - между политиками и культуралистами. Линкфусс - культуролог.

Он рассказывает мне историю. После посещения своего друга и коллеги (Стена плача Вальденбург) на площади Пигаль с двумя коллегами-женщинами он уходит с двумя женщинами около полуночи.

Полночь, Пигаль. К ним подбегает стриптизерша: “Приходите посмотреть шоу!” Обняв двух женщин, Линкфусс отвечает: “Мы устраиваем наши собственные шоу”. “Левый!” - кричит the hustler, что, возможно, показывает, что даже у парижских стриптизерш есть политическая совесть.

Слева от левых ты находишься на своей собственной территории.

Полуночники. Осознающие, что завтра может и не наступить, но знающие свой собственный рассвет. Тело-разум может пылать внутри своей собственной энергии, даже когда мир превращается в пепел. Шива танцует на месте кремации.

Люсьен: “Это школа скептицизма, апоретическая школа, школа для интеллектуалов-либертинов. Я говорю ”школа", но нет никого, кто был бы менее привязан к понятию школы, чем я".

The Дакини , танцующие и совершающие мудру очарования, будут сиять.

Бардо Тодол

Тайные знаки, по которым йог и йогини узнают друг друга, изложены в "Хеваджра-тантре". Знак седьмой: Если он указывает на подошву стопы, она должна танцевать от радости.

Комментарий Ваджрагарбхи:

Отсюда возникает вопрос: ‘Как нам добраться до этих мест?’ На что вот ответ: "Сначала танец, а затем, войдя в полное спокойствие, таким образом мы отправимся в те места".

Девушка из Венесуэлы, шесть месяцев прожившая в Париже в отеле Contrescarpe, рассказала мне, что она, cómo se dice, размышляет о своей политической

в дарджилинге идет чайный дождь, 71

идеи – социально-экономическое положение Венесуэлы по сравнению с, как она это произносит, Cuva. Hem, hem. Смуглая кожа, копна черных волос, дымящихся, как вулкан. Я заметил, что она использовала это слово

“волшебство” произнес пару раз, в разных контекстах, и отметил это. Да, она, cómo se dice, интересовалась магией, в частности культом Марии Леонсы из провинции Яра-что-то там (я не расслышал названия), которая является магическим районом Венесуэлы. Волшебная революция??? Пока я обдумываю это, она говорит мне, что я должен поехать в Латинскую Америку. Все люди - анархисты, говорит она, в то время как за каждой идеей во Франции стоит ломоть сыра и бутылка вина, французы носят тапочки на мозгах. В Венесуэле все безумно, ненормально. “Тебе бы понравилось”, - говорит она мне. “Венесуэла - это место для тебя. Приезжай в Венесуэлу”.

То, что есть здесь, есть везде; то, чего здесь нет, есть нигде.

Вишвасара Тантра

Как радикальный скептик, Люсьен наслаждается всеми догматизмами. Он обращается к догматическим формам и структурам, чтобы разобрать их на части. Мне нравится его скептицизм, потому что догмы, тяжелые и мешающие, существуют, и их предостаточно, но меня меньше интересует догматика, я скорее склонен игнорировать их и изо всех сил стремиться к жизненной волне.

Ночь. Приглушенная луна над Рю де Коль. Полицейские фургоны собираются на улице, серо катят по тротуару. В каюте я принимаю душ, ем немного хлеба с сыром и принимаюсь за работу.

Беспорядочные движения и учеба – необходимая подготовка ко всей неотредактированной области бытия.

Эти личные поэты с их маленькими розовыми облачками, плывущими по небу. Намного лучше больших темных грозовых туч авторов хаоса. Но лучше всего - удар молнии в ясном небе над теми, кто прорвался.

Иногда мне просто хочется забиться в угол и посмеяться.

Все происходящее кажется таким вопиюще банальным.

раскаленная добела неопределенность

Определение смеха, данное Цейзингом:

Комедия - это ничто в форме чего-то. Это не только противоречие, это противоречит самой идее совершенства, что является частью нашей наращивания. Другими словами, это отрицает дух абсолюта. Когда Бог приближается к Небытию, возникает мир, и когда его образ, человек, сталкивается с Небытием, возникает смех. Вселенная - это смех Бога, а смех - это вселенная человека, который смеется. Смеющийся поднимает себя до уровня Бога. Он становится, в пределах своих возможностей, создателем веселого творения. Он разрушитель Ничего, противоречащий противоречиям.

По сравнению с этим Бергсон звучит как "Санди пост".

Воскресное утро. Я сижу за длинным столом с чайником чая. Небо в тихом дымном сиянии, стекло дребезжит каждый раз, когда проезжает машина.

Десять часов. Я на ногах с девяти (работал до поздней ночи), сейчас делаю перевод для Le Monde, чтобы заработать себе несколько пенни: "Поэзия месяца". Маленькие обрывки стихов; маленькие кусочки дерьма. Поэзия месяца. Где поэзия без времени и места? Поэзия, которая дышит пространством и полна ментальной молнии!

В чем суть. Вовлекая себя в изменения. Семена, возникающие в результате случайной игры (суматохи), вы развиваете их. Из этого рождается ваша реальность. Когда завершается одно, вырастает другое. Каждый рост - это наслаждение сам по себе. И конечным результатом роста, наслаждением, является прекрасный ясный спокойный свет, который является белизной

“белый мир”.

Разговор с американцем в кафе. Живет в Нью-Йорке. Возвращается домой после работы ближе к вечеру, запирает за собой дверь – он делает жест, методично закрывающий пять отдельных замков, - и включает телевизор. “Даже то, что у меня осталось от свободы, должно иметь привкус загрязнения”, - криво усмехается он.

Добрый день. Я лежу на своей кровати, просто позволяя своим мыслям блуждать. Жан-Люк сидит у себя в углу и читает книгу по покеру, чтобы усовершенствовать свою игру (он неплохо зарабатывает на этом на карманные расходы). Рассказывает мне о разнице между американским методом, где это пятьдесят две карты независимо от количества игроков, и французским или современным методом, где количество карт зависит от количества

в дарджилинге идет чайный дождь, 73

участники. Он предпочитает этот метод, говорит, что американская игра может превратиться в одну ужасную неразбериху.

Доверьтесь глубокому синему свету ослепительного великолепия.

Я только что наткнулся на эту фразу из "Бардо Тодол". Напоминает мне тот сон, который я видел в Глазго много лет назад, в конце очень темного периода. Камень, и камень открылся, и внутри было то ослепительное голубое сияние. А также то дождливое утро в Ботаническом саду Глазго. Я шел туда, как часто делал, тем серым утром под дождем, в каком-то подвешенном состоянии, ни здесь, ни там, как вдруг я столкнулся с этим голубым цветком, дождь осыпал перламутром его бледно-голубые лепестки. Это был тибетский мак. Голубые потоки прохлады. Глазго, который в основном считается родиной кухонного реализма, был для меня своего рода трансцендентальной лабораторией.

С клинической точки зрения, я полагаю, что это территория психопатологии. Я был “сумасшедшим” в Глазго. Циклотимический феномен. И кто я сейчас? Открытая система. Блуждания в открытом поле.

Танцовщица из Мадраса (познакомилась с ней после ее выступления вчера вечером).

Красивые. Она должна была скоро появиться. Время пришло. Поле ожидало рут-экшена.

Так гласит история. что брахман Сараха, которые, как предполагается, был мастером в тантрист Нагарджуна, встретил в лице arrowmaker дочь “йогини в своей области работы, которые могли бы освободить сущность его бытия”, которую он вел с ней блуждающие жизни arrowmaker, и что наконец они оба поднялись в небо по мановению волшебной палочки.

Гласенапп, Буддийские мистерии

Дождливое утро, у Люсьена дома. После того, как мы проговорили пару часов, он подогрел немного саке которое ему недавно оставил посетитель из Японии. Мы сидим, потягивая саке, и приканчиваем бутылку.

Люсьен, родом из Нанта, говорит, что предпочитает хорошее белое вино. Я тоже, что касается вкуса. Но в этом саке есть своя атмосфера.

Танцующая девушка (патра) должна быть стройной, красивой и молодой. Она должна иметь небольшие круглые груди, быть уверенной в себе, остроумной и приятной. Она должна знать, когда начинать танец и когда заканчивать его. У нее должен быть , у нее должны быть длинные глаза. Она

раскаленная добела неопределенность

должна знать, как держать ритм и как держать себя в руках. Молодую девушку, обладающую всеми этими качествами, можно назвать настоящей танцовщицей.

Нандикешвара , Абхиная Дарпанам

Синие волны Индийского океана. Пенящиеся, блестящие на солнце, извилистые. Прилагательное длиной в милю - вот что мне нужно.

Махамудра

Р. Т. романист, которого я называю “старым восгийцем”, в своей мансарде в Порт д'Орлеан. Покрытые слоем пыли шкафы в углу, книги в беспорядке расставлены по полкам и валяются на полу. Он читает мне из своей маленькой книжечки замечаний и цитат, записной книжки, в которую он заносит те реалии, которые ему нравятся: определение незнакомого слова в словаре Джонсона; фрагмент письма Шатобриана, в котором он сообщает, что собирается прислать складную кровать папе римскому, который болен. Он говорит мне, что долго колеблется, прежде чем сделать запись, она должна быть в самый раз. Отложив книжечку в сторону, он идет на кухню готовить еду, и я иду с ним. Поджаривая пару сочащихся стейков, он рассказывает мне, как ранее вечером его посетил страховой агент. Агент рассказал ему все, от чего он должен быть застрахован, и составил целый список возможных вариантов.

Когда он закончил, кот Р.Т. подошел и помочился ему на ботинки, а Р.Т.

спросил его, был ли он застрахован от этого.

Она не слишком высокая и не слишком короткая, не совсем черная и не совсем белая, а темная, как лист лотоса. У нее сладкое дыхание, а у ее пота приятный запах, похожий на запах мускуса. Ее влагалище время от времени источает аромат, похожий на различные виды лотосов или на аромат сладкого дерева алоэ. Она спокойна и решительна, приятна на язык и совершенно очаровательна, у нее красивые волосы и три морщинки на животе. Обретя ее, человек обретает то сиддхи , которое является Врожденной Радостью.

Хеваджра-тантра

Жан-Поль (длинные волосы, сильно зачесанные назад на висках, щетина) в своей комнате на улице Виктуар, наскребает немного афгани на бумагу и смешивает с табаком (запасы катастрофически малы), говорит мне, что не знает, где находится в данный момент, чувствует себя за пределами определений, только что вернулся из Амстердама, где, по его словам, у него было “мистическое

в дарджилинге, 75, льется чай

опыт”, задаваясь вопросом, не собирается ли он спуститься вниз и присоединиться к сообществу дель Васто в Ларзаке. “Не делай этого”, - говорю я. Но это то, что они все делают, как только у них появляется малейшее подозрение. Они идут в детский сад или тюрьму.

Чемпион Джек Дюпри – Гремучий Буги! Исполняю свой безумный танец, корчу рожи себе в зеркале. Танец космического клоуна. Охваченный полицией, измученный пробками, с раскалывающейся головой Париж гудит повсюду, но я здесь, в центре, в эпицентре бури, танцую свой танец, безумно счастливая.

Когда душа отдыхает

в центре лотоса

он приобретает знания

зная все, что нужно знать

оно поет, танцует

учит и создает радость

Дхьянабинду Упанишада

Философ из Беркли. Черная борода почти скрывает его лицо, он грызет ногти. Некоторое время пробовал посещать калифорнийский дзен-монастырь, и

“я выбил из него все дерьмо”. Он говорит, что больше никогда. Теперь интересно, что он думает, о чем он должен думать, о чем вообще можно думать.

В данный момент Гегель и Маркс борются в его сознании. Он открывает Европу. Европу вчерашнего дня. Но, может быть, он наверстает упущенное.

Я не поехал в Индию. Я вложил себя в перемены. И Индия пришла ко мне.

О домби , твоя хижина находится за чертой города.

Идя, ты соблазняешь и Брахмана, и буддиста.

О домби , я соединюсь с тобой. Канха - носитель черепов, обнаженный и без ненависти.

Есть лотос с шестьюдесятью четырьмя лепестками. Домби взбирается на него и танцует.

Домби! Ради тебя я выбрасываю свой багаж.

Ты домби , а я - носитель черепов.

КАНХА , Дохакоса

Они все что-то делают. Этот получает дзадзенизацию от японца; этот получает наставления от индийца; этот

раскаленная добела неопределенность

погружаюсь в трансцендентальную медитацию – а я просто сижу в своей пещере (которую посетил домби), пишу заметки на стене, наблюдая, как над миром льет дождь.

Международная телеграмма:

В ДАРДЖИЛИНГЕ ЛЬЕТСЯ ЧАЙ

Письмо от К. П., художника из Англии: “Что не так с моей жизнью?

Куда я иду? Почему я в таком беспорядке? Как я могу прояснить свой разум? Как я могу достичь жизни, которая летит подобно стреле, прямо и безошибочно к своей цели?”

Перестань сидеть на своем собственном дерьме, приятель.

Согласно Хеваджре, в процессе осознания есть четыре вида радости. Первое происходит от желания разнообразного контакта; второе - от желания углубления блаженства; третье - от общения со страстью; и четвертое, возникающее из всего этого, - это пустота совершенной истины.

Индия

Что такое Индия?

Темная пещера

Танцующая девушка

Скрытая йога

Ваджра быстро вошла в ваджрный лотос, где и осталась посаженной, и Ваджрапани погрузилась в медитацию.

Mahabala-nama-mahayanasutra

Только что прочитал научную статью доктора Б. К. Ананда, доктора Г. С. Чайна и доктора Балдева Сингха в Индийском журнале медицинских исследований: “Исследования Шри Рамананда Йога во время его пребывания в герметичном боксе”.

Это не совсем мой вид йоги.

В шесть часов встретил Баклана на улице Эколь. Сказал, что очень рад меня видеть, и пригласил пойти с ним выпить пива в кафе

в дарджилинге идет чайный дождь, 77

где продавали уголь и где был белый кролик. Итак, мы пошли в кафе, увидели и погладили кролика, который был настоящим, совершенно верно, и мысль об этом, очевидно, пощекотала Баклана. Он сказал мне, что сейчас живет в отеле с Лафонтеном, Аполлинером, Макиавелли и Данте. После пары кружек пива он пригласил поужинать с ним в его любимом маленьком китайском ресторанчике. Итак, мы отправились туда, в маленькое тихое местечко. Время от времени Баклан прикасается к своему сердцу и говорит, что оно больше не работает так хорошо – “должно быть, из него выкачали слишком много поэзии”. Он говорит мне, что, когда выйдет на пенсию, купит пару ботинок, нет, две пары ботинок, и просто пойдет пешком – сначала в Рим (долгое время Баклан думал, что он католик), потом в Югославию, Румынию ... пока не доберется до Китая. Затем он повернет назад и продолжит идти до тех пор, пока не почувствует, что пора ложиться спать, и тогда поищет лес с хорошей подстилкой из листьев.

Все это должно быть сделано с осторожностью, чтобы не произошло разглашения информации . Из-за отсутствия секретности вас постигнет несчастье.

Хеваджра-тантра

– Я давным-давно научился держать свой разум широко открытым, а рот на замке.

КОМНАТА 6

Маленькое Местечко в Никуда

“Пока его мысль оставалась неизвестной, он был безымянным.

Но он разорвал круг невежества и проник в пустоту”.

БЬЯНДЖИ, Путешествие Санзанга на Запад

Положительно, это самая маленькая комната, в которую я когда-либо заходил. Она на шестом этаже. Вы поднимаетесь по обычной крутой и узкой, темной и мутной служебной лестнице, проходите под рядами разноцветных, многоформных средств для мытья посуды, и вот вы здесь.

Еще одно временное пристанище.

Снял эти апартаменты сегодня утром, в субботу. Идет дождь. В Пасси, когда я спускался в метро, где можно подышать свежим воздухом, я увидел красно-оранжевую баржу, с трудом плывущую вверх по Сене.

Сейчас я сижу здесь в 11-часовой тишине за своим столом и пишу это. Хлопанье крыльев голубя за окном в крыше.

Это чистое компактное маленькое помещение. Здесь есть хороший обогреватель и газовая плита с двумя конфорками для приготовления пищи. Полки для книг и полки для моего риса, чая и т.д.

Сойдет.

Мне захотелось попутешествовать

Куда я иду, никто не знает

Мне захотелось попутешествовать

Куда я иду, никто не знает

По какому бы шоссе я ни ехал

Это будет еще одна одинокая дорога.

МУЗЫКАЛЬНЫЙ АВТОМАТ БОННЕР

Спустился в магазин на углу, чтобы купить сковороду. Получил это, потом сказал, что мне нужно шесть гвоздей (чтобы прикрепить пачки рукописей к стенам моей комнаты), но хозяйка магазина сказала мне, что не может продать мне шесть гвоздей в розницу. Фактически, она заставляет меня понять, что все старые магазины скобяных изделий обанкротились, потому что продавали по шесть гвоздей за раз. Она заставляет меня почувствовать, что мне не 78

маленькое местечко в никуда 79

я в курсе всего, что касается скобяных изделий, на самом деле я положительно из лесной глуши. В любом случае, у меня есть гвозди – достаточно гвоздей, чтобы построить ковчег.

Мои рукописи? Процесс познания себя, или, скорее, путешествие через себя. По ста одному неопределенному пути.

По воскресеньям здесь, на шестом этаже, проходят большие португальские ток-шоу. Три или четыре семьи (или, скорее, отдельные комнаты), все с широко открытыми дверями в коридор, составляют одну большую шумную семью. Сначала я думаю, черт возьми, я никогда не смогу жить и работать в этом гаме, потом вспоминаю отрывок, который прочитал много лет назад, кажется, это было у Сенеки (Латинские этюды в мансарде, Фэрли, Шотландия), где он рассказывает, как философствовал в комнате над шумными общественными банями.

Итак, я беру одну из рукописей и начинаю работать.

Понятия не имею, который час. Забрался в свой спальный мешок на кровати и попытался заснуть, но не смог. Я открыла окно в крыше, чтобы проветрить помещение, но это впускало шум уличного движения, и вдыхать воздух все равно было неприятно. Поэтому я снова закрыла окно в крыше. Шума стало меньше, но заснуть все равно не получалось. У меня на уме было больше, чем шум или плохой воздух. Я лежал в темноте, потом встал, включил свет и подошел к столу, чтобы попытаться все это записать. Но это бесполезно. Мой разум не работает, и я остаюсь со смутным, но тяжелым чувством тревоги. Внезапно из коридора доносится шум. Язвительная ссора между двумя иберийскими баньши.

Они, должно быть, выцарапывают друг другу глаза. Интересно, который час. Наверное, всего ужасные 3 часа ночи.

Всегда был слишком озабочен ощущением пространства, чтобы беспокоиться о своем месте в мире, и никогда не думал о времени, то есть о будущем. Сейчас иногда складывается впечатление, что мир и время надвигаются на меня, так сказать, мстя, чтобы разрушить не только то пространство и присутствие, которые я завоевал, но и саму меня, за то, что я осмелился заявить права на это пространство и присутствие. Иногда, впадая в панику, я даже завидую тем, у кого есть ниша (профессия, семья, дом) и будущее (даже если это означает нечто большее). Я начинаю бояться своей конкретной деятельности. Для этого требуется чертовски много (даже инфернальной) уверенности в себе, того, что греки называли высокомерием, и дьявольской сущности в христианстве. Никакой поддержки со стороны общества, не на что опереться.

В обществе есть свои нормы, тогда как это определенно ненормально. Это социально неоправданно (а сейчас век, когда общество вторгается во все),

раскаленная добела неопределенность

не интересоваться мировой механикой. Это чисто личное дело каждого.

Некоторых втягивают в работу как художников. Они хотят, чтобы их втягивали в работу. Поэтому они могут упиваться “успехом”, что инфантильно. Зависят от признания своего существования. В лучшем случае искусство - это дом на полпути. Тогда как здесь дома вообще нет. Самое большее - комната в никуда.

Пусть ритмичный и сложный танец защитит нас! – часть строфы благословения, произносимой в начале санскритских пьес, относящаяся к танцу Шивы между двумя мирами.

Проснулся сегодня утром,

пошарил вокруг в поисках своих ботинок

да, я проснулся сегодня утром,

пошарил вокруг в поисках своих ботинок,

ты знаешь , как это бывает

У меня есть этот старый ходячий блюз.

РОБЕРТ ДЖОНСОН

Работать и жить на всех уровнях, знать, каково это - работать во всех областях, в полной мере наслаждаться своим “полиморфным (per) разнообразием”. Немногие люди осознают множественность возможностей (общество основано на отказе от множественности и на резком ограничении возможностей), некоторые будут знать вас на одном уровне и определять вас соответственно, некоторые в одной области, некоторые в другой. Но вы не будете определены ни одним из этих частичных представлений.

Ваш танец происходит за пределами их всех “ в "нигде”, если говорить о фиксированном местоположении. Ваш центр - это та “пустая комната”, в которой может произойти все, что угодно. Большинство из тех, кто осознает это

“пустая комната” спешит заполнить ее мебелью, а мебель медленно душит их. Вы пытаетесь жить без мебели. То, к чему вы стремитесь, в чем вы находитесь, покажется людям (а вам люди достаточно нравятся, если вы ненавидите их мебель) сквозняком, ударом молнии, слабым ароматом, чем-то вроде воспоминания, странного жеста, иностранного слова, абсурда, неуместности, безумия.

Помните, если в какие-то моменты вашего танца вы немного споткнетесь и чуть не сломаете ногу или даже шею, собьетесь с ритма и действительно обнаружите, что брошены в абсолютной пустоте, просто сохраняйте спокойствие, успокойтесь, оглянитесь вокруг, попробуйте сделать еще несколько шагов – и все повторится снова.

маленькое местечко в никуда 81

The Панчакрама (пять стадий), согласно Нагарджуне: (1) каявисуддхи, уединение тела.

(2) ягвишуддхи, уединение речи.

(3) читтависуддхи, уединение мысли.

(4) сукхабхисамбходи, полное пробуждение в радости.

(5) йоганаддха, интеграция тела и разума.

Вырваться из “нормальных” отношений, из разговоров, из времени – иначе встречаться с жизнью. Всегда встречаться с жизнью. Ваш “монастырь” находится прямо посреди событий.

Эгоцентричен? Да, на чем еще ты можешь быть сосредоточен? Именно тогда, когда вы сосредотачиваетесь на эго, концентрируетесь на нем и проходите через него, вы выходите на открытое поле. До этого вы окутаны всевозможным замаскированным эгоизмом.

Из монастыря на Холодной Горе

за стенами Ку-су

звук колокола в полночь

достигает путешественника

ЧАН КИ

Утро. Сильные хрипы и плевки в горле. Звук воды, текущей в пластиковые ведра из крана в туалете на лестничной площадке.

Звон чашек и ложек. Плач ребенка.

Вверх. Темно-серая ноябрьщина.

Эта радость дикая, как безлюдное место.

РЕЙСБРУК

Вспоминая деревню сегодня вечером:

Группа берез, с которыми я когда-то занимался любовью, высоко над заливом.

Сигнальная каюта моего отца: запахи керосина, креозота и смолы; зеленые и красные флажки; настенные часы с вырезанными внутри инициалами связистов; большой гроссбух, в котором должным образом отмечены расписание поездов и события в пределах раздела.

Пустое пространство с криками чаек, прыгающими зайцами, ветром.

Г. Ф., художник, написал мне из Англии с просьбой прислать ему каталог широко разрекламированной выставки Полоханова в Музее искусств

раскаленная добела неопределенность

Moderne. Итак, я отправился туда, чтобы выполнить эту небольшую работу по дому, и пока я был там, посмотрел шоу, но там ничего не было для меня, совсем ничего. К счастью, там бродила молодая девушка, на которую было приятно посмотреть (к сожалению, ее сопровождали). Когда я вышел, было темно, и я зашел в кафе, чтобы выпить эспрессо, прежде чем дойти до Этуаль, а затем спуститься по авеню Ваграм. Все эти “художественные” проблемы - я хочу настоящего белого потока бытия, ничего больше.

Когда я поднимаюсь по служебной лестнице, мои ноздри наполняет острый запах готовки. Он чувствуется даже в моей комнате. Мне нужно купить несколько парфюмерных палочек. В данный момент я хочу умыться. Довольно сложное дело. Это значит наполнить тазик из-под крана в туалете, а затем встать перед ним на колени здесь. Это становится чем-то вроде ритуала, и я отношусь к нему как к таковому. По крайней мере, это место хорошо отапливается, а это значит, что я могу работать в нем голышом.

Парфюмерные работы Шри Рамы Бензоина

Колар, штат Майсур:

50 палочек в ассортименте

роза , жасмин и мускус

и среди них

длинные черные волосы

из головы женщины из Майсура

кто их упаковал

– Я предложу это Кали.

О богиня Кали, тот, кто в полночь произнеся свою мантру, совершают приношения в кремации лобковый волос из своей сожительнице мокрый сперма лилась из его пенис в ее вагину, становится великим поэтом, Господа мира и всегда ездит на слоне.

Из Карпурадистограммы

Пока что только маленькая девочка вернулась из школы и бродит взад-вперед по коридору, напевая себе под нос. У нее приятный голос. Но что за жизнь у такого маленького ребенка, бродящего взад и вперед по темному коридору. Ей следовало бы играть с ракушками на пляже в Красной Стране.

маленькое местечко в никуда 83

А я?

Комната благоухает духами smoke, и мне снится "джонка Ми Фу на Голубой реке", цвета и запахи Индии. Я открываю книгу, и упоминания о Шиве или фотографии какого-нибудь уголка храма достаточно, чтобы завести меня. Я иду с севера на юг. Я в Гималаях, среди рододендронов, гигантских рододендронов Гималаев, потом я далеко на юге, в Махабалипураме, и в моем мозгу растет лотос, тысячелепестковый лотос, и мои ноги ступают по потемневшей земле. Потом я уезжаю из Индии в великий Китай, и я снова оказываюсь на Голубой реке, опускается вечер, драконы бегают по берегам, цапли молчат у кромки воды, вода плещется у их ног. Мое сердце - барабанный бой, взывающий к пространству, к пространству. Назад в Индию, по пыльным дорогам, один, один, как солнце, переезжая из деревни в деревню. Или на рыночной площади, и вокруг меня звучит сумасшедшая игра на флейте. Этот барабанный бой, этот барабанный бой. Он наполняет всю землю, этот космический барабан.

Когда мое сердце превратилось в барабан? Когда все мое существо начало биться в этот барабан – в поисках пространства, в поисках простора. Если я не найду настоящего пространства для своего сердца, оно разорвется. Но где, черт возьми, это настоящее пространство? Это тот все еще призрачный мир, дурак. Белый мир (называть его – это слишком много) - эта неуловимая, ртутная смесь множественного существования и несуществования. Становится все более и более очевидным. Доказательства, исходящие от накаливания.

А Под барабанный бой

кости плачут

под барабанный бой

символы летают

под барабанный бой

все проходит

Сегодня днем на Монпарнасе беседовал с Blue Waters (старым вьетнамским знакомым) о монахах, путешествующих вверх и вниз по Меконгу, о махаяне, хинаяне, тантраяне, о Бутане, Сиккиме, Маленьком Тибете. Блу Уотерс - инженер-электронщик, сыт электроникой по горло. У него на стене над головой висит фотография Лхасы, и он собирается уехать со дня на день.

Rue du Petit Musc. Компактное, темнокожее тело, с преувеличенной грудью апсары из индийского храма.

раскаленная добела неопределенность

У кармамудры есть грудь и волосы, и она является основой удовольствия в сфере желания (камадхату) . Джнянамудра возникает в mind and is the basis of pleasure in the realm of form (rupadhatu)

NAROPA: Sekoddesatika

Кармамудра, плюс джнянамудра, по направлению к махамудре, великая печать, великий жест.

Сон:

Я еду в поезде Париж -Марсель. Почему Марсель? Непонятно почему. В любом случае, я знаю, что еду туда только для того, чтобы вернуться.

И в Париже у меня есть несколько адресов, но ни один из них не мой. Тревожное чувство. И все же там, в поезде, я дома.

Все португальские двери в коридор открыты, и оттуда доносится оглушительный грохот, кто-то барабанит по дребезжащей гитаре, но я ничуть не возражаю, ни капельки, пусть все рвется!

Я на Кайласе.

На горе Шивы, пью хайлендский самогон.

Семь факторов просветления:

осознанность

расследование

энергия

радость

безмятежность

концентрация

невозмутимость

Расширение и умножение "я". Полиморфный хаос.

Затем взрыв в не-я . Удар молнии. И высокий, чистый воздух. Процесс.

“Что это?” - спросил Ке-сэй.

“Это дождь”, - ответил монах.

“Все живые существа живут перевернутой жизнью, обманываясь относительно самих себя, преследуя цели”, - сказал Ке-сэй.

- А вы сами? - спросил я.

“Близок к тому, чтобы не быть обманутым”.

маленькое местечко в никуда 85

- Что вы имеете в виду, говоря “почти не обманываетесь”?

“Говорить об этом в абстрактных терминах относительно легко, но описать Саму Реальность сложно”.

От Пи Йен Лу

Нет, этого не может быть... Сидя в этой комнате в полночь, в центре Парижа, я слышу корабельный гудок на реке и вижу плывущий туман. Но это было в Глазго, много лет назад. Все время у моей двери.

Я - длинный ряд призраков, и ни один из них не святой, но во мне призрачность должна стать светом, все эти души на темных переулках истории движутся к свету, “сосредоточенному в своем собственном месте подобно солнцу”, как говорит Фа-хиен о самбхогакае.

Днем, проработав все утро в своей комнате, я отправился в Британский институт, чтобы выступить с докладом на тему “Состояние современной поэзии”.

Обнаружил, что заведение закрыто, черт возьми. И у меня была встреча с человеком, который хотел взять уроки английского в 6 часов, а это означало, что нужно было убить кучу времени. Думал сходить в кинотеатр, но они тоже были закрыты. Национальный траур, б'джис, какой-то политик или что-то в этом роде провалил дело (я не знал), и предполагалось, что нация будет в трауре. Я спустился по бульвару Сен-Мишель к Сене – к счастью, она все еще текла.

Итак, я сидел там на каменном парапете, наблюдая, как он струится, а серое облако несется над городом. Там все снова стало прохладным и безмятежным. Вернулась в свою комнату, приготовила себе горшочек риса, готовая к долгой ночной работе. Дождь изо всех сил барабанил по потолочному окну.

Ем свой рис здесь в одиночестве

думаю о Хай Канге:

Привет, Кан

называется “одинокая сосна”

чьей первой заботой было

чтобы “питать его жизнь”

и кто покорил его сердце

на краю пропасти

из таинственной неизвестности

высказывание

“без колоколов и барабанов"

радость может быть совершенной”

И Чон Хуэй, бюрократ

написал генералиссимусу

раскаленная добела неопределенность

осуждение Хи Кана как одиночки

враг государства

- не слуга Империи

презирает Государство и Эпоху

развращает мораль

должно быть выполнено”

казнен в 262 году н. э.

тридцать девять лет

В два часа ночи это место тихо, наполнено спокойной субстанцией. Я смотрю на свой маленький мешочек “цельного риса" и смеюсь про себя.

Сон:

Впервые я попал в страну Бод из Си-нанг-фу за реку Коконор, через Соляную равнину Цайдам, унылое пространство протяженностью 150 миль и Северную равнину Чанг-Танг. На этот раз я заезжаю с южной стороны, из Дарджилинга через Калимпонг в Сиккиме, вверх по долине Чумби до Гьянгце. Здесь, на базаре в Гьянгце, на высоте одиннадцати тысяч футов над уровнем моря, я иду сквозь грязную, смеющуюся, снующую толпу и читаю одну из тех длинных, узких книг с четырьмя строками на странице: по этому случаю - поэзию Миларепы, который распространяет доктрины Белого Ордена, основанного Марпой. На следующий день, когда я отправляюсь в большой монастырь Ташилхунпо, я встречаю монаха в Красной Шапочке, который пьян от пива и рассказывает мне, что только что был на священном озере Манасаровар на Западе, и показывает мне стихотворение, написанное им о пышных соцветиях рододендрона. На высотах мы видим голубых баранов, снежных рысей и множество диких яков.

Идет дождь

проезжающий автобус

прекрасное смуглое лицо

Alma-Trocadéro

ушел

Я вдруг вижу себя лежащим на кровати, больным, в маленькой комнате на чердаке, Фэрли, лет десяти от роду, в железнодорожном пальто моего отца (грубая черная ткань с большими серебряными пуговицами), накинутом на меня для дополнительного тепла. Эта комната, полная звуков моря и криков чаек за окном. А потом – от окна к окну – я сижу за столом, заваленным книгами и бумагами, к стене приколоты пачки заметок, и это были студенческие годы

маленькое местечко в никуда 87

в Глазго. Когда я умру, а я, вероятно, когда-нибудь умру, и в каком-нибудь крематории состоится небольшая церемония, я бы хотел, чтобы там не было музыки, только несколько минут записи криков чаек.

Ханс ван Бюрен, голландский поэт, в Париже на несколько дней. Мы идем в ресторан на улице Месье-ле-Пренс, едим и разговариваем, и когда мы выходим в полночь, он рассказывает мне о пьесах Но, которые он только что прочитал, и цитирует мне эти строки из "Нисикиги": Здесь ничего нет

но эта пещера посреди поля

темное место

неосвещенный и незаполненный

Я прошу его повторить это еще раз, и я говорю, что это все, да, это все, и я не знаю, понимает ли он, что мое волнение основано не только на оценке какой-то “хорошей поэзии”.

Я читал много индуистской литературы

за последние годы

более сотни хорошо изученных книг

но когда я стоял там с девушкой

в бледно - голубом сари

и этого можно было ожидать

на этом интеллектуальном собрании

чтобы завести какой- нибудь подходящий разговор

все , о чем я мог думать

это было бледно - голубое сари

и ее нагота под ним

В Париже около полумиллиона португальских эмигрантов, и по воскресеньям все они собираются здесь, на этом шестом этаже.

Декабрьский день, холодный и сырой. Я пошел в Музей человека, где была выставка японцев. Некоторое время слушал музыку сямисэна и кото в темной комнате.

Потом вернулся сюда.

Еще один из тех художественных текстов, которые нужно перевести для газеты.

Эти ребята увлекаются своим синтаксисом. Это продолжается и продолжается.

Ты надеешься и молишься, что в тот или иной момент это зайдет слишком далеко. Но нет, никогда. Снова и снова, гладкий, как масло, полный расплющенного бессмысленного смысла.

раскаленная добела неопределенность

Из этих двух маленьких немецких кубиков в полдень получился овощной бульон, который был очень вкусным (особенно потому, что, подумав, я бросила в него два яйца), приготовленный ложкой прямо со сковороды на столе, с ломтиком хлеба на гарнир. Здорово иметь возможность готовить в таком маленьком заведении, как это; приятно слышать булькающую музыку кипящей воды. Сейчас приготовлю себе горячего молока, которое буду пить с хлебом и финиками, продолжая свою работу. Сейчас около 9 часов, и у меня впереди долгая ночь. Мне здесь хорошо, да, я счастлива, чертовски счастлива.

Еще одно дуновение из деревни: знаменитая копченая рыба Йони Маклауда на озере Лох-Файн. И еще один проблеск: Ред Андерсон пытается научить меня играть на скрипке. Дуновения и проблески ...

Учиться на белых крыльях уходящего времени.

Паунд, Песнь 74.

Описание из истории Китая столицы династии Тан, Чанъаня:

“Население представляло собой разношерстную толпу ярко выраженного космополитического характера. Буддийские священники из Индии общались плечом к плечу с несторианскими монахами и даосскими магами, купцы из Самарканда - с торговцами шелком из Сучжоу”.

Это город в моем вкусе!

Но я не всегда буду жить в городах.

Утро пятницы – после двух дней работы и беготни туда-сюда, внезапно этим утром появилось пустое место и никакого тихого lotus.

Чтобы получить спокойствие, наполненность, я пошел в музей Чернючий, и там я посмотрел страницы из кабинета десяти бамбука, и на картину лотоса на ветру на берегу озера Shinobazu, и другой Киа-Линг реки, и прочитайте о Li Кан, бамбук художник тринадцатого века, который написал трактат о бамбук, полый бамбук, который является символом мудреца, который опустошил его сердце страсть.

Я вернулся в свою комнату около 11.30.

Я приготовлю себе чай.

Пословица: Когда в дерьме, заваривай чай.

маленькое местечко в никуда 89

Да, это дерьмовый ручей, граждане. Мы все плывем вверх по Дерьмовому ручью, гребем изо всех сил, быстро ничего не добиваясь. У некоторых лодки больше, чем у других, у некоторых красивее, у некоторых дороже, чем у других, но все катание на лодках происходит вверх по Дерьмовому ручью.

Арто, садящийся в такси в Париже, стучащий по нему палкой и кричащий: “В сумасшедший дом в Иври! В сумасшедший дом в Иври!”

Дождливое утро, пасмурное и серое. Поднимаясь по лестнице после того, как я немного побродил по городу и купил в беспорядке в восточном книжном магазине три или четыре китайских текста, я снова чувствую себя счастливым. Это потому, что китайцы, кажется, любят дождь, или потому, что огромное количество напечатанных книг дает мне ощущение сути, в котором я нуждаюсь? Я не знаю. В любом случае, каким бы ни был его источник, это чувство присутствует, и я открываю дверь своей комнаты, думая об ученых, отшельниках, монахах, мудрецах в бамбуковых рощах, даосских странниках и отшельниках. Внутри, над моим столом, изображены путешествия китайского буддиста Хуан-цзана в поисках рукописей – из Китая через пустыню Гоби в Самарканд и Нагарахару в седьмом веке. На одной стене в углу - тарелки из "Змеиной силы" Авалона, изображающие тантрические лотосы. Далее - фотография перелетных птиц в полете, а на другой стене - цитата из Чандрапрадипасутры: Если кто-нибудь спросит вас

преподнести в дар Дхарму

сначала вы должны сказать

Я не изучал это глубоко

Снова на Монпарнасе с Голубыми водами. Он говорит мне, что буддийская группа, к которой он принадлежит, собирается пригласить тибетца римпоче из Дарджилинга прочесть серию лекций о секте Бргьюд-па, а также провести четырехнедельную предварительную инициацию. Он и его группа (“преданные люди”, по его словам) ищут помещение для открытия Центра медитации. Он хочет, чтобы я присоединился к группе – и приехал встретиться с римпоче – но я отказываюсь (снова), мягко цитируя ему тибетского йога и поэта-странника Кунлегса, тоже из секты Бргьюд-па, но “сумасшедшего” ( смайо):

Для гуру - моя собственная мысль

для практики, чистый внешний вид

позволять всему происходить так, как оно происходит.

раскаленная добела неопределенность

Воскресенье, дождливое утро. Прогулка под мелким дождем. Повторяя эту фразу про себя снова и снова, я искал кафе. Большинство из них закрыто. Наконец нашел одно на Рю де Токвиль, где есть воскресный рынок.

Я искал тихое местечко, чтобы немного поработать над переводом для газеты. Но здесь был только шум – хриплые разговоры, удары и лязганье столовых приборов. Я ушел через пять минут. Снова вышел под дождь. Чувствуя себя несчастным.

Затем на улице Жуффруа я увидел бакалейную лавку, специализирующуюся на чаях, где были выставлены сорта чая в вазочках, и прочитал названия: Черный дракон

Терпи Сушонг

Великий Повелитель

Запретный город

Розовый Фарфор

– и, почувствовав себя лучше (любой крупицы гротеска, выходящей из оцепенения, достаточно, чтобы я снова пришел в себя), пошел дальше.

Сегодня днем здесь хорошо. Темный дождь льет над Парижем, играя музыку в моем окне в крыше. Я работал все утро – а теперь просто сижу при трехчасовом дневном свете, слушая шум дождя.

Прошлой ночью я все продумал в своей голове, до самого конца, и не было ни тоски, ни горечи, все было безмятежно.

Там могло бы быть небо Глазго, они все смешались. Это могло быть много лет назад, в Скотстоуне, на Рождество Мартина, с падающими листьями, чайками, глазами и грудью девушки.

Дождь льет сильнее, изображения появляются быстрее.

Ем свой суп, дождь все еще барабанит в окно в крыше, эта фраза, взявшаяся, по-видимому, ниоткуда:

“ Что ты ищешь? Это здесь.

Зашла сегодня утром в Le Monde, чтобы предоставить последний перевод.

Затем немного побродил по улицам. Зашел в кафе, чтобы немного почитать. Десять тысяч голосов мира.

Возвращаюсь в свою комнату в 2 часа. Наведу порядок в разбросанных книгах и бумагах. Ложусь на мою кровать. Капелька дождя на световом люке:

маленькое местечко в никуда 91

– это был Ван Вэй, давным-давно, в Китае.

КОМНАТА 7

Кабинет Белой медитации

“Эта область, свободная от пустоты и не-пустотности, и есть реальность Шивы”

АБХИНАВАГУПТА: Анубхава-ниведана

Снова на окраине. На этот раз не в Медоне, Брунуа. Мои входные ворота в Париж теперь не на Монпарнасе, а на Лионском вокзале. Тихая вилла с небольшим садом перед моим окном.

Изоляция – и сопутствующая ей плотность психической атмосферы.

Жду, пока рис остынет

наблюдаю за молодым деревцем с желтыми листьями

танцующий на ветру

Сижу тихо, на моем столе письменные принадлежности и несколько книг.

Смотрю на кровать, застеленную моим старым синим спальным мешком, на котором остались пятна от сока девушки, которая была здесь вчера.

“Каковы заповеди, касающиеся медитации и мудрости?” - спросил Ко.

“У меня в комнате нет такой бесполезной мебели”, - ответил Якусан.

Познать алмаз ума и заставить его сиять, без дерьма "литературной жизни” – вот в чем проект.

Торговля фальшивой религией - процветающий бизнес. Все эти раскрепощенные парни с их аурами, их вибрациями, их телепатией, их мистагогией. Цветное месиво вместо утраченного Бога Запада. Население, чувствующее себя не в своей тарелке, скрывающее под футболками весь упадок Запада, высунув языки в поисках духовности, 92

кабинет белой медитации 93

слепые глаза ищут Свет, руки хватаются за символы. Я далеко, в другом месте.

Не в подполье, в другом месте.

Религии: мужчины стоят на берегу реки и кричат на другой берег, чтобы пришли и забрали их.

Странный Париж под снегом, и я читаю в Совете Лхасы спор о квиетизме буддистов Индии и Китая в восьмом веке. Приводится текст сутры, в которой рекомендуется “порождать мысль, которая нигде не закреплена”.

Я повторяю эту фразу снова и снова про себя, глядя в окно на снег.

У меня часто бывала возможность ссылаться на очевидную связь яркости цвета с жизненной силой или чистотой вещества. В первую очередь это относится к минеральному царству. Совершенство, с которым частицы любого вещества соединяются при кристаллизации, соответствует в этом царстве жизненной силе органической природы; и это универсальный закон, согласно чистоте любого вещества и согласно энергии его кристаллизации, его красоте или яркости. Чистые земли в порошкообразном состоянии имеют белый цвет ; и те же самые земли, которые являются составляющими глины и песка, при кристаллизации образуют изумруд, рубин, сапфир, аметист, и опал.

РАСКИН

Работа по привнесению еще одного элемента. Ничего общего с механикой литературы.

Утренняя медитация: “Жизнь, подобная куполу из разноцветного стекла, окрашивает белое сияние вечности”.

раскаленная добела неопределенность

Взгляни в зеркало своего разума, в сияющий свет Таинственного дома Дакини

Жизнь Наропы

Живя вот так в одиночестве (и я имею в виду в одиночестве – то есть ум тоже в одиночестве, без радио, газет и т.д.), Вы постепенно приходите в своего рода состояние сна наяву, в прекрасную прохладную спокойную атмосферу. Если по той или иной причине я теряю это состояние, я могу вернуть себя в него, по-настоящему сосредоточившись на каком-нибудь образе на некоторое время: плакате с березовым деревом, или фотографии маленькой чамской танцовщицы, или цапли на краю пруда ... Я помню, что у меня было нечто подобное во время моих прогулок по Глазго, но тогда это было более патологично, мурашки бегали вверх и вниз по спине, бесконечные ассоциации. В Глазго я был почти клинически “безумен". Теперь я добрался до другой стороны.

Ну, почти (шшшш).

Джапа, мандала , мудра и дьяна составляют суть техники йогина для достижения той интуитивной и неопределимой реализации, которая является егоцелью. Как методы они имеют лишь условную ценность, и их реальное существование погружено в окончательное недифференцированное единство. За совершенный йогин, для которых все во всем, все слова мантры, даже след - это мандала, любой жест мудра, и все думали, что это Даяна.

СНЕЛЛГРОУВ, примечание к "Хеваджра-тантре"

Путь отшельника:

Бамбуковая студия

дождь

необходимые книги

входит девушка

гладкое тело

Идеальный

Ум бодхи не трансцендентен. Сказать, что это “трансцендентно”

означает подразумевать, что оно находится в том же ряду, что и то, что оно трансцендирует, только дальше или выше, тогда как на самом деле оно находится само по себе, вне всех рядов, и свободно перемещается в “не-трансцендентном” мире.

Во время урока английского языка, который я проводил сегодня днем с психоаналитиком, мы переводили книгу, написанную французским интеллектуалом только что

кабинет белой медитации 95

вернулся из Японии. В предисловии у этого человека есть сложная завязка, в которой он указывает на свой очень искаженный и очень стерильно звучащий мыслительный процесс, говоря, что для него это метод достижения “того, что японцы называют сатори”. Я не мог удержаться, чтобы не сказать психоаналитику, что если бы этот парень был хоть немного близок к сатори, он не говорил бы об этом с таким запором. “У вас было сатори?” - спросил психоаналитик. “Если бы это было так, я бы так не говорил”, - был мой ответ, и я оставил ее разбираться с этим.

Этим утром в полудреме. Мужчина, шатающийся по снегу, затем исчезающий в нем. После этого серия идеальных маленьких японских пейзажей.

Чтение

Японский язык четырнадцатого века:

“природа человека

ничем не отличается от вселенной”

смотрю в окно

в голубое небо

этого прохладного декабрьского утра

и молодая березка

всегда где-то там

танцую при малейшем дуновении ветерка

Смотрел фильм в маленьком кинотеатре на площади Бланш. О банде легионеров, которые сражались в Алжире и Индокитае, а теперь осели и стали домашними – за исключением одного, лидера, который решает продолжать такое же рискованное существование в одиночку. Фильм был не на высоте. Но меня поразили фрагменты диалога между лидером и его ближайшим помощником.

Этому человеку он говорит: “Для человека есть только три профессии: король, поэт или капитан. К сожалению, я не поэт”. Другой говорит ему в назидание: “Вспомни китайскую историю о семи кругах.

Человек, который останавливается на круге 1, трус. Человек, который пересекает 2, 3, 4 и 5, храбр. Человек, который пересекает круг 6, безрассуден.

Человек, пересекающий седьмой круг, - безумец ”. Они поняли это почти верно, но не совсем.

Malevitch’s Белый квадрат на белом фоне Малевича (1978), описанный как “чистое переживание безобъектного мира, последнего пространства космического покоя, человека, восстановленного в изначальном единстве, в общении со всем”.

Для меня слишком статичный, монолитный. Эта абсолютная белизна - момент, который не должен быть зафиксирован. После него начинается танец. Способ передвижения,

раскаленная добела неопределенность

способ действия, образ мышления. У Малевича вообще нет способа, есть “Бог”.

Она смотрит на ожерелье у меня на шее и браслет на левом запястье. Ни таблички с именем, ни амулета, ничего.

“Безбожный и безнациональный”, - говорю я.

Она улыбается: “Ваша религия - секс, а ваша страна - женщины”.

Она ошибается, но на данный момент она видит это именно так.

Ах, Хиросигэ, в каком прохладном, текучем состоянии ты был, когда создавал горы и реку вдоль Кисокайдо, я смотрел на это весь день, пил чай, на улице шел дождь с остатками снега. Я позволил многим вещам (воспоминаниям и обрывкам идей, но в основном воспоминаниям) плыть по водам реки, и я прошел по множеству тропинок через эти холмы. Там, наверху, не пустота, только испуганные назвали бы это так, это то прохладное, текучее состояние, которое вы, должно быть, знали, когда делали отпечаток. Где человек абсолютно ничем не обременен и находится “не в своем уме".

Две причины

с помощью которого работает разум

или не работает

являются, с одной стороны, магазином

унаследованных воспоминаний

а с другой - воздух

вдохнул и выдохнул

бессознательно

Йогакундали Упанишада

Шесть великих элементов – земля, вода, огонь, воздух, пространство и сознание.

Что значит элементарная поэзия.

“У того, кто поет далекие песни, мало аккомпаниаторов”

(Письмо Лю Иминя Чао).

Возродился в своем собственном пространстве.

От материнских холмов до белого мира. Это первая часть пути. После этого - широкомасштабная навигация.

кабинет белой медитации 97

Снова дома, сказал Чан-инь

и все , что он имел в виду, это дерево

растет на краю пропасти

– строки, о которых я написал некоторое время назад, когда только начинал все это.

Раньше я знал их почти наизусть, первые семь книг Ветхого Завета: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие, Иисус Навин, Судьи. Известный библейским закулисным мальчишкам как Гептатеух (греческое hepta, семь, и teuchos, книга). Начала, формулировки и имена, вопли в пустыне, вдохновенные пророчества.

Что-то подобное есть в моей книге из семи комнат, в этой гептархии гепталогических резиденций. Находится где-то между "Свитками Мертвого моря" и "Дневником сумасшедшего" Гоголя: “Все думают, что идеи рождаются в мозгу. Это не так. Их уносит ветрами с Каспийского моря. ” Ну что ж, моя гептаготическая гептада подходит к концу. Это звук Черной Марии, который я слышу, или какая-то странная гептахордическая музыка?

Читаю хайку, и тут раздается звонок в дверь:

“Мы предлагаем вам бесплатный дневник. И мы хотели бы, чтобы вы его прочитали. В нем содержится очень важное сообщение”.

Свидетели Иеговы.

Времени мало. Бог собирается уничтожить нынешний совершенно развращенный мир. Мы должны броситься в Его Объятия, ибо впоследствии наступит Царство. Дополнительную информацию можно получить по телефону 32 25 42.

Все эти люди, распятые вместе с христианством, и другие, одержимые сентиментальным буддизмом. Сжечь буддизм - способ добраться до белого. Что касается христианства, то это плохое топливо, сплошь кровь и слезы, слишком влажное.

Мир в моих собственных костях.

Надличностное существо и деятельность вне связи личности и общества. Письмо, которое не адресовано миру, но является передышкой, прохладным уголком. Девяносто процентов литературы сосредоточено на этой взаимосвязи личности и общества, девять процентов озабочены прорывом во “что-то другое”, примерно в одном проценте вы видите, что прорыв действительно происходит.

раскаленная добела неопределенность

“Это не книга, это не книга ... Если бы только вы сделали ее более продолжительной”. Это прикосновение здесь и там, которое действительно просветляет разум и делает его свободным. Пишу для прогулки по горной тропе.

Когда меня спрашивают, принадлежу ли я к северной школе или к southern school, writes Tao-tsi – and I might add, or the western, or the eastern school – I reply with a laugh that I don’t know if I belong к школе или школа принадлежит мне.

Какушин, вернувшись в Японию в 1255 году после учебы у Фу-яна, основал школу бездомного нищенства, известную как

“сообщество небытия”.

Финальная сцена: над Парижем ослепительно садящееся солнце. Завтра над набережными моего космопоэтического города взойдет, отчасти благодаря тому, что я сделал, другой, более странный рассвет. Возможно, я все еще живу здесь, а может быть, меня уже не будет.

ПИСЬМА ОТ ГУРГУНЕЛЯ

Предисловие

В своих поздних рукописях Ницше говорит о самой вопиющей потребности нашей цивилизации: “временная изоляция ... своего рода глубочайшая концентрация на себе и самовосстановление – не для того, чтобы избежать искушений, а для того, чтобы избежать обязательств”. Это желание “уйти от тирании стимулов и влияний, которое заставляет нас тратить наши силы на противодействие и больше не позволяет нам позволять им накапливаться вплоть до спонтанной активности”.

После четырех лет учебы в Университете Глазго (с перерывом на изоляцию в Мюнхене) я покинул Британию, где чувствовал, что все больше и больше вынужден жить только реакцией, и отправился в Париж. Но после двух лет, проведенных в этом городе, я обнаружил, что во мне снова пробуждается реактивность, и переехал на несколько миль от него в относительную тишину Медона, где я жил в доме, окруженном садом, и начал чувствовать, жить и выражать ту жизнь, которую я хотел.

Именно там, в Медоне, я услышал об Ардеше, части того, что тогда называлось “французской пустыней”, где местные жители, последние остатки французского крестьянства, покидали дома и перебирались в большой город. С намерением приобрести такой дом, прежде чем все они пойдут прахом, я еще немного перевел, дал еще несколько уроков английского, выполнил одну или две другие работы, чтобы подзаработать, и начал изучать территорию.

“В мае месяце 1844 года, путешествуя из Нима в Ле-Пюи”, - писал Мишле в своей книге “Люди Франции", "Я пересек Ардеш, эту суровую страну, одну из самых суровых, которые когда-либо создавала природа”. Это звучало как одно из тех ”мест", которые всегда искали старые путешественники и отшельники, что-то вроде Фиваиды. Это было именно то, чего я хотел.

Один из выдающихся французских поэтов девятнадцатого века, Стефан Малларме, преподавал английский язык в колледже в Ардеше. Он сказал, что само название “Ардеш” подытожило его жизнь: l'art (искусство) и la deche (на сленге означает “бедность”). Более серьезную этимологию можно было бы увидеть в названии: ardesco (я горю). Но, возможно, лучше думать в терминах кельтского ard, что означает “рост” (как в Ардроссане, где я побывал 101

102

письма от гургунеля

в школу). Мне понравилось соединять эти два понятия, придя к “горящим высотам”.

Что касается названия дома, которое я наконец нашел, Гургунель, то это слово журчало, оно говорило на языке глубоких истоков.

В стихотворении, написанном позже, я говорил о “двенадцати книгах”, собранных в Гургунеле. Это было символическое число, но примерно верное. В дополнение к исследованиям по языку, литературе, культуре и политике Окситании (основной справочник, кстати, по политике возрождения в Шотландии), у меня были "Ecce Homo" Ницше, несколько томов китайской и японской поэзии, включая четыре сборника хайку, составленных Блайтом, несколько сутр, таких как "Ланкаватара" и "Та Хио", которые советуют медитирующему “читать знаки на небе и следовать линиям земли”.

Наряду с этими восточными склонностями я очень сильно напоминал Шопенгауэровского "естественного монаха", человека, который, чувствуя, что его способности выходят за рамки того, что требуется для нормальной социальной жизни, предпочитает отказаться от семьи, профессии, карьерного роста, жить отдельно и сосредоточиться на чем-то более уникальном и универсальном.

Если в Гургунеле было много созерцания, то здесь также было много чисто физического существования, как внутри дома, так и вокруг него, в каштановом лесу и на тропинках горы Танарг (“громовая гора”), которая возвышалась на горизонте.

Впервые я побывал в Гургунеле в 1961 году, а первая версия книги была написана летом 1962 года в течение трех недель полного возбуждения. Когда она была опубликована в Лондоне в 1966 году, пресса охарактеризовала ее как “увлекательный литературный курьез", стоящий вне “мейнстрима (или мутного водоворота) современных классификаций”. Во Франции, где книга вышла в 1979 году, ее восприняли и как необычный литературный жест, и как общественно-политическую позицию.

Эту книгу, безусловно, нелегко определить в терминах обычного литературного дискурса. Но, по крайней мере, аналогии ей есть в мировой литературе.

В китайском тексте одиннадцатого века, написанном ученым Ли Цзун-юанем, есть следующее:

К югу от реки Куан есть ручей, текущий на восток. Я решил поселиться там на некоторое время. Я так и не узнал его общепринятого названия, поэтому мне пришлось дать ему одно. Поскольку я сам чувствовал себя немного сумасшедшим, я назвал это место Сумасшедшей рекой.

Общество не может извлечь никакой выгоды из Crazy River, но она отражает все движения природы. Я пытался жить с ней и следовать ее путем. Вот как я пришел к написанию этого Сборника Crazy River ”.

Другой древнекитайский писатель (шестнадцатый век), Юань Хун-дао, в своей книге "Облака и камни" говорит следующее: “Это не для умов низких, ограниченных, подлых. Это для тех, кто хочет немного пространства и свободы, чего-то огромного и светлого. Литература, которую я люблю, приходит

предисловие 103

из умов и рук монахов-отшельников и заядлых путешественников, а не литературных вульгаристов”.

И примеры есть как на Западе, так и на Востоке. Говоря о Торо, отшельнике с Уолденского пруда, который увлекался экстравагантной литературой, “дикой, как лишайники”, Эмерсон сказал, что он мог бы принять участие в строительстве Соединенных Штатов, но предпочел “пойти и собрать чернику”. Торо был в Уолдене не только для того, чтобы собирать чернику. Он пытался прикоснуться к основам, чтобы на их основе разработать другие разработки. Посмотрите на его более поздние эссе об экономике и гражданских свободах.

Именно с таким набором сложных мотиваций я отправился в Гургунель.

К.В.

“Когда реки будут отравлены, иди к горному колодцу”.

У. Б. Йейтс, Письмо Этель Маннин

“То, что я задумал, я хочу писать у себя дома, на природе”.

Монтень, "Эссе", книга I

“Поэт, мыслитель – вот имена безымянного, который в конце концов поселяется в прекраснейшем из миров”.

Кена - упанишада

Подход

Апрельским утром 1961 года я сел в поезд на Лионском вокзале в Париже, направляясь на Юг. В Монтелимаре я взял напрокат велосипед за пятьдесят франков в день (заменив шину) и отправился в путь.

Я ездил по территории на велосипеде в течение десяти дней. Ниже приведены выдержки из записной книжки, которую я вел:

Joyeuse

Я встретил ее в церкви в Жуаез, старую, тихую женщину в черном, смотрительницу. Она терпеливо ждала, держа в руке большой церковный ключ, когда из Гренобля доставят труп.

Она зажгла для меня лампы в церкви и провела меня по часовне, показав картину – “копию Рафаэля с автографом” – и исповедальню, “всю вырезанную вручную, да, всю вырезанную вручную”.

По ее словам, она была дочерью крестьянина из Лозера. У них было двадцать коров и двадцать пять свиней - прекрасное место. Ее сестра все еще там, но скоро ей придется уехать, потому что она очень больна. Жаль видеть, как умирает старое место. Но, в таком случае, если вы больны, что вы можете сделать? Сама она была очень больна в возрасте от двадцати до тридцати лет, у нее был ревматизм, в спине, везде. Но, ах, жизнь коротка, и мы не от мира сего.

Она говорит, что Жуайез беден, что люди покидают деревни из-за отсутствия промышленности. И все же, продолжает она, вы можете жить на земле, земля хороша, все происходит из земли. Я спрашиваю ее, действительно ли вы можете зарабатывать на жизнь. “Мой бедный месье”, - отвечает она,

– каштанов здесь в изобилии - en pagaille – и больше ничего не нужно, чтобы откормить свинью. Вы можете держать кур, и когда у вас появится новый выводок, вы съедите старых. А еще есть грибы. Ну, священник из Сент-Андре купил себе машину на грибные деньги, и она тоже работает благодаря грибам. И потом, есть еще фрукты – яблоки, персики, вишни.” Однажды в Розьере она увидела прилавки с персиками, протянувшиеся на два километра, и никогда не думала, что можно продать так много персиков. “О, миллионером ты не станешь, но жить сможешь, земля хороша. И потом, в любом случае, мы не от мира сего”.

105

106

письма от гургунеля

Sablières

Священник из Саблиера - дородный парень лет тридцати с небольшим, его широкая сутана перетянута толстым кожаным ремнем, за который он засовывает большие пальцы.

Он говорит мне, что люди там вялые и отсталые. Они даже не подрезают свои деревья, в результате плоды получаются мелкими или деревья становятся бесплодными.

Они никогда не могут прийти к соглашению между собой: если дом подлежит продаже, у него может быть десять владельцев, они никогда не могут решить, как, где и когда продавать, поэтому дом просто приходит в упадок. То же самое и с холмами: уполномоченные по лесному хозяйству подчеркивают необходимость восстановления лесов на них, но когда они пишут, чтобы узнать, кому принадлежит эта собственность, чтобы начать работу, они не получают ответа. Если кто-то проявляет малейшую инициативу, скажем, выравнивает некоторые из своих террас, чтобы обработать их с помощью машины, его называют фанатиком, воображалой, сумасшедшим. Если он случайно добивается успеха и зарабатывает деньги, они говорят: “Посмотри на этого богатого дьявола”. Они живут застойной жизнью, в грязи и руинах, тупо ковыряясь на клочке земли. За ту продукцию, которую они могут поставлять на рынок, платят очень низкие цены.

В твоем городе, говорит он, молодая женщина пытается заинтересовать людей изделиями ручной работы. Но они настолько вошли в свою колею, что не спешат следовать этому предложению. Он говорит, что промышленность спасет округ, и надеется, что добыча свинца в Ларжантьере даст работу нескольким мужчинам.

В 1900 году в шеф-поваре, главном городе (всякий раз, когда я говорю “деревня”, священник поправляет меня), проживало 1800 человек. Сейчас его насчитывается 230 человек, и в нем насчитывается более пятидесяти холостяков старше тридцати.

Летом те, кто в хорошей форме, спускаются в Миди и целый сезон работают на сборе винограда. Они возвращаются, может быть, с тысячей франков, и этого им хватает на весь год.

“Они бедные люди”, - говорит священник.

Затем я разговариваю с деревенским плотником, который шутит. Он убеждает меня купить дом рядом с его домом, потому что, если кто-то не купит его быстро, он развалится на куски, а он не хочет, чтобы рядом с его собственным аккуратным маленьким домиком была развалина. “Ты покупаешь это”, - говорит он. “Я приведу здесь все в порядок практически бесплатно, и не беспокойся об электричестве, мы установим небольшой счетчик на моих проводах, и ты сможешь к ним подключаться”. “Это разрешено?” - спрашивает священник. Плотник широко ему подмигивает. “Купи это, - говорит он мне, - это тебе почти ничего не будет стоить”.

Что касается работы в деревне, то он не может разобрать: “Я не мой человек”.

То он сажает виноградные корешки, то картошку, то время от времени занимается плотницкими работами.

Но все же, заключает он, он не уедет из Саблиера. А если и уедет, то не продаст свой дом. Всегда было бы полезно иметь место в этих горах в неспокойные времена, человеку нужно место, где он может

подход 107

пришел искать убежища. Священник от души смеется над ним: “Значит, ты уйдешь последним, плотник, ты сделаешь последний гроб”. “Да, - говорит плотник, - и дьявол поможет мне в этом”.

Я встречаю на улице пожилую женщину и провожаю с ней часть пути. Сначала она подозрительна и замкнута, но вскоре раскрывается.

Мы проходим мимо дома, где она родилась, который больше не заселен и использовался крестьянской семьей как склад. Заглядывая в одно из маленьких окон – “Наши предки”, – говорит она, - “Я не знаю, они, кажется, были против света”, - мы видим закопченную комнату, усыпанную соломой, и лисью шкуру, свисающую со стропил (крестьяне получают за них по три франка, “вряд ли стоит рисковать”, - говорит она мне).

Надворные постройки разваливаются и зарастают сорняками. Старуха возится вокруг них, рассказывая мне о прошлом, когда здесь жило две тысячи человек. Она наклоняется и подбирает несколько веточек петрушки между камнями: “Смотри, я не знала, что она здесь растет. Это очень вкусно. Моя дочь, которая работает медсестрой в Гренобле, сказала мне, что, если мне понадобится витамин С, я смогу получить его так же хорошо из этого, как из таблеток ”.

Крестьянин, который пользуется этим местом, возвращается после работы среди своих виноградников, чтобы посмотреть, что происходит. “Он подумает, что я пытаюсь продать дом, - шепчет мне пожилая женщина, - а он тупица, у него никогда ничего не получится”.

Крестьянину не может быть больше тридцати лет, но кожа у него призрачная, а зубы черные, безвозвратно гнилые. Он опирается на мотыгу и тупо оглядывается по сторонам, пожимая плечами в ответ женщине, которая ругает его за то, что он позволил дому прийти в такое запустение. “Почему ты все равно не перелетела сюда?” - говорит пожилая женщина. “Я бы хотела посмотреть, как в старом доме живут, а твой собственный дом слишком мал для твоей семьи”. “Если бы я переехала сюда, что случилось бы с моим домом? То же самое”. “Но это не то отношение, которое нужно иметь!” - восклицает пожилая женщина. Крестьянин пожимает плечами.

Мы покидаем дом и крестьянина и спускаемся в нынешнее жилище старухи. Нет, она сама больше не крестьянка, ее сын торгует мясом, она живет с ним и его семьей. Торговля мясом его не удовлетворяет, он говорит, что хотел бы вернуться на землю, но, по ее словам, “я говорю ему: бедняга, ты ничего не понимаешь в почве, все не будет хорошо расти только потому, что ты попросишь”. Она говорит, что знает одного человека в округе, который выровнял все свои фасады, террасы и который обрабатывает их с помощью машины.

Это именно тот человек, который им нужен, он добился успеха. Однажды он подошел к Саблиеру и сказал: “Я вижу, здесь все растет дико, ваши крестьяне не получили сельскохозяйственного образования”. “Ах, - заключает пожилая женщина, “ вот что нужно, сельскохозяйственное образование”.

Прямо перед домом она показывает мне вишневое дерево, которое принесло с собой

108

письма от гургунеля

ее шестьдесят франков в прошлом году. Она приглашает меня познакомиться со своей невесткой. Они угощают меня чашкой горячего молока, сахаром и хлебом.

Выйдя из дома старухи, я захожу в бакалейную лавку, то есть на почту, чтобы купить бутылку местного вина, немного хлеба и пару пирожных с томме, свежим козьим сыром.

Я рассказываю бакалейщику о предложении плотника купить дом в деревне. Он смотрит на меня, пораженный и потерявший дар речи, затем говорит:

“Нет, нет, эта страна не для тебя, здесь тяжело, c'est pénible”. Эту фразу я слышу очень часто.

Гранзиал

Изъеденные молью, потрепанные холмы. Солнце давно село в этой долине, атмосфера ржаво-красная. Гнетущая тишина вокруг. Я прохожу мимо маленького почтового ящика, вделанного в стену разрушенного дома: "Праздник истины" свершившийся.

Я обращаюсь к семье, о которой упоминал плотник из Саблиера во время нашего разговора, и просто говорю, что я незнакомец, путешествующий по округе.

Меня приглашает в дом застенчивая загорелая девушка лет двадцати пяти. Она говорит очень быстро, затем внезапно замолкает, затем склоняет голову, затем начинает снова, яростными рывками: “Откуда ты взялся?”,

“А, тебе здесь нравится?”, “C'est pénible, с'est pénible.”, “Ты слышал новости?” Во время паузы я задаю ей вопросы о стране и пью вино, которое она поставила передо мной в кубке. Она рассказывает мне, как раз в неделю заезжает фургон бакалейщика, и о низкой цене, которую они берут за каштаны и вино, и о том, как дорого обходится ремонт дома, каменщику приходится получать шестьдесят франков в день плюс еду. “Накормить мужчину - дорогое удовольствие. Пейте вино, - продолжает она. - мужчины здесь много пьют”.

С полей возвращается ее мать, взволнованная при мысли о госте. Не найдется ли у меня чего-нибудь поесть? Тогда кофе? “Ну, пей вино, пей вино”. Она говорит даже быстрее, чем ее дочь, и мне трудно ее понимать из-за ее очень плохих зубов.

Ее глаза вытаращены, как будто застыли в постоянном удивлении. Когда она молчит, ее рот открыт, и она энергично кивает головой в ответ на то, что ей говорят.

Ей тоже есть что сказать о трудностях их жизни, о том, что все нагрузки приходится переносить на спине, преодолевая крутые холмы, о том, что население вымирает, там живет только один старик, а сзади - пожилая женщина. Она говорит мне, что в долине выставлен на продажу дом, но он дорогой, парень, которому он принадлежит, любит деньги: “Любовь без су, о да, любовь без су. ” Он устраивал розыгрыши по всей округе, вот почему ему пришлось уехать. Раньше он продавал пчелиный воск – он полезен для мебели – он просто подмешивал в него немного земли, чтобы уменьшить вес, пока его не разоблачили. А потом он продал своего двоюродного брата,

подход 109

плотник из Саблиера, коза, у которой не было козленка, тоже продал ее за семьдесят франков, какой прок от козы без козленка, она просто рано или поздно умрет.

Но так уж заведено в долине, все просто умирает, рано или поздно.

Нузарет

Месье Жув - последний человек в Нузарете. Его дом окружен руинами, крошащимся хаосом камня. За этим каменным нагромождением возвышаются бело-голубые горы, поросшие каштанами, дубами и соснами.

Небо быстро движется. Надвигается гроза.

Когда я нахожусь у месье Жува, он занят работой у себя дома в компании каменщика. Он весь в гипсе и говорит, что не осмеливается пожать мне руку, но я должен зайти и выпить канона. Он говорит, что его жена встанет позже, она сторожит коз.

Он зовет каменщика, который работает в соседней комнате, и мы садимся за стол. Он наливает вино из бутылки, своей собственной.

“Вы можете пить его свободно”, - говорит каменщик, “это делает вас разговорчивым, если вы хотите поговорить, но от этого у вас не будет головной боли” (он проводит ребром ладони по лбу ). “Теперь о другом напитке, вине X – я говорю X, потому что их тысячи – его будут хвалить, выставлять на призы, все, что вам понравится, но от него у вас будет болеть голова, вы никогда не знаете, что в нем есть, оно заводит вас. Разве это неправильно? он спрашивает месье Жува. “Да, это верно”, “ говорит месье Жув. "Нам здесь нравятся хорошие вещи, мы не гоняемся за призами”.

Мы говорим о фруктах. Жув утверждает, что съест персик в "Своем персиковом дереве", и вкус у него замечательный, но ему никогда не придет в голову принести персик в дом. По его словам, как только оно оказывается под крышей, вкус меняется, как только оно оказывается на столе, оно становится несъедобным. А что касается рынков, магазинов, то это мерзость, он никогда бы не стал есть фрукты, которые привезли оттуда. Никогда не знаешь, какую отраву проглотишь, и вкус паршивый по сравнению со свежесорванным фруктом, на котором еще не высохла роса (он поднимает руки в воздух, и его глаза выражают восторг).

Он говорит, что пытался продать фрукты торговцам. Но они этого не хотят, его фрукты недостаточно красивы для них. Может быть, на нем есть темное пятнышко там, где сидела муха, поэтому они говорят, что оно не имеет коммерческой ценности.

Коммерческая ценность! Удалите черную точку, и вы получите прекрасный фрукт для употребления в пищу! В то время как их фрукты, коммерческие фрукты, о, они могут быть приятными на вид, но они полны этого проклятого химического яда. Но они не понимают, люди не понимают.

Каменщик говорит, что, может быть, они там и не очень богаты, но у них припасены кое-какие хорошие мелочи. Может быть, они живут не дольше, чем другие люди, но пока они живы, они могут наслаждаться жизнью лучше. “Вы можете получить свинину, которая, как вы знаете, является чистым мясом.

Ты можешь заказать форель и грибы, но тебе придется рано вставать

110

письма от гургунеля

за это Жув встает ни свет ни заря, и он знает все места. А еще есть каштаны и дрова для сжигания, вам не нужно беспокоиться, когда ваши дрова на исходе, лес есть, люди никогда не сожгут их все, лес будет там, когда горят сами люди ”. Он отрывисто смеется и делает глоток вина.

“Но это тоже тяжелая жизнь”, - продолжает он. “Сейчас я каменщик, но я выполнял много работы: трудно зарабатывать деньги, когда у тебя есть жена и дети, тебе нужна одежда, и, о, этому никогда не будет конца. Я работаю намного ниже профсоюзной ставки, вынужден, иначе я вообще не получил бы никакой работы, люди бедны ”. А потом вино, он знает людей, которые получают за него десять сантимов (пенни) за литр. А каштаны: “Ну, ты можешь собирать их целый день, есть свой ужин с косточками в пальцах (ладно, это всего лишь деталь, но она важна), ты получишь за них тридцать сантимов за килограмм, а за сколько их продают в Париже?

Я тебе скажу : целых два франка за килограмм ...

Ну, я довольно много путешествовал, я встречался и разговаривал со многими людьми, но я все еще не нашел того места, которое искал, того важного места, которое я представлял, полного одиночества, тишины, ветра и солнца.

Однако на десятый день я наткнулся на Гургунель, заброшенную ферму в долине Бом.

Гургунель

В то утро я приехал в Ларжантьер, разыскал агента по продаже жилья, сказал ему, что ищу, и он сказал: “Согласие, согласие,”, а затем: “Кажется, я нашел то, что нужно”. Он позвонил владельцу, который был почтовым служащим на пенсии, и час спустя мы были в пути, через еловые и каштановые леса, поднимаясь в гору, мимо деревень Лут, Жуаннас, Рокл, по дороге Танарг. Танарг - это горный хребет, обращенный к Гургунелю: гора Танар, которая олицетворяет Тора, индоевропейского бога погоды.

Танарг: поле грома. В этой местности люди говорят: лу трун тумбо оки вунте сен деве, молния бьет туда, куда должна.

Звучало в точности так, как будто это было моим домом. Машина развернулась и стала подниматься по усыпанному валунами потоку Бом, а затем мы остановились: “Ну и вуаля. ”

Луга вдоль реки заросли нарциссами. Мы переходим ручей по доске с перилами, и тогда нарциссы окружают нас со всех сторон, блестя под дождем и мягко покачиваясь на ветру.

Мы поднимаемся по узкой тропинке к дому. Во многих местах тропинка полностью заросла вьюном и папоротником, и продавцу дома приходится прорубать путь большим ножом, который он заранее захватил с собой. Мы промокли насквозь, и двое пожилых мужчин перенесли тяжелый подъем, но наконец мы добираемся до маленьких лугов вокруг Гургунеля, и я вижу перед собой дом: очень простое строение, построенное на скале, с одной стороны окруженное маленькой башенкой, основание которой скрыто в зарослях ежевики, а с другой - каменной лавкой, где выращивают шелкопрядов. Мы заходим во двор. Двор утоплен в землю, и вы спускаетесь в него с поля наверху (поля, которое сейчас битком набито нытиками) по короткому пролету грубых каменных ступенек. Со двора вы поднимаетесь по двум ступенькам в дом.

Какое зрелище встретило нас там в то утро! Бывший обитатель, беженец из Марселя, умер там три года назад, и заведение было в точности таким, каким он его оставил, то есть: заваленным жестянками и бутылками, стол по-прежнему заставлен посудой и едой, вплоть до бутылки зеленого молока и тарелки с вилкой от последнего ужина, лежащей на столе.

112

письма от гургунеля

небрежно нанесенный на его ободок. Над всем этим хаосом и с прокопченных стропил свисала паутина, и повсюду были пауки (позже я нашел пару лягушек в камине). Мы прошли в центральную комнату, где стояло еще больше бутылок с отвратительного вида содержимым, какой-то странный электрический аппарат, кровать с грязным, рваным матрасом и стопка книг и бумаг. Затем мы переехали в третью комнату, которую наш друг набил сеном, поскольку хранить его удобнее в спальне, чем на сеновале.

Затем мы спустились в подвал, фундаментом которого был голый камень, а затем вернулись на жилой уровень и поднялись по лестнице через люк на чердак. В целом планировка мне понравилась. Мне понравились разные высоты и глубины помещения. Я вышел во двор и посмотрел на террасы и огромный зеленый каштановый лес ... “Ну, что вы об этом думаете? ” - спросил агент по продаже жилья.

“Я хочу этого”, - ответил я.

Три дня спустя (я продлил свое пребывание, чтобы закончить дела и иметь возможность вернуться в Париж, зная, что Гургунель мой) мы были в нотариальной конторе в Жуаез, бумаги были подписаны, а деньги выплачены.

Позвольте мне процитировать документы о праве собственности на оригинальном старинном юридическом французском языке:

Pardevant Me André Archimbaud, notaire à Joyeuse . . . les immeubles ci-après désignés, situés sur le territoire de la commune de Beaumont, canton de Valgorge (Ardèche) savoir:

1) Une maison à usage d’habitation sise au lieudit “Gourgounel” avec terrain attenant en nature de châtaigniers, pâture de lande, figurant au plan cadastral de ladite commune de Beaumont, sous les numéros 287, 288, 289, 290 et 291, de la section A, pour une contenance de un hectare un are and trente-huit centiares.

2) Une parcelle de terre, en nature de châtaigniers et pré, sise au lieudit

“Côte Longue”, cadastrée sous les numéros 245, 247, 251, 252, 254, section A, pour une contenance de un hectare quarante-six ares quatorze centiares.

3) Une parcelle de terre sise au lieudit “Gourgounel” en nature de pré et châtaigniers, cadastrée sous les numéros 255, 262, 292, section A, pour une contenance de quatre-vingt-sept ares quarante centiares . . .

Итак, я вернулся в Париж в качестве нового владельца Gourgounel. Именно в городе я получил свою копию документов вместе с кадастровой съемкой на кальке всех моих “земельных участков", которые я прикрепил к стене своего чердака на седьмом этаже и стал ждать лета.

обустраиваюсь

Я приехал в Гургунель в июле того года, и первые три дня я был охвачен паникой в совершенно незнакомом мне пейзаже и климате. Я полностью утратил свое обычное "я", чувствовал себя незащищенным, покинутым, столкнувшимся с цветами, которых я никогда не видел, формами, которых я не знал, надо мной сияло солнце, какого я никогда не видел. Я лежал под тутовыми деревьями, укрытый от яркого солнца и неба, а вокруг неумолчно гудели и кри-кри-кри насекомые, и время от времени ястреб пролетал над массивной каштановой рощей. Я лежал там весь день, а ночью раскатал свой спальный мешок и уснул под звездами. Ночью я почувствовал себя лучше, но рассвет подступил как нож.

Несколько раз я ездил в деревню Вальгорж, чтобы осмотреть сады и посидеть на террасе одного отеля, которым пользуются в основном марсельцы.

По дороге в Валгордж, примерно в трех милях вверх по долине, мне пришлось миновать два или три дома, серые каменные дома с закрытыми ставнями и черными порталами. В частности, там был дом одной пожилой женщины.

Услышав шаги на дороге, она вышла в первый же день и спросила меня высоким голосом, кто я такой. Тряпку, прикрывавшую вход, откинули в сторону, я мельком увидел черноту, синий дым и огонь, а затем на краю дороги появилась эта пожилая женщина с седыми растрепанными волосами, лицом в коричневых морщинах, в сером бесформенном платье.

Она уже слышала обо мне и, когда я приехал: “А, вы новенькая в Гургунеле?” Оставил ли Камоссетто какие-нибудь книги? Однажды он починил ее радиоприемник. Понравилось ли мне там, наверху? “Vous ne languissez pas trop là-haut? ” (Тебе не надоело там одному?). Погода была очень жаркой. “Но у вас там, наверху, свежий воздух, вы наслаждаетесь прекрасным воздухом, хе-хе!” Я сбежал от нее так быстро, как только смог, пообещав себе, что заговорю с ней, как только смогу, она явно была наполовину сумасшедшей от одиночества. Я сам был наполовину сумасшедшим, но мне не хотелось говорить. Итак, в тот день я ушел от нее, а в другие разы не останавливался, просто махал ей рукой, когда она выходила из своего дома, повторяя: “Ты не будешь томиться в одиночестве? Эта фраза подействовала мне на нервы. Солнце продолжало светить.

Во второй половине четвертого дня прибыл почтальон Мартин 113

114

письма от гургунеля

Мартинеш. Я лежал под тутовыми деревьями, когда эта голова с кепи появилась над каменной стеной, а затем ... Но я расскажу вам точно, как тело Мартина выглядит случайному наблюдателю. Его брюки, выданные почтовым отделением, примерно на десять размеров больше, чем ему положено. Ширинка доходит ему до колен, а сиденье складками обтягивает его бедра. У его тела также странный способ передвижения по ландшафту. Его ноги расставлены и обуты в тяжелые резиновые сапоги, что уже вряд ли способствует ловкости. Но Мартин еще и ходячий мешок с вином. Так что его движения временами могут приобретать вид неуклюжести, спотыкания, невнятного покачивания. Мартин пьет вино весь день. В каждом доме, куда он доставляет письмо, ему наливают один, два, три бокала вина, и он щедро выпивает его утром, прежде чем начать свой обход, и вечером, после его завершения. И все же он никогда не бывает оскорбительно или глупо пьян. Очевидно, он еще ни разу не ошибся в доставке, и у него одна из самых потрясающих воспоминаний, с которыми когда-либо сталкивался почтмейстер. Надо сказать, что большая часть того, что поглощает Мартин, почти сразу же выделяется с потом, что объясняет большие фиолетовые пятна на его летнем почтовом выпуске. У него есть тур, который предполагает много лазания по тропинкам, не более чем козьим тропам, тур, который занимает у него пять-шесть часов прямо в середине дня.

В тот день он увидел меня под деревьями и подошел ко мне, заикаясь: “Bonjour la maison” . Мы пожали друг другу руки. Затем, когда по его лицу струился пот и он непрерывно кивал головой, он полез в свою большую кожаную сумку, чтобы достать мое письмо. Тут же я договорился с ним, что ему не нужно доставлять мою почту прямо к дому, а можно оставить ее где-нибудь ниже по течению реки, и я заберу ее сам. Эта идея ему очень понравилась, и он предложил, при условии одобрения мадам Рибейр, сделать подоконник грейнджа на ферме Рибейра на берегу реки.

Когда Мартин ушел, я прочел письмо. Оно было от друзей из Парижа, людей, которые думали, что я просто немного сумасшедший, что уезжать на задворки запределья и общаться с природой и поэтическим козлом – пустая трата мозгов и энергии. Хотя они и допускали, с иронией и добротой, что из такого преждевременного ухода на пенсию и такого восточного спокойствия что-то может получиться. Они ждали увидеть это что-то.

Вероятно, именно это и заставило меня взяться за работу.

Я погрузился в пыль и грязь дома, собрал мусор, очистил окна, углы и стропила от паутины, аккуратно прогнал пауков, срубил топором старую мебель, сломал импровизированные “улучшения”, сделанные Камоссетто, – например, вокруг камина, где он насыпал большую кучу земли, чтобы предотвратить сквозняки через дверь, – порылся в книгах и бумагах и отложил в сторону то, что могло представлять интерес.

заселение в 115

Затем, найдя в погребе инструменты, старую мотыгу и лопату, я подошел к краю террасы, где начинается лес, и там вырыл огромную яму. Сосед, Марк Абейон, появился на второй день моих раскопок и подумал, что я сошел с ума. К тому времени я был по уши в земле и не переставал копать эту яму до тех пор, пока мне не пришлось прорубать в земле ступеньки, чтобы вылезти наружу. В дыру я засунул весь хлам из дома, замок, приклад и ствол. А потом засыпал все это землей и знал, что через год это место зарастет папоротником и ежевикой.

После пяти дней яростной работы на пятый вечер я сидела в убранном доме на двух спасенных мною стульях вместе с прекрасным старым майе (длинным деревянным корытом с крышкой, которое используется для замеса теста для хлеба). Я избавился от грязи на нем и вокруг него. Это, вместе с шатким шкафом и старым сундуком, было всей моей мебелью. Это было все, что мне было нужно - за исключением кровати.

В ту ночь я расстелил на полу кушетку из нытика и намеревался на ней спать. Но мне стало нравиться спать на свежем воздухе, поэтому я вернулся под шелковицу.

Крыша над моей головой

Дом нуждался в замене кровли, к ней почти не прикасались сорок лет, и она сильно просела. Она сильно протекала. В закоулках и пространствах я нашел большую часть старого гардероба последнего жильца, в самой худшей дыре красовалась целая пара серых саржевых брюк.

Все это нужно было бы убрать, а плитку прочно установить на место. Я заручился обещанием помочь с укладкой плитки у моих соседей, Вирджилу Эскудье и Марка Абейона. Но мне пришлось найти новый материал: доски, гвозди, а также черепицу, потому что многие из тех, что уже были на крыше, потрескались.

За плиткой я отправился к Пузашу в Ларжантьер. Первой я увидел его жену, и у нее были для меня плохие новости. Плитку, которую я хотел, – круглую tuile du pays, – сейчас почти не делали. Все, что можно было иметь, - это плоскую плитку, “механическую плитку”, tuile mécanique. Большинство мелких ремесленников, изготавливавших древнеримскую плитку, разорились. Конечно, крупные плиточные заводы в Марселе все еще изготавливали несколько изделий по специальным заказам, но зима была суровая, с сильными морозами, и нет смысла пытаться делать плитку в мороз. Действительно ли я хотел настаивать на круглом римском сорте? Да, сказал я, если бы это было вообще возможно. Ну, они were ожидали скорого прибытия грузовика с грузом, но не были уверены, сколько их будет. Сколько мне нужно? Пятьсот.

Это много черепицы. Мне нужно было покрыть большую крышу, и если производство черепицы должно было прекратиться, я хотел иметь несколько штук на складе. Предполагается, что крыша прослужит пятьдесят лет, но черепица всегда соскальзывает или трескается, и я не хотел бы вставлять эти плоские квадратные штуковины, если бы мог с этим справиться. Что ж, они посмотрят, что можно сделать. В этот момент пришел сам Пузаш. Я снова изложил свою позицию. “Согласие

... ира... Ты получишь свою плитку . Я доставлю ее туда через неделю

... Мне тоже нравятся круглые плитки”. Четыре дня спустя на обочине дороги меня ждали пятьсот плиток. Я отнес их в дом по семь штук за раз. Они весили больше шести фунтов каждая.

Гвозди я тоже купила в Ларжантьере, у quincaillerie матушки Брейсс.

Я подхожу к двери магазина около четырех часов дня. Закрыто.

116

крыша над моей головой 117

Смешное. Я отступаю на несколько шагов и вижу матушку Брейсс, которая тихо сидит у окна и вяжет.

- Привет, - кричу я. - Магазин закрыт? - спрашиваю я.

“Ну, нет”, - говорит она с большим удивлением.

- Ну, дверь заперта, и на ней нет ручки.

“ О, - плачет она, - должно быть, я забыла. Я все время забываю эту ручку”, и она спускается, вся в извинениях, маленькая старушка с седыми волосами и морщинистым лицом. “Эта ручка меня погубит. Об этом всегда забывают ...

Когда она слышит, что я хочу гвозди, она просит меня следовать за ней в пристройку через дорогу. Это темная, убогая маленькая дыра, и она бормочет что-то о перебоях с электричеством. Я говорю ей, что мне нужно три килограмма 8-сантиметровых гвоздей и двадцать одиночных гвоздей длиной 17 сантиметров. В нишах по всей стене лежат пачки гвоздей. Она опускается на колени, вглядываясь в темноту, бормоча: “Восемьдесят, восемьдесят, где, черт возьми, эти восемьдесят гвоздей . . . Ах . . . нет . . . а, может быть, . . . нет ...”

В конце концов она достает их и тащит пакет к стойке, на которой стоят великолепные старинные весы высотой около ярда с медными сковородками. Три килограмма? спрашивает она. Она кладет гирьки на одни весы, а пакет на другие и начинает вытаскивать гвозди из пакета. К тому времени, когда на весах остается три килограмма, гвозди покрывают весь угол стола, гвозди катаются по полу, звеня и блестя. Затем мы переходим к 17-сантиметровым парням. Ей тоже требуется много времени, чтобы найти их, но в конце концов она находит их, как и другие, с триумфом, кладет пакет с 8-сантиметровыми гвоздями обратно на весы, засовывает 17-сантиметровые гвозди в пакет, один за другим, с другой стороны, и подсчитывает свою цену. Получается около семи франков. Я расплачиваюсь, и мы снова выходим на солнце. Мама Брейсс говорит мне, если я снова приду в магазин и на двери не будет ручки, просто чтобы я крикнул ей.

У меня есть гвозди и плитка. Теперь о досках. За ними я иду в Лут, недалеко от Ларжантьера, к тамошнему плотнику. Он говорит мне, что уже два месяца не был в своем магазине, но работал на своей земле.

Я здесь чужой? В Гургунеле? А, есть грибы в этом году? Видели какую-нибудь дичь? Зимой он был там и видел дикого кабана и две стаи куропаток, но у него не было с собой ружья: “Так всегда бывает”. Он отмечает размеры досок для крыши, и я говорю ему, что мне нужны еще две или три доски для кровати. Ах, для кровати? У тебя хотя бы матрас есть? Я говорю ему, что сделаю обрешетку или попрошу изготовить такую же. Что ж, доски для крыши будут готовы примерно через десять дней, и он доставит их грузовиком. Но, может быть, мне хотелось бы получить доски для кровати немного раньше? Он мог бы отправить их на автобусе, хотя водитель автобуса немного “лунатичен” (“лунатичный” – это всего лишь одно из лингвистических изобретений карпентера) и никогда не повторяет одно и то же дважды, так что никогда не знаешь, подойдет ли он

118

письма от гургунеля

есть работа или нет. Я говорю, что он может доставить все сразу, когда ему это удобно. Прекрасно. Когда мы выходим из магазина, он говорит мне, что стареет и только сейчас начинает узнавать Ардеш. Он и его приятель часто отправляются в путешествие по воскресеньям. В прошлое воскресенье они были в маленьком ресторанчике за Лубарессом, который он мне рекомендует: здесь можно купить хлеб, масло и ветчину, а сыра сколько угодно, и цена пять франков за двоих! Он говорит, что собирается вернуться. Я говорю, что, возможно, когда-нибудь сам съезжу туда. “Это настоящее удовольствие”, - говорит он, когда мы пожимаем друг другу руки.

Две недели спустя, когда все материалы были собраны, Эскудье и Абейон приехали в Гургунель, и мы провели там три дня, приводя крышу в порядок.

Это прекрасная крыша, я думаю, что это очень прекрасная крыша. Сейчас могут разразиться бури, дождь может перерасти в потоп, если захочет. Я к этому готов. Готов ко всему.

Бывшие жители

“C’était un silence affeux: l’image de la mort s’y présentait partout ”

(стояла ужасная тишина, и образ смерти был повсюду).

Это из "Спящей красавицы в лесу", "Спящей красавицы". Терновник и деревья были так густо заросли вокруг дома, где лежала Спящая Красавица, такая великая и угрожающая темнота окружала его до пробуждения, что он приобрел репутацию места встречи ведьм, где злые духи устраивали шабаш, или жилища людоеда. Что ж, в Гургунеле была своя ведьма, которая, конечно, была не злым духом, а крестьянкой, прочитавшей "Маленького Альбера". И в этом месте тоже был свой людоед, если одинокого и бедного человека, который, когда его мучила жажда, просто ложился под одеяла своей козы и сосал, можно назвать людоедом.

В этих краях ходит много историй о волшебниках и ведьмах. Я слышал об одном человеке в Ла-Буле, на другом конце долины, который двадцать лет назад умел вызывать крыс и посылать их наводнять дом любого, кто ему не нравился. А за Гургунелем, на холмах, есть выдолбленный камень, который, как говорят, был миской для еды ведьмы, чьим главным развлечением было скатываться по склонам, при этом ее длинные желтые волосы дико развевались и рассыпали искры. Ведьма из Гургунеля была хорошо известна в округе, и, говорят, люди приезжали из самого Марселя и даже Парижа, чтобы посоветоваться с ней и получить ее снадобья. На диалекте этой страны она была фачинарой, в просторечии гериссезой, или целительницей. Я предположил, что Маленький Альберт, вероятно, был ее кумиром. Поскольку современные читатели, возможно, мало или вообще ничего не знают об этой знаменитой книге, здесь будет уместно кое-что сказать о ней.

The Маленький Альберт (на самом деле есть две книги: Великий Альберт и Маленький Альберт, но в сельской местности последнее название обычно охватывает обе) - это гримуар, или грамарий, то есть книга естественной магии или некромантии, Восхитительные секреты естественной магии, записанная неким Альбертом Гроотом, немцем голландского происхождения, в тринадцатом веке. Он был монахом и пионером естествознания и быстро завоевал в те сверхъестественные времена репутацию колдуна, обладающего оккультными способностями. Он приехал в Париж , где пользовался известностью 119

120

письма от гургунеля

и где он много преподавал – действительно, площадь Мобер, где он преподавал, названа в его честь: площадь мастера Альберта.

Его книги секретов, возможно, содержали своего рода код, непонятный разве что немногим, что могло объяснить очевидную абсурдность большинства содержащихся в них рекомендаций. Или, возможно, представляя собой переводы с древних арабских, греческих и египетских текстов, в них было допущено так много ошибок, что теперь они более или менее бессмысленны. Как бы то ни было, впервые они были опубликованы полным изданием в Лионе в 1621 году, и с тех пор и вплоть до самого недавнего времени, абсурдны они или нет, они оказывали очень сильное влияние, возможно, особенно в сельской местности. Как уже говорилось, я почти уверен, что именно ее владение Пти Альбер, вместе с теми знаниями о травах, которые она, возможно, приобрела, создали фашинаиру репутацию и, как они говорят, небольшое состояние. Вооруженная Маленьким Альбертом, она могла дать совет практически по любому поводу.

Если, например, мужчина собирался покинуть свой дом в долгое путешествие и хотел убедиться в верности своей жены, он мог легко сделать это следующим способом. Сначала он должен был сорвать несколько волос с головы упомянутой жены и измельчить их в пыль. Затем он должен был смазать свой пенис хорошим медом и посыпать его пылью для волос. Подготовившись таким образом, он должен был заняться любовью со своей женой и мог быть уверен, что в его отсутствие сексуальная активность вызовет у нее отвращение. Чтобы привести ее в чувство по возвращении, он должен был использовать свои собственные волосы, добавить немного циветты в упомянутый выше мед и действовать таким же образом.

Если мужчина хочет, чтобы женщина забеременела и родила мальчика, он должен взять утробу и внутренности зайца, высушить их и измельчить в порошок, а затем смешать с вином. Полученной смесью он должен напоить женщину. Единственное другое условие - они должны превратить занятия любовью в более или менее полноценный бизнес. Если случайно родится девочка, значит, с зайцем было что-то не так.

Для некоторых людей может быть новостью, что Диоскорид в своей Десятой книге, Галиен в Десятой книге и Эгенет в Седьмой книге своих трактатов преисполнены восхищения лечебными свойствами человеческих экскрементов. Таким образом, они утверждают, что никаким другим средством, кроме навоза, они не могут вылечить ангину. Метод заключается в следующем. Молодому человеку с хорошим чувством юмора и отменным здоровьем вы даете на три дня в пищу кроликов и хорошо испеченный хлеб, разрешая ему пить только бордовое вино.

Экскременты, которые он производит в первый день, можно выбросить за ненадобностью, но экскременты второго и третьего дней необходимо собрать и тщательно сохранить. Смешанные с равным количеством меда, их можно проглатывать или применять наружно. Как упоминалось выше, это верное средство от ангины.

Говоря об экскрементах, Альберт уверяет нас, что одним из

бывшие жители 121

лучшая косметика, которой может пользоваться женщина, - это помет ящериц. Однако в действительно готовом продукте есть несколько других ингредиентов.

Прежде всего, вы берете помет ящерицы, затем каракатицы, затем тартар из белого вина, затем соскобы с рогов оленя, затем белый коралл, затем рисовую муку. Вы растираете все это вместе в равных количествах. Затем вы готовите кастрюлю с водой, дистиллированной из миндаля, виноградных слизней и цветков коровяка большого, и бросаете в нее первую смесь, оставляя все настаиваться на ночь. После чего вы снова растираете его в ступке. Теперь он готов для нанесения на лицо, руки и грудь, и его следует хранить в серебряной или стеклянной посуде.

Непредусмотрительные люди могут не знать о лечебной ценности старой обуви.

Так говорит им Альберт. Измельченные в золу, они превосходно лечат все синяки и обморожения на ногах. Из старой обуви также можно извлечь масло, которое отлично помогает при опухолях.

Кстати, о старой обуви: во время уборки в доме я наткнулась на пару старинных деревянных сабо, которые вполне могли принадлежать фачинаиру. На каждом пальце ноги в качестве украшения были вырезаны роза и крест. Сначала я положил их за дверью дома, затем, через пару дней, засунул в большую дыру вместе с остальными вещами. Я надеюсь, что фашинаир поехал с ними. Сообщается, что она сказала, что никогда не выйдет из дома, пока не передаст свой подарок другому человеку.

Следующий человек, о котором я хочу поговорить, мой предшественник, определенно был чем-то поражен.

Камоссетто был родом из Марселя. Его родители владели там солеварней и были довольно состоятельными. Когда они умерли, то не оставили ему денег, но большой дом. Сам он по профессии был драпировщиком, но когда в 39-м году началась война, его послали работать механиком на аэродром. Война и работа, однако, действовали ему на нервы, и он заболел. Врач, освобожденный от службы, посоветовал ему уехать жить в деревню. Этот совет он решил претворить в жизнь и приступил к продаже большого дома, которым владел. Но Камоссетто был наивен, возможно, немного простоват, возможно, просто немного рассеян. Как бы то ни было, дом был обманом отобран у него, не получив за него ни пенни. С теми немногими деньгами, которые у него еще оставались, он двинулся вглубь страны через Прованс и примерно в 1941 году прибыл в Ларжантьер.

Там он услышал о выставленном на продажу доме – это был Гургунель, – и за номинальную арендную плату, поскольку его случай вызывал жалость, ему разрешили занимать его до тех пор, пока не будет произведена настоящая продажа. Он жил в этом доме семнадцать лет, и его главной заботой было раздобыть достаточно денег, чтобы купить его.Одной из его самых блестящих идей по приобретению богатства было жениться на богатой жене. Поэтому он дал объявление в газеты, сказав, что он крупный, сильный, красивый мужчина с процветающей фермой в Ардеше, и пожелал

122

письма от гургунеля

жениться на серьезной женщине , которая была бы готова разделить его жизнь ...

и расходы фермы. Его реклама вызвала отклик даже в Бельгийском Конго, где, как сказал мне мой информатор, старый Каликст Хабаузит, “у всех женщин есть драгоценности и машины”.

Камоссетто и женщина из Конго обменивались письмами и фотографиями и становились все более близкими, пока однажды женщина действительно не приехала в Вальгорж, но не на машине, а сойдя с автобуса. Там она спросила о Камоссетто, и была встречена хриплым смехом. Камоссетто, говорили люди, большой дурак, который живет в Гургонеле, и они рассказывали ей истории об этом человеке, потому что он уже был хорошо известен в округе своей внешностью и повадками. В результате женщина осталась на ночь в отеле в Вальгорже и на следующее утро снова уехала, предположительно в Бельгийское Конго, так и не увидев Камоссетто и больше ему не написав. Он так и не понял: никто никогда не говорил ему, что женщина была там. Люди в Валгорге втайне посмеивались.

Обманутый своей богатой женщиной из Конго, Камоссетто – “мой, Александр Камоссетто” – остался бедным. На хлеб он собирал хворост и колол дрова для пекаря в Ла-Буле. И если в какой-то момент на продажу выставлялась старая дряхлая коза (обычно на скотобойню для переплавки), Камоссетто покупал ее на пропитание. У него также был небольшой сад, и ему удавалось зарабатывать на жизнь. Действительно, со временем у него все стало получаться довольно неплохо. Во-первых, он был не прочь просить милостыню у дверей и таким образом накопил много всякого барахла: старые пальто, старую обувь, старую мебель, которые он продавал sub rosa за несколько франков людям, которые не хотели просить милостыню, но которым были нужны пальто, обувь и другие предметы мебели. Это продолжалось недолго, пока доноры не поумнели. Но тем временем он нашел кое-что еще. В Марселе он был связан с адвентистской религиозной группой и, написав письмо в штаб-квартиру этой секты в Соединенных Штатах Америки, обнаружил, что на него посыпались запасы консервированных продуктов, что объясняет огромное количество контейнеров, которые мне пришлось вынести из дома. Вероятно, он стал самым сытым человеком во всем кантоне Вальгорж. Но ему нужны были деньги. У него были видения богатства и власти. В конце концов, он обратился к магии, чтобы получить их. Возможно, он стал немного чокнутым. Один из моих соседей сказал о нем вот что:

“Танцуй наедине с собой, избегая неприятностей” (у паука в его голове, должно быть, была кривая нога). Только когда я разобрался с его книгами и бумагами (аккуратными копиями и первыми черновиками писем, которые он прислал), я смог дополнить те обрывки информации о нем, которые я собрал от людей здесь и там.

Книги были самые разные - от дешевых буклетов о Секретах Республики до псевдонаучных текстов по оккультизму ( Курс востока, профессора Римпоче Тавагомпы) и более или менее серьезных книг по гипнозу

бывшие жители 123

and magnetism: Les Forces supérieures, Les Guérisons miraculeuses, Les Puissances surnaturelles, Transmission de la pensée, Les Secours spirituels, Voici la lumière, Au seuil de l’initiation. Первоначальным импульсом, как стало еще яснее из писем, было желание денег. Но это, в сочетании с его явно крайней доверчивостью, привело его по всем путям спиритуализма и сделало его легкой добычей для любого самозваного мудреца или духовного наставника.

Мы видим, например, как он пишет факиру Бирману, прося его Астрологический календарь на три месяца, чтобы он знал свои счастливые дни. Факир – его девиз: “Dans l'ennui, venez à lui” (когда в беде, приходи к нему) – пишет ему в ответ. В письме, датированном “Heure sidérale 8”, он дает Камоссетто “астрологическую позицию, которая определяет ваше существование” (Меркурий в соединении с Девой), заканчивая заявлением, что он, Бирман Факир, знает все секреты ритуалов мудрецов Древней Индии, “представителем которых я являюсь в Европе”, и предлагает ему, Камоссетто, приобрести специальный “текучий талисман”, изобретенный факиром, который будет вести его по жизни и который будет стоить ему жизни. десять франков.

В другом письме факиру Бирману, который на этот раз фигурирует как основатель Индопсихического фонда и “проводник элиты парижского общества”, спрашивается, следует ли ему заняться коммерцией или пчеловодством и жениться ли ему. Еще один просит дать советы относительно Национальной лотереи.

От факира Бирмана мы переходим к профессору Балидсону из Les Cendres sacrées de l'Orient ("Священный пепел Востока"), с которым Камоссетто ведет переговоры о китайском талисмане, обладающем радиоактивной силой. Чтобы этот талисман стал самым ценным и священным достоянием Камоссетто, Балидсону нужна прядь его волос и двадцать пять франков. Позже, в письме от профессора, доставляющего товар, Камоссетто предупреждают, что “результаты могут быть не немедленными”, и советуют никогда не унывать.

Затем мы обнаруживаем, что наш друг пробует "Институт Тахра Бей”. Специализируясь на оккультных и экстрасенсорных науках Востока, это учреждение предлагало своим адептам графологические и психометрические исследования. Тахра Бей, наконец, присылает талисман со следующими рекомендациями: “Заверните его в белую ткань около десяти часов вечера 15 октября и прошейте ткань черной нитью. Тогда медиум войдет с вами в контакт. ” Легко представить Камоссетто там, в Гургунеле, в комнате, заваленной консервными банками, под коптящей масляной лампой, ожидающего медиума ... а потом ложащегося спать на этот паршивый матрас, потеряв еще двадцать франков коту под хвост.

В серии писем Тахре Бей Камоссетто рассказывает историю своей жизни: как он работал портнихой в магазине Paris-Mode в Марселе и влюбился в девушку из отдела перчаток, но не

124

письма от гургунеля

удалось забить. Она ушла из магазина, но любила гулять в Зоологическом саду, поэтому каждую среду Камоссетто ходил в зоопарк почитать газеты, надеясь встретиться с ней. Но он был слишком застенчив, или, может быть, оккультные силы были не на его стороне. Он обнаружил, что его моральный дух падает как никогда. Затем он обратился в брачные бюро, чтобы попытаться найти жену, понес “огромные расходы”, но жена так и не нашлась. Потом он получил работу дублера в кино, но его большие ноги встали на пути у одной из звездных актрис, и они дали ему от ворот поворот.

Затем разразилась война. Некоторое время он работал на аэродроме, а затем перебрался в “в горы”, где жил с "моей козой и одной курицей, единственным домашним скотом, который у меня был, – с кошкой".

В феврале 1950 года он закончил следующим трогательным абзацем: “Я сожалею, что написал вам так много, но я совсем один на этой заброшенной ферме, и жизнь иногда очень печальна, особенно в это время года, и все же бывают дни, когда я рад побыть один, изолированный, в некотором смысле, как Посвященный ...”

Говорят, он умер от пневмонии, потому что утверждал, что может жить зимой без костров.

Показания мадам Тестон

“Ах, в наших краях жизнь очень тяжелая”. И мадам Тестон разражается своим горестным рассказом.

Я слышал о ней раньше: как она развесила объявления о частной собственности по всем своим полям; как она помешала дорожным строителям забрать “ее”

камни и "ее” песок из реки; как она впадала в ярость – она маленькая, жилистая женщина – всякий раз, когда предлагалось провести дорогу через ее луга, чтобы обеспечить доступ к усадьбам на холмах и выезд из них.

У нее самая большая ферма в округе. Она оставалась неизменной на протяжении поколений, но она, ее муж и сын больше не могут на ней работать. Нанимать рабочую силу слишком дорого, а ее сын часто болеет. Она говорит, что он четиф. Он высокий и выглядит мощно сложенным, но его плечи сгорблены, а губы поджаты. У него сильные головные боли и колики. Именно это помешало ему уехать, как молодым людям с других ферм, у которых теперь есть

“устроиться” на почту, или в жандармерию, или на фабрику, получать ежемесячную зарплату и просто ждать пенсии. Ах, самый счастливый сегодня рабочий, у которого ничего нет. Его поддерживает государство. В то время как собственников душат и они прекращают свое существование.

Раньше все было по-другому. Теперь вам приходится тратить драгоценные часы на охрану животных, когда они выходят пастись, из-за дорог, тогда как во времена ее “бедного свекра” он мог бы оставить коз и свиней на произвол судьбы. Вокруг дома простиралась нетронутая земля. Животные оставались снаружи столько, сколько хотели, и возвращались сами по себе. Но сейчас, пока мужчины в полях, она со зверями. В результате она отстает с ремонтом и стиркой: работы становится все больше. Только зимой, когда охранять выходят мужчины, она занимается штопкой и другими бесчисленными делами по дому. Она бы заплатила кому-нибудь за работу по дому, но это дорого, и потом, где бы вы кого-нибудь нашли? Эти регионы сейчас пустынны, молодежь уезжает, и они правы.

Здесь все кончено, кончено. Она никогда никому не посоветовала бы ехать туда на ферму. Ты работаешь изо всех сил, а что остается после этого? Их 125

126

письма от гургунеля

соседей нет. Поехали в Вальгорж, в четырех километрах отсюда, поиграть в карты? Ты бы предпочел лечь спать. Их единственное развлечение - радио.

Двое мужчин там работают как рабы, но они не могут делать все. Все сено не завезти, а каштаны гниют каждый год. А тут еще погода. Они рассчитывали получить около восьмисот франков со своих вишневых деревьев, но из-за дождей в этом году плоды раскололись: “мой бедный сын был в ярости, когда увидел это.” Вы теряете все это, но еще нужно заплатить налоги и страховку.

Есть только один способ упростить задачу - сезонные работы в Воклюзе: выращивание клубники и помидоров, а позже и винограда. Но ее муж сейчас слишком стар для этого, а ее бедный сын болен. Это все, что можно извлечь из этого, да еще хорошее стадо животных. Может быть, фрукты. Ее бедный сын собирается попробовать малину в следующем году. Малина здесь начинает приживаться.

Но фрукты, ха, это зависит от погоды. И им нельзя доверять. Посмотри на это лето, сплошные штормы. Все эти раскаты грома ненормальны. А в прошлом году не было воды. И даже сезонные работы, в прошлом для них было больше возможностей. Хорошие дни прошли.

В старые времена, “во времена моего бедного отца”, мужчины собирали урожай в горах, на плато. Но теперь у них есть машины для этого. Или же они отправились бы через Монпелье и Сет на соляные равнины, где работали бы и зарабатывали пенни. Ее бедный дядя потерял там ногу. Но и там машины взяли верх.

Ты можешь отдыхать в своей норе и гнить, вот и все.

У вас должна быть где-то постоянная работа с зарплатой. Это единственная надежда. Ее бедный сын болен, у него болят головы, но он еще может уйти, и она надеется, что он уйдет, у него здесь нет жизни. Ее младшая дочь некоторое время работала на нейлоновой фабрике в Ларжантьере. Платили за это не очень хорошо, но зимой она жила в тамошнем общежитии и на выходные приезжала домой за провизией: “кастрюлей супа, курицей, немного картошки”, чтобы иметь возможность что-нибудь отложить. Там у нее была кровать и плита, на которой можно было готовить. И зарплата стала бы лучше. Но глупая сучка, тыква, “ла курж ”, уехала и обручилась с крестьянином в Ла Буль, где она будет жить с ним и его родителями на небольшой ферме, и это может обернуться изрядной сумятицей. Она собирается жениться на ней в субботу. Она считает, что на свадьбе все должны быть счастливы, но она смотрит в будущее и не видит там много счастья.

Это правда, что фабрика не всем нравится. Некоторые девушки работают всего неделю, а то и два-три месяца. И всякий раз, когда начинаются сезонные работы, они покидают фабрику и отправляются в поля, потому что предпочитают открытый воздух. Фабрика страхует их на зиму. Но с мая на ней работает только половина рабочих. Говорят, на шахтах в Ларжантьере мало платят. Лучший - это рабочий

показания мадам тестон 127

в городе. Ему не о чем беспокоиться. Он получает свою зарплату каждый месяц, страховку, пособия на своих детей и будет получать пенсию. Лучше ничего не иметь и быть никем. Вот способ быть счастливым. Таково нынешнее состояние. Нет смысла владеть чем-либо, это только душит тебя, ты никогда не выберешься из этого положения. Здесь все закончено. Местность слишком суровая, ее нельзя обрабатывать машинами.

Как вы собираетесь управлять машиной на этих склонах? Ее старшая дочь работает на ферме в долине Роны и довольно обеспеченна.

Но здесь это бесполезно. Вы убиваете себя, чтобы иметь достаточно еды. И это просто позволяет вам продолжать убивать себя. В городе все по-другому.

С независимостью все равно покончено, лучше жить легко и иметь стабильную зарплату. Какая польза от независимости, если она позволяет только убивать себя работой и умирать от скуки?

Письмо тем , кто живет в городах

“Меня спрашивают, почему я живу в голубых горах. Я улыбаюсь, не отвечая”, - говорит Ли По. Что ж, позвольте мне попытаться дать какой-то ответ.

Я пришел в это место, чтобы выполнить определенную работу. Идея состоит в том, чтобы поместить всю массу материи – знания, воображение, чувства, все накопления последних десяти лет или около того - в процесс огня и посмотреть, что из этого получится. Может быть, не более чем одна из тех маленьких “искорок”, о которых говорит Мейстер Экхарт, но это, по крайней мере, будет чем-то.

Немецкий алхимик шестнадцатого века Кунрат формулирует это так:

“Изучайте, медитируйте, потейте и трудитесь, и целебный поток придет к вам из большого мира, воды, которые для нас являются истинной и естественной водой жизни”.

Другой подход был бы с Востока.

Я только что наткнулся на это в старом китайском тексте: “Эта глава перенесет читателей прямо в сердце Цао Ци, района, через который до сих пор протекает река Цао и где в 502 году индийский мастер построил монастырь Пао Линь (Драгоценное дерево), предсказав, что примерно сто семьдесят лет спустя бодхисаттва из плоти и крови придет туда, чтобы повернуть колесо Дхармы”.

Я буду “крутить колесо” по-своему. Не проси у меня определения Дхармы. Щербатский написал целую книгу на эту тему, и в конце он продвинулся не дальше, чем в начале. Кроме того, есть сутра, в которой говорится:

Если кто-нибудь спросит тебя

рассказать им о Дхарме

начните со слов

о, я не очень глубоко вникал в это.

Нравится мне это или нет, но в конце концов я сам напишу книгу обо всем этом.

Но это будет очень маленькая книжка, из тех, что мне нравятся, отрывистая, в ней нет ничего тяжелого, топогафия полна случайностей, усеяна камнями и беспорядочной растительностью, случайными заводями и бегущими ручьями.

128

письмо тем, кто живет в городах 129

Я бы хотел, чтобы об этой книге было сказано то же, что Чэнь говорит о своей книге “Медитации ваджраяны”: "Люди описывали ее как очень ароматное произведение, поскольку во время чтения они заметили сладкий запах в комнате".

Старый очаг сказок пересказывали земля вокруг дома была оставлена в покое в течение приблизительно двух десятилетий, за исключением исправлений, когда соседи вон сено. То же самое и с лесом, за исключением того, что соседи снова расчистили место вокруг каштанов, которые дают лучшие плоды. На лугах заросли вьюнка и терновника, они расползаются по террасам, обвиваются вокруг тутовых деревьев, пускают гибкие корни в стены. Я ничего не имею против нытья и шипов, но существовала проблема перенаселения, с которой нужно было разобраться. Последние несколько утра я был там с мотыгой, ножницами и граблями, чтобы расчистить это место.

Размышляю о старых местных сказках . . . .

Там были большие сочно-зеленые эглантины с блестящими красными шипами.

Говорят, дьявол пытался использовать эглантин как лестницу, чтобы взобраться обратно на небеса, откуда святой Михаил выгнал его пинком. Он взмывает вверх с демонической силой, неся с собой огненные вихри, превращаясь из сочно-зеленого в нефритово-зеленый, устремляясь прямо к небесам, а дьявол танцует вокруг его корня, его старые крылья летучей мыши трепещут, готовые вот-вот разорваться. Ангелы видят, как "эглантайн" движется все выше, и выше, и выше, и выше, и они знают, что в этом кроется дьявол, потому что никогда раньше колючка не приближалась так близко к небесам. Они бегут к Майклу, который бежит к Богу, который отгоняет облако от своего окна и выглядывает наружу. Угу, ммм, ах ... Он мягко дует на растущие шипы, и верхушки увядают, наклоняются, словно в знак приветствия или покорности, и снова начинают расти вниз. Сатана видит это и начинает дуть изо всех сил снизу, но это бесполезно, все, чего он добивается, - это сильно закручивает шипы. Вот почему эглантины такие, какие они есть.

А теперь прекрати ныть. Ими наводнен весь регион. Настолько, что они здесь стали фамилией. Латинское название whin - гениста. Попутешествуй немного по Ардешу и скажи мне, со сколькими женщинами ты встречаешься. Я не говорю, что все люди по имени Джинесте имеют характер нытиков, по крайней мере, я не думаю, что это так. Но в любом случае, каков характер нытья?

Вот история:

Мария убегала от Ирода с Иисусом на руках. Ни один мужчина 130

пересказ старых историй у очага 131

приходит ей на помощь, но растения готовы прийти на помощь. Они скрывают ее от глаз солдат и приглушают звук ее шагов. Но не скулеж. Он отказывается молчать. “Если я захочу потрескивать, я, черт возьми, потрескаю”, - говорит нытик. Что ж, Мэри ушла, как и следовало ожидать, и в травяном царстве царила радость, но старый хрыч продолжал трещать совсем один. Вот почему ведьмы использовали ржунов в качестве лошадей.

Нытики и эглантины, в общем, искоренять их было адским занятием. Сейчас я отдыхаю на поляне, придумывая новые истории. У меня их целая голова. Вон там есть заросли вереска, темно-фиолетового, им покрыты здешние холмы. А как насчет вереска? В моем репертуаре есть история, взятая из различных малоизвестных источников о хизер бир.

Жил-был один ирландский эльф, который повредил крыло холодной зимней ночью, и его приютили крестьяне. Он остался с ними на всю зиму, и крестьянам от этого ничуть не стало хуже, им повезло быть в доме. Эльф даже ел за их столом, и именно там его язык впервые почувствовал вкус пива. Он стал настолько человечным и развращенным, бедняга, что забыл вкус росы и почувствовал тягу к этому другому зелью, хотя человеческая пища ему не очень нравилась. Когда он наконец распрощался с крестьянами, то был рад вернуться к поеданию ягод и орехов, но ему все еще хотелось пива. Он бредил пивом среди других эльфов, пока они не стали почти такими же плохими, как он сам: “Дайте нам рецепт этого напитка”, - сказали они, “мы можем приготовить эликсир, с этим мы тоже справимся”.

Но пивной эльф не знал рецепта. Однако он вспомнил, что слышал слово “Дания” в связи с ним. Дания! Итак, орда ирландских эльфов отправилась в королевство Гамлета, чтобы проконсультироваться со своими датскими коллегами. Неделю они ничего не делали, кроме как посещали пивоварни.

Они видели брожение зерна и добавление хмеля, а также коричневую жидкость и пену. Затем они вернулись в Ирландию и начали искать ингредиенты. В конце концов, они были довольно глупыми эльфами, потому что, насколько гласит история, один из них, приземлившись в зарослях цветущего вереска, подумал, что шарики вереска похожи на хмель, который он видел в Дании, даже красивее, потому что розовый показался ему намного лучше обычного красного или желтого. Эврика! он крикнул, что на языке эльфов означает: “Вперед, ребята, это оно!” И все они бросились собирать вереск. Это они отнесли на болото, чтобы замочить. “А зелень”, - воскликнул маленький эльф, прищурившись, - “зелень для придания горького вкуса?” “Вот они”, - закричали остальные, вырывая зеленые побеги вереска. Они выбросили все это в болото и сели вокруг на корточки, ожидая, пока пиво вспенится. Когда с болот начал подниматься вечерний туман, они не могли больше ждать и зачерпнули воды.Король эльфов попробовал ее.

132

письма от гургунеля

Очень вкусно. Все попробовали. Очень, очень, очень вкусно. Только маленький старый эльф, который был с крестьянами, печально сидел в углу, потягивая вино и бормоча себе под нос: “Это не то, нет, совсем не то”. Но его никто не слушал. И с тех пор ирландские эльфы пьют вересковое пиво. Часто по ночам, если вы внимательно прислушаетесь, вы услышите, как они поют хором. Нет необходимости рассказывать слова, которые они поют, любопытные могут сами это выяснить.

Солнце сейчас высоко в небе, и я благодарен за то, что могу отдохнуть в тени этой яблони. Я не буду рассказывать историю яблони, это может сделать любой, я расскажу о ... ой! ... этот чертополох, к которому я только что прикоснулся рукой.

Нет смысла рассказывать историю чертополоха, не рассказав сначала историю овса. Всем известно, что когда Ева и Адам съели яблоко, люди были обречены зарабатывать себе на хлеб в поте лица. Это означало сотворение злаков Всемогущим Богом, ибо в Эдеме злаков не было вообще, даже кукурузных хлопьев – Адам и Ева питались инжиром, гранатами и миндалем. Итак, Бог изобрел злаки, то есть пшеницу, рожь, ячмень, и дал их человеку.

“Попотейте, ” сказал он, “ и испеките хлеб для еды”. Они попотели, но, по крайней мере, у них было что поесть: хлеб, хороший цельнозерновой хлеб.

В результате дьявол начал ревновать. Он тоже хотел хлеба, он хотел хлопьев. У мужчин, проклятых грешников, это было. Почему не у него?

В конце концов, как дьявол, он всего лишь выполнял свою работу. Бог обдумал это.

“Может быть, работа пойдет тебе на пользу”, - сказал он. - “Я дам тебе зерно, чтобы ты посеял и собрал урожай”. И он дал дьяволу овса, чтобы тот стал его собственным, но при одном условии, что он никогда не забудет это имя. О.А.Т.С., овес, он никогда не должен забывать это имя. Дьявол обрадовался и понесся по полям, крича: “Овес, овес, овес”, на случай, если он забудет это слово. . .

Прошло много времени. Затем наступил момент для одного из периодических посещений Богом земли, просто чтобы посмотреть, как идут дела. Итак, он спустился с небес на облачном коне, который, естественно, превратился в настоящего коня, когда он приземлился, и отправился в путь со святым Петром. Они ехали часами, пока лошади не устали и не проголодались. “ Нашим клячам не помешало бы щепотку овса, ” сказал Питер. “Тут ты прав, Пит”, - сказал Бог, “но, черт бы меня побрал, я давал овес дьяволу, помнишь?”

“ Разве в договоре аренды не было какого-то условия? ” очень деловым тоном спросил Питер.

“Конечно, был”, - сказал Бог, - “но этот старый дьявол никогда не упустит возможности встретиться с ним.

Да ведь он продолжает петь "овес-овес-овес’ весь день напролет. Он никогда не забудет это имя. ”“Это мы еще посмотрим”, - сказал святой Петр, который был довольно умным печеньем для святого.

В этот момент, как и следовало ожидать, рядом трусцой появился дьявол и заорал во весь голос: “Овес! Овес! Овес!”

Святой Петр спрятался за скалой, а когда дьявол прошел мимо, выскочил

пересказ старых историй у очага 133

и закричал: “Ууу! ... Гррр!” Дьявол чуть не выпрыгнул из его кожи. Когда он увидел, кто это был, старина Пит с небес, он пришел в ярость:

“ Что за чертовщину разыгрывать над беднягой! - воскликнул он. “ Кем ты себя возомнил? Мной? И он продолжал называть Святого Петра всеми именами в христианском мире, пока ... Когда он запыхался, Питер бочком подошел с ухмылкой на лице и прошептал: “Как это называется, а, название твоей каши?” Дьявол побелел как полотно. Он запнулся, почесал в затылке, что-то пробормотал, топнул ногой, посмотрел на небо и проворчал:

- Я совсем забыл.

“Я это знаю”, - сказал Питер.

“ Что это? Пожалуйста, скажи мне.

- Не бойся.

- Продолжай.

- Нет.

“Я вызываю тебя”.

“Что ж...”

“Я осмелюсь!”

- Это... чертополох.

Я говорил тебе, что Питер - хитрая птица. “Чертополох!” - крикнул дьявол.

“Чертополох, чертополох, чертополох! У меня снова есть имя: чертополох!” И он помчался прочь, пританцовывая над полями, его хвост разгонялся со скоростью шестьдесят к дюжине.

Питер подмигнул Богу и тихо отвел двух лошадей к обочине дороги, где овес колыхался на ветру. Лошади наелись досыта, и Бог с Питером величественно продолжили свой путь.

Тем временем дьявол сажал чертополох. И с тех пор он сажает чертополох до сих пор.

Это моя история.

Но сейчас полдень, и кузнечики сходят с ума. Здесь слишком жарко. Я иду в дом. Марк вчера дал мне немного козьего сыра, который называется пикаду, и я собираюсь съесть его с хлебом.

Я вернусь сюда вечером.

Знакомые из подземного мира Сегодня, второго августа, на третий дождливый день, я встретил самую странную ящерицу, которую когда-либо видел. Я вышел прогуляться между двумя грозовыми пиками, и вот он лежит на траве, рядом с зарослями папоротника.

Он был около четырех дюймов длиной, черный, как смоль, с желтыми пятнами от головы до хвоста и на пальцах ног. Оно было жирным, медлительным и вялым, не похожим на других ящериц, которых я знаю: маленьких коричневых, серебристых и зеленых, которые скользят по стенам дома в жаркие дни, и их более крупных собратьев, таких как тот большой сине-зеленый дьявол, которого я видел раз или два. Может быть, его медлительность была вызвана погодой, я не знаю, но когда я прикоснулся к нему, чтобы увидеть его движение, ожидая увидеть, как он движется со скоростью молнии, он просто вильнул хоботом, а затем начал тащиться. Он с трудом пробрался в заросли папоротника.

Позже я обнаружил, что “ящерица” - это саламандра.

Это был большой черный жук на желтом стебле травы: мистер Скарабей, дома. Ноги у него были металлически-синими, а маленькие промежности между ступнями светло-коричневыми. В промежутках между головой, шеей и туловищем можно было разглядеть лакированно-красную мякоть. У него было две пары антенн: две верхние, длинные, похожие на скрученную вощеную нить, медленно покачивались, а короткие второстепенные все время дрожали.

Я рубил и выл на большом кусте терновника, и там на остатках ярко-красного стебля, поблескивающего шипами, была улитка, слизистая бледная плоть в розово-канареечно-желтой раковине. Я наблюдал, как он медленно ползет вверх по стеблю, перебирая шипы. Когда он добрался до вершины, с другой стороны стебля, он вырисовался, его длинная шея размером с пили-уолли с двумя рогами медленно ткнулась в воздух. Я так долго изучал крошечных существ, таких как муравьи и божьи коровки, что это тело показалось мне огромным. Я наблюдал, как оно перепрыгивает с одного стебля на другой - сложное занятие. Он вытягивает шею дальше ... Затем ... Дальше

... пока не коснется видимого стебля. Тело покрывается рябью, и бугорок панциря перемещается вдоль него. Вы можете видеть, что вся сила тела сосредоточена под панцирем, мускулистой желтой массой, в то время как хвост 134

знакомые из преступного мира 135

сейчас это не более чем бледнейшая блестящая слизь. Затем панцирь застывает, хвост отпускается, всегда в замедленном темпе, и наша улитка готова отправиться по новой дороге.

Лягушка прячется на зиму в грязи и выходит весной.

Как таковой, это символ продолжения жизни, и я верю, что в Коптской церкви пасхальные светильники выполнены в форме лягушек. Кажется, я припоминаю, что также видела в каком-то музее терракотовые фигурки беременных женщин, похожие на лягушек. Я встретила эту сегодня в шесть утра, когда ходила снимать плаксы. Она была коричнево-белой, цвета дроздов, с темно-красными глазами с черными зрачками, и ее горло все время пульсировало. Она была похожа на живой камень.

Рад сообщить, что здесь нет гадюк, но в каменных обломках вокруг дома и внизу, в реке, водятся ужи. Сегодня утром, около одиннадцати часов, я шел по тропинке, когда услышал шипение, и какой-то парень длиной около ярда юркнул в заросли терновника. На днях на заготовке сена Эскудье обмотал ногу одной из них. Она была напугана больше, чем он, хотя ему было трудно сохранять спокойствие. С собой у него были только вилы для сена, которые, будучи сделаны из легкого дерева, он мог сломать, пытаясь нанести удар. Он немного постоял неподвижно, и зверь, яростно шипя, ускользнул. Выше по горе водятся гадюки. Говорят, несколько лет назад у фокусника из Ла Буля была формула, как заманивать их вниз, если он хотел кому-то досадить.

Соседи

Жителей Вальгоржа, населенный пункт которого указан в моем почтовом адресе ( Гургонель – пар-Вальгорж), на диалекте называют курто-фусто, что означает "короткий луч". И причина этого названия, как я слышал, в том, что несколько лет назад люди там, наверху, вырезали балку, на диалекте fusto, для постройки, но когда они измерили ее с одного конца, то обнаружили, что она слишком короткая. Однако, будучи людьми методичными, они немедленно принялись измерять его с другого конца, но он все равно был слишком коротким. В округе есть поговорка: “C'est comme la fuste de Valgorge, elle est trop courte des deux boots” (это как балка Вальгорж, слишком короткая с обоих концов).

Однако, что касается администрации, Гургунель и деревушка Ле Прадуш (маленькие луга), частью которой он является, подчиняются коммуне де Бомон, сам Бомон - маленькая каменистая деревушка на холмах, мэр которой - плотник. У жителей коммуны Бомон, к которой я теперь принадлежу, тоже есть прозвище: пенджо-шабро, задушенные козлы. По-видимому, в течение нескольких лет в начале этого столетия там, в Бомонте, бушевала эпидемия самоубийств через повешение, точь-в-точь как у козлов, которым часто удается задушить себя на привязи. Значит, я пенджо-шабро, и вокруг меня пенджо-шабро.

Мадам Толень - Гибралтар из плоти и вот уже двадцать лет не покидала своего дома. Чрезвычайно толстая и страдающая ревматизмом, она использует старую щетку вместо костыля и неуклюже передвигается от кровати к скамейке, делая ироничные замечания, в то время как ее муж, повеса, трудится на своих полях, за овцами и готовкой. “To, bon Dieu” - любимая фраза мадам Толень, за которой следует выражение внезапной боли, искажающее ее круглое смуглое лицо, и “Боже мой, ты можешь это получить” (Боже мой, ты можешь это получить), причем “это” относится, я полагаю, к ее жизни. Именно мадам Толень сказала мне, что у паука в голове Камоссетто, должно быть, была кривая нога. Она также поставляется с ключевыми словами, как это описать деревня на крутом склоне горы: “когда андалузский aboie комильфо quвђ ГП кейл антр-де Пьер” (когда собака лает, то он должен вклиниться между двумя камнями). Или опять же, из 136

соседи 137

старая заброшенная и заросшая тропинка за Гургунелем: “Как ,когда лезар платит за прохожего”, - говорит он. - "ящерице приходится распластываться, чтобы пройти". Она была очень рада видеть меня, так как надеялась, что я смогу ее сфотографировать. Она слышала об одном целителе в Лионе, которому достаточно было взглянуть на вашу фотографию, чтобы понять, что с вами не так, и выслать вам лекарство. Когда я сказал ей, что у меня нет фотоаппарата, она сказала, что это даже к лучшему, иначе мужчина подумал бы, что она свинья. Слово, которое она использовала для обозначения свиньи, было habillé de soie, носящий шелк.

Говоря о старом Паудевинь, мадам Толень сказала мне: “Он думает, что он вечен”. Паудевинь около девяноста лет, и он вернулся на свою ферму всего пять лет назад, устав от жизни в доме престарелых

домой в Карпантрас. Я совершенно неожиданно наткнулся на него однажды воскресным утром: худой и древний мужчина в белой пудре лежал под каштанами и читал газету. Он сказал мне прийти к нему домой и нарвать вишен, если я захочу, и я пошел с ним. В тот вечер я разделил с ним ужин из вишен и хлеба, разломанного на тарелку с соленой водой. А на следующий день я работал с ним в его саду, переворачивая землю мотыгами. Он хочет вырастить в этом саду много фруктов и овощей; он также намерен разводить домашнюю птицу и уже соорудил большой загон, из которого лиса за первую неделю украла двадцать цыплят, но теперь он укрепил его. Всю свою продукцию он планирует вывозить на рынок, но для этого ему нужна дорога, а от Валгоржской дороги ко всем этим фермам нет ничего, кроме узких тропинок. Когда он жил здесь тридцать лет назад, он вел переговоры о прокладке дороги с властями, но до этого так и не дошло. Теперь он вернулся, он возобновил свою агитацию, но все думают, что он просто сумасшедший старик, и все равно дорога не открывается. Старый Паудевинь снял с одной из своих полок ржавую жестянку и показал мне все papiers timbrés (бумаги с официальными печатями, внушающие страх крестьянам), которые он прислал и которые ему прислали по поводу дороги. Он полон решимости воплотить это в жизнь. Но, по его словам, он стареет и просит меня заходить каждый раз, когда я буду проходить мимо его дома, и убедиться, что он жив. Не то чтобы он собирался скоро умереть, только не он. Конечно, время от времени он чувствует усталость и недомогание, но не позволяет этому беспокоить себя: “Ты просто пытаешься взять себя в руки, и это очень помогает. Некоторые люди нервничают. Я просто иду в свой сад и не обращаю на это внимания”.

Примерно в то время, когда я работал в саду Паудевиня, Марк Абейон пришел забрать сено с маленьких фаисов Гургунеля, и с ним пришел Вирджилу Эскудье, чтобы помочь ему косить.

В мае дождей было мало. “Именно в мае здесь растет трава”, - сказал Марк, поэтому стрижка была плохой. Когда в этих регионах мало сена, говорят, что зима не будет суровой, но если его много, вы должны позаботиться о том, чтобы ничего не потерять, потому что зима будет долгой. Отсюда и пословица, которую Вирджилу процитировал мне:

138

письма от гургунеля

“Как иль иль человек в лесу, рамассез в фуршете; как иль иль в пленэре, рамассез в лесу” (Когда сена мало, подбирайте его вилами; когда его много, сгребайте граблями). Они вдвоем подстригли траву и оставили ее сохнуть на солнце. Но трудность была в том, что вскоре должны были разразиться затяжные и сильные бури, и сено размокали снова и снова, пока местами оно не стало гнилым и бесполезным. В Гургунель, в один из немногих солнечных дней, приехал Абейон со своей женой, дочерью и маленькой дочкой Эскудье, а также с большой простыней, сшитой из шести мешков, которая называется линсао, в которой они носили траву и складывали ее на поляне, посыпав красной солью для сохранения. "Если бы только у нас было больше северного ветра ( лу суледре)", - сказал Марк. “Le vent du nord, ah pétard, c’est ce qu’il nous faut ici. ”Северное суфле, вай, иль не плевать" (Северный ветер, черт возьми, говорю тебе, это то, что нам здесь нужно. Когда ветер дует с севера, вы можете быть уверены, что дождя не будет).

Но даже когда он сделал удар в те дни, как это было вместе с другими ветрами Tanargue: л'aouro (Северо-Запад), Лу вэн (юго-восток), Лу Вэнь Блонь (юг), Ло troverso (юго-запад), Ло ресторан BISO (Запад), л'onguiola (на востоке), оно никогда не был недолго: “Ле вент дю-Нор, Квебек, обрежьте, soufflait, Ил н а в pas duré longtemps, а pétard! ” (Северный ветер дул там, черт возьми, но он не рядом продлятся достаточно долго).

Между мной и Марком была договоренность, что в обмен на сено и право собирать каштаны в Гургунельских лесах он будет снабжать меня фруктами и овощами. Так что примерно раз в неделю в течение следующих нескольких месяцев я бывал на его ферме, и мы что-нибудь выкапывали или срывали с дерева, и я возвращался в Гургунель с мешком через плечо и, может быть, с одним из сыров мадам Абейон на тарелке, покрытой виноградными листьями.

Я также покупал у мадам Рибейр сыры, за которые заплатил сорок сантимов, а однажды, когда я был у нее дома, на столе стоял большой глиняный кувшин, наполненный темными пластинками меда, которые ее сын только что достал из ульев. Она вытащила пару ломтиков и положила их на тарелку с козьим сыром, чтобы я съел, что я и сделал с удовольствием.

У Виржилу тоже была крапивница, и его мед был ничуть не хуже, чем у мадам Рибейр, с большим содержанием вереска и вины. Когда я впервые посетил его дом, приближаясь к нему, я услышал, как маленькая девочка, его дочь, напевает местный припев о выразительных способностях задницы некой мадам Лакрассо:

Уно, медуно, метрено, м'эклау

толо, бардоло, генживо, фурнау

taïro,

соседи 139

рувейро,

франкассо, петассо,

лу куал де мадам Лакрассо

Собаки уже сообщили жене Вирджилу о моем прибытии, и она вышла на крыльцо, чтобы поприветствовать меня и отвести на кухню, где Вирджилу дремал за столом. Ставни были закрыты, а теперь их приоткрыли. В камине пылал огонь, источая приятный аромат дерева и вины, и на нем томился ужин. Вирджилу, невысокий, хорошо сложенный мужчина с кривой улыбкой и красивыми глазами, встал, чтобы пожать мне руку, и попросил свою жену пойти наполнить бутылку вином из погреба и принести бокалы. Когда принесли вино, он сказал: “Faï bé faré vivara lou moulis ” (нужно поддерживать вращение мельничного колеса) и налил мне полный темный бокал. Пока мы пили, маленькую дочку послали привести коз, трех коз, из молока которых получается пять сыров в день, большинство из которых консервируются на зиму, а мягкие белые томми высыхают, затвердевают и превращаются в маленькие пикодоны с острым вкусом. Я слышал, как маленькая девочка зовет коз: "Воле, воле! – давай, давай!” У нее есть брат, который в данный момент находится в Карпантрасе, работает на уборке томатов и дынь. Это приносит семье немного денег. Вирджилу сам немного готовит из каштанов, поскольку сейчас за них можно получить двадцать сантимов за килограмм, что неплохо по сравнению с пятью сантимами несколько лет назад. Никто не хочет его вина, ему даже сказали вырвать виноградные лозы, но он говорит, что подождет, пока “они” придут. Иногда он работает в дорожной бригаде, но терпеть не может, когда кто-то наблюдает за его работой. Иногда он работает дровосеком и является обычным мясником в округе, хотя эту работу он терпеть не может. Когда наступит время туайлей,

наступает момент “убийства”, именно он перерезает глотки свиньям и выпускает из них кровь, прежде чем передать туши женам, которые делают ветчину, сосиски и все великое разнообразие мясных изделий, которые они знают.

Эти окорока и сосиски хранятся в погребе или подвешиваются к стропилам дома.

Мне нравится сидеть там с Виржилу, и когда Раймонда возвращается с козами, и они подоены, и мадам Эскудье наливает молоко в кувшин, чтобы оно стало похоже на большой белоснежный гриб, и Раймонда говорит: “Эй, фуан , я голодна”, и ей дают чашку молока и ломоть хлеба с медом, что мне тоже нравится. И когда позже ночью я поднимаюсь обратно на холм в Гургунель с супом и хлебом в желудке и луной, плывущей по небу, я так переполнен симпатией, что разговариваю с луной и подмигиваю ей, прежде чем лечь спать под тутовым деревом.

Утром меня обычно будит Хабаузит и его козы,

140

письма от гургунеля

их колокольчики звенят, когда они разбегаются по лесу, собака ( лу тчи) не спускает с них глаз. Хабаузит, которому сейчас далеко за семьдесят, плетется за ними с палкой в руке, за спиной у него сумка с хлебом, вином и, может быть, немного колбасы или сыра, а по возвращении она будет полна грибов. Коз нужно вывести покормить, пока не стало слишком жарко, и старый Хабаузит проводит с ними около девяти часов в день. Находясь в лесу, он, возможно, выстругивает зубцы для своих вил для сена, используя древесину каштана, потому что она самая удобная, хотя и не такая прочная, как ясень или акация. У него много времени на размышления, и результаты его размышлений таковы: “Les années se suivent et ne se ressemblent pas” (годы следуют друг за другом и никогда не бывают одинаковыми). Мне кажется, он, должно быть, позаимствовал его. Эта мысль больше похожа на него самого: “Les années poussent trop vite” (Годы растут слишком быстро). Сначала он не мог понять, как я, который “мог уехать куда угодно в мире”, должен был приехать в Гургунель и быть там счастливым, но в конце концов он пришел к такому психологическому выводу, сопроводив это пожатием плеч:

“Si on est heureux et qu'on se croie heureux, о est malheureux; si on est malheureux et qu'on se croie heureux, о est heureux” (Если ты счастлив и считаешь себя несчастным, ты несчастлив; если ты несчастлив и считаешь себя счастливым, ты счастлив).

Возможно, это не последнее слово о счастье (определяемом по-гургунелянски как “полное экзистенциальное время-пространство”), но на данный момент сойдет.

Тайны гриба Я был в лесу в шесть часов и только начал выслеживать, когда услышал хруст ветки. Я присел на корточки за кустом вьюнка и увидел ... Эскудье с мешком за спиной, который медленно шагал, не отрывая глаз от земли.

Мой первый порыв - гнев: черт бы побрал этого человека! и я поднимаю камень, чтобы немного напугать его, проклятого браконьера, срывающего сладкие фрукты с моей земли. Но эта собственническая реакция гаснет, как вспышка, я позволяю камню выскользнуть из моих пальцев и сажусь наблюдать за работой Эскудье. Он похож на кота, стоящего на задних лапах, с примятой синей кепкой на голове и кусочком сигареты во рту. Вот он набрасывается! В сумке, и ее уже порядочно. Я смотрю, как он доедает десятую порцию, затем тихо возвращаюсь в дом. Если я хочу победить Вирджилу, мне придется встать пораньше.

В это время года здесь есть люди, которые вообще не спят. При дневном свете они бродят, подергивая пальцами и принюхиваясь ноздрями. С наступлением темноты вы увидите, как они крадутся в лес, а утром появляются с хитрой улыбкой на лице и выпуклостью на спине. Если вы спросите их, они никогда не слышали о грибах и не узнают ни одного из них. Они говорят, что лесной воздух полезен при их ... эээ ... бронхите.

На следующее утро я встал в половине пятого. Какое странное наслаждение бродить в сумерках леса в этот час, зная, что вокруг тебя есть грибы, которые только что проросли сквозь почву, с их формованными, бархатистыми верхушками и толстыми, твердыми стеблями.

В этот утренний час лес полон насыщенных, землистых, мускусных запахов, парфюмерии, специй, и когда появляется первый солнечный луч, пробегающий рябью по листьям каштанов, освещая росу, вы чувствуете, как экстаз пронизывает все ваше существо.

В грибах действительно есть что-то дрожжевое и фасцинозное. Когда вы натыкаетесь на один из них в великой шелестящей тишине леса, коричневого и таинственного, кажется, что у него есть ореол, кажется, что он вибрирует таинственной жизнью.

Добычей моей охоты был гриб , которого ни одно существо на земле не видало

142

письма от гургунеля

кто бы ни подумал о еде, кроме его светлости слизняка. Это был чепе, в этом не было сомнений, его происхождение было узнаваемо. Но что за рецепт ! Ему, должно быть, была тысяча часов.

Оно было огромным. Пальцами моей правой руки я не мог обхватить его ножку: оно было четырнадцати дюймов в окружности. Высота стебля составляла десять дюймов, диаметр кроны - тоже десять. Но что было действительно потрясающим, так это цвет. Если я скажу, что ножка была сделана из красных чернил, уксуса и крови, что нижняя часть короны была темно-оранжевого цвета, что верхняя корона была бледно-желтой, бледно-зеленой с красными прожилками, передаст ли это представление о предмете?

Перед вами огромная мозговитая масса с двумя или тремя коричневыми слизняками, медленно прокладывающими себе путь по своему раю.

У вас массивный карбункулярный стебель с застрявшей в нем мертвой шелухой каштана. Этот стебель сужается к кроне, которая изрыта колеями, долгоносиками и косточками. Похоже на луну из плоти. Гнилая планета.

Если бы у меня было немного формальдегида и достаточно большая бутылка, я бы сохранил это чудо.

Уолт Уитмен однажды сказал, что с красным помидором в руке он мог бы пройти по миру и поставить в тупик всех философов.

Тем более с этим чудовищным грибом!

Здесь я говорю о cèpe, но я хочу отметить, что когда позже, однажды утром в августе, двадцать четвертого, если быть точным, я нашел свой первый оронж, я был вне себя. Вот оно, у подножия каштана, раскрытое из своей вульвы, безупречное, с нежным светящимся оранжевым отблеском: абсолютная земная грация.

Груши Матье

Деревня Саррабаш состоит из трех деревушек: Ле Мас, Суриру и Пайту, все они прилепились к склону холма, как пиявки, и выходят окнами на холмы за холмами.

Я направлялся в Пайту, что все равно что сказать "маленькое местечко".

В частности, я направлялся к дому Матье, у которого, как мне рассказала мадам Абейон, был луг, полный грушевых деревьев, сплошь усыпанных желтыми плодами. Месье Матье - двоюродный брат мадам Абейон, и мадам Абейон рассказала месье Матье о незнакомце в Гургунеле, который съел так много фруктов, и месье Матье сказал: "Тогда пусть он придет и поприветствует меня, мои деревья весят около четырехсот фунтов, и плоды падают, как капли дождя".

И я пошел. И меня ждали.

Когда я около девяти утра набрел на деревушку из четырех домов и встал на стену, чтобы крикнуть вниз женщине, которую я увидел, и спросить, где Дом Матье, она подняла глаза, улыбаясь, и сказала: “C'est ici, Monsieur”, и подождала, пока я спустился по стене и пошел по переулку.

По углам террасы дома были горы розового картофеля, над ней рос виноград, а на карнизе стояли консервные банки с цветами. Женщина пригласила меня войти. На каминной полке в гостиной стояли банки с овощными консервами, а на стенах висели три больших сертификата в рамках. Один из них, украшенный видами на озеро д'Иссарлес и другими диковинками Ардеша, был сертификатом о начальном образовании, полученным ее дочерью, которая сейчас замужем и имеет двоих детей в Монтелимаре. Два других были военного характера. Одно удостоверяло, что Жан Матье был под Верденом, и к нему были приколоты три ленточки с медалями.

Другой был Сувениром Великой войны, в центре которого красовалась фотография месье Матье Пламба, нуждавшегося в бритье.

Мы с мадам Матье долго разговаривали, пока месье, все еще нуждавшийся в бритье, не вернулся со своего картофельного поля. Нас представили, и беседа продолжилась. "Здесь, - сказал Жан Матье, - у нас есть всего понемногу и много ничего".

143

144

письма от гургунеля

Мы пошли к грушевым деревьям. Они танцевали на ветру, а вокруг стволов в траве лежали фрукты. “Это угощение для свиней”, - говорит мадам Матье. “Для меня тоже”, - говорю я и начинаю собираться.

Когда у меня была большая корзина, месье Матье пригласил меня к себе выпить, но я сказала, что получу все необходимое из груш. Он рассмеялся над этим: “Ты не транжира”, - воскликнул он. Я сказал, что, по-моему, нет, потому что всю свою еду я тоже получал от них. Он стал серьезным. О, он не видел в этом никакого неудобства: “Обморок без промедления, c'est bon” (это полезно для того, кому это нравится). Что касается его самого, то, когда ему что-то нравилось, “j'ai pas besoin de deux plats ” (вообще не нужно двух блюд).

Дом Солнца

Полдень. Дождь, холод и монотонное триканье птицы.

Я развел огонь, и комната наполнилась синим дымом. Когда дым стал густым и едким, а на улице все еще лил дождь, я сел за стол и начал писать.

И внезапно я снова ожил.

Это был голубой дымок? Клянусь, я ничего не ел, и бутылка вина в углу, подарок философа Хабаузита, была нетронута.

Должно быть, это был дым от костра.

Я использовал древесину каштана и вишни. Я даю эти знания бесплатно всем будущим искателям вдохновения.

Сейчас уже не 3 часа. Это вечность. Даже если идет дождь, я сейчас в доме солнца. И там, в центре реальности, я вспоминаю: Я вспоминаю озеро Паннесьер, которое я видел по пути сюда. Оно было голубым, таким голубым, и зеленые холмы вокруг. Там тоже были небольшие поля, синие от пшеницы. Я спускался по узким дорогам, окаймленным живыми изгородями. В полях лениво паслись стада белого скота. В Шато-Шиноне я обошел "корону мира", а потом зашел в буковый лес - серый, зеленый, коричневый и золотистый, – чтобы отведать хлеба, испеченного пекарем в Танне.

Я помню, я помню:

Пекарня в Фэрли, на Бейкерс-лейн, где я жил ребенком.

Комната на первом этаже, залитая желтым светом, пропахшая плесенью от летучей муки.

Пекарь Дэн печет булочки, зажимая в каждом кулаке по комочку теста. Раскаленная глубина духовки. Горячие булочки, горячие булочки зимним утром.

Я помню:

Хлеб и маргарин в Мюнхене. Январская диета из хлеба и некачественного маргарина. Пища богов! Буханка и маргарин на моем столе, рядом с книгами. И комната, пропахшая дымом от печки. Ах, какой там был адский холод! Обледеневшая трава за моим окном. Тогда я отчаянно нуждался в свете, ждал огненного магнификата, восхода солнца в аду. Я рисовал на картоне, которым были обиты стены моей комнаты. Я рисовал ради цвета. И ради тепла. На 145

146

письма от гургунеля

к концу месяца я жила в цирке. Цирке драконов. Я не рисовала ничего, кроме драконов.

Сейчас гремит гром. Дождь льет как из ведра.

Продолжай, продолжай, неустойчивое небо! Я повелитель дымного дома солнца. Неповрежденный, неуязвимый.

Осанна! Моя жизнь - осанна!

Сейчас, но так было не всегда.

Этот тупица из Глазго. Бледные цветы на обоях, узкое окно в крыше, газовая плита, стол в пятнах, мыши

... Долгие туманные вечера... А в комнате по соседству со мной - пронзительный смех и звенящая музыка какой-то Индии. Овсяные лепешки, банки с красной фасолью. Истлевший ковер. Прогулки по улицам, вечные прогулки. Вокзалы, собор, Курганы, жилые дома.

Соберитесь вокруг меня, воспоминания, чтобы я мог сжечь вас, превратить в новый вид энергии.

Пекарь из "Ла Буль "

Ла-Буль - маленькая деревушка на другой стороне долины, и в ней есть пекарня. Я любил пекарни с тех пор, как ребенком жил на Бейкер-лейн в Фэрли, так что, когда я впервые встретил Шабанеля, разносящего хлеб в Les Praduches – раскладывающего буханки на доске, прикрепленной к дереву, – мы вскоре разговорились, и он сказал, что я должен как-нибудь утром прийти с ним на работу.

Итак, однажды утром, около шести, я покинул Гургунель и отправился в путь длиной в три-четыре мили до Ла-Буля. Раннее солнце сверкало на граните и гнейсе местности, сверкали ручьи, воздух был ледяным, а вокруг сверкала голубая необъятность холмов. Было задолго до семи, когда я добрался до пекарни. Шабанель работал уже с половины пятого. В духовке ждала новая партия буханок, завернутых в ткань, и новая порция теста была готова к формовке.

Вообще, сейчас существуют только две формы: флейта и наветта, весом либо семьсот граммов, либо два килограмма. Старая форма короны, называемая ардешуаз, больше не в почете. “Люди сейчас слишком утонченные”, - говорит Шабанель. Поэтому он печет длинные буханки, только длинные. Иногда летом к нему приезжают гости, и они любят, чтобы их хлеб был мягким, совсем не пропеченным. Но крестьяне любят, чтобы оно запекалось вкрутую, так что оно прослужит дольше. Он начинает лепить наветты и, шутки ради, называя меня своим митроном, своим учеником, советует мне сделать bonhomme, хлеборезку, которую он иногда поставляет на вечеринки и юбилеи.

Я изо всех сил пытаюсь сделать мужчину из того куска теста, который он мне дал.

Но тело имеет жалкую форму, голова болтается на несуществующей шее, руки и ноги болтаются, ожидая страшной смерти. Я смешиваю все это вместе и начинаю сначала. Вторая попытка не намного лучше, как и третья.

Четвертое закончено, у меня есть кое-что, на мой взгляд, чуть более презентабельное, поэтому я представляю это. Chabanel осматривает его с мутными блеск в его глазах, то он указывает на пупок: “Ил меньшее Ла трубы, Ил меньшее се Квай Серт Ле лучшего” (трубы отсутствует, самое полезное, что нет), он говорит. Поэтому он вырезает из теста большой пенис и намазывает его пластырем. “Это прекрасно”, - говорит он, и я катаю с ним наветты в течение следующего часа. Когда он 147

148

письма от гургунеля

решив, что с нас хватит, когда все эти длинные отрезы теста лежат на противнях под салфеткой, мы встаем со скамьи и смотрим в духовку.

Шабанель выгребает золу, затем протирает внутреннюю поверхность духовки влажной шваброй на конце длинной палки. Там горели сосновые дрова, купленные на лесопилке по пятьдесят сантимов за штуку, и сейчас температура достаточно высока. Он подносит противни поближе к духовке, снимает с полки банку с отрубями вместе с бритвенным лезвием и берется за свою длинную деревянную лопатку. Он намазывает отруби на лопатку, переворачивает буханку с салфетки на лопатку, делает в ней лезвием бритвы три надреза, берет лезвие в зубы, открывает дверцу духовки, засовывает буханку, щелкает лопаткой, и тесто остается в дальнем углу духовки, где оно выпекается около получаса. Скоро там будет сотня буханок.

После этой работы мы идем завтракать хлебом, сыром и вином. Пока мы сидим там за столом, входит мадам Шабанель с живой курицей в одной руке и мясницким ножом в другой.

Этот нож она точит о край духовки под наблюдением бедной курицы, а затем удаляется на задний двор делать грязную работу. Шабанель теперь говорит мне, что я должен открыть лагерь нудистов в Гургунеле и заработать много денег. Или же я мог бы подумать о том, чтобы заняться ремеслом колдуна. Есть ли у меня какие-нибудь улитки, которых я хотел бы продать?

Завтрак окончен, мы достаем буханки. Шабанель снимает их, еще горячие, с лопаты, вытирает о штаны, чтобы очистить от сосновой золы, и складывает на полу. Поскольку он настаивает, я беру свой хлеборез. Но я выбрасываю куклу, идола, в канаву при первой же возможности.

И пробираюсь обратно в плотную реальность, экзистенциальную интенсивность Гургунеля.

Посещение

Был жаркий августовский день, и я сидел среди хнычущих деревьев и читал, когда увидел, как из леса выходит старик с сетчатым мешком, полным грибов, в одной руке и скрученной палкой в другой.

Увидев меня, он крикнул: “Доброго дня, дом! ” и подошел пожать мне руку. Он сказал, что живет в Ларжантьере и приехал сюда сегодня с одним из своих сыновей, который рыбачил на реке. Он воспользовался этим временем, чтобы прогуляться по лесу, и пришел взглянуть на дом, где вырос. Ему было девяносто пять лет.

“Мой прадедушка, ” сказал он, “ жил в Частане и был очень богатым человеком, самым богатым во всем кантоне. Но он все это съел, il a tout bouffé.

- Как это было? - спросил я.

“Он был очень умен и любил поговорить. Он был советником округа. И когда ему нужно было присутствовать на каком-нибудь собрании, он тратил на это десять дней. Он брал свою повозку и отправлялся в дорогу, останавливаясь везде, где ему заблагорассудится, на постоялых дворах и все такое, и угощал всех обедом. Он был великим человеком, а кончил бедняком”.

- Что с ним случилось? - спросил я.

“ Он купил здесь ферму и начал работать. Но очень скоро он умер, и все взял на себя мой дед.

- На что это было похоже в те дни?

“ Ах, тогда еще не было дорог, ни одной. Мой дедушка помогал прокладывать эту дорогу до Вальгорге. До этого здесь были только тропы для мулов. Паджолы, жители гор, спустятся со своей пшеницей и снова уйдут отсюда с вином.

Здесь было много виноградных лоз, но в 1870 году появилась филлоксера, и с этим было покончено. Мой дедушка вырвал свои виноградные лозы и посадил вон те каштаны.

-А твой отец? - спросил я.

“Он продолжил то, на чем остановился мой дед. У него было восемь детей, 149

150

письма от гургунеля

и я был восьмым. Когда на пятом году их брака родился его пятый ребенок, он купил еще одну ферму, Ла Паро, неподалеку, и работал на них обоих, чтобы прокормить свою семью. Он усердно работал, всем приходилось усердно работать. Я всегда работал и продолжаю работать до сих пор. Я помню, когда я был таким высоким, - (он наклонился и поднял руку примерно на фут над землей), “ мой отец дал мне серп и велел пойти и срезать папоротники с каштанов.

Я никогда не боялся работы. Никто не работал больше меня.

Мы питались тем, что выращивали сами. Мы не покупали печенье в продуктовом магазине ”.

- Но вы не остались на ферме?

“Когда умер мой отец и была произведена дележка, денег не хватило ни на кого из нас. Итак, дом был продан, и каждый из нас пошел своей дорогой. Нам нужно было найти работу – чтобы избежать неприятной ситуации.

Я поехал в Марсель и стал портным. Но вскоре уехал оттуда в Лион, который больше известен одеждой. Шестьдесят девять лет назад я приехала в Ларжантьер и с тех пор живу там. В Ларжантьере было пять портных, и я была шестой. Я хорошо работала, у меня был хороший магазин. Я отправлял своих сыновей в школу, пока им не исполнилось семнадцать. В мое время этого не знали. У моих сыновей ситуация лучше, чем когда-либо была у меня, и им было легче. Один из них мог бы стать комендантом в армии, если бы не капитуляция. Он хотел поехать и присоединиться к де Голлю в Марокко, но ему сказали, что он не может быть принят в своем прежнем звании, поэтому он отказался. Полковник был им доволен и хотел отправить его в офицерскую школу. Он мог бы стать полковником, нет, не полковником, а комендантом.

- А как насчет других его братьев? - спросил я.

-Они стали шахтерами в угольныхшахтах близ Алеса.

- А новые рудники в Ларжантьере?

“ На днях инженер сказал мне, что в Ардеше самые богатые залежи полезных ископаемых в мире. Здесь залежи толщиной в три метра. Он находится глубоко под землей, на глубине трехсот метров, дальше, чем любая из старых шахт. Некоторые из этих старых шахт вновь открываются и продвигаются дальше. Под землей находится целый мир, ожидающий своего открытия.

Это отличная работа. Есть четыре вида минералов: свинец, серебро и

... Я забыл. Шестьсот шахтеров приехали, чтобы наполнить город ”.

- Откуда они берутся, шахтеры? - спросил я.

“Отовсюду”.

- В “Ардеш”?

- Некоторые из них из Ардеша.

- Откуда берутся остальные? - спросил я.

“О, повсюду. Некоторые должны приехать из Польши. Там уже есть один поляк”.

- Значит, это важно?

“Да, да, Ларжантьер растет. Они строят новые дома

посещение 151

там, на плато. Это похоже на кипящий котел. Мои сыновья хотели, чтобы я переехала и жила с ними. Но я счастлива там, где я есть.

С тех пор как умерла моя жена, я мало занимаюсь шитьем, но у меня есть свой сад, и я провожу там время.

Я пригласил его в дом, но он сказал, что предпочел бы просто немного прогуляться по лугам и лесу. Я позволил ему уйти одному.

Примерно через двадцать минут я снова увидел его выходящим из леса. Он был довольно далеко от меня. Он поднял свою трость в знак приветствия и крикнул: “Доброго дня, дом! ” и медленно спустился с холма.

Собачьи деньки

Это собачьи дни. Ночью в небе ярко горит Сириус, а днем гремит гром. Каликст Хабаузит услышал таинственный вой в лесу. Цветет вербена.

По мере того, как собаки сходят с ума, лиса становится хитрее. Прошлой ночью у Паудевиня пропали четыре цыпленка.

Я сижу на террасе. Гремит гром. Юго-восточный угол долины окутан синевой. Поднялся сильный ветер.

Вокруг меня рассыпаются ягоды шелковицы. Трава и цветы дрожат. В воздухе царит паника. Ручей течет быстрее, и теперь вся долина наполняется голубизной. Сверкает молния.

Я вхожу в дом, который полон сквозняков, и сажусь за свой стол. В окне передо мной в рамке виден противоположный склон долины с ее террасами полей и оранжевыми крышами, затем каштановый лес и, наконец, серые скалистые гребни гор. В подвале завывает ветер, а на чердаке щебечут птицы.

Я снова выхожу на улицу, чтобы собрать несколько отростков растения мелисса, и варю себе напиток. Затем, все еще волнуясь, я беру цветные карандаши и бумагу и начинаю рисовать. Я рисую белую бабочку и красный цветок. Идеограмма для чего-то?

В окне шесть стекол. На верхнем левом стекле жужжала оса. Теперь он летает по комнате, волоча за собой остатки паутины.

Прямо над домом гремит гром.

Я лег на свою кровать и заснул. Когда я проснулся, окно было заполнено серостью, а грубые камни комнаты были черными, с кое-где видневшимися пятнами желтой земли, которую использовали в качестве цемента, когда возводили стены, может быть, двести лет назад. Гром все еще гремит. Открытой грозы не было, только эта постоянная угроза и беспорядки.

Мне снилась зима в Глазго. Я шел по Хай-стрит, направляясь к Тронгейту. Шел дождь , и воздух был влажным

собачьи дни 153

было холодно. Близилась ночь, окна в многоквартирных домах были желтыми. Я прошел по всей тихой улице, не встретив ни души. Добравшись до Тронгейта, я затерялся в толпе.

Там был мужчина, продававший маки. И пел хор.

Начался дождь. Я слышу, как она стекает по трубе, и, подняв голову, вижу ее очертания через окно, слышу ее журчание и шепот.

В японской поэме XIII века говорится об этом: Ах, подобно облакам, мы несемся сквозь рождения и смерти По пути невежества и по пути просветления Мы бродим по ним, мечтая

Только одно остается в моей памяти, даже когда я просыпаюсь, Это шепот дождя

Которую я однажды ночью в своей хижине слушал.

Молния

“C’est tellement bizarre, vous ne savez pas, le tonnerre comme c’est. ”

(Это так странно, молния, вы не представляете, на что это похоже). Это заявление сделала мадам Абейон.

Здесь говорят о молнии так, как будто это человек. Знакомый дух.

Говорят, что когда он нападает на стадо, то убивает одного зверя, затем прыгает на второго вдалеке, затем поражает третьего, возможно, рядом с первым, и заканчивает тем, что вышибает ворота просто ради интереса.

Когда в небе сверкает молния, они закрывают двери и окна, чтобы не было сквозняков, потому что “оно держится на сквозняках”, и ставят таз с водой перед очагом “pour qu'elle se noie” (чтобы оно утонуло).

Старый Хабаузит сказал мне прикрепить провод от дома к дереву, а от дерева закопать его во влажный участок земли, скажем, у источника.

Он пойдет по этой дороге и оставит дом в покое. “Здесь так жарко, что хочется воды”.

На днях мадам Эскудье стояла у дверей своего дома, когда ударила молния. Это “ударило ее по лицу”.

Во всех домах во время грозы комнаты полны сильного пламени.

Молния играет с элементарными электрическими установками. Это похоже на сошествие Святого Духа.

Весь день над холмами раскатывался гром, неуверенный, выбитый из колеи. Мадам Эскудье с опаской посмотрела на небо и произнесла единственное замечание: “Ça carcaille ” (там, наверху, действительно грохочет). Так продолжалось до вечера, потом, казалось, стихло.

В три часа ночи я вышел на улицу отлить. Воздух был влажным, а в лесу ухала сова. Далеко внизу, в южном небе, беззвучно сверкала молния.

К четырем, когда я сел за свой столик, гроза разыгралась не на шутку. В воздухе клубились огромные массы рыхлых облаков. Оглушительно раскатился гром и прокатился по всему небу. Окно озарилось бледно-фиолетовыми вспышками. Дождь лил как из ведра.

Во время затишья я слабо слышал хор "рассвета".

154

молния 155

Я сидел в "майе", а вокруг меня бушевала буря. На окне появился маленький белый мотылек, в тот момент серый, и некоторое время порхал там, прежде чем исчезнуть.

Когда окно вспыхнуло с такой бледно-фиолетовой яростью, пламя моих свечей, казалось, стало хватать ртом воздух.

Дождь проникал под дверь, выходящую во внутренний двор, длинной черной массой стекал к моим ногам за столом. Ветер проникал сквозь доски пола. Внезапно распахнулось окно. Я закрыл его, насколько мог, палкой.

В семь часов я вышел на фасс, чтобы получше разглядеть пейзаж.

Над долиной стоял густой туман, и тутовые деревья призрачно поднимались из него. Каштановый лес раскачивался, и я слышал, как река с ревом бежит по склону холма.

Повсюду были улитки. А луга были покрыты маленькими белыми грибами, которые на патуа называютсябуффес.

Я решил отправиться на дружескую прогулку среди цепей, хотя был почти уверен, что Эскудье, должно быть, был у них ранним утром, с молнией или без нее. Я мог представить его там, у подножия дерева, промокшего до нитки, посасывающего остатки сигареты, ожидающего, когда прорастут грибы, готового сорвать их прежде, чем они успеют познать горечь существования.

Но нет. За первые несколько шагов, которые я сделал, я нашел трех красавиц. Ни один Эскудье не смог бы этого пропустить. Я уверенно продолжил свои поиски. В конце концов я собрал четыре или пять фунтов. Я съел фунт или около того в полдень. Остальные я нарезала и разложила ломтиками для просушки, намереваясь продать их в продуктовом кафе неподалеку.

Татхагата

Это был восьмой день шторма, суббота. Мне сообщили, что раскладушка, которую я ожидал из Ларжантьера, будет в автобусе-багги до Вальгоржа и что, если я буду на обочине в 3 часа, я смогу забрать ее.

Это были семь безумных дней, и этот восьмой был еще более безумным.

Спустившись с холма, я обнаружил, что пешеходный мост через реку сорван с причалов. Река была вздувшейся, коричнево-белой и неспокойной. В каком-то месте чуть дальше вниз она распространилась, охватив два холма, и понеслась тройным следом.

Я побрел по лугам и перешел реку по каменному мосту недалеко от фермы Тестона.

Гремел гром, сверкали молнии, лил дождь. Я подбежал к проезжей части.

Расположившись рядом с лачугой Рибейра, я ждал автобуса.

Это продолжалось недолго. Водитель подошел к задней двери и протянул мне кровать:

“Простите”, он поморщился. “продолжайте! ”

“Невозможно” , и я быстро поблагодарил его.

Я решил подождать в дверях и выглянул наружу сквозь пелену дождя. Он большими серыми завитками катился по склону холма. Облака были низкими, сливались с лесом и двигались с фантастической скоростью, все время меняя форму, лес качался под ветром, как море, тяжелое, маслянистое море. В воздухе появлялся голубой разрез и капля ослепительного света, затем снова наваливалась темнота и раздавался гром, оглушительные раскаты.

Я захватил с собой книгу, чтобы почитать в хижине в ожидании автобуса: сборник буддийских текстов из Индии, Китая и Японии. Я открыл ее наугад. Текст, с которым я столкнулся, был взят из школы Махаяны и назывался “Татхагата как дождевая туча”.: Я хозяин великой основы

Я учу этому всех существ

с учетом их различных возможностей 156

татхагата 157

Я подобен огромному облаку, которое поднимается над землей, покрывая все и затеняя небеса

и это огромное облако

наполненный водой и пронизанный молниями гремит гром и освежает всех существ

[. . .]

Я учу великому Закону всех существ

будь их понимание глубоким или поверхностным будь их способности острыми или тупыми отбросив всякую усталость

Я проливаю дождь великого учения , когда Я проливаю дождь Дхармы

весь мир чудесным образом обновился . . .

Дождевые тучи продолжали набегать на холмы. Дождь лил не переставая.

Это была великая проповедь Природы: проповедь бури. Я наблюдал и слушал, оставаясь в хижине еще час или больше. Затем я взвалил кровать на плечо и направился обратно по дороге к "Тестону".

Река ревела едва ли сильнее раскатов грома.

Когда я приехал на ферму, я заметил то, чего не заметил по дороге наверх, так как очень спешил, - доставили материалы для планируемого ремонта моего дома (черновая облицовка комнаты): мешки с цементом были на ферме, а песок был высыпан на траву.

Но выпало так много дождя, что теперь повсюду были ручьи, все они спешили к реке, и два из них уносили с собой мой песок.

Я бы переложил песок лопатой в другое место, даже во время этого потопа.

Но ферма Тестона была пуста. А сарай для инструментов заперт.

Куча песка уже рассыпалась, отломились большие куски, и эти жадные ожоги уносили его на погибель.

Я начал строить дамбу из камней и, насколько мог, отводил потоки. Неизвестно, как долго продержится эта дамба. Недолго, если дождь будет продолжаться, как сейчас. Скоро ручьи поднимутся выше дамбы и всего остального.

С этим ничего нельзя было поделать.

Я снова взвалил кровать на плечо и пересек мост.

Луга были затоплены сильнее, чем когда-либо, и я зашлепал по ним в сторону Рибейрз-грейндж, посмотреть, нет ли почты.

Почты не было.

Взвалив кровать на спину, я взобрался на холм.

Оказавшись в доме, я распаковал кровать. Сборник буддийских текстов превратился в кашицу.

Я разжег камин и расстелил перед ним постель. Затем разделся и

158

письма от гургунеля

насухо вытерся, отрезал себе ломтик от буханки, лежавшей на столе, и, усевшись перед огнем, спокойно принялся жевать свой хлеб.

Буддийские тексты я прислонил к камню у огня, и страницы высыхали, когда я переворачивал их во время чтения.

Я читал до наступления ночи, время от времени подбрасывая дров в огонь.

Потом я лег на кровать. Гроза все еще бушевала.

Я наблюдал, как мерцает красный пепел.

Увидеть Дракона

Это было там в четырнадцатом веке. Студент путешествовал по Южному Китаю в поисках Дао. Однажды он наткнулся на старика, медитирующего в горном гроте. Он поприветствовал старика, который, не говоря ни слова, предложил ему чашку чая и продолжил свои размышления. Ученик тихо сел рядом с ним. Вечером они вместе ели рис, по-прежнему не говоря ни слова. Посреди ночи старик встал и вышел немного прогуляться. Студент сделал то же самое. Следующий день прошел таким же образом, как и шесть следующих.

На седьмой день старик нарушил молчание:

- Откуда ты родом? - спросил я

“Север”.

-Что заставило тебя прийти сюда?

“Желание увидеть человека Дао”.

- У меня совершенно обычное лицо.

- Я это уже заметил.

Затем старик сказал, что за все тридцать лет, которые он провел в своем гроте, у него никогда не было такого приятного и умного собеседника, и он принял ученика как ученика.

Однажды ночью, когда молодой человек гулял в горах, он почувствовал, как молния прошла прямо сквозь него, и услышал гром в своей голове. Это было так, как будто гора, весь мир и он сам тоже исчезли, и это ощущение длилось “столько времени, сколько требуется для того, чтобы палочка благовоний догорела”.

После этого переживания молодой человек почувствовал себя преображенным, странно очищенным, сияющим внутренним светом. Он пошел поговорить об этом со стариком. “Это совсем ничего”, - сказал старик. “Здесь, наверху, это будет происходить с тобой так часто, что ты даже не будешь думать об этом”.

В старых забытых книгах, в которых говорится о подобных вещах, это переживание называется “видение дракона”.

159

Читаю Чомэй

Я приготовил и съел свой рис, и теперь, сидя за столом при свете лампы рядом со мной, я читаю Чомэя, который закончил свой Ходзеки (“Записки из хижины площадью десять квадратных футов”) в конце третьего месяца второго года эры Кенряку, то есть в 1212 году. В то время он жил в отшельничестве на горе Хино, к югу от Киото.

“Одна и та же река течет безостановочно, но это никогда не бывает одна и та же вода.

Тут и там появляются капельки пены, затем они исчезают, никогда не оставаясь надолго. Так же обстоит дело с людьми и их жилищами на земле ... ”

Чомей настолько пессимистично смотрит на жизнь, что это почти забавно. Он не только не видит в своем современном мире ничего, кроме череды бедствий, пожаров, голода, землетрясений, одного за другим, что было довольно близко к реальности (там, в начале XIII века, было действительно тяжелое время), но и уходит с заявлениями, подобными этому: “Если вы живете в центре города, ваш дом может сгореть дотла. И если, чтобы избежать риска пожара, вы переедете на окраину, можете быть уверены, что вас разграбят грабители”.

Ему было около тридцати четырех лет, когда он построил свой первый скит. Лет спустя, может быть, двадцать, он переехал в другой, поменьше первого. А затем, десять лет спустя, он переехал в дом еще меньших размеров, по его словам, хрупкий, как кокон шелкопряда. Это была “хижина площадью десять квадратных футов”, в которой он писал свою книгу. В нем у него было несколько книг и пара музыкальных инструментов (кото и бива), а на севере у него был небольшой огород, где он выращивал овощи и лекарственные растения. Неподалеку был лес, где он мог заготовить дрова для костра, и у него был прекрасный вид на все вокруг. Наконец-то он был там счастлив:

“Когда я в настроении, я аккомпанирую звуку ветра в соснах пьесой под названием Осенний ветер, и я аккомпанирую текущим водам ручья пьесой под названием Текущий источник. Я не очень искусный музыкант, но, с другой стороны, я играю не для публики, я играю для себя”.

Он выходил на улицу и собирал все дикорастущие растения и фрукты, какие только мог найти, или отправлялся собирать урожай на рисовые поля у подножия горы. А когда была хорошая погода, он взбирался на гору и наслаждался видом 160

чтение чомэй 161

о Фусиме, Тобе и Хацукаси. Когда он чувствовал себя по-настоящему здоровым, он переходил горы пешком и совершал паломничество в храмы Ивамы или Исиямы. Или же он пересек бы равнину Авадзу и нанес визит к могиле Семимару, поэта и игрока в бива. Или же он снова переправился бы через реку Танаками и отдал дань уважения останкам поэта Сарумару-Даю. На обратном пути он, может быть, нарвал бы съедобных папоротников или отломил ветку вишни, просто ради ее красоты, хотя и чувствовал, что ему следовало оставить ее на дереве.

Иногда тихими ночами, глядя на луну, он думал о старых друзьях, и на глазах у него выступали слезы. Или он видел светлячков в кустах, и они напоминали ему лампы на рыбацких лодках в Макисиме. Он понимает, насколько далек от мира, когда лесной олень подходит к нему без страха.

Какой шанс для того, кто хочет пройти весь путь к полному освобождению! Но он настолько доволен тем, что у него есть, даже с легкой грустью и некоторой ностальгией, что на самом деле не слишком старается продвигаться по буддийскому пути. Он просто плывет по течению, наслаждаясь видом пейзажа.

Его звали Камо-но Темэй. Он писал стихи и играл на биве.

Белые облака Ван Вэя Я лежал спиной к тутовому дереву, наблюдая за проплывающими облаками, когда услышал голоса в нижней части леса, где грибов больше всего. Я не мог разглядеть, кому принадлежали голоса, да и в любом случае мне было не слишком любопытно это знать.

Но эти голоса, отвечающие друг другу по всей маленькой долине, напомнили мне стихотворение Ван Вэя:

Король шань пу цзянь чжэнь

тан вэнь цзэнь юй сян

Пустые холмы, не видно людей

слышу только говорящие голоса

Мне нравится этот Ван Вэй. Особенно серия из двадцати коротких стихотворений под названием “Поэмы о реке Ван”, которые датируются серединой восьмого века.

Ван написал эти стихи в доме, который он купил в Ланьтяне, в нескольких милях к югу от столицы того времени Чананя. Время от времени ему приходилось уходить от раздражения и ограничений, связанных с его официальными функциями. После своего успеха на знаменитом экзамене по чин-ши он занимал несколько таких должностей. Но ему всегда удавалось иметь на стороне маленькое местечко, куда можно было уединиться.

Именно в тихой мастерской своего дома в Ланьтяне он написал стихи о реке Ван, Ван-цюань-цзи: Девять тонких гибких бамбуковых стеблей

отражаются в серо-голубых водах

Я иду в Шанге по тропинкам

даже лесные жители ничего не знают об этом.

Дикие осенние ветры и ливни

вода быстро журчит по камням

162

белые облака ван вэя 163

волны поднимаются то здесь, то там

белые цапли летают вверх-вниз.

Различные элементы земли и неба присутствуют в стихах Вана, но ни один из них не повторяется так часто, как ”белые облака". О своем доме он говорит, что это

“дом белых облаков", он часто говорит о своем желании быть “в компании белых облаков" и описывает белые облака как “неисчерпаемые”.

Западный комментатор говорит, что эти белые облака представляют собой “некую нематериальную, идеальную область ума”.

Это слишком метафизично, слишком платонически.

Китайский комментатор ближе к истине. Он говорит о “мире”

( чинг-чих) и проводит различие между поэтами, у которых “есть мир”, и теми, у кого его нет, довольствуясь простым описанием положения вещей, изображением состояния.

И идеализм, и реализм, эти философские измышления, не относятся к делу. Что действительно может произойти в этой точке, на пределе, так это передача глубоких ощущений в высшие сферы мозга, где они могут развернуться в пустоте, которая является полнотой.

Нелегко что-либо сделать или даже сказать.

Вот почему в тот день я решил просто позволить всему продолжаться в тишине.

Звуки разговоров в лесу стихли, и остался только шепот ветра:

Высокие холмы, не слышно людей

только шелест травы.

Чашку чая

Нет, нет, я не собираюсь пытаться сжать небольшую книгу Окакуры и писать о чайных школах Японии. Я просто собираюсь немного сосредоточиться на чашке темно-красного чая, который у меня сейчас есть и который я пью, сидя за своим столом с видом на долину, с банкой джема, полной полевых цветов, у моего локтя.

Все тихо, включая мой разум. Только время от времени среди шелковичных деревьев стрекочет сорока. Голубая тишина долины.

И голубое небо над ним. Синее на синем. Если бы мой друг художник был сейчас здесь, тот, кто написал "Аромат весны", он бы нарисовал это для меня синим по синему. Но его здесь нет, он в другой стране. Поэтому я пошлю ему это маленькое стихотворение, которое я только что сочинил, окидывая взглядом долину:

Поселился здесь

среди терновника и шелковицы

Я смотрю на синий дым

из далекой деревни

поднимаясь в воздух

– он поймет, что я имею в виду.

Возвращаясь к моей миске. Это очень простое блюдо, купленное по дешевке в китайском магазине в Париже несколько месяцев назад. Это самая обычная чаша, но она полна красного чая, и теперь из нее исходит история: мастер (это произошло на горе Квай, и имя мастера, но имеет ли это значение? Лин-ю) спал, когда его ученик пришел поприветствовать его. “Мне только что приснился очень сложный сон, - сказал Лин, - пожалуйста, истолкуй его для меня”, - и он рассказал сон. Хианг-йен (так звали ученика, но разве это имеет значение?), не сказав ни слова, ушел, приготовил чашку чая и принес ее Лин. “Он кое-что понял”, - подумал Линг про себя.

В чашке еще осталось немного чая, так что вот еще одно стихотворение: 164

чашка чая 165

Я собираю цветы в лесу

и спокойно смотреть на южные горы горный воздух чист

и крик сороки

не нарушает тишины:

проникновение ясное, как утренний свет.

Горсть хайку

Утро с тихим дождем, и я сижу за своим столом с чайником чая под рукой, работая над Антологией хайку Асатаро Миямори (Токио, 1932). Когда я говорю “работаю”, я имею в виду, что переделывал переводы Миямори, поскольку, хотя его вряд ли можно винить за устный перевод, его версии на английский оставляют желать лучшего.

Он пишет высокопарным “поэтическим” стилем, который лишает хайку всей их свежести. А хайку без свежести подобен ножу, который не режет. Ты все еще можешь называть это ножом?

Свежесть. Именно на этом настаивал Асо в своем эссе о хайку и Башо: “В Сандзоси утверждается, что свежесть - это цветок искусства хайку. Чего покойный мастер добивался прежде всего, так это ощущения свежести. Мы всегда ищем свежесть, которая исходит из самой земли с каждым нашим шагом в природу ”. И сам Башо посоветовал: “Пусть твои стихи будут похожи на ветку ивы, на которую обрушился легкий ливень и которая иногда колышется на ветру”.

Итак, я переделал Миямори.

Когда он переводит хайку Бусона следующим образом: Смотрите! весеннее море волнуется

и колышется весь день

это никуда не годится. Я должен избавиться от этой высокопарной проповеди

“Смотрите!”, и я должен избавиться от этого оцепенелого и немого слова “волнообразно”, все еще производящего впечатление волнообразности. Наконец-то я разобрался с этим:

Ах, волны весеннего моря

волны весеннего моря

весь день напролет

Аналогично, когда Миямори переводит одно из самых диких стихотворений Башо: 166

горсть хайку 167

Море дикое! Млечный путь простирается

далеко над островом Садо

оно плоское, в нем есть мертвое слово “есть”, в нем есть оцепенелое слово “простирается”, короче говоря, оно не соответствует действительности, поэтому я пробую что-то другое: дикое море

и Млечный Путь

пролетаем над островом Садо!

И так далее, хайку за хайку. Вот некоторые из утренней подборки: На вечернем ветру

вода в озере плещется

к ногам цапли

Зимний ветер

синтоистский священник

прогулка по лесу

Кто здесь дежурит

его лампа все еще горела

холодный дождь в полночь

Проходящий через этот мир

мимолетная роса, да, без сомнения

и все же

Проснуться в этом мире

ах, какой восторг

утренний душ

Вчера он ударил на восток

сегодня он обрушивается на запад

молния

Первый зимний дождь

отныне мое имя будет

“путешественник”.

Сияющая Земля

В воскресенье, на рассвете или незадолго до него, когда засияло то предрассветное сияние, которое я с удовольствием называю Владычицей Азии, я проснулся и осознал великое спокойствие, царившее на лице мира. Я вышел на улицу, увидев странный желтый свет на стенах дома, и некоторое время постоял во дворе, в странном свете и тишине.

Далеко на востоке виднелись гряды чистых, размытых облаков бледных тонов. Там небо все еще подергивалось и дрожало от молний, словно лошадь, отгоняющая мух.

Над Танаргом на западе облако фантастических очертаний поднималось над холмами. Огромная клубящаяся масса темно-серого облака висела над долиной, а под ней, пытаясь ухватиться за нее и подтянуться к ней, сплетались бесчисленные спирали и клочья, призрачные формы танцевали с огромной скоростью. Над горой разлилась темная иллюминация, и на этом фоне происходила облачная фантасмагория.

Некоторое время я стоял и смотрел, взволнованный открывшимся зрелищем, затем вернулся в постель, несмотря на усталость от того, что занимался допоздна, а также с мыслью, что смогу проспать свой путь в ту реальность, которую мне не позволят сделать никакие усилия.

Когда я позже проснулся, дул сильный западный ветер, а небо было чистым, очень чистым. Вся земля сияла.

Лес сиял. Река, которая во время шторма была коричневой, но все еще бурной, стала изумрудно-зеленой. Какое великолепие!

Дуб был темно-зеленым и сияющим, и я подумал о Колумбе, который в гимне сказал, что видит ангела на каждом дубовом листе в Дерри. Я знаю, что он имел в виду.

Повсюду было чудесное свечение, на деревьях, камнях и небе. И дул сильный ветер.

Я вышел, чтобы закончить тропу для мулов, которую прорубал в лесу. Я работал около двух часов топором и 168

сияющая земля 169

мотыга, когда я услышал, что кто-то пробирается сквозь подлесок, и подождал, чтобы посмотреть, кто это был. Это оказался Жан Тестон с маленькой матерчатой сумкой за плечами, отправившийся на охоту за грибами. У него был только один сыр, но он предпочитал лисички. “Ты усердствуешь в этом!” - крикнул он, увидев меня, и когда он подошел, мы начали говорить о буре, испорченном сене и моих материалах, которые хранились рядом с его домом. Казалось, я потерял около половины песка. Он сказал, что я смогу достать немного из реки, он одолжил мне сито.

Поужинав морковью, огурцом и хлебом, я решил съездить в Валгорж, чтобы купить новую пару обуви, синих парусиновых туфель на толстой резиновой подошве, которые так подходят для здешних неровных дорог.

Это было первое воскресенье месяца, и я знал, что в деревне будет бродячий торговец.

Я спустился к лачуге Рибейра на обочине дороги, где у меня был старый велосипед, который я купил, и едва успел вытащить его, как подъехал Абейон на своем. Невысокий и коренастый Марк Абейон, в синем комбинезоне и жилетке и синей матерчатой кепке всевозможных форм, сдвинутой на ухо. Я заметил, что ноги в сандалиях недавно вымыты.

Марк тоже собирался в Валгорж. Он тоже собирался купить обувь. Возможно, вся долина собиралась покупать обувь.

Бродить по новому миру?

В следующее воскресенье в Валгорже был продавец рубашек, и мне понадобилась рубашка. У него был припаркован фургон, а рядом с ним - прилавок. Рубашки у него были всех размеров, розовые, голубые и серые. Никто не покупал рубашки, пока не появился я. “Как ты думаешь, какой размер?” Я спросил продавца рубашек. “Две”, - сказал он, рубашки были помечены от одной до четырех. Я снял рубашку, которая была на мне, и попробовал “2”, но она была в обтяжку. Так что я сняла его и попробовала “3”, и это было прекрасно. Какой цвет был для меня вопросом колебаний. Соблазнившись красным, а затем пощупав синее, я, наконец, выбрала серое. И я пошла дальше по Вальгорджу с новой рубашкой на спине и старой в руке.

В кафе "Рье" появился мужчина с аккордеоном и крикнул мне:

- Хочешь потанцевать?

“Я не знаю как”, - сказал я и продолжил танцевать по дороге. Мне было просто немного жаль человека с аккордеоном.

Я не организованный танцор, я не знаю никаких особых па, просто старый пешеход раз-два, раз-два, но во мне есть танцующий бог, и у меня танцующая душа. Иногда это больше похоже на рывок, чем на танец, но в любом случае это движение, энергичное и задорное, в то время как души в целом вялые и плоские или твердые, как гвозди. Я

170

письма от гургунеля

танцор, хорошо, но вы никогда не поймете меня в бальном зале, я не люблю следить за оркестром. Я опасаюсь даже аккордеониста.

Под что я танцую? Скажем, под музыку земли. Не сфер, нет, просто мира, обычного мира или мира садов.

История Кармы Дорджи Карма Дорджи происходил из очень бедной семьи. В монастыре, куда его поместили родители, ему часто приходилось терпеть насмешки монахов из высших слоев общества, и он становился все более и более решительным в том, что “покажет им”.

После нескольких лет обычной монастырской рутины он попросил разрешения настоятеля уйти в горы и медитировать самостоятельно. Разрешение было получено. Итак, Дорджи ушел в горы, построил хижину, жил голышом и отрастил волосы. У него все было готово. В мгновение ока у него сложилась громкая репутация отшельника и аскета, но он все еще был далек от ощущения, что получил то, что хотел. Поэтому он вернулся в монастырь и на этот раз попросил разрешения покинуть страну и поискать действительно выдающегося мастера. Разрешение получено.

После этого начались долгие странствия в поисках совершенного мастера, того, кто дал бы ему силы, о которых он мечтал. Он бродил долго, но безуспешно. Затем однажды он соорудил пирамиду из камней в уединенном горном ущелье и начал серию молитв, умоляя богов дать ему руководство. На седьмую ночь этих молитв в ущелье раздался рев воды, горный поток хлынул через него, и Дорджи был унесен наводнением. Полчаса спустя он был доставлен в долину, все еще живой, и убежденный, что боги ответили на его молитву. И действительно, когда наступил рассвет, он увидел дом, дом с побеленными стенами, которые сверкали в лучах восходящего солнца, и он почувствовал уверенность, что это то самое место и что здесь он найдет хозяина, которого так долго искал.

Как обычно, совершенно обнаженный, Дорджи направился к скиту. По дороге он встретил монаха, который спускался по тропинке за водой.

“Иди и скажи своему учителю, - сказал Дорджи, - что боги послали ему ученика”.

Представленный ламе, совершенно обнаженный и с растрепанными волосами, Дорджи довольно высокопарно рассказал свою историю. Лама, который был китайцем по происхождению со стороны своего отца, то есть более чем немного скептиком по натуре, выслушал, перемежая несколькими ироническими замечаниями, которые Дорджи не понял. 171

172

письма от гургунеля

УВЕДОМЛЕНИЕ. Когда дикарь закончил, лама улыбнулся и сказал:

“Почему ты совсем не носишь одежду? Это снова завело Дорджи, и он пустился в длинную речь об аскете Херуке, о его чудесных подвигах и о том, как он хотел подобным образом обрести великие силы. Лама повернулся к монаху и сказал: “Отведи этого беднягу на кухню, усади его у огня и напои горячим чаем. Постарайся также найти для него старую дубленку. Он уже много лет продрог до костей.

Внизу, на кухне, где ему отвели комнату, Дорджи не мог не наслаждаться комфортом, но его гордость была задета. Тем более что лама, казалось, совсем забыл о нем. Время шло. От ламы по-прежнему не было никаких вестей, и комфорт становился для него все более и более утомительным. И вот он, готовый ко всем видам аскезы, отсиживался на кухне. Но он все еще был убежден, что это сама судьба привела его туда, поэтому он выдержал это.

Однажды пустынь посетил настоятель соседнего монастыря. Когда он увидел странную фигуру Кармы Дорджи в его старой дубленке и со свисающими до земли волосами, он спросил его, что он здесь делает, он выглядел таким неуместным. Дорджи был только рад рассказать свою историю и о своих амбициях. “Так ты хочешь изучать магию?” - спросил настоятель. “Хорошо, когда я уйду отсюда, просто пойдем со мной”.

Дорджи отправился с ним, и когда они прибыли в другой монастырь, настоятель, верный своему слову, предоставил Дорджи хижину рядом с монастырем и целую библиотеку магических грамматик. Обрадованный, Дорджи приступил к работе.

Он прилежно изучал магию в течение двух лет. Затем, постепенно, к нему начали приходить новые мысли. Некоторые фразы в книгах приобрели новое значение. И вместо того, чтобы корпеть над ними, опустив голову, и запоминать магические формулы, он часами просиживал у открытого окна своей хижины, размышляя о тех новых значениях, которые начинал понимать. И тогда он начал совершать долгие прогулки по горе, рассматривая цветы и растения, и облака в небе, и воду, текущую в ручьях, и игру света и тени.

По вечерам, зажегши лампу, он просто тихо сидел, больше не пытаясь пополнить свой запас магии, больше не пытаясь вызвать божества. Он просто тихо сидел допоздна, иногда до рассвета, и чувствовал себя на краю берега, наблюдая за нарастающим приливом океана белизны и океана сияющей белизны, надвигающегося на него, омывающего его.

Некоторое время спустя он покинул хижину и провел свою жизнь странником.

Эпилог:

Тропинка через лес

Было около четырех, когда я покинул Гургунель тем утром. По небу плыла луна и дул ветер.

Я направился на север вверх по долине, миновав Вальгорж и Сен-Мартен, и начал подниматься к Лубарессу. Из живых людей я видел только пекаря из Сен-Мартена.

Но сразу за Ле Кудерком, километрах в десяти или около того от Лубарес, росла рябина, отяжелевшая от ягод и раскачивающаяся на ветру.

На этой дороге было адски холодно. Над холмами наступило сине-зеленое утро, и солнце взошло огромным холодным пламенем на востоке, из-за гнезда темных гор.

Я поднялся на Танарг.

Огромные скалы - Скала Авраама, Кукулед - скалисто возвышались вокруг меня из вереска.

Когда я добрался до Лубарес, я увидел мужчин на полях, которые сушили сено. Часть ее была почти черной из-за большого количества дождей, выпавших за последние недели. Она была бы полезна максимум для пометов, ни одно животное не съело бы ее.

Я проехал мимо Лубаресса к Коль-де-Мейран. Оттуда на восток видны Альпы, которые местные крестьяне называют “Горами утра”. Здесь также начинается Севенн, и они уходят на юго-запад.

Сейчас было около семи.

Я посмотрел вниз, на долину Бом, и холмы вплелись один в другой. Я видел некоторые из тех ручьев, которые стекают с Танарга: Валос, Тривиджейр, Аулагнет, Коукуру, Вернад.

Сцена на перевале - сплошное опустошение. Ели серебристые и корявые: гротескные скелеты. Это дом грома. Какого роста вы можете ожидать от наковальни?

Все еще адский холод. Вокруг меня эти чахлые и умерщвленные деревья, и я чувствую, что нахожусь в каком-то ледниковом кольце.

Но передо мной простирается огромный зеленый лес.

Я вхожу в это.

173

174

письма от гургунеля

Сосны и березы возвышаются вокруг меня, окутанные мхом, поросшие лишайниками.

Я больше не слышу ветра. Есть только тишина.

Я натыкаюсь на ручеек и иду по нему вверх. В этом лесу было бы легко заблудиться. Но ручей - лучший проводник.

Я провожу утро, прогуливаясь по лесу, останавливаясь то тут, то там, чтобы немного полежать под деревом.

Примерно в полдень я ем хлеб с изюмом, который принес с собой, и провожу вторую половину дня точно так же, как и утро.

Пять или шесть часов спустя я снова отправляюсь в путь домой.

Я иду по дороге обратно в Гургунель, которая, как я теперь точно знаю, является первой базой маршрута, который, без сомнения, приведет меня в другие места, в другие пространства, возможно, к новообретенному миру.

ПУТЕШЕСТВУЕТ В

ДРЕЙФУЮЩИЙ РАССВЕТ

Предисловие

“Это было лучшее из времен, это было худшее из времен, [...] это была эпоха веры, это была эпоха недоверия, это было время Света, это было время Тьмы, [...] у нас было все впереди, у нас не было ничего впереди”. Так говорит Диккенс в "Повести о двух городах" о периоде до и во время Французской революции.

Времена, о которых я хочу рассказать, были теми, которые я называл “великим дрейфом”.

В основе их лежало отсутствие какого-либо доверия к истории. Долгое время считалось, что история ведет человечество к некоему славному или, по крайней мере, счастливому будущему. Это то, что постепенно исчезло с тех пор, как Красная Звезда померкла на Востоке и ее место занял Супермаркет.

У меня это полностью исчезло намного раньше.

То, что происходило в моем сознании, частично в результате длительного чтения исторических книг, частично в результате современных наблюдений, но главным образом в результате фундаментальных размышлений, было переходом, выражаясь в самых общих чертах, от истории к географии.

Самые ранние тексты этого движения, “дрейфующий рассвет”, были написаны между 1963 и 1967 годами, когда, вернувшись в Великобританию после четырех лет интенсивной учебы и бродяжничества во Франции, я жил недалеко от Грейт-Вестерн-роуд в Глазго, преподавал французскую поэзию от Рембо и далее в университете, где был проведен первый анализ капитализма (я, конечно, имею в виду "Богатство наций" Адама Смита), и участвовал вне университета в созданной мной группе "Жаргонная группа", посвященной культурной, даже онтологической революции. Остальные были написаны, когда, придя к выводу, что Британия, к сожалению, включая Шотландию, не готова ни к чему подобному революции, я снова уехал на Континент.

Этот повторный отъезд на Континент совпал как по времени, так и по тематике с восстанием 68-го года во Франции. Я участвовал в этом восстании без веры или надежды (таким словам нет места в моем лексиконе), но просто потому, что, возможно, это был последний раз, когда радикальные вопросы поднимались на общественной сцене. Мое участие в 177

178

путешествует в дрейфующем рассвете

бунт был настолько явным (я организовывал собрания, писал статьи, печатал брошюры), что меня исключили из университета, где я читал курс “Линия Уитмена – демократические перспективы и листья травы”. Это оставило мне много времени на переезды и составление этой книги, общую цель которой определить не так-то просто.

Вот что я написал в предисловии к оригинальному французскому изданию:

“Дрейфует, дрейфует... Вот как это выглядит на окраинах нашей цивилизации. Дрейфующий, ищущий за пределами всех известных оснований другую почву. Именно эта другая основа является темой собранных здесь текстов: пространство бытия, область разума; и путь (пути) к нему. Так что эта книга - книга путешествий, рассказ о перемещении, выходящем за рамки географии, написанный кем-то, кто в первую очередь является пешеходом, иногда путешествующим автостопом, всегда ненадежным жителем, просто проезжающим мимо. Когда-то Европа знала разновидность странствующих монахов, тихих, но решительных – их звали Ки, Маклу, Коломбан, – чьи следы можно найти от Голуэя до Праги и от Кельна до Мадрида, и которые привнесли трогательную яркость в ее небо. Бродяга из этой книги часто думал о них и им подобных на других континентах (Ту Фу: “Кто я, как не одинокая чайка, дрейфующая между землей и небом”), но в нем нет ничего религиозного, его разум скорее отмечен смеющимся гаем знатоком. Опять же, если может показаться, что он сохранил какие-то архаичные связи, по сути, он современный человек: стоит перед пустотой, которая может содержать неотредактированные возможности ”.

Я имел в виду текст, охватывающий чувства и интеллект, написанный в соответствии с анархическим методом, содержащий, как говорит Джон Скот Эригена в "Перифизеоне“, "все, что есть, и все, чего нет”.

Во французской мысли того времени начался постепенный отход от Маркса и Фрейда, которые долгое время были главными структурными фигурами. Были параллели между этим движением и моим, но мое собственное дрейфование продолжалось в пространстве, которое было не просто постмарксистским или постфрей-дидовским, но постистористическим, постгуманистическим. Я жил тогда на юго-западе Франции, недалеко от границы с Испанией, которую время от времени пересекал. Но я также пересекал и многие другие границы. Особенно после того, как мне удалось найти себе другую преподавательскую должность, незначительную, но которая обеспечивала мне скромную зарплату, не отнимая при этом много моего времени. Это было в новом левом университете Парижа VII, где я читал курс “Границы литературы – Беккет и после”.

Примерно в 1966 году я опубликовал несколько книг в Лондоне, в доме Джонатана Кейпа, Письма Гургунеля, сборник стихов под названием "Холодный ветер рассвета", переводы работ Андре Бретона, в том числе его длинную поэму об утопическом социализме и гармониках, "Ода Charles Fourier. Но после моего разрыва с Британией в 67-м году, и

предисловие 179

свое участие в восстании 68-го года я чувствовал вне всего остального. Там, на юго-западе, лицом к величественному хребту Пиренеев, я в течение многих лет наслаждался своего рода великолепным уединением. Я чувствовал, что в моем распоряжении было почти безграничное время-пространство, и я хотел сохранить его таким как можно дольше. Тем не менее, у меня также накопилось много работы. Стихи, рожденные на вершинах и в долинах Пиренеев и на атлантическом побережье страны Басков. Эссе от политики до метафизики. И тексты, возникшие в результате целой серии путешествий.

"Книга дрейфующего рассвета", первая из тех, что я собирался назвать

“путевые заметки” (в отличие от стольких “путевых заметок”, которые я находил не более интересными или необходимыми, чем масса романов) появились во французском переводе под названием Dérives (“Дрейфующие”) только в 1978 году в доме Мориса Надо, Lettres Nouvelles, одного из французских издателей с самым международным мировоззрением. Оригинальная английская рукопись хранилась в моем архиве до 1989 года, когда издательство в Эдинбурге связалось со мной через широкие неизведанные воды интеллектуального изгнания. Это ознаменовало мое возобновление контактов с британской сценой и англоязычным контекстом в целом.

Но хватит о датах. Главное - движение. Уходящий рассвет все еще продолжается. Итак, давайте снова начнем с Подземного Лондона, прежде чем переместимся в другие районы, на другие территории.

К.В.

“ Я в центре событий, и путь не ясен. ”

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ, Воронежские тетради

“Голубая душа, неясные странствия”.

ГЕОРГ ТРАКЛЬ , Осенью этого года

“Бродят по дорогам, питаются холодной колодезной водой и корабельными сухарями, горят желанием найти место и рецепт”.

АРТЮР РЕМБО, Иллюминация

ЧАСТЬ I

Поминки

“Общительный, хотя и живущий в одиночестве [. . .]. Энтузиаст, без религии

[. . .]. Ученый, без хвастовства ученостью”.

Дэвид Хьюм, Личные заметки

- Шотландия была бы нашей койкой, Мэри Стюарт, я бы с удовольствием проводил тебя в порт Глазго.

Иосиф Бродский, Стихи

Подземный Лондон

... лучше не подполье, а что-то другое, совсем другое, чего я жажду, но чего я не могу найти. Будь проклято подполье!

Достоевский

Когда я позвонил в то утро из потаскушного района Виктории, меня пригласили сразу приехать, и вскоре я оказался перед ветшающим желтым фасадом дома в Бейсуотере, где мой соратник по аболиционизму и сторонник возрождения Джо Торелли, ныне живущий в Глазго, Нью-Йорке и Чиуауа, устроил свое временное пристанище, открытое для всех бродяг, поэтов и неопределившихся личностей.

Это был сам друг Джо, подошедший к двери – длинный и худой, с крючковатым носом, с ожерельем из фиолетовых камней на шее и алой феской на голове – и многословно проводивший меня на кухню. Там сидел Люк, один из последователей Джо, и вслух размышлял, что делать с семью фунтами хот-пота, которые его подруга привезла с собой из Мексики в невинных внутренностях плюшевого мишки. Поскольку этот вопрос был предметом разговора до моего появления и поскольку он был неотложным, теперь он был возобновлен.

‘ Послушай, Люк, мы просто не можем допустить, чтобы все это валялось здесь, как будто это лакричное ассорти или что-то в этом роде. Я имею в виду, что это безумие, чувак, безумие. Ты можешь получить за это пятнадцать лет, ты понимаешь? Ты ведь этого не хочешь, не так ли? И что более важно, я этого не хочу.

- Ладно, чувак, отвали.

- И не думайте, что вы сможете просто выйти и продавать это на улицах. Это цивилизованная страна. Травка категорически разрешена.

- Я знаю, чувак.

- Ну, теперь, когда ты знаешь, тебе лучше начать думать немного. Чем скорее это барахло уберут из этого дома, тем легче я буду себя чувствовать. Я имею в виду целых семь 183

184

путешествует в дрейфующем рассвете

паундс, это безумие.’ Он повернулся ко мне: ‘Эту кошку опасно держать рядом", - сказал он.

Люк ухмыльнулся:

- Давай съедим каффи.

В 1614 году от Рождества Христова в Касселе, Германия, мир алхимиков, парацельсианцев, теософов и т.д. был поражен публикацией брошюр, озаглавленных: Слава Братства Почетного ордена Розового Креста . Это были заявления неких анонимных людей, которые утверждали, что достигли синтеза всех наук и обладают истинной и оккультной истиной "Европа беременна", - кричали они и продолжали десятками публиковать подстрекательские памфлеты.

(Знакомство с портфолио)

"Чувак, это происходит, - сказал Джо, - и когда это действительно начнется, ничто не остановит это, ничто".

‘ Это уж точно, ’ сказал Люк.

"Вы должны отдать нашему другу все Портфолио со всеми планами",

- чтобы он мог быть в курсе всех аспектов нашей деятельности, - сказал Джо. Эти острова не видели ничего подобного с тех пор, как Боадицея выкрасилась в синий цвет и вступила на тропу войны.

‘ Чертовски верно, ’ сказал Люк.

Джо подошел к столу, заваленному картинами и скульптурами, взял шприц из синего стаканчика для яиц и, воткнув его в левую руку, нажал на лампочку, вернул шприц в синий стаканчик для яиц и продолжил:

- В данный момент мы ведем переговоры с беспроводной станцией за пределами трехмильной зоны, которую мы намерены использовать, и я имею в виду использование, в пропагандистских целях.

‘Революция радио, ’ сказал Люк.

‘ Тогда, ’ сказал Джо, ‘ Фидель Кастро только что пригласил меня на Кубу прочитать лекции о психоделической скульптуре для студентов-революционеров. Не то чтобы я хотел ввязываться в кубинские дела. Коммунизм - это исключительно для дронтов. Но мы можем воспользоваться случаем.

‘ Ага, ’ сказал Люк.

Внезапно на улице послышался шум.

- Ш-ш-ш, - сказал Джо, подняв палец, призывающий к молчанию, затем, ссутулившись и на цыпочках, выскользнул в коридор и остановился

подземный Лондон 185

стоял и слушал, как что-то из "Тысячи и одной ночи". Мы с Люком подошли к нему сзади.

‘ Они внутри? ’ спросил чей-то голос.

-Попробуй открыть дверь.

-Выруби это к чертовой матери.

Расправив плечи, Джо героически подошел к двери и открыл ее.Трое рабочих, пытавшихся сдвинуть с места кусок свинцовой трубы, по-кокнийски ухмыльнулись ему. Джо ухмыльнулся в ответ:

‘Это свинцовая труба’, - сказал один из них.

‘ Хорошо, ’ сказал Джо и придержал дверь открытой, пока они завершали свой маневр. Затем он задумчиво закрыл дверь.

‘ Вот, - сказал он, ‘ возьми этот чертов горшок. Я не хочу, чтобы меня снова так напугали", - отодвигаю стол от стены и обнаруживаю пустоты в его раме.

Люк вернулся с тремя пакетами из коричневой бумаги. Они вдвоем начали запихивать пакеты из-под трав в безопасное место.

Затем мы вернулись на кухню, и Джо начал излагать свои дерьмовые идеи относительно психоделической туалетной бумаги.

Примерно в 1957 году в Звездной обсерватории, Грин-Бэнк, Западная Вирджиния, США, был запущен проект (Project Ozma) с целью поиска жизни на других планетах. Это повлечет за собой систематический survey of all likely stars in the neighbourhood of the sun, the most likely being those of the K group.

(Знакомство с портфолио)

На следующее утро мы катим по улицам Лондона в такси, за рулем которого Люк, забравший из их отеля Пола, джазмена, и Генриха, поэта, который только что опубликовал новую серию утопических Упанишад в Сан-Франциско и который, после поездки в Непал, должен был работать с Джо над книгой под названием "Под кайфом от Гашиша".

‘Если ты чувствуешь, что у тебя горячая задница, - сказал Джо, - это из-за того, что находится под сиденьем’. Горшок сменил место, где его прятали.

‘ Люк всегда заказывает такси? ’ спросил Генрих.

- Да, для наших целей это удобнее, - сказал Джо. - таким образом мы сохраняем определенную, ммм, анонимность.

Когда мы возвращаемся в дом в Бейсуотере, то встречаем на лестнице любящую жену Джо.

‘ Ленч готов, любимая? ’ спрашивает Джо.

186

путешествует в дрейфующем рассвете

‘ Нет, ’ говорит его жена, как придурку.

‘ Еда в доме есть? ’ спрашивает Джо.

‘ Нет, ’ говорит его жена и уходит, равнодушно и флегматично.

- Ты, сука, - говорит Джо, - я думаю, всем нам, ублюдкам, лучше пойти в заведение на углу.

Итак, мы заходим в "забегаловку на углу" - уютное кафе Билла, одно из лучших в Британии, и когда официантка подходит и небрежно разливает тушеный сок на наш стол, она спрашивает, что мы будем, а Джо спрашивает, есть ли у нее солонины.

‘Вроде бы не из консервных банок", - говорит он.

‘ У всей солонины закончились банки, ’ говорит она.

"Нет, - говорит Джо, - вся солонина не вынимается из банок, но если у вас есть только солонина из банок, тогда дайте мне немного яиц, если они тоже не вынимаются из банок".

‘ Вы можете заказать куриные яйца, - сказала официантка, которая, в конце концов, была довольно сообразительной куки, и приняла остальные заказы на тушеное мясо, сыр и фасоль.

- Сегодня в десять. Встреча друзей горы Шаста и других исследователей Арктики . Берите свои вещи.

И Его царство утвердится при вашей жизни и в ваши дни, и при жизни всего Израиля. Орион, туманность Ориона, похожая на прото-призрак гигантской пурпурной птицы. Краб, огромный светящийся мозг в космосе. Под ребрами. В венах. Вернемся к истокам. Что сделал папа. Вечный эрос. Старый каллиграф, любивший гусей. Оригинальное лицо. Хаос и созидание, отчуждение и креативность. Мексика разума. Европейская эйфория. Нет, да, прямая линия, цель.

Кошки и катарсис. Мистер Чарли Паркер. Большой раскол. Новая антропология. гиперборейские дикие лебеди. Янтарный путь. Нет Туле, самого совершенного. Brumosa extrema ultima. Мечтатели, мистики и интеллектуалы. Взрывоопасные накаливания, мучительное облучение.

Черный, охристый, сернистый, фиолетовый, медно-желтый. Великие водопады Гульфосса. Курьезы эротической физиологии. Секс и революция. Работа немого оракула. Джойс – больная католичка; Лоуренс

– истеричный пуританин; Миллер – непристойный мистик. Artaud, Daumal, Bataille. Святые и пророки. Ариана и Дионис. Как общаться с общественно-политическими деятелями. Измаилиты, поклоняющиеся пизде.

Красный тотем среди деревьев. Вакиньян! Ваконда! Кетчиманетова!

Девушка-буйвол, одетая в белую кожу. Одинокий мужчина, рожденный от красного

подземный Лондон 187

цветок. Платоновское воспитание желания. Психея получает крылья от эроса. Место и формула. Значительное пространство. Гегель: "мышление – это, по сути, отрицание того, что находится непосредственно перед нами’. Возникновение новых способов существования с новыми формами разума и свободы. Психоэкспериментальная спекуляция. Конопля используется как снимающий запрет фактор в тантрических практиках. Основная шакти свернута кольцом в базовом центре йогического тела. Нуминогенный. Восторг и экстази.

Шива - повелитель трав. Онейрический бред. Параноидальное использование языка.

Лингво-лингам. Сознание выходит за пределы дозволенного. Воспринимайте больше сложностей и возможностей реального мира. Экстатический материализм. Энергия воображения. Отклонение от нормы с точки зрения практической полезности. Отказ от простого адаптивного поведения.

Красные и темно-коричневые аркозы Эпплкросса. Голубая валунная глина, пересеченная гнейсом. Вверху, в бесплодном красном. Девушка-индуистка в голубом муслиновом сари. Наполните слово ‘искусство’ новым содержанием. ‘Белизна ясности за пределами фактов’. В горах Тараумара. ‘Пусть каждое тело станет танцором, а каждый дух - птицей’. Не "или-или", а "и". . .

‘T he strange mad Satyrs are twisted and contorted to make exqui-site patterns, they clash their frenzied crotala and wave great vine ветвями лозы. Но посреди веселья сам бог стоит прямо.

У него нет кантароса, только большая лира. Его голова запрокинута в ecstasy; he is drunken, but with music, not with wine".

(Харрисон: Пролегомены к изучению греческой религии) 9

На следующее утро я сижу в чайной "Лайонс" на Тоттенхэм Корт Роуд, коротаю время перед посадкой на "Роял Скотт", когда встречаю трактор. Не Мэсси-Харрис и не Фергюссон. Человек-трактор. Который представился диабетиком. . . .

Я сижу там тихо и поглощенно, съев острую лондонскую булочку, обжаренную на сковороде и начиненную вязким желтым маслом, и уже наполовину жалею об этом, когда ко мне обращается голос:

-Энисея?

Я непонимающе поднимаю глаза. Затем, внезапно спохватившись, говорю:

"Нет",

и мужчина садится. Это трактор. У него с собой чашка кофе и полный пакет ...

‘Фойемро, ’ говорит он.

‘ Что это? - Спрашиваю я.

‘ Я люблю тебя, - говорит он. Мне нужно время, чтобы разобраться. К счастью,

188

путешествует в дрейфующем рассвете

Я немного разбирался в лингвистике. Соотнося звуки с ситуацией, я понимаю его послание.

‘Да, четыре булочки с джемом каждое утро", - говорит он. ‘Приходится. Я диабетик".

Затем:

‘Из какой части страны вы родом?’ - добавляет он.

‘ На север, - говорю я. - В Шотландию.

‘ Я думал, ты иностранка, ’ говорит он.

‘ Мне потребовалось некоторое время, чтобы раскусить тебя, ’ говорю я.

‘Боже, флюс", - говорит он, указывая на правую челюсть рулетом с джемом. ‘У меня дух захватывает. Взгляни, ’ говорит он и широко открывает рот. Я ценю.

‘ Должно быть, утомительно есть эти пончики каждое утро, ’ говорю я.

‘Нет, ’ говорит он, - наслаждайся id. Боже, сколько денег. Уйма работы ..."

‘ Что это за значок? - Спрашиваю я, желая показаться дружелюбной, указывая на маленький зелено-золотой значок у него на лацкане.

"Союз Священных Писаний", - говорит он, а затем одним длинным отрывком ровным монотонным голосом, глотая воздух между каждым разделом, он отчеканивает: "Не хлебом единым будет жить человек, но каждым словом, исходящим из уст Божьих. Четвертое Евангелие от Матфея, стих четвертый – Слово Твое - светильник ногам моим и свет пути моему. Псалом 119, стих 105 – Каждый дом построен каким-либо человеком, но тот, кто все построил, есть Бог. Послание к Евреям третье, стих четвертый ..."

‘ Где ты все это взял? - Спрашиваю я.

‘Я трактор", - говорит он и, сунув руку в карман жилета, достает между указательным и большим пальцами миниатюрную книжечку в красном переплете.

‘Самая маленькая Библия в мире", - говорит он. "Вот, можешь взять".

‘ Еще раз спасибо, ’ говорю я.

- Личная Библия. Читай по одному стиху из нее каждый день, и тебе не причинят вреда.

‘ Спасибо, ’ говорю я.

‘ Вот, я подпишу, ’ говорит трактор и достает ручку. Я кладу книгу на стол. На первой странице книги Малого библейского служения тракторист пишет: Альберт Генри Моррис.

‘Это очень любезно с вашей стороны, ’ говорю я.

"Я продаю их 2d тем, кто, я думаю, может себе это позволить, - говорит он, - но вы можете получить их бесплатно".

- Большое спасибо.

‘Возлюби ближнего своего, как самого себя", - говорит Альберт. "Удачи тебе, Джок".

- Удачи тебе, Альберт.

подземный Лондон 189

– Я слышал, что в Англии рыба всплыла на поверхность и произнесла пару слов на таком диковинном языке, что ученые три года пытались разгадать их значение - пока безуспешно.

("Безумец" Гоголя)

В три часа того же дня, после пяти часов наблюдения за пейзажем, я сажусь в вагоне-ресторане напротив англичанки средних лет, которая изучает чайное меню. Она и наполовину не изучает это меню, и единственное, что она заметила, - это то, что вы можете заказать индийский или китайский чай.

Поэтому, когда официант подходит с кофейником и начинает выполнять свои обязанности, она говорит:

- Это Индия или Китай? - спросил я.

‘ Это чай, мадам, ’ говорит он.

‘ О, ’ говорит леди и, краснея, открывает свою персональную банку с джемом.

Я уже приступил к работе. Так что довольно скоро я попрошу еще хлеба.

‘ Еще хлеба? ’ спрашивает официант.

‘ Еще хлеба, ’ говорю я.

‘ Скоро принесут еще хлеба, ’ говорит он. Мы уже наладили общение, мы двое. Это обнадеживает.

Я уничтожаю оставшийся хлеб, наливаю себе последнюю чашку чая и откидываюсь на спинку стула.

‘Это был прекрасный день", - говорит англичанка.

‘ Это в нем есть, ’ говорю я.

‘Холмы выглядят красиво", - говорит она.

‘Да, это красивые холмы’, - говорю я, отдавая леди должное ее деньгам.

‘ Ты собираешься домой на каникулы? ’ спрашивает она.

‘ Нет, ’ говорю я. - Я только что был в долгом-долгом отпуске, а теперь возвращаюсь к работе.

- Могу я спросить, в чем заключается ваша работа?

‘ Я обслуживаю поле для гольфа, ’ говорю я.

‘О, как мило", - говорит она. Она сказала бы то же самое, если бы я сказал, что я обслуживающий персонал lavvy.

‘ Много яиц, ’ говорю я.

‘ Что? ’ спрашивает англичанка.

"Я говорю, что всегда есть белоснежные шарики, знаете, крошечные белые шарики, о которые они стучат, и которые они пытаются закопать в землю, знаете, в крошечную дырочку в земле".

‘О да", - говорит англичанка.

190

путешествует в дрейфующем рассвете

‘ Конечно, лунка должна быть такой же маленькой, как и шарик, - говорю я. ‘ Ты понимаешь. Существуют, как вы могли бы сказать, разные степени слабости.

Очень многие люди думают, что крошка - это всегда крошка. Но есть крошка, и есть крошка-крошка, - говорю я.

‘ О да, ’ слабым голосом произносит англичанка.

- Вы собираетесь в отпуск, мадам? Спрашиваю я.

‘ О да, - говорит она. - Я собираюсь погостить у друзей.

‘ Могу я узнать, где вы находитесь, мадам? - Где? - спрашиваю я.

‘ В больших количествах, ’ говорит англичанка.

- Ларгс, - говорю я, а потом мрачно: - Ларгс.

‘ Ты знаешь Ларгса? - спрашивает она.

‘ Мадам, я там родился. Как раз в северной части Келберна.

-О, поместье Келберн!

‘ Нет, мадам, на поле для гольфа в Келберне. И первое, что я увидел, когда открыл глаза, был маленький белый мячик.

На это я одариваю ее широкой лучезарной улыбкой, извиняюсь и возвращаюсь в свое убогое купе.

Приближаемся к Глазго, приближаемся к Глазго ... Миля за милей по грязной заводской земле. Уишоу – Мазервелл – Уддингстон –

Польмади . . .

Наполеон был могущественным человеком

могучим человеком он был

он плыл прямо по Геддес - берн

и захватили Полмади

Толпа перемазанных шотландцев, пошатываясь, идет по коридору с веником во главе, который кричит:

– Смотрите, ребята, Бельзен.

Время на темной реке

"О, - говорит он, - у меня есть карта".

‘ Карта? - Спрашиваю я.

"Конечно, - говорит он, - у меня есть карта, на которой указаны все эти места. Я вспоминаю об этом каждый раз, когда выхожу на улицу, - говорит он .

Томас Вулф, Ты не можешь снова вернуться домой

Сегодня из Ливерпуля прибыл упаковочный ящик с моими книгами.

Он прибыл на корабле "Карин" из Бордо и некоторое время простоял под дождем в ливерпульских доках. Открыв его, я обнаружил, что книги покрыты темно-зеленым грибком. Я соскреб грибок и сложил книги в то, что несколько дней назад было угольным погребом. Сам по себе ящик был увесистым, и когда грузчики помогли мне донести его до дома, мы сгибались под его тяжестью. Один из них спросил меня, нет ли в нем винтовок. Он был ирландцем.

Другой спросил меня, не трупы ли это. Он был шотландцем.

Лично я задавался вопросом, не содержится ли в нем кусочек Луны. Я китаец.

Часов в восемь или около того я спускаюсь в магазины Maharajah, чтобы перекусить. По дороге я прохожу мимо гонконгской закусочной –

здесь, на краю света, мы - космополиты. Миссис Махараджа - настоящая индианка в шали и с жемчужиной в носу. Когда вы просите печенье, она спрашивает: "Что ты хочешь, бисквит?" Мистер Махараджа большой и высокий, со зловещим прищуром глаз, и говорит: "тудл-у".

Я выхожу с бисквитами и гранатом; но бисквиты оставляю в покое и довольствуюсь гранатом. Бисквиты были слишком хрустящими; я больше есть не буду.

Гранат был гнилой.

191

192

путешествует в дрейфующем рассвете

Воскресный день.

В одно из тех святых, неприятных воскресений, которых в этом населенном упырями районе бывает пятьдесят два в год, и чтобы скоротать утомительное время (большие, исполненные долга часы разбросаны по всему раковому ландшафту), я иду прогуляться вдоль доков, спускаюсь по Байрс-роуд, затем по Думбартон-роуд, затем по Аргайлл-стрит, сворачиваю на олд-Келвинхо-уэй, спускаюсь к реке, прибываю на Келвинхо-Ферри. Я переправляюсь через реку на пароме, потом снова переправляюсь, и снова переправляюсь (река тихая, небо мягко-серое, корабли стоят у причала в полном спокойствии), пока паромщик не говорит мне:

- Тебе нравится, что ты делаешь?

Пересекать и повторно пересекать старую Глушь на пароме в тот серый полдень, наблюдая за течением реки и чайками. Примерно после десяти переходов и повторных переходов я удаляюсь по Куинз-Док.

Запах там странный и в то же время смутно знакомый. Виски –

вдоль набережной выстроились тысячи бочек, наполненных бурбонским виски "саурмаш" из Кентукки, США, а чуть дальше - партия ржи из Индианы. Все эти бочки и пьяные чайки, кружащие и кричащие над ними.

Тут и там, вдоль доков, сидя на кучах веревок или бревен, маленькие человечки в бантах и цветных шарфах читают розовые газеты.

Глазго. Глазго.

На раннем рассвете:

Она скачет на рыжем коне

вверх по Соучихолл - стрит

"Увидимся в Тибете"

она говорит

и исчезает

в дымный шебин

внизу, у доков.

Вечером на Чаринг-Кросс, стоя у подножия Хилл-стрит и раздумывая, куда пойти и что делать, я вижу табличку на перилах: Центр Рудольфа Штайнера

Запросы приветствуются

время на темной реке 193

Поэтому я решаю пойти и навести справки. Я толкаю калитку, вхожу в освещенное газом заведение, поднимаюсь на первый этаж, не вижу Центра Рудольфа Штайнера, поднимаюсь на второй этаж и там вижу две двери, Центра Рудольфа Штайнера по-прежнему нет, но на стене рядом с одной из дверей я вижу написанное толстым карандашом слово: Отто (по-немецки, как Рудольф, мне становится жарко), поэтому я звоню в колокольчик, а затем, не дождавшись ответа, звоню снова, и к двери подходит пожилая женщина:

- Извините, - говорю я, - я ищу Центр Рудольфа Штайнера.

Она смотрит на меня так, словно я сказал, что ищу Красноносого Северного оленя Рудольфа. Затем:

‘ Это не здесь, - говорит она, ’ Это ниже по лестнице. И по воскресеньям ресторан закрыт. Она произносит "Воскресенье" с религиозной ноткой в голосе.

‘ Тогда извините, что побеспокоил вас, ’ говорю я.

‘О, все в порядке", - говорит она. - Только сегодня воскресенье, тебе следовало бы знать, и уже поздно, почти десять часов.

‘ Извините, что так поздно, ‘ говорю я. Спокойной ночи.

Десять часов. Я спускаюсь обратно по лестнице. На этот раз я вижу маленькую коричневую табличку на одной из дверей. Я звоню, на всякий случай. Никто не отвечает.

Десять часов. Я продолжаю подниматься по Хилл-стрит. Наверху тихо. Только изредка телевизор светит холодно-голубым в некоторых больших окнах.

По пути я заглядываю в подвальные кухни: старик сидит за столом в полумраке, перед ним чашка чая; в другой - просто большой пушистый рыжий кот, сидящий на столе среди посуды, в полном одиночестве во всем ее великолепии.

Затем на тротуаре передо мной крупными буквами написано мелом:

Я крот

и я живу в дыре

Иду по Хилл-стрит, потом спускаюсь на Вудлендз-роуд, и, наконец, оказываюсь на Отаго-Лейн-Норт, на берегу реки Кельвин, как раз под мигающей рекламой виски Red Hackle. Я стою там в постоянно включающемся свете и смотрю на его отражение на старом грязном "Кельвине".

Я долго стою там, потом начинаю что-то вроде танца, полностью на одной ноге, напевая про себя.

Пусть Полуночный Выпуск прольет на меня свой свет.

Пусть Полуночный выпуск озарит меня своим вечно любящим светом . . .

Я не родился в этом доме, но все мои самые ранние воспоминания связаны с ним. Я знал, что это было в Нилстоне, но имел лишь очень смутное представление о

194

путешествует в дрейфующем рассвете

его точное местоположение. Я сел на автобус до Нилстона на Клайд-стрит, надеясь, что смогу найти его.

Я выхожу на автобусной остановке в Нилстоне и ничего не узнаю.

Время близится к вечеру. На улицах мало людей, но время от времени я слышу крики с футбольного поля.

Сначала я стою в нерешительности. За районом новых домов простираются голые и холодные холмы. Я думаю, не стоит ли мне отправиться прямо к ним и забыть о доме. Но в конце концов я спускаюсь в старый город.

Идя по главной улице, я вижу в боковом переулке железнодорожные сигналы и следую за ними. Мой отец в то время был связистом в Нилстоне, и я знаю, что дом находился недалеко от путей. Эта тропинка приводит меня на станцию; но я снова ничего не узнаю. Некоторое время я осматриваюсь, но никаких признаков вообще нет. Все ни к чему не обязывающее, бессмысленное. Кажется, дом потерян навсегда. Невозможно спросить направления. ‘Ты знаешь дом, где я раньше жила?’ Абсурд. ‘Кто ты?’ Только следуя указателям, я смогу что-нибудь найти.

Но никаких знаков, ни малейших. В здании напротив вокзала глухие окна, старое и обветшалое, а на стене прибито объявление: Британский легион.

Я уже почти сдался, когда до меня доходит, что здешняя станция - Нилстон-Хай. Тогда должна быть Нилстон-Лоу. Возможно, самый Низкий из них будет моим источником.

Я спрашиваю двух молодых парней на углу, есть ли здесь "Нилстон Лоу", и если да, то где это. Станция существует. Они говорят мне вернуться на главную улицу и свернуть направо у магазина чипсов "Тони".

Ноябрь, суббота, четыре часа, начинают сгущаться тени. Я срубил Холхаус-Брей. ‘Ты знаешь Малла?’ - спросили парни. Я сказал, что не знаю никакой мельницы – ‘Вы все равно проедете мимо нее по дороге’. Оказавшись там, на Холхаус Брэ, я, кажется, смутно узнаю ее, но только очень смутно.

Только когда я стою на Лохлибо-роуд, я чувствую, что я рядом с этим местом, но дом, который я вижу перед собой, по-прежнему не имеет никакого значения.

Я стою там и смотрю на холодные холмы и черные ветвистые деревья на линии неба, а потом вижу стаю диких гусей, направляющихся на юг. Сейчас настоящая зима. Я чувствую, как холод пробирает меня изнутри, а гуси улетают вниз по небу, скрываясь из виду. Я стою там, позади меня маячит фабрика, и тут мой взгляд привлекает свет газовых фонарей на станции, а затем за станцией, за стеной, я вижу серый неприметный дом, и я знаю, что это он. Это рядом с линией, и я узнаю тропинку, ведущую вниз к станции, и узнаю сад, хотя он меньше, чем я себе представляла. Мне тоже кажется, что я узнаю холодные холмы и перелески за ними.

время на темной реке 195

Это дом, изолированный от остального Нильстона, рядом с железнодорожным полотном, за которым виднеются только холмы. Я хожу по нему, почти ничего не помня, просто рад быть там.

Небо на западе уже покраснело, и сквозь черные переплетения деревьев можно увидеть чудо. Такое мягкое и разнообразное небо здесь, на этом побережье, небо, вывернутое наизнанку, как подбитая мехом перчатка. Я стою там тихо, на фоне серого дома, красного неба, черных деревьев, потом внезапно отворачиваюсь и начинаю подниматься обратно по склону. Я ни о чем не думаю, но в моей голове всплывает отрывок из старого ирландского стихотворения: Малиновый папоротник

он потерял свою форму

дикий гусь поднялся

ее привычный крик.

Я возвращаюсь в свою квартиру в Глазго.

Виииииииинд

нд

стаааааааарс

нд

виииииииинд

нд

стаааааааарс

в этот день родился дейд.

Я продолжаю безумно метаться по городу.

Сегодня туман и морось. Дымная, свинцовая, неразличимая масса.

Река - широкое, затянутое туманом, пустое на вид пространство.

Суббота – Я прошелся по рынкам Шипбэнк-лейн: The Bonanza, Paddy's, Популярный, Веселый, Уютный, Суперский ...

В переулке, на булыжниках, покрытых грязью, горит большой костер.

Я перехожу мост на Саут-Портленд-стрит. Темно-серые многоквартирные дома тянутся вдоль широкой пустой дороги. Тысячи одинаковых окон без окон или с унылыми тряпичными занавесками. За ними бледные лица. Тоже темные лица. Ведь здесь живет много пакистанцев – посмотрите на Кашмирскую мясную лавку, the Pak Store, the Ravi Traders, the Wali Dairyмолочную ферму "Вали", работающую на молочных заводах ".

Саут-Портленд-стрит продолжается до Эбботсфорд-Плейс, в середине которой скрывается паб под названием "Восходящее солнце", а в конце

196

путешествует в дрейфующем рассвете

на Террифф-стрит находятся Общество талмуда Глазго и Ассоциация Маккаби Глазго.

Другие учреждения в этом районе: Медицинские миссионеры, Мусульманская миссия, Церковь крещеных верующих.

Горбалы. Земли предков. Все призраки.

Я оказываюсь на Португал-стрит.

Там есть игровой парк, чудовищное подобие игрового парка. Пруд, полный кирпичей и старой штукатурки. Подземная пещера, на внешней стороне которой, выкрашенной побелкой, можно прочесть: ‘Пэдди, ты маньчжурский ублюдок. Будда. Itali.’ Здесь также есть пять толстых шестов, вокруг которых обвязаны грязные, истрепанные веревки. Земля утоптанная, неровная, усеянная кирпичами и бутылками. Вся территория обнесена высоким проволочным забором.

Здание напротив опустело – все окна разбиты, кроме трех, в которых горит размытый свет.

Уже половина третьего. Время для "Светлого часа" в медицинском обществе миссионеров.

Я захожу в Восточное кафе неподалеку от Кидстон-стрит. Когда я был ребенком, если мне не изменяет память, это кафе называлось Joe's. Горбалы были ориентализированы.

Я пью кофе, съедаю печенье, а потом снова отправляюсь в путь – до Гашетфолдс, затем вниз по Эглинтон - стрит. . . .

Я все еще иду, когда наступает ночь.

Станция Куин - стрит

вокруг газет клубится туман

громкий голос

прибытие и отъезд

одинокий, о, одинокий

потом поезд

страна тьмы

синий дождь

и визг

о желтых станциях на пути

а потом в Фолкерке

у ворот

эта девушка

в желто-коричневом плаще с туго затянутым поясом

черные волосы

ее глаза

ее глаза проливаются дождем на сельскую местность

сколько раз

время на темной реке 197

Кафе "Вест" ... Кафе " Саутерн " ... Кафе " Нью Бридж " ... Кафе " Синяя птица "

. . .

Если я сейчас где-нибудь и останавливаюсь, имея хоть малейший шанс сосредоточиться, так это в одном из самых малолюдных кафе города, где я сижу в полумраке и предаюсь своим безумным медитациям.

Я иду по Бьюкенен-стрит, опускается темнота. На Ренфилд-стрит отчаянно кричат тысячи скворцов.

Я спускаюсь к реке и пересекаю ее, но ненадолго останавливаюсь на мосту, наблюдая за отражениями городских огней в маслянисто-черных водах, за серо-снежным берегом, по которому скачет собака и воет в ночи.

На стороне Горбалса я останавливаюсь – начинается дождь, превращающий оставшийся снег в слякоть, – в Южном кафе. Однажды я написал там короткий рассказ, он назывался Самоубийство на Южной стороне (очень благозвучное название, не так ли?) но это было давно, когда я еще рассказывал себе истории. Сейчас я больше занимаюсь географией.

Выйдя из кафе "Саутерн", я сворачиваю на Саут-Портленд-стрит, намереваясь, может быть, провести час в библиотеке Горбалса, но заведение закрыто (я забыл, что сегодня одно из этих проклятых воскресений). Итак, я иду по Портленд-стрит и натыкаюсь на большое здание с дымчато-желтыми освещенными окнами, где на мемориальной доске, с трудом различимой в непроглядной темноте, можно прочитать, что это заведение было основано Исааком Вулфом. Я поднимаюсь по лестнице в здание и толкаю дверь: огромная комната, пустая, если не считать скамеек вдоль стен и прилавка посередине. Несколько мужчин, сидящих вдоль стен, поднимают глаза, когда я вхожу. Еще одна вещь, которая сразу привлекает внимание, - это большая звезда Израиля, нарисованная на уровне глаз на перегородке сразу за дверью.

Мишпочах, мазелтов!

Я выхожу обратно в холодную, влажную темноту.

И возвращаюсь в кафе Bluebird недалеко от Королевского парка, где пью кофе и ем сэндвич. Сейчас густой дождь льет над городом, над моим старым лунным городом, и это воскресный вечер зимы моей души.

От Куинз-парка я иду пешком до Поллокшоу, еще две мили или около того, может быть, три, а затем возвращаюсь по той же монотонной дороге обратно в Горбалс, где в последний раз отдыхаю в кафе New Bridge, а затем перехожу мост, слушая крики чаек над рекой в темноте.

198

путешествует в дрейфующем рассвете

Собираюсь опустить жалюзи

Я вижу поверх крыш

и десять тысяч труб

с ночным туманом

оседает над городом

темное, красное солнце.

Почти конец зимы, март месяц. Серое небо испещрено голубыми пятнами, а там, где солнце скрыто облаками, - далеким желтым. В городе был совершен налет на банк, и вот-вот начнется судебный процесс по делу об убийстве. Сейчас март месяц. Мы ждем.

На подвесном мосту через реку люди ждут, слоняются без дела и наблюдают, как выкапывают старую рухлядь – ржаво-красный земснаряд по имени сэра Уильяма Х. Рейберна закреплен в ручье тросом, прикрепленным к мачте на набережной для дополнительной безопасности, и ведет выкапывание, с плеском опуская свою тяжелую железную пасть в реку, позволяя ей опускаться с помощью гремящей цепи, снова поднимая ее с грязью и водой, капающей из трещин, и раскачивая ее полукругом. , осаждающий осадок в трюме. "Сэр Уильям Х. Рейберн" уже лежит низко в воде, отметка плимсолла - восемь. Люди стоят на мосту, я среди них, и наблюдают.

На мосту кто-то приходит и уходит, но всегда есть кучка праздношатающихся, которые наблюдают за земснарядом и, возможно, слышат холодный крик чаек, людей, у которых есть свободное время. И есть один, который мрачно сидит, поджав под себя правую ногу, рядом с меловым кругом, в котором написано: Бог благословил тебя. И прохожие, читая эту фразу, задаются вопросом: когда? Либо этот человек допустил ошибку, имея в виду написать более распространенное: Да благословит вас Бог, либо он действует очень, очень тонко.

Незаметно или нет, но когда люди проходят мимо, не дав ему подзатыльника, он проклинает их, и продолжает свои проклятия так, что едва он заканчивает с одним клиентом, как появляется другой.

Здесь, на реке, царит тишина – теперь слышны только ругательства с середины моста, время от времени крик чайки и глухой скрежет цепи земснаряда. Бледно-голубой туман колышется в воздухе, становясь все гуще, концентрируясь под мостами, в то время как со станции Святого Еноха доносятся клубы белого дыма, которые спокойно рассеиваются в небе. Сейчас март месяц, и здесь царит тишина.

Я стою на мосту, впитывая все это, наблюдая за проходящими мимо людьми: пакистанкой в оранжевом платье, пьяным шотландцем в зеленом

время на темной реке 199

костюм что-то бормочет себе под нос, маленький человечек в черном пальто, застегнутом булавками, шаркает цыплячьей походкой, а потом я срываюсь с места и иду на станцию Святого Еноха, где в вестибюле еще больше людей сидят на скамейках в ожидании своих поездов. И мне интересно, сможет ли этот освещенный синим Справочный офис ответить на действительно важный вопрос, который смутно формируется где-то в глубинах моего сознания, но который я пока не могу сформулировать (он останется комом в моем горле, нечленораздельным, как любовь, и, возможно, это разновидность любви).

Когда все детали исчезли, в моем сознании остается дым или туман: дым, поднимающийся спирально и тихо из фантастических дымовых труб, дым, нависающий над пролетарским городом, или первые весенние туманы, поднимающиеся от влажной земли по мере того, как солнечный жар набирает силу и приближается. Начало и конец - это дым. Едкий дым, вызывающий слезы на глазах.

Я возвращаюсь на мостик. Сэр Уильям Х. Рэбэм все еще ведет выемку грунта, и люди все еще наблюдают, и нищий все еще ругается.

Я стою там, мост мягко покачивается подо мной, и смотрю поверх города на солнце, которое, освободившись теперь от туманных облаков, сияет белизной в кольце красного огня . . . .

Сейчас март месяц, и мы ждем.

Тернистый путь к Carraroe Ну, теперь вы знаете, или вы не Кеннет или я не рассказала тебе все говорю с Талинг.

Джеймс Джойс, "Поминки по Финнегану"

В ту весеннюю ночь на дублинском пароходе было не так уж много пассажиров.

Когда я стоял на палубе, когда мы были уже довольно далеко вниз по реке, покинув набережную Андерстон, Глазго, в фиолетовых вечерних туманах, когда я стоял там у поручней, слушая крики чаек в густой лиловой темноте, единственными людьми на палубе были кучка размахивающих бутылками mashers и herries, готовящихся провести счастливую ночь, когда их вырвало. Я подождал там, пока мы не миновали Гурок и не оказались на открытом месте, затем спустился к своей койке и устроился спать, завернувшись в ирландские зеленые одеяла. Я только что провел в Глазго одну из самых безумных зим в своей жизни, но мне было очень хорошо лежать там, в этих одеялах, хорошо, тепло и непринужденно, и я начал задремывать, а в голове у меня вертелись строки Уитмена: ‘... из колыбели, которую бесконечно качали ... ’ Я был вдали от поэзии и всего остального живого в течение нескольких месяцев, и тот факт, что я таким образом снова могу почувствовать себя внутри стихотворения, отчасти успокоил меня. Я не был полностью потерян. ‘Мы все потеряны здесь, в Америке, но я знаю, что мы снова обретем себя’. Это был Томас Вулф ... В большой Америке-России нашего времени ... Мы все американо-русские или русско-американцы ... Но я собирался в Ирландию – Что такое Ирландия? ... Возможно, именно с этим вопросом-без-ответа в голове я и заснул (мне так удобнее говорить).

По словам ирландского поэта, над Дублином и его рекой "солнце встает утром, как ячменный сахар’. Так вот, в то утро, когда мы поднимались по реке Лиффи, ячменный сахар немного растаял под моросящим дождем на 200 градусов

каменистая дорога в каррароэ 201

и то, что оставалось вместо света, было рассеянной сумеречной желтизной, из которой для всего мира вырисовывался Дублин, похожий на другой Глазго, так что мое настроение слегка упало, а надежды слегка рухнули, не говоря уже о том, что иллюзии, которых у меня не было, осквернились, когда моя нога впервые коснулась камней Святой Матери Ирландии в конце трапа. И поскольку на одной из темных доковых улиц кооперативное такси ожидало пассажира, я подчинился, сел в него и поехал в направлении Сент-Стивенс-Грин, который был первым населенным пунктом, пришедшим мне в голову. И вот оно случилось, после того как я прокатился по промозглым улицам, переулкам и аллеям и заплатил "пять шиллингов" невероятно уродливому извозчику в длиннополом пальто "Грин", где я некоторое время бродил, а потрепанный призрак Джеймса Джойса (Ирландия - чертовски литературная страна) пел рядом со мной песню, что-то вроде "Благослови этот дом", но которая заканчивалась фразой из какого-то отвратительного и возмутительно искаженного жаргона, оскорблявшего не только английский короля, но и ирландский папы римского, и, должно быть, была первой фразой, написанной на английском. жаргон самого Вельзевула до того, как мир стал рационализированным и печальным.

Но вскоре я проголодался, поэтому завязал с призрачной едой и некоторое время бродил в своей изголодавшейся плоти, пока не наткнулся на большое восточное кафе, в которое я и вошел, в его тусклый свет, наполненный запахом кофе и пряных булочек, и сел на красную плюшевую скамью, за спиной у меня возвышался большой изогнутый головной убор, а вокруг меня были восточные обои и разноцветные зеркальные окна, и заказал кофе, сливки, масло и булочки. Клянусь Богом, это было странное место, настоящее зрелище для воспаленных глаз, но мне было приятно находиться там, в этом тусклом старом убежище в стиле барокко девятнадцатого века, наблюдать за ужимками старика, похожего на даосского бога долголетия, прижимающегося к молодой женщине в меховом пальто, которая отодвигается от него и, наконец, протестует, на что он, со своей стороны, возражает, что "место не зарезервировано", после чего она встает со своим кофе и переходит в другое место, оставляя его с его грязным пальто, красными слезящимися глазами и его отчаянием. Ах, а вон там похожий на Блума персонаж с набитым булочкой ртом изучает "Карту любви Ирландии" в "Людях". Карта любви Ирландии – северная часть страны выделена черной полосой. Очевидно, что оранжист не любит.

Кстати, об оранжистах и остальных Пяти процентах несогласных: когда утром я вышел из кафе "Судный день" и возобновил свои исследования ярмарочного города Дублина, я увидел табличку на двери, на которой была выгравирована информация о том, что за этой дверью разместилась Объединенная ассоциация помощи бедствующим протестантам, а рядом с ней была другая, намекающая на присутствие Колледжа Килроя. Так вот откуда взялся этот придурок?

Дублин, название ‘прекрасного города’, начинало приобретать гротескную материальность. Мне это начинало нравиться.

202

путешествует в дрейфующем рассвете

И мне это продолжало нравиться следующие пару дней, в течение которых, сняв номер в отеле Hanrahan на Харкорт-стрит, я бродил по улицам Дублина в поисках образов: персиковое дерево, едва зацветающее на территории Тринити-колледжа; бледные лица высоких и стройных девушек, проходящих вверх и вниз по мосту О'Коннелл. И сидел в густом тепле пабов. И охотился за старыми книгами в букинистических лавках вдоль реки. И засиживался поздно ночью в своей комнате с обоями в красное дерево, читая ирландские стихи. Но я приехал в Ирландию не только и даже не главным образом из-за Дублина, я хотел отправиться на запад, в Коннот, Гэлтахт, вот почему днем на третий день после моего прибытия в Дублин я был на дороге в Голуэй с бутылкой Irish Mist в рюкзаке и аппетитной на вид коробкой шоколадных конфет Black Magic, подаренной мне феей, в поисках попутки. И вот он прибыл, поездка, прямо через всю Ирландию, в Каслбар в графстве Мейо.

Я наслаждался этим путешествием – катанием машины по темным болотистым землям под моросящим, а затем и проливным дождем, но больше всего я наслаждался разговорами человека, который был за рулем, хорошими, насыщенными, возвышенными разговорами, какими я уже давно не мог предаваться. Он был полон анекдотов о книгах и писателях, этот человек, и обладал глубокой, чисто человеческой оценкой писателей и их творчества, слушать которую было одно удовольствие. Это был "характер", который ему нравился в писателе и его творчестве – ‘он был великим персонажем’, – говорил он, - но еще глубже, чем оценка характера, была его любовь, даже его благоговение перед гением – ‘он был странным гениальным человеком’. Это была реальная субстанция, которую он все время искал. Никакой ерунды – он рассказал мне историю Брендана, своего друга Бихана, который, когда его спросили, охарактеризовал бы он свои работы как футуристические, ответил со свирепой откровенностью: ‘Что, черт возьми, такое футуристический", или что-то в этом роде. ‘Вероятно, он тоже был слоном", - добавил мой друг Кевин. - "Он почти всегда был слоном". И он рассказал мне о Патрике Кавана, читавшем лекции в Тринити-колледже, тоже о слонах. А еще был святой Джон Гогарти, замечательный оратор и дьявольски остроумный человек, написавший прекрасную поэму-хвалебную речь Британии и ее армиям во время

’14 –’18"война", стихотворение, за которое он получил высокую оценку, и я не уверен, что его даже не наградили медалью, но строки которого начинались, как позже выяснилось, с тщательно подобранных букв, которые располагались в ряд и означали следующее: ‘Шлюхи будут заняты’. Поскольку мы тоже направлялись в округ Майо:

Ближе к кануну Святой Бригиты дни будут набирать обороты Пропоет петух и подует ветер домой И я никогда не остановлюсь, но всегда буду идти , Пока не обнаружу, что блуждаю по графству Майо

каменистая дорога в каррароэ 203

мы много говорили о Рафтери, слепом менестреле из графства Мэйо, о котором, я знал, я найду больше следов в графстве Голуэй, где проходила большая часть его более поздних странствий, и я рассказал брату Кевину, как впервые наткнулся на имя Рафтери в сборнике стихов, который содержал замечательный перевод Падрейком Фэллоном знаменитой поэмы Рафтери "Мэри Хайнс", и как на основании этого упоминания я позаимствовал, через посредство знакомого ирландца, книгу Дугласа Хайда о Рафтери в ирландском консульстве в Париже, где я был. потом жить. ‘Ты удивительный парень, умеющий не останавливаться на достигнутом", - сказал Кевин, и впервые за десять месяцев я почувствовала легкий прилив восторга.

И так продолжалось, от Рафтери к Синджу, и к книге Дэниела Коркери о Синдж, и к некоторым фразам в ней, которые мне понравились, таким как эта: "Ирландия - страстная страна: как лицо страстного человека, оно либо скучное и невыразительное, либо светится дальновидностью", или вот это:

" ... мрачность и напряженность, которые мы всегда находим в ирландской литературе в ее лучшем проявлении ..." И затем, когда мы проезжали мимо Маллингара, сцены ярмарки в "Улиссе" Джойса, брат Кевин начал цитировать из этой "раздражающей все, включая самую ужасную хронику", вспоминая приключения "страдающего долгой разлукой лугубру Булухума", заканчивая своим апофеозом, который звучит уморительно и нелепо: "И они увидели Его, даже Его , бен Блум Элайджа, среди облаков ангелов возносящийся к великолепию сияния под углом в сорок пять градусов над магазином Донохо на Литтл-Грин-стрит, как выстрел из лопаты.‘ Это

‘сорок пять градусов’ убивает меня.

Это был отличный разговор. И когда все закончилось, слишком быстро, в Каслбаре, мы простились друг с другом, обменявшись адресами и пообещав писать письма до следующей встречи в Ирландии.

Это был субботний вечер, и я переночевал там, в Каслбаре, в графстве Майо, а на следующее утро приготовился отправиться пешком или автостопом через холмы Коннемара в Леттермаллан или Каррароэ, и, возможно, тогда мне удастся раздобыть лодку, которая доставит меня на острова Аран.

Итак, на следующее утро, в воскресенье, я выехал из Каслбара и направился в Вестпорт. Я прошел половину пути, когда остановилась машина с парой, направлявшейся в часовню в Вестпорте, и отвезла меня в город, где я остановился в отеле и немного позавтракал. Я сидел в холле отеля, пил кофе и ел печенье "эрроурут", когда около дюжины молодых людей ворвались сюда из столовой после общего завтрака, обсуждая политику, и устроились в креслах и на диванах, вспоминая прошлые кампании. "Мы проглотили их, как дозу соли"; "Ты видел, как она спускалась туда со своей кавалькадой хулиганов, как блиди Боадицея"; "И Майкл

204

путешествует в дрейфующем рассвете

черт возьми, Патмор, он говорит Макласки: “вставай с колен, – говорит он, - и готовит новую. Я ушел примерно через четверть часа, но этого было достаточно, чтобы увидеть, что местная ирландская политика может представлять собой довольно красочную и взрывоопасную смесь.

Это было прекрасное утро в дороге:

Мое спасибо за этот свежий апрель

к голубым свежим водам

и золотые травы

для открытых дорог

и ее грудь на ветру ...

и я был счастлив гулять там, особенно вокруг этого маленького озера с сияющими голубыми водами и высокой золотистой травой, над которой порывисто дул ветер. Я был, должно быть, примерно в пяти или шести милях от Вестпорта по дороге в Линейн, когда мимо проехала машина, направлявшаяся в Клифден. В машине были мужчина и его жена, и он начал рассказывать о Краоге Патрике, который мы могли видеть с дороги, и о том, что там был камень с отметиной в виде колена Святого Патрика, и о том, как Святой Патрик сбросил всех змей Ирландии в море, и как "это одна из самых красивых вещей, которые вы увидите"

- факельное паломничество на святую гору в последнее воскресенье июля.

Намереваясь прогуляться по стране Двенадцати бенов мимо озера Лох-Инаг, я оставил машину Святого Патрика в Кайлморе и отправился через вересковую пустошь, где в течение следующих трех часов единственными живыми существами, которых я видел, были взъерошенные ветром красноперые овцы и коннемарский пони, который не произнес ни единого патриотического слова, а просто смотрел на меня своими большими карими глазами.

Близился вечер, и дул холодный ветер, когда незадолго до места под названием Перемена меня подобрала машина, направлявшаяся в Голуэй через Мэм-Кросс, Скриб и Костеллоу. Когда я рассказал водителю о своем намерении попытаться достать лодку для перевозки дерна в Карраро, он начал рассказывать о тамошних людях (я вспомнил, что Синдж сказал о "полудиком темпераменте Коннота"), рассказывая мне о местных распрях, которые часто разрешаются на танцах – ‘страна помешана на танцах", – где "дерутся грязно и жестко", и "вы можете увидеть, как кого-нибудь расколют’. Но нет, я бы не хотел, чтобы кто-то разделился, потому что время было Великим постом, а ‘по милости епископов Ирландии’ в Великий пост нет танцев.

Я оставил эту машину у бара О'Флаэрти, пройдя пару миль пешком, чтобы добраться до деревни Карраро.

Сейчас была темно-серая ночь, и пока я шел вниз по этому скалистому краю света, время от времени виднелись приземистые бледно поблескивающие

каменистая дорога в каррароэ 205

коттедж и кучи дерна вдоль скальной стены, окаймляющей дорогу, и черное море, бушующее в темноте, - я начинал сожалеть о солнце, ветре и ясности дня. Это место камней, там, внизу, самое фантастическое место камней, и если Ренан был прав, когда сказал, что "камень ... кажется естественным символом кельтских рас", то я был в центре кельтского пейзажа с удвоенной силой.

В самом Карраро я зашел в бакалейно-почтовое отделение, чтобы спросить о возможностях ночлега. Добрая женщина там сделала несколько телефонных звонков, но большинство заведений принимают гостей в сезон

– в район вторглись студенты гэльского языка из Берлина – еще не были готовы. В конце концов, однако, меня должны были свести с мистером Джимом Макглоуном, который в настоящее время присутствовал на концерте в деревенском зале и должен был появиться в пабе через пару часов. Итак, я пошел в паб.

Там я провел теплое и приятное время с тремя старожилами, сгрудившимися у камина, только один из которых, и то самый разговорчивый, владел английским; тот же спросил меня, нет ли у меня ирландского, и когда я ответил "нет", он сказал, что это даже к лучшему, потому что они проводят время, проклиная друг друга. Итак, разгорелся камин, мы обменялись напитками и поговорили, мой друг с англичанином иногда переводил реплику двух гэльцев, он сам рассказывал мне о своем опыте службы в армии, пока он не спросил меня: ‘Вы знаете песню печального человека?’ и когда я снова признался в своем невежестве, он сказал: ‘Время пришло, джентльмены, пожалуйста’, и это произошло очень скоро.

Тут появился Джим Макглоун, но не с какого-нибудь деревенского концерта, а из соседнего дома, где он играл в дартс, парень грубоватого вида, и я пошел с ним посмотреть в его доме комнату, которая должна была достаться мне. Оставив меня сидеть у него на кухне (его жена, я думаю, все еще была на концерте), за щедро заваленным столом, передо мной стояла тарелка со старыми мясными бутербродами, в одном из которых не хватало двух кусочков –

‘У меня тебя хорошо накормят’ – он пошел, по своему обыкновению, готовить комнату.

В комнате был беспорядок, когда я, наконец, увидел ее: на туалетном столике были разбросаны следы пудры для лица, на полу разбросаны туфли, на стуле валялась пара выцветших пижам, а простыни были не более привлекательными, чем сэндвичи, - очевидно, в них спали не только прошлой ночью, но и многими позапрошлыми. Он возмутился и оскорбил меня, когда я отказался от его гостеприимства. Чего я ожидал за двадцать пять шиллингов?

И я не думал, что найду другое место для ночлега в Карраро, бегорра, нет, и когда я вернусь к нему, цена будет удвоена. Он был очень любезным парнем. Я покинул его счастливый дом, и дверь за мной захлопнулась. На улице была кромешная тьма, и шел дождь. Я направился в сторону гостевого дома, рекламу которого я видел на улице.

Когда я приехал туда, я увидел свет в окне, но когда я позвонил

206

путешествует в дрейфующем рассвете

ответа не последовало. Поэтому я позвонил снова и закричал в окно, но ответа по-прежнему не было. "Бугары глухие", - сказал я себе и пошел в соседнее бунгало, где тоже горел свет ("место, без сомнения, битком набитое глухими ирландцами", - подумал я), чтобы узнать, в чем дело и почему гостевой дом невнимателен к потенциальным гостям". В бунгало, аллилуйя, мой звонок получил отклик.

К двери осторожно подошел мужчина и сказал мне, что владелец гостевого дома на концерте и, без сомнения, очень скоро спустится. Я поблагодарил его и вернулся на свой пост. Было чертовски холодно, из-за ветра и дождя, и к тому же я проголодался.

Наконец, однако, подъехала машина, припарковалась на другой стороне дороги, и я просто ждал женщину, которая, как теперь казалось, подошла к двери гостевого домика, где я находился, когда понял, что она направляется к бунгало. Ложная надежда. Я присел на корточки у лестницы, защищаясь от ветра. Потом появился кто-то еще. Полиция.

В лице одного дородного экземпляра, которому было любопытно узнать, кто я такой и чем занимаюсь. Я сказал ему, что хочу в гостевой домик и что жду хозяина, который, как мне сказали в соседнем бунгало, был на концерте.

‘О, но концерт продолжается уже добрых полчаса", - сказал он.

‘ Ну, она, должно быть, с друзьями или что-то в этом роде, - сказал я.

‘ Это странно, ’ сказал он.

Я ждал. В конце концов, был шанс, что он пригласит меня с собой в полицию.

‘Вы не видели, как сюда подъезжала машина? ’ продолжал он.

- Я так и сделал, - сказал я, - но женщина, которая вышла из машины, ушла в соседнее бунгало.

‘ Это хозяйка, это она, ’ сказал он.

- Но она видела, что я стою здесь, - сказал я, - а мужчина в том бунгало знает, что я жду здесь.

‘ Это странно, ’ сказал он.

Я подождал, пока он сложит два и два. Либо пригласи меня в полицию, либо пойдем со мной в соседнее бунгало.

- Тебе придется что-нибудь предпринять, - повторил он, перекинул ногу через велосипед и, оттолкнувшись, оставил мне рекомендацию:

‘Действуй! Действуй!’ - и больше я его никогда не видел.

Я вернулся в бунгало, попросил разрешения поговорить с владелицей гостевого дома, которая, как мне сказали, была там, и она сообщила мне из-за двери, которая даже не была приоткрыта, что она не собирается открывать гостевой дом для меня в такое время ночи. Гостеприимные ублюдки. Я сказал им, что я о них думаю.

Но это не дало мне места для сна. Я начал подумывать, не лучше ли мне провести ночь, прогуливаясь по милому заливу Голуэй. Однако, проезжая через деревню, я решил заглянуть в этот другой дом

каменистая дорога в каррароэ 207

Я видел, когда в нем горел свет. К двери подошел мужчина и слушал мою историю и просьбу, когда его жена подошла к нему сзади и коротко сказала: ‘Мы не принимаем жильцов", - а затем снова исчезла. Этот мужчина как раз успел сказать мне, что есть другой дом дальше по дороге, который мог бы приютить меня, прежде чем его стервозная жена позвонила ему. Зная, что это будет моя последняя попытка, я отправился в дом, который он упомянул, и, еще раз объяснив все обстоятельства, снял там комнату и кровать, за что был благодарен, хотя они оба были чертовски сырыми, и лег спать полуодетый, в свитере, все еще на спине, ругаясь и дрожа.

Примерно в восемь утра следующего дня я снова был в деревне, ожидая автобуса на Голуэй. Дождь все еще шел. Я знал, что, в конце концов, на острова Аран я не поеду, достаточно было Каррароэ (в это время года все равно не было лодок для катания на торфе, как сказали мне старожилы), и, стоя там, бросая последний хороший взгляд на Каррароэ, я был почти уверен, что фразы, которые Синдж использует для описания островов, в точности применимы и к этим каменистым местам – "масса мокрых камней, полоса дерна, а затем шум волн’. И то утро в Карраро было похоже на туманную погоду, которую Синдж застал в Инишморе: "то же серое наваждение, вьющееся среди узких полей, и тот же вой ветра, который визжит и свистит в рыхлых обломках стен".

После ночи, проведенной в сырой постели, я был готов покинуть это запустение и был рад сесть в автобус в Голуэе. Во время путешествия, чтобы скоротать время и выбросить из головы впечатления от ночи, я нацарапал:

Проклятие

из

Карраро

Каррароэ находится в Ирландии

в районе Коннемара

полно людей с именами

как Флаэрти Мерфи О'Хара

Но прежде всего есть один Мак Глоун

которого при крещении зовут Джим

из Голуэя в Атлон

такого идиота, как он, на свете нет

Охранника зовут Мик Нолан

безнадежное оправдание для мужчины

208

путешествует в дрейфующем рассвете

если бы я был ирландским бардом

Я бы превратил его в курицу

А еще есть эта сука О'Лири

Христианское право до глубины души

пришел к ней домой поздно и усталый

она даже дверь не открывает

Этого, пожалуй, хватит на один день

хотя я, конечно, мог бы дополнить этот список

(например, О'Нил и О'Ши)

но я думаю, вы уловили суть

О Каррароэ и его жителях

в заключение я произношу это проклятие

пусть они все упадут замертво в своей часовне

и поджариться в аду или еще хуже.

Итак, в Голуэй, этот "серый город камня, тумана и воды", как называет его Падрик Фэллон. Голуэй, где я снял номер в хорошем отеле ради тепла и уюта и, лежа на кровати – снаружи дождь не ослабевал, – перечитал свои заметки о Рафтери, просто чтобы проникнуться настроением этого места; а позже постоял на берегу реки Корриб, промокший до нитки, наблюдая за рыбаками; и дошел до конца волнореза, а Голуэй шел за мной, весь в брызгах; и поискал в хорошем книжном магазине пару старых книг; и пошел в библиотеку университета Голуэя, чтобы на меня смотрели свысока за то, что я не говорил по-ирландски (что я могу поделать, если практически единственным гэльским, который я когда-либо слышал, было "Slanjy va" или что-то в этом роде, вертевшееся на языках пьяниц в Q-ирландском городе Глазго?); а потом, наконец, снова выбрался на дорогу, в направлении Килтартана и Баллили, как написано на упомянутом Рафтери:

В то воскресенье, клянусь, дождь был тяжелым плащом На бедном поэте, и когда начался дождь

В струях воды прыгать, как коза, Я был всего лишь ходячим кающимся, добравшимся до Килтартана И там, так внезапно, что мой холодный позвоночник Вспыхнул радугой на изгибе моей спины, Я был пригвожден к ней, как пугало . . . .

каменистая дорога в каррароэ 209

Этой женщиной была, конечно, знаменитая Мэри Хайнс (старая скрипачка, на этот раз не Рафтери, а другая, сказала о ней: "Мэри Хайнс была прекраснейшим созданием, которое когда-либо создавалось"), которую Рафтери восхваляет в своей песне:

Ибо Мэри Хайнс, встав, собирает там Свое созревающее тело после всех любовных историй И, ополаскиваясь по утрам, встряхивает волосами И ворошит старые веселые книги в библиотеках И что мне делать со сладким Боккачио?

И должен ли я снова отправить Овидия в школу С новым заголовком для его тетради

И новая боль?

и чье присутствие в Баллайли, особенно после того, как его спел Рафтери, превратило эту малоизвестную маленькую деревушку в место, известное по всему западу Ирландии и дальше. Как пишет сам Рафтери с экстравагантным юмором:

Если я и хвалил Баллайли раньше, то только за горы, Где я объезжал лошадей и бегал как дикий

И не из-за его семи покосившихся закопченных домов, Где привязаны семь старух

Весь день подслушивать через приоткрытую дверь И ничего не слышать и не видеть

Но сонное журчание воды

И гусак на лужайке

Но, ребята! Я был слеп, как котенок, до прошлого воскресенья Этот город - самый пуп земли!

Семь дворцов с соломенными крышами в понедельник И О семи королевах, чьи бледные

Гордые лица их семи сверкающих сестер, Плеяд, освещают вечер, когда они прогуливаются , И по их мокрым следам можно найти колодец И обрести душу...

Затем холодным сырым утром Баллайли вместе с Рафтери и Мэри Хайнс выезжали по заросшим живой изгородью и каменными стенами дорогам из Голуэя (часть пути на грузовике, остальное пешком). Глядя на богатые слова народного поэта и знаменитую красоту женщины, можно сказать, что оба эти фактора привлекли поэта в эту область:

210

путешествует в дрейфующем рассвете

Кое-кто еще помнил, когда я была маленькой, крестьянскую девушку, воспетую в песне

Который жил где-то на том скалистом месте [...]

Странно, но человек, написавший эту песню, был слеп. . .

для башни Йейтса, тех руин "изможденной башни", которые он считал

- постоянный символ моей работы, хорошо видимый прохожему. Как вы знаете, все мои теории искусства основаны именно на этом – укоренении мифологии в земле":

Древний мост и еще более древняя башня, Фермерский дом, защищенный стеной, Акр каменистой земли,

Где символическая роза может распуститься, Старые оборванные вязы, бесчисленные старые шипы, Шум дождя или стук

От каждого ветра, который дует;

Водяная курица на ходулях

Снова пересекаю ручей

Испуганный плеском дюжины коров; Винтовая лестница, комната, облицованная камнем, Камин из серого камня с открытым очагом, свеча и исписанный лист...

Когда я добрался в то утро до тауэра, промокший до нитки, я обнаружил представителя Bord Failte, закутанного в твидовый костюм, который, прижавшись к электрическому обогревателю, читал книгу о Йейтсе, ожидая, пока мне покажут ожидаемую группу посетителей. Клянусь Богом, в той башне было холодно – хранительница пригласила меня разделить с ней обогреватель, первый, как она надеялась, из будущих, и у нас состоялся разговор, в ходе которого она рассказала несколько анекдотов о Йейтсе, а я слушал и наслаждался теплом. Потом, когда пришла вечеринка, я сам побродил по комнатам и в конце концов, пока они беседовали о литературе у обогревателя, сел в прекрасной большой комнате над ручьем и тихо замерз.

Из Тура Баллайли я выехал на дублинскую дорогу, и вскоре меня подобрал немногословный американец ирландского происхождения, который побывал везде, включая Гонолулу, и который приехал в Ирландию, чтобы осесть в своем коттедже на побережье под названием Дворец Янки, крыша которого была покрыта настоящей соломой, а пол - настоящим зеленым коннемарским мрамором.

Мы прибыли в Дублин в семь часов, и в тот же вечер, снова побродив по улицам, я сел на пароход обратно в Глазго, сочиняя, пока мы плыли вверх по Клайду, это маленькое стихотворение:

каменистая дорога в каррароэ 211

Глухой удар. Глухой удар. Глухой удар. Глухой удар.

Лодка плывет вверх по реке

Смертельно медленно под дождем

Вот как это было.

На рассвете

Разум путешествовал на север, к темным водам Чжуан-цзы

Утром 23 декабря я встаю в пять, кладу в рюкзак буханку хлеба, несколько яблок, смену носков, полотенце и отправляюсь на станцию Куин-стрит по Грейт-Вестерн-роуд, тихо-тихо, слышно только дальний конец Бэнк-стрит, шум молокососов, сверкающие морозом улицы, белоснежный Келвинбридж (в воздухе витает запах теплого хлеба) и сажусь на поезд в 5.55 до Тарбета.

Начинает рассветать. Темно-синее пятно в ночном небе. Я спускаюсь в Аррошар и продолжаю огибать озеро. Наступает рассвет.

Повсюду лед – торчащие бивни, лепные медузы. Атласный блеск на скалах. Холодный утренний ветер – в неподвижном полумраке проносится газета. Я иду в лес, ложусь под елью и ем свой завтрак (яблоко, ломтик хлеба).

Когда я возвращаюсь на дорогу, там припаркован грузовик.

‘ Куда вы направляетесь? ’ спрашивает водитель.

"Инверэри".

‘ Пойдем, я провожу тебя часть пути. Я забираюсь к нему в кабину.

Мы пьем и гремим Остальным и благодарны. Я сижу на горячем баке, который почти обжигает мне зад. Мужчина начинает говорить:

‘Черный иней - педераст", - говорит он, – "его спасает только одно - ехать медленно’. Мы едем медленно. Это долгая затяжка. Я смотрю на холмы. Массивные и тупые, выпуклые, покрытые снегом и льдом, который стекает в долины комьями и полосами. Бело-серые верхушки покрыты серым налетом.

212

в дрейфующем рассвете 213

‘ Смотреть на них устаешь, ’ говорит водитель.

Мы подходим к перекрестку. Он направляется в Данун.

-Спасибо.

Черное озеро, скованное льдом. Эти черные скалы, лед струится по ним, цепляется за них. Желтая трава. Красный папоротник.

Теперь на вершине озера Лох-Файн. Песчаные отмели. Слои морских водорослей.

Черные, черные воды. Чайки кричат на ветру.

Вдоль озера Файн, на берегу. Я беру кусок кварца, кладу его в рюкзак. Красавица:

Я иду по гальке в сторону города

поднимая тут и там корявый камень Я вижу камень цвета крови

со спутанными темными водорослями на голове

теперь я иду быстрее навстречу ветру

пронизывающий холод сжимает мою руку.

Смотрите! Вон тот баклан скользит над водой – черный на фоне серой тьмы.

Подход к Инверэри:

Два прекрасных моста, прежде чем вы приедете в Инверэри может быть, в два часа дня

после

ходьба

двадцать

миля

и ветер дует как адский На первом прекрасном мосту стоят лебеди и две старые лодки, похожие на скелеты

пока в сером небе затерян

солнце проплывает, как призрак

Город находится всего в ста ярдах отсюда

обдуваемый ветром и обдаваемый брызгами

поскольку наши ноги больше не легкие, мы заползем сюда на ночь.

214

путешествует в дрейфующем рассвете

Отель "Темперанс".

Холодно, просто мороз. Я смотрю вниз, на задний двор. Я сажусь на кровать.

Затем раздается стук в дверь, и появляется лицо:

‘ О, я думала, внутри никого нет. Я просто хотела достать кое-что из шкафа.

Она подходит к шкафу и достает одну из формочек для печенья, которыми упакована эта штука. Итак, я нахожусь в комнате, где хранят печенье. Что еще они здесь хранят? Должно быть, это их холодильник.

Может быть, они ждут, пока я замерзну, прежде чем разрезать меня на куски. Как насчет небольшой баллады о виселице, чтобы разогреть мои кости?

Они ткнули его кухонным ножом

потому что он попросил тепла

они лишили этого беднягу жизни

и пятнадцать шиллингов чистыми

Он пришел из дикой природы и ветра

его пожитки на спине

он спросил в гостинице , есть ли свободные места

они ответили: " входи, Мак"

Они положили его с брюссельской капустой

в комнате , где было на десять градусов ниже

они дали ему кровать , сделанную для смоута , и оставили его там расти

С тобой там все будет в порядке, - улыбаясь, сказали они и бочком вышли за дверь

мужчина лежал одетый на кровати

на случай, если он примерзнет к полу

Воздух становился все холоднее, адски холодным

пока он больше не мог этого выносить

он громко закричал на весь дом

клянусь Богом, если у вас есть тепло, пожалуйста, пришлите его

Я думаю, дьявол услышал его

отсюда и убийство

они нашли этого беднягу в прессе

с ножом в теле.

в дрейфующем рассвете 215

Я иду в туалет. Там приколото объявление: ‘Не сидите здесь, нужно закончить работу’. Возвращаюсь в свою комнату. Я пытаюсь выжить, когда раздается еще один стук в дверь и появляется голова. Кто-то еще у бисквитов. ‘Просто угощайтесь’. Я добавляю:

- Я замерзаю.

"О, - говорит она, - спускайся к огню".

Я спрашиваю ее, может быть, когда я снова лягу спать, у меня будет обогреватель.

‘ О да, - говорит она, ‘ и бутылочку тебе в постель. Все мальчики получают по бутылочке. Арчи позаботится о тебе.

Я спускаюсь в гостиную, где на решетке горит жаровня. Ужин в шесть.

Незадолго до шести приходят жильцы. Бригада рабочих. Опалубщики и проходчики. "Рори снова за свое", - говорят они.

‘Если он придет сегодня вечером, то вылетит’, - говорит Арчи.

Ужин.

‘ Посмотри на рис, он не вареный. У тебя в кишках он раздувается вдвое больше.

Арчи подает. Входит Хьюи, главный шутник заведения. Упоминаются двое его друзей: Флосси Бумфлафф и Миднайт Мэри. Это Хьюи совершает обход с грелками.

Мне должны позвонить ‘с’мальчиками’ в половине седьмого.

Завтрак. Яичница с ветчиной, чай и булочки. Я разговариваю с водителем грузовика из Лесмахагоэ. Снова мороз. И с тем грузом, который у него есть. Он довезет меня до Лохгилпхеда. Он заваривает себе во фляжке чай (шесть ложек сахара).

Грузовик трудно завести. Наконец, он наклоняется, чтобы повернуть ручку, пока я нажимаю на стартер. Это работает.

Вниз по дороге в Лохгилпхед. Нужно следить за развалом. Грузовик рассчитан на перевозку семи тонн, а он перевозит девять. Сам весит четыре тонны. Если он начнет переворачиваться, то не остановится.

Это пустынная дорога между Лохгейром и Лохгилпхедом ранним утром

небо заволокло снегом

на озере мигает огонек

траулер в сером тумане

сумерки - плохое время для водителей грузовиков от ламп мало толку

без их дополнения тьма

216

путешествует в дрейфующем рассвете

а дневной свет еще не наступил

неопределенное время

особенно, если вы едете на семитонном грузовике с девятитонным грузом

и вся машина раскачивается как дьявольская , а двигатель такой слабый

это и рыбу из воды не вытащило бы.

Кафе "Аргайл", Лохгилпхед. Гектор и его мать. Посетитель:

- Четыре четвертинки крупных мятных леденцов. Извини, что беспокою тебя, Гектор с

четыре четверти.

- У меня есть человек, который покупает два фунта в неделю.

- Можно подумать, это пойдет ему на пользу.

- Да, я бы тоже так подумал.

- Я слышал, что Маккеллар, сотрудник ARP, во время войны покупал по семь фунтов за раз.

- Клянусь Богом, должно быть, это были нервы.

Еще одна покупательница, молодая женщина:

‘ Господи Иисусе, чертовски холодно, ’ говорит Гектор.

- Это заморозит тебя.

‘ Заморозить Уита? ’ спрашивает Гектор.

‘ О, ты знаешь лучше меня, ’ говорит девушка.

- Ты ведь комик по отношению к женщине, не так ли? - говорит мать Гектора и продолжает:

- Повидайся с сыном Барбары Стюарт, он вернулся в Кооператив.

"Я только что ходила купить лук-порей", - говорит женщина и показывает его:

‘1/4.’

‘ 1/4! ’ восклицает мать Гектора.

‘ Для маленького лука-порея размером с мизинец, - говорит женщина.

‘ Чертов кусок травы, ’ говорит Гектор.

‘ 1/4! ’ восклицает мать Гектора.

- Ох, ну вот и Рождество, - говорит Гектор.

Когда Гектор видит приближающегося почтальона, он начинает петь: Команды нет

как " Глазго Рейнджерс "

Нет, нет, ни одного...

‘Я думаю, это правда", - с религиозной убежденностью говорит почтальон и вручает почту. Мать Гектора вскрывает конверт:

‘ Рождественские открытки, - говорит она. - Я никогда не видел ее тридцать лет,

в дрейфующем рассвете 217

никогда не посылал ей рождественских открыток, а она мне каждый год. Жаль, хи-хи.

‘Это то, что вы называете отношением к рождественской открытке", - говорит почтальон.

‘Теперь только Рождество", - говорит мать. "Раньше это был Новый год".

Я сажусь на грузовик до Ардрисхейга:

Какая стая чаек

и ветер , подогретый арктикой

и коричнево-зеленое море

поглощая огромные массы прибоя

по скалам

в то время как критянин из Глазго

и Безмятежный Ирвин

разгружают уголь. . .

От Ардрисхейга до Тарберта. Там, наверху, сети лежат тонкими кучками, папоротниково-красные и коричневые, и их чинят.

Названия лодок:

Яркое утро

Наша Девочка

Золотой Шанс

Каледония

Далриада . . .

Я сажусь в грузовик, возвращающийся в Лохгилпхед. Небо становится тяжелым и темным.

‘Это восточный ветер гонит дым из Глазго", - говорит водитель грузовика.

В Лохгилпхеде главная улица разветвляется на две дороги. Одна ведет в Обан, а другая - в сумасшедший дом. Я отвезу его в Обан.

Я некоторое время шел пешком, когда машина без приглашения остановилась: ‘Не хотите ли меня подвезти?" Вы выглядели такой независимой, шагая там. Я сажусь в машину. Она представляет собой странную смесь, эта женщина, нечто среднее между светской дамой и служанкой, ее речь представляет собой смесь самого изнеженного южного английского и самого домотканого шотландского. "Да",

218

путешествует в дрейфующем рассвете

время от времени она говорит: ‘Да, да’. Настоящий дорический штрих. И количество ‘мелких’ словечек, которые она употребляет в разговоре, поражает.

Она говорит мне, что старый аптекарь из Лохгилпхеда был очень хорошим парнем.

Частное предприятие, знаете ли. В то время как новинка продается в нескольких магазинах, учитывается только потребление. Хотя в целом ей нравятся магазины в Лохгилпхеде– ‘они заворачивают ваши покупки в красивую бумагу, на которой нет названия магазина’. Одна из английских эмигрантов в Хайлендс. Веселая старая Шотландия.

Килмартин. Я спускаюсь к пирамидам из камней эпохи неолита. Также обхожу каменные круги. В небе чуть больше половины луны. Свет, желтый, как от огня, и темно-синий, землистый. Это моя территория.

Переночуйте недалеко от Килмартина.

‘Мы здесь не празднуем Рождество", - говорит ведущий.

‘Они становятся слишком англичанами", - говорит его жена.

На следующий день, перед рассветом, я выхожу на дорогу в Обан: Зима, дикий ветер, и я иду по темной дороге.

Рассвет собирается, как лужа крови, в горных впадинах.

Затем небо открывает глаз своей пасти.

От черных скал исходит ледяной блеск.

Ледяная рыба по всему берегу.

Две пролетающие чайки ловят первый свет и поблескивают.

Смуглая краснота, около восьми часов. Я мою ноги в озере. Телефонные провода воют .

В Килмелфорде я сажусь в грузовик, забирающий молоко с ферм.

Обан. Я захожу в ресторан позавтракать. Кофе и булочка. Здесь живет школьный учитель, который, как считается, отлично разбирается в Кьеркегоре. Я подумывал съездить к нему. Затем, как раз в тот момент, когда я решаю не утруждать себя визитом, снаружи под дождем, на фоне кружащих чаек, проходит мужчина в черном пальто и жесткой черной шляпе, с клочковатой бородкой, виднеющейся в тени шляпы. Мне приятно думать, что это, должно быть, тот самый мужчина. Прогуливаюсь по Обану так, как Кьеркегор прогуливался по Копенгагену.

Но я чувствую себя такой одинокой среди неолитических скал и арктических чаек, что не хочу разговаривать.

в дрейфующем рассвете 219

Конец декабря под звуки Джуры:

Красный папоротник на холмах

дождь, снег, град и непогода

олени спускаются

озера скованы льдом

звезды голубые и яркие

Я пытался написать друзьям

но продолжения нет

Я вглядываюсь в Пролив

и вижу холмы, сверкающие в лучах ледяного солнца.

Жительница Эдинбурга Она - древний город с множеством лекарств в этом аллерском лихте Хью МакДиармид

Серый серый серый белый серый серый черный

серый белый серый серый серый серый серый серый серый белый серый серый серый черный серый серый . . .

Я шел мимо Крамонда, сев на автобус № 18, идущий из города. ‘Пасмурный, дождливый день", как гласил прогноз погоды, написанный мелом на доске возле заправочной станции. Но, вероятно, днем прояснится. День клонился к вечеру, а уборки все не было. Но у себя в комнате, после приступа работы и писательства, мне захотелось побыть поближе к морю, поэтому я поехал в Крамонд.

Начался отлив. Только вдалеке, после темных желто-серых песков с длинными поблескивающими полосами воды, белой ряби прибойной волны на серой глади залива. Я решил прогуляться пешком до острова.

Тишина там, на песках. Только шум дождя, плещущегося в лужи, и случайный крик чайки. Сплошная серость вокруг. Вдали, справа, краны Лейта; вдали, слева, пролет Четвертого моста.

Когда я добрался до острова, после всей тишины и серости, мое внимание привлекла галька вдоль линии прилива, усеянная ярко-голубыми ракушками мидий.

Это был жалкий маленький остров, пустынный и заброшенный, и я не знал его названия. Но, тем не менее, гулять там было приятно. И по мере того, как я шел дальше по тропинке, кусты становились все более плотными, и появился даже лес, тогда как в месте прибытия была только жесткая трава и россыпь камней.

220

житель Эдинбурга 221

Я гулял среди деревьев и кустов, и время от времени какая-нибудь птица с жужжанием уносилась прочь в тишине, оставляя дрожащую ветку с разбросанными по листьям каплями дождя.

Дальше был ярко-желтый куст дрока. А дальше, кое-где во влажной спутанной зелени, виднелись небольшие кустики колокольчиков.

Я отправился на другой край острова, где серое море набегало с прибоем на скалы, и смотрел, как все вокруг покрывается тонкими белыми волнами прибоя по направлению к берегу. Файфа, другого берега залива, не было видно, только серость и маяк там.

Когда я вернулся в Крамонд, было далеко за пять часов. В деревне стоял сильный запах угольного дыма. Быстро приближался прилив.

Недалеко от того места, где я живу, жил "Вельветовый плащ" - так любил называть себя Роберт Льюис Стивенсон, когда покидал респектабельную Хериот-роу и, длинноволосый и в бархатном мундире, становился чертовски богемным, выискивая сумеречные и дерьмовые реалии среди хижин Калтон-Хилл или притонов и кухонь моряков на Лейт-Уок:

О прекрасные религиозные порядочные люди

В добродетелях , щеголяющих золотом и багрянцем

Я ухмыляюсь между двумя клубами дыма

Отдайте мне мытаря и блудницу!

Субботний вечер, идет дождь, и я выхожу прогуляться, проезжая мимо Хериот-Роу

Дом

Роберт Льюис Стивенсон

1857–1880

с рядами высоких уличных фонарей в форме золотых рыбок, элегантно расставленных вдоль двух тротуаров, двигаемся дальше к Аберкромби-Плейс, где Мемориальный клуб Greys Memorial ClubГрейсиздает звуки ночного веселья, и дальше, мимоКоролевского артиллерийского клубаиМасонского зала, к Олбани-стрит иЗалу Рехабитов("Старейшему, крупнейшему, богатому") и еще дальше к углу Четвертой улицы с................................................. Назарянин все еще громкий со старым плакатом, изображающим Мужчину и Бутылку виски, соединенные Цепью, и Библию между ними, разрывающую зловещую связь. И потом, достаточно близко от церкви, чтобы успеть

222

путешествует в дрейфующем рассвете

с юмором (ибо в Шотландии существует триединство виски, Религии и сладостей) звучит реклама производителя сладостей: Варенья и ирисок

Пандропы

Пастилки с

Но сейчас мы находимся на Лейт-Уок, которая является одной из "глазговских’ или хайд-районов этого города Джекилла и Хайда.

Полная луна в небе. Запах чипсов и пива. Разногласие на углу – ‘Я тебя трахну’. Чем дальше вы идете по Лейт-Уок, особенно субботним вечером, тем меньше слышно языка, различные интонации ‘блядь’ адекватно удовлетворяют потребности общения, пока, когда вы добираетесь прямо до Лейта, вы не слышите только море, медленно и безутешно бормочущее ‘блядь ... блядь..."

трахаться на берегу.

Но мы еще не дошли. Мы в баре Halfway House. И Пограничная полоса. И Скандинавская лютеранская церковь ( Den norske Sjømannskirken). А дальше запах моря начинает смешиваться с запахом пива.

Старый восточный док. Старый Западный док.

В Ньюхейвен, по Грэнтон-шор-роуд, дождь все еще льет, луна набухла, море, блядь, далеко, в темноте, в тесноте и тусклом свете этого паба на берегу моря, этого паба, полного безделушек, собранных из разных источников: акульих шкур и сморщенных голов, старых и новых флагов, экзотических диковинок, свисающих с крыши, в тусклом желтом свете, полном плывущего голубого дыма, с безвкусной старой хозяйкой в канареечно-желтом кимоно и журнальных портретов самых разных людей. груди, ягодицы и пезды приколоты к стенам.

Поставьте его вот здесь. Возьмите банку.

О, что ты знаешь о Фишер Мэг

И как она трахнула вебстера, О

Она хочет, чтобы я увидел ее морковную пизду

И продал бы его за лабстер, О

И я слышал о гербе

" Лайон " привез богоматерь О

Гребнем была пышная соболиная пизда

Девиз "готов, готов" О. . .

Обычный вечер в Лейте.

житель Эдинбурга 223

Если вы прогуляетесь по Хай-стрит и Кэнонгейт и повернете направо, то через несколько минут окажетесь на продуваемых ветрами холмах. Я был там этим вечером (сейчас начало ноября, деревья голые, если не считать нескольких опавших желтых листьев; дома кажутся длинными, изможденными и черными под серым небом; и последние пару дней дул сильный ветер, принося дождь, лед и редкие белые вспышки снежинок.) Было еще светло, когда я поднялся на Холм с Принсес-стрит, остановившись у книжного магазина для быстрой разведки, но когда я спустился по Канонгейт, небо из серого приобрело темно-фиолетовый цвет, а шпили и фронтоны города резко выделялись на его фоне.

Очень любопытны закрытые помещения и дворы Хай-стрит и Кэнонгейт. Встаньте на якорь Неподалеку от того места, где располагался дом Веселых муз of Caledonia was situated (whisky, smoke, pen and paper for baudy creations, and raucous voices, Rab Burns above them all): !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! О!!!

Зелеными растут высыпания, О

Эти девчонки - зануды с уимблдона

Вдовы, у них раны, О

и где была напечатана первая Британская энциклопедия, под строгим руководством и после долгой кропотливой компиляции - странное (антисигональное, так вы это пишете?) сочетание и сопоставление. Другой приятно гротескный район представляет собой World's End Close, который занимает место ниже танцзала под названием Mcgoo's, который находится прямо напротив дома самого не танцующего парня в христианском мире, самого мэтра Джона Нокса.

Ну, я спустился по Кэнонгейт, затем по Хай-стрит (это для туристов, падких на историю, ее называют Королевской милей?), и было темно, как в "видении будущего" Джона Нокса, когда я добрался до парка Холируд и поднялся на холмы. Дул сильный ветер с дождем. И я шел по холмам, подо мной виднелся Эдинбург, освещенный желтыми огнями, а за ним - темный залив Ферт и побережье Файфа. Поднимаясь туда, я преисполнился восторга оттого, что нахожусь на этих высотах, над этим когда-то кишащим жизнью Эдинбургом, посылаю приветствия живущим поэтам этого места – Хьюку Мактаггарту, приветствия; Иэну Маккегу, приветствия; Роберту Болтливому, приветствия; Рид Бидди Маккей, приветствия – и обрывки старой поэзии порывисто проносятся в моем мозгу, словно занесенные туда ветром, проносятся там энергично, мрачно, едко:

224

путешествует в дрейфующем рассвете

Старая Рейки! ты - канализационная дыра

Поле для всех, кто является калдрайфской душой,

Который уютно устроился у твоего изголовья,

Бейт

теплый

воспитанный

Пока они разгуливают, начинается перебранка

Для

мочить

их

рот

который, конечно же, Роберт Фергюссон ( "Безумные дни"). Вот Данбар ( Танец Севин Дейдли Синнис): Больше, чем крайду Махуну за хеландскую падьяну;

Сайн нанес фейнд фече Макфадьяне

Далеко на север взорвалась ядерная бомба;

Но он, корренох, совершил ошибку,

Эршемен, так что держи его под прицелом,

В Аду грит роун они трахаются.

Тае тармегантис, в лохмотьях,

Полный лоуд в Эрше начинает греметь,

Гребец лик ревин и рука:

Дьявол са девит вес с этим криком,

Это в самом захолустном котле ада

Он сморит тамэ со смуке.

Фергюссон, Данбар – но не стоит забывать о скульпторе из Данфермелинга, мистере Роберте Хенрисоне, и о замечательном начале его "Завещания Крессейда" :

От ани дули сессун до ани кэрфул дайт

Должны соответствовать и быть эквивалентными

Рич сказал, что это было, когда я начал писать

Эта трагедия, свадьба рихта фервента

Куэн Овен в середине Великого поста

Шурис из Хейла может с Севера разглядеть, Что скудно в котле, который я могу защитить.

Пару слов (как этого избежать) о диалектике Глазго-Эдинбурга.

Если, согласно старой песне, с Глазго что-то не так, потому что оно ходит круг за кругом, то с Эдинбургом чертовски мало что не так, ибо, за исключением нескольких очагов круговой космополитической активности (например, на Лейт-уэй или иногда в тенистых комнатах Роуз-стрит), Эдинбург стоит на месте, и так было с момента его последнего броска в восемнадцатом веке.

житель Эдинбурга 225

Иными словами: если Глазго - старая шлюха, которая хотела бы, чтобы ее любили, и достаточно полна жизни, чтобы быть привлекательной, несмотря на некоторые внешние характеристики, которые, мягко говоря, отталкивают, то Эдинбург - хорошо сохранившаяся ( сохранившаяся ) заносчивая стерва, которая говорит: отдай мне дань уважения, иначе.

Должно быть, человек с Западного побережья, восставший против этой жесткости и высокомерия (Глазго порождает радикалов, в то время как Эдинбург порождает игроков в бридж - я утрирую, я утрирую, но нет ничего забавного в разговорах о связи Глазго и Эдинбурга, если вы не преувеличиваете), придумал стишок, который мы повторяли детьми в Эйршире: Эдинбургский замок стоит на скале

И каждый раз, когда вы проходите мимо, вы должны показывать свой член Кстати, единственное морально безопасное место (Эдинбург может быть чертовски моральным местом), где можно применить эти стихи на практике, - это туалет

на углу Принсес-стрит-Гарденс, прямо напротив Национальной галереи, восхитительное маленькое удобство (как говорится), со вкусом оформленное сиреневой краской и плиткой, которое является ответом Фестивального города огромному подземному миру допотопной лавви в Глазго на Центральном вокзале. Что, опять же, указывает на другое различие между двумя городами (о городе можно судить по его туалетам, культура, как говорит Ницше, проявляется во всех аспектах гражданской жизни): столица является или могла бы быть интеллектуально-художественной, тогда как Глазго - мифическая.

Если Эдинбург - это Афины, то Глазго - это Китай. Эдинбург официальный, Глазго гротескный. Эдинбург аполлонический, Глазго дионисийский.

Эдинбург гордится своей замечательной архитектурой, Глазго стоит в одном ряду с тем, что Джеймс Джойс назвал ‘чудовищным чудом’. И так далее.

Карлайл, который большую часть своей юности прожил в Эдинбурге, прежде чем стал пророком Крейгенпаттока и с помощью Ральфа Уолдо Эмерсона изобрел американскую литературу, описал город так: ‘эта проклятая, вонючая масса камней, извести и навоза’. Сегодня мы склонны видеть Эдинбург не таким, хотя именно так мы могли бы описать Глазго. В наши дни Эдинбург - это не столько вонючая масса, сколько форма. И когда я говорю "форма", я имею в виду, конечно, Новый город, но форма, которая привлекает меня больше всего, – это не георгианская архитектура, а то, что вы видите в Хантли-Хаусе в Канонгейте или в доме Эндрю Лэмба в Лейте. Каменная масса строго (и в то же время свободно) удерживается в форме (любопытная, живая форма), и мне это нравится. В этой архитектуре конца шестнадцатого - начала семнадцатого века есть что-то такое, что для меня имеет первостепенное значение.

В Глазго, я думаю, нет ничего подобного. Если Эдинбург в лучшем случае означает сознательное упорядочивание энергий, то большой галло-западный хаос залитого дождем, грязного и засаленного мегаполиса - это подсознание

226

путешествует в дрейфующем рассвете

разгул бунта. Человек с восточного побережья, где, в общем, все аккуратнее (и уже), однажды пожалел, что у западного побережья столько воображения, и пожелал, чтобы восточное побережье получило доступ к этому летучему веществу. Затем он подумал, что, возможно, было бы безопаснее оставить все как есть. Что именно, подумал он, сделали гэлы, эти племена с таким богатым воображением, со старым шотландским городом Глазго?

Что в самом деле? Большая потеря, кровавое месиво, отвратительный хаос – верно.

"Ид’ западной цивилизации. Неудивительно, что, увидев это и пожив в нем некоторое время, Джерард Мэнли Хопкинс убедился, что с западным миром что-то не так. Что касается Блейка, то говорили, что он выбросил бы свой лук из горящего золота и согласился бы покончить с этим делом.

Нам лучше пока оставить все как есть.

Прохладным апрельским днем я отправился на кладбище Грейфрайарз, чтобы посетить могилу Дункана Макинтайра, или Донначи бан нан Орейна, то есть Уайта Дункана из Песен, гэльского барда, родившегося в Гленорчи и умершего в Эдинбурге в 1812 году, о котором Макдиармид пишет:

... только в твоих стихах мы можем почувствовать, что стоим Снежным ноябрьским вечером под березами У притока Берн, который течет

Окунитесь в отдаленную и прекрасную реку Дандоннелл И получите самый интимный, самый инициирующий опыт.

Могила, обелиск, украшенный эмблемами охоты (ибо Дункан из Песен был егерем до того, как поступил в городскую стражу Эдинбурга), на одной из панелей украшена надписью: Нескольким почитателям его гения

возвели

этот памятник

для обозначения места последнего упокоения

Дункан бан Макинтайр

знаменитый гэльский бард

а на другой - элегия, которую Макинтайр написал для себя.

марбх раун ан угудайр дха фейн

почему воздух в шисаме такой влажный

бха миса мар та чхве н дрест . . .

житель Эдинбурга 227

На выступе камня, единственного камня на кладбище, украшенного таким образом, стоял букетик нарциссов. Что напомнило мне хайку Бусона, суйсен я самуки мияко но коко-кашико: Нарциссы

то тут, то там

в холодной столице

Моей следующей остановкой было кладбище Святого Катберта в конце Принсес-стрит-Гарденс и надгробие Томаса де Квинси на нем.

В последние годы жизни де Квинси бродил по ночным улицам Эдинбурга, приятному лабиринту, затерянный в своих снах, которые включали туманных сфинксов, манчестерский туман, дороги Уэльса, маленькую проститутку из Уайтчепела, маковый сок, убийц, моря лиц и, в целом, бремя Непередаваемого. У него были арендованные комнаты по всему старому городу, трансцендентные крысиные норы, которые он использовал для работы, набивая их бумагами, папками, книгами, пока они не становились ‘заваленными снегом’, как он выражался, после чего он закрывал за собой дверь и искал другое место. Когда он умер, на его имя все еще было арендовано несколько таких комнат:

Томас де Квинси

кто родился в Гринхее

недалеко от Манчестера

15 августа 1781 г.

и умер в Эдинбурге

5 декабря 1859 г.

После этого небольшого некропольского моциона я спускаюсь на Роуз-стрит, где забегаю в паб пропустить стаканчик виски, потому что погода действительно очень холодная, с тонким резким ветром, гуляющим по унылым улицам. В пабе тоже достаточно мрачно: это викторианское заведение с высокой крышей, стены выложены антисептической плиткой, чтобы сделать обстановку как можно более непринужденной, и только потухший газовый камин создает хриплое и неохотное тепло. Я беру свой виски и удаляюсь в угол, пока барменша от скуки разогревает себе пирог, от которого в общей прохладе на мгновение повеяло горячим, жирным воздухом.

Из таких сцен , как эти . . .

Сильный дождь в Тайг-Гиле Когда я впервые увидел его, он был слегка пьян и сказал:

‘Не могли бы вы приклеить эту бумагу на стену? Затем он поднялся и нарисовал два бамбука, голое дерево и странный камень.

Ми Фу, имея в виду Су Ши

‘Белый дом’ в моем названии - это старый коттедж на Скай, который годами был заброшен, но недавно перешел во владение ирландцу из Глазго, и именно этот ирландец из Глазго, по имени Майкл Маллигатони, пригласил меня сюда. В Глазго Майкл - самый цивилизованный юрист, какого только можно найти между Скотстоуном и Камлахи, но здесь, в Скае, он выглядит как настоящий туземец: в большом языческом килте, повязанном на бедра, с нашивками "кельтского футбола" на спине и резиновыми сапогами на ногах. Он такой

‘чувство возвышенного’, как выразился бы один из его любимых литературных персонажей. Какая-нибудь маленькая английская писательница, падкая на местный колорит, обязательно однажды поместит его в свою книгу (‘Мисс Эффи Даддс написала еще один очаровательный рассказ о жизни в Западном нагорье’).

Так или иначе, Майкл взял на себя управление этим коттеджем, который приходил в упадок, и проделал хорошую работу по его восстановлению, попутно добавив несколько ирландских черт. Вот, например, половинка двери.

Закончив, Майкл спросил своего соседа, почтальона Большого Дональда, что тот об этом думает, и Большой Дональд подумал, а потом задумчиво сказал: "О, это очень красивая дверь, Майкл, действительно очень хорошая дверь, но где же лошадь?’ Еще одна ирландская особенность - оригинальные мехи, которые Маллигатони привез из антикварного магазина в Дублине. Он вмонтирован в очаг, и вы управляете им, вращая колесо, которое разжигает прекрасное шумящее пламя в иногда сопротивляющемся торфе. В данный момент позади меня пылает прекрасный огонь. Я сижу за большим столом у окна, а снаружи, как из ведра, льет дождь, что вполне естественно. В моих ноздрях ощущается запах торфа и даже небольшой привкус на языке - он исходит из бутылки виски island whisky, расположенной всего в нескольких дюймах к северо-западу от моего 228-го

сильный дождь в tigh geal 229

левый локоть. Все просто великолепно. Майкл вернулся в Глазго, оставив мне коттедж на десять дней, хотя и сказал, что могут быть спорадические визиты других изголодавшихся по островам жителей Глазго.

Вернувшись в Шотландию через пять лет и немного попутешествовав, я полагаю, требуется какой-то расчет (вы не можете просто приехать и уехать, не позвонив), но мы не будем придавать этому значения обстоятельствам, нет, мы не будем тратить на это ни дня, мы просто позволим всему идти своим чередом, под дождем ... "Все наши беды, - как говорится в "Безумце" Гоголя, - происходят от ошибочного представления, что мысли зарождаются в мозгу, тогда как на самом деле мысли рождаются не в мозгу, нет, вовсе нет, их занесло откуда-то со стороны Каспийского моря.

Говоря о Каспийском море (сейчас там произошел изящный переход), вероятно, это то место, откуда мы все пришли в любом случае. До того, как мы начали двигаться вверх по голубому Дунаю ( die schöne blaue Donau) и вдоль берегов Средиземного моря, а затем углубились дальше в тайные туманы.

Я имею в виду те племена, которые работали с камнем, одержимые им, которые последовательно уходили волнами с той первоначальной территории. Мне нравится этимология слова Keltoi, означающего "люди с гор", и если они поднимали камни где–то еще, то, возможно, это было, помимо всего прочего, для того, чтобы напомнить себе о своем происхождении. Большой вопрос, происхождение. Первичная забота: боги, предки, родина. И острая проблема идентичности – кто я ?

Это был мой коан, так сказать, неразрешимый вопрос. Но когда вы работаете над этим достаточно долго, приходит своего рода решение.

Я работал над этим долгое время, если не сказать достаточно долго. Ищу настоящее пространство, настоящего себя. От фантазийных фантазий об индо-скифах, скитаниях по степи и, возможно, прикосновении к долине Инда; от созерцания фигуры йога, которую вы можете увидеть на чаше Гундеструпа и на камне в музее Реймса: йогическая поза, шапка с оленьими рогами, держащая - по крайней мере, на чаше более раннего образца - змею в одной руке и браслет в другой, в окружении животных, как будто целью было слияние с природой; от всего этого к рассмотрению более близких семейных алхимических приемов: Когда я подумай о них обо всех

танцующий негодяй

рыжебородый рыбак

развевающийся красный флаг

красноглазый ученый

пьяный ублюдок

230

путешествует в дрейфующем рассвете

Я смотрю в зеркало

и я задаюсь вопросом ...

Шотландец. Мне нравится этимология этого слова как ‘странник’. Да, именно так. Экстравагантный ( extra vagans : бродящий снаружи) шотландец. Скот ваганы. Блуждание, более или менее неясное, в соответствии с фундаментальной ориентацией. Что приводит нас (блуждая туда-сюда, но в конце концов вы добираетесь туда) к Востоку. Я уже не помню, когда это семя Востока было посажено во мне, но почва была готова, и оно пустило корни, естественно, ненавязчиво, без напряжения или чрезмерного размножения. Это соответствовало этому всегда присутствующему стремлению не вписываться в историю, а искать выход из нее. Из Макни, Камеронов, Маккензи и Макгрегоров – белых. Что-то вроде трансперсонального. Пространство для передышки, прохладный уголок. Кэнсе дзобуцу. Увидеть свою собственную природу - значит стать Буддой. Но что такое Будда? Заглядывая в свою собственную природу ... Послушайте этого кроншнепа снаружи.

Незнание того, где ты находишься, кто ты есть, для того, чтобы попасть в никуда, в не-кто-где, и позволить важным образам прийти. Сижу здесь, теребя пальцами кусочек фиолетового коралла с пляжа в нескольких милях отсюда.

Одиночество с мельканием серого тюленя, цапли, болотной ваты на ветру.

Снаружи, в серости, если вы прислушаетесь, то помимо криков кроншнепа, услышите визг краснокнижника и вечное ка-гая-ка крик чайки. Знать, как глубоко погрузиться в это одиночество, которое становится единством.

Запах рассвета хорошо сочетается с овсянкой ... Сижу у окна, смотрю на рябину, с которой капает вода, а за ней - туманный дождь, а за дождем, хотя и невидимые, горы и море: Ниннин коно сен но токоро ари. Ика нару ка коре нанджи га сен но токоро?

Сошин но хакушуко о кису; има ни итатте мата уэ о обоу.

У каждого есть свое родное место. Где твое родное место?

Рано утром я съел рисовую кашу; теперь я снова чувствую голод.

сильный дождь в tigh geal 231

Возвращаюсь в Глазго. Сиреневый вечер, переходящий в пурпур над залитыми оранжевым светом улицами. Пьяный истекает кровью.

Женский голос на Биржевой площади: ‘Ей было плохо с этим ублюдком’. Поздний финал, поздний финал. Старая комната: На первой стене

это была гравюра Хокусая

на втором

это был рентгеновский снимок моих ребер

на третьем

это была длинная цитата из Ницше

на четвертом вообще ничего не было

это стена, сквозь которую я прошел

до того, как я приехал сюда.

Но старых убежищ тауматургических странствий больше не существует.

Чаринг-Кросс взорван автомагистралями. Белая башня все еще там, у Платного перекрестка? Я не ходил смотреть. ‘Они разрушают имидж Глазго’. Старое вонючее болото, из которого потенциально мог бы вырасти лотос. Но ничто не может вырасти в деньгах. Офисы и отели. Место, определяемое только наличными деньгами. Пусть Глазго процветает, б'джиз – это проклятое место процветает (подумаешь, большое дело), но не цветет (две или три полные кадки герани, брошенные в прохожих, ничего не значат). Будущее, эстакада. Помнишь церковь Святого Еноха? Помнишь?

Помнишь? Помнишь? Нет смысла идти на Краун-стрит, там уже никого нет. Стерильное, иссушенное чистилище (неудивительно, что семидневная лицензия имеет такое значение). Посмотрите на эту восхитительную бандитскую песню, которую я подобрал:

Вечером в пятницу я отправился на вечеринку

Щипцы там, и я хочу, чтобы они сработали

А выхватила клинок быстро, как вспышка,

И кричали: "Молодая команда, Молодая команда, Ты бас!"

Первый попавшийся парень был ростом пять футов четыре дюйма в задранном мамином ботинке, и он упал на пол Пизда корчилась в агонии, пизда корчилась от боли Так что задранный мамин ботинок и трахни его снова.

Даже глаза пакистанских девушек не кажутся такими "серебристыми рыбками’, какими они были в старом мутном океане города.

232

путешествует в дрейфующем рассвете

Вышел, дождь все еще шел, прогуляться по берегу: Серый берег

и коробка из - под селедки в кляре

"Скотт из Сторноуэя"

В то воскресенье, когда я прибыл в Кромарти, направляясь к коттеджу Хью Миллера, над Блэк-Айлом (казалось, в нем сосредоточена большая часть Шотландии) моросил мелкий дождик. ‘Игра в футбол по воскресеньям в этом парке строго запрещена’ по распоряжению городского совета Кромарти. Где-то по радио поют гимн.

Был открыт магазин Джинни "Бут-н-Бен", где продавались безделушки (сама Джинни, седая старуха с жесткими волосами, стеклянным глазом и клетчатой шалью на плечах), а чуть дальше - заведение, предлагавшее чай и бутерброды: Дружелюбный Магазин.

Внутри коттеджа женщина заводит бессвязную болтовню о Миллере: "Он обтесывал камни для кладбища ... кожная болезнь ... у него была чахотка, в детстве ему было трудно ... второе зрение ... он работал в банке ... люди писали ему со всего мира, он был известным геологом ... занимался церковной политикой, он говорил, что люди должны иметь возможность сами выбирать своих священников, вы знаете ... он покончил с собой в Эдинбурге".

В верхней комнате хранятся рукописи и образцы. ‘И там они лежали, как и были отложены, далеко в прошлую вечность, на дне мутного моря. Но теперь грязь существовала в виде плотной серой породы. Десять тысяч миль по окаменелым отложениям Шотландии. Пейзаж Миллера:

Серая тень над Черным Островом

город унылый

трубы, жирно дымящие над заливом Дружелюбный магазинчик, предлагающий чай

по радио поют гимн счастья

ископаемые отложения

Я ухожу

с изображением темной фигуры

благоговейный стук молотком по камню ...

сильный дождь в tigh geal 233

Но я не сразу покинул Кромарти, потому что там был еще Урхарт, который возлагал большие надежды на развитие вышеупомянутого города и превращение его в торговый и культурный центр, прежде чем на него напал

‘чума флагитаторов’. Я подошел к Старой Церкви, смутно думая, что могу увидеть надгробие, и я прогуливался по дикой местности кладбища Старой Церкви, среди высоких сорняков и камней, тихо под моросящим дождем, когда услышал, как подъехала машина, а затем лязгнули ворота, и появился этот мускулистый светловолосый англичанин (я слышал его) в килте (без сомнения, у него были шотландские предки), за которым следовала крошечная прыщавая женщина в очках, одетая в твидовый костюм, которая подскочил к двери Кирки, как будто она была его собственностью, толкнул ее, постучал в нее, понял, что она закрыта, и снова подскочил, а крошечная женщина побежала за ним следом. Я отпустил мальчишку-хулигана, а потом ушел сам.

Чтение Марпы ("другой рассвет"):

Когда год тигра подходил к концу

устал от мирских забот

Я пришел в пустыню санктуария

стихии ветра и воды вскипели

темные холмы были одеты в белое

Я не философствую, но продолжаю заниматься своим делом Я мало сплю, но часто медитирую

когда меня называют по имени, я - особенный человек.

‘ Острова и мысы вдоль западного побережья Шотландии известны своими записями интенсивной и продолжительной магматической активности в течение раннего третичного периода. В тот период, около 40 миллионов лет назад, вулканические плато, составлявшие часть континентального региона, должно быть, непрерывно простирались вдоль западного побережья. К настоящему времени из-за продолжительной денудации исчезло огромное количество вулканических материалов и обнажились широкие трубы бывших вулканов, а также еще более глубоко расположенные плутонические породы.

Официальная геологическая служба.

234

путешествует в дрейфующем рассвете

Краткое изложение (серио-комическое) примерно в стиле Макдиармида: Провинция скал и рек, не поддающаяся описанию (мы, конечно, прочитали всю литературу), но привлекающая мгновенное восприятие

по поводу красной рябины серая цапля

лишайник трава камни и проточная вода

(см. X. Дубровский об экологическом синтаксисе)

с окончательным метафизическим оргазмом

проникновение до белизны

который не только не поддается описанию

но не может быть даже смутно предложено

(как сказал де Гурмон: suggérer n'est rien ) подразумевая отвращение к метафорам

и даже о самой речи

редкость, хотя и реальность

bithidh e goirid do mhuir-làn a nisd

конкретность которого является почти абстракцией от отрицания к отрицанию, разум

достигает этого чистого пространства, за пределами

непрозрачность, мнения, история, все слишком человеческое ( ср. Кумарасвами о Ницше в "Танце Шивы") и именно здесь вступает в действие эстетика почти ничего , достаточно малейшего знака ( см. Куно Мейер: Einführung в die Altirische Dichtung) , если подготовлено затянувшимся молчанием

как тонкая полоска кварца в песчанике

nan tàrladh dhuibh a bhith air leirg

за этим стоит вся геология

и в своей чистоте находится за пределами совершенства.

Джимми Макгинти был здесь на выходные – вернулся с бутылкой виски в одном кармане и куском дерьма в другом. Он сказал, что Алек Твиди тоже хотел бы приехать, но сегодня день рождения его гуру, и он уехал повидаться с ним в Нью-Йорк. ‘Это день рождения его гуру", - говорит Джимми, заходясь в одном из своих судорожных смешков. Я давно не видел Джимми. Последний раз , когда я видел его , был

сильный дождь в tigh geal 235

около пяти лет назад в Лондоне, когда Джо Торелли собирал мальчиков на свое межгалактическое чаепитие (‘космонавты внутреннего космоса’).

‘ Чем ты занимался? ’ спрашивает Джимми. - О, то-то и то-то, - сказал я,

‘приходил и уходил’ – я имел в виду ’путешествие в дрейфующем рассвете– - и я спросил о нем. Он сказал мне, что садился на джонку и слезал с нее. И теперь у него тоже был гуру (‘Предполагается, что я не пью’), некий Клонг Рампа из страны снегов, который недавно поселился в Шотландии; тот же гуру, что и Бейб Рут Макблейк, американская поэтесса, которую он только что видел в Эдинбурге. Он спросил, нет ли у меня гуру. Я ответил, что ни одного или многих, в зависимости от того, как вы на это смотрите. Он вопросительно посмотрел на меня. Я сказал, что я скрытный педераст. Он зашелся в одном из своих смешков. На данный момент это Сгурр Дабх, сказал я. Кто он, откуда? спросил Джимми. Он не приходит и не уходит – он гора, сказал я. Мы разговорились о буддизме. Я предположил, что все эти ищущие гуру просто придавали своему Отцу–христианину черты индуизма - мы должны были пойти дальше этого. Он утверждал, что я провожу слишком много различий (например, между буддизмом и христианством) и что я ученый. Совершенно верно, сказал я, странствующий ученый. Мне нравится Джимми. Намо гуру ! И пусть он нырнет за пруд гуру в книгу тысячи белых огней. Кстати, выяснилось, что Клонг, его гуру, покинул свой монастырь, куда стекались все эти мальчики-гуру (способные задушить любого мужчину), и сбежал с маленькой шотландской девочкой. Я сказал, что у него была правильная идея. Джимми зашелся одним из своих судорожных смешков. "Осторожнее с женщинами", - сказал он и рассказал мне, как в последний раз, когда он был в монастыре Гэллоуэй, там была одна крошка Пиппин, ммм, у нее чуть не лопались груди

звуковой барьер мешал мыть посуду рядом с ним, и он, э-э-э, начал раздражать ее, вы знаете, но она повернулась к нему, холодная, как тибетский огурец, и спросила, помнит ли он, что гуру сказал, что они должны соблюдать полную тишину, и это его радикально оттолкнуло. Я сказал, что это, вероятно, та крошечная девочка ( о, Манни, отвези меня домой), с которой сбежал Клонг. Джимми разразился одним из своих судорожных смешков.

Прочь из мира и в Эпплкросс. Чтобы попасть в Эпплкросс, который представляет собой скалистый мыс, отделенный от остальной части материка, вам нужно пройти через перевал жуков для скота, который, если идет дождь и стоит густой туман, может быть подобен проходу через врата скандинавского ада (можете считать, что я там был). Но с другой стороны, оно того стоит. Вы попадаете в своего рода кельтский Эдемский сад, менее известный, чем острова – даже его название предполагает прикосновение к Эдему (на самом деле это читается как краткое изложение всего христианства). Я искал своего старого друга, кельтского ученого по имени Коиннич

236

путешествует в дрейфующем рассвете

Макмэйгстир, которого я знал в Глазго много лет назад. Когда я наконец нашел дом Макмэйгстиров, его мать сказала мне, что он в отъезде, на каком-то кельтологическом конгрессе в Уэльсе, но что я должен зайти и выпить чаю. Пока она готовила чай, я смотрел на пару рыбацких лодок, стоящих на якоре в маленькой скалистой гавани с густыми зарослями темно-золотистых водорослей, и на послеполуденное солнце, появившееся с опозданием из-за прекращения дождя, поблескивающее на темных водах моря.

Миссис Макмэйгстир хорошо знала Глазго, она провела там несколько зим со своим сыном. Особенно ей запомнился маленький книжный магазинчик Макларена на Аргайл-стрит, где можно было купить гэльские Библии.

Что касается Эпплкросса, то, по ее словам, "туда переезжает много англичан, которые скупают коттеджи для летних каникул – наши собственные мальчики не могут себе этого позволить’. Она сказала, что скоро все снова будет как с Разрешениями.

Маккриммон никогда не вернется, никогда не вернется, никогда не вернется. " Ча тилл, ча тилл, ча тилл Маккримин" - это то, что написал Дональд Бан Маккриммон, известный волынщик, в песне, которую он сочинил, когда покинул Скай, чтобы принять участие в ’45. Он сказал, что Маклауды могут вернуться, но Маккриммоны никогда этого не сделают. Маклауды действительно вернулись, хотя ему лучше было бы держаться подальше, потому что именно отпрыск Маклаудов написал стихи ("Скай - мой дом"), которые представлены в туристических магазинах как "идеальный сувенир": Грустные песни островов навевают такие ясные воспоминания О картинах, как в дни детства: "Мой остров, о, такой дорогой" Но если оставить китч и вернуться в "пиброх", то они заканчиваются: "Моя девочка туиллеад риут"

Gun dùil tilleadh riut

Мой любимый туиллад риут

Gun dùil filleadh riut

Моя любовь к тебе, моя любовь к тебе, моя любовь к тебе

( Я навсегда повернусь к тебе спиной

Нет надежды на твое возвращение

Я всегда буду к тебе спиной

сильный дождь в tigh geal 237

Нет надежды на твое возвращение

Я прижимаюсь спиной к твоей спине, и слезы текут) Это немного красивая песня пиброха, и ее можно рассматривать как плач не только по Маккриммону, но и по всей гэльской культуре, которую олицетворяла его свирель.

Ча тилл, ча тилл, ча тилл Маккруймин

– сидя здесь у окна, я снова и снова напеваю про себя эту строчку, кельтскую мантру.

Но нам, вероятно, придется вернуться дальше, чем кельтский. Назад к тулейскому, пелагианскому. По крайней мере, для земли. Но кого теперь волнует земля? Все находится в воздухе. И воздух загрязнен.

В Уллапуле мне надоело ходить с мокрыми волосами, поэтому я купила себе кепку, матросскую бескозырку, которую случайно увидела в витрине магазина экипировки. Позже я стоял и наблюдал за рыбацкими уловами:

Тихие воды

Сбор урожая

Пробуждение котенка

Звезда Бесстрашия

Катриона

(и, упс, вот голова тюленя, плавно разбивающаяся о поверхность), когда этот английский яхтсмен спросил меня, с какой лодки я плыву. ‘ "Пьяная лодка", - сказал я.

Эта ветка среди папоротника

был рыжим оленем

укрываясь от дождя

Путешествовать на север - значит путешествовать в разум. Я полагаю, то же самое можно было бы сказать о юге, востоке и западе (любом, так сказать, "чистом направлении"), но я не уверен, что север, возможно, с востоком, не является таковым

238

путешествует в дрейфующем рассвете

привилегированный. По мере продвижения на север пейзаж становится более обнаженным, достопримечательности - реже. "Я" становится разнесенным. Эта сине–серая тишина среди камышей у ручья - цапля! Ветер, разгоняющий песок, и серая чайка, изо всех сил пытающаяся пробиться вперед. Маленькие черные озера, полные водяных лилий. Отстраненный и потерянный в высоком открытом веселье. Когда ты подходишь к краю, там почти ничего нет. Там, наверху, дождь прекратился, это было на Кайле Языка: птичий крик

опустошил мой череп

скирды сена

выстроились вдоль полей

рыбацкий привкус

спокойно стояли на якоре –

это был Кайл Язычный

голубым утром.

На этом заканчивается "Книга большого дождя", прерванная прибытием в Тайгил Дуги Моффата, автора романа, удостоенного премии Всешотландского комитета по искусству, описанного в шотландской прессе как

"аутентичный", "приземленный", "острый", "реальная жизнь", "плач от правды" под названием "Мухи в каше".

ЧАСТЬ II

ВРАТА

“Есть врата из рога и ворота из слоновой кости”

Гомер, Странствия Улисса

“У великого пути нет врат

Когда ты проходишь через ворота без ворот

Ты свободно ходишь между небом и землей”.

Мумонкан

Голубые ворота Бретани Кто никогда не мечтал открыть ворота в какой-нибудь странный тихий край?

Georges Bataille

Говорят, в Бретани дожди идут четыре дня из трех, что не оставляет много времени ни на что другое. Что ж, может быть, мне просто повезло в данный момент, но сейчас середина января, и небо восхитительно голубое.

Небо голубое, мое пальто голубое, моя рубашка голубая, мои францисканские голубые джинсы голубые, и в моем мозгу ярко горит голубое пламя.

Путешествуя таким образом, куда я направляюсь? – в никуда. Я прохожу через множество уголков ума - чтобы попасть в никуда. Нигде не бывает трудно, но когда-нибудь я доберусь туда ... Нигде - это нигде, это мое место.

Кто я? – просто знак бесконечности; может быть, ноль.

И, написав это, таким образом, кто я? Писатель, поэтесса, литературная личность (все они связаны литературными узами)? Черт возьми, я не погружен в этот гангренозный контекст. Я просто пишу несколько сильных строк для Книги, возможно, несколько глав будущей Библии. Я - часть ответа, возможно, на вопрос, который еще не сформулирован, который может быть сформулирован только сумасшедшим, и, возможно, это безумие еще не изобретено.

Субботний вечер в Нанте, на набережной Фосс. Испачканный пояс богини. Путаны спускаются и выходят. ‘ Le commerce baisse.’

На следующее утро, в воскресенье, по дороге в Кемперле.

La Roche-Bernard.

Vannes.

Привет.

241

242

путешествует в дрейфующем рассвете

Лорьян. Все окрестные бродяги собираются здесь, в гавани, зарабатывая монетку-другую разгрузкой рыбы.

Затем, после шести часов священного автостопа – Кемперле.

Бодлер говорит о "средствах умножения индивидуальности", об "увеличении личности", об "интеллектуальном рае", о "райском состоянии ума и чувств", об "ангельском возбуждении", о "нематериальном сладострастии", о достижении "объективности, свойственной поэтам-пантеистам..."

Он также говорит о скифах, Сынах Ветра, которые собирали семена конопли и рассыпали их по раскаленным камням для экстатической паровой ванны. Как-нибудь я попробую эту ванну, супер-сауну с интеллектуальными проекциями, и все фразы Бодлера сразу всплывут у меня в голове.

Но я все равно продолжу продвигаться шаг за шагом, веря, что

"рай" возникает из самой обычной реальности и из "нормального"

состояния. Может быть, менее впечатляющие, но более продолжительные; менее интенсивные, но с большей плотностью.

Соберите и контролируйте энергию (пробуждаемую движением) целостного существа (всего психического спектра) и поместите ее посреди обнаженных элементов (‘природы’), и с этого момента, я думаю, вы действительно приблизитесь к чему-то существенному.

Я пишу это в Кемперле, в маленьком кафе напротив двух зданий: во-первых, руин заведения Кламбана, во-вторых, кинотеатра под названием "Эдем". Я хочу большего, чем кино, – может быть, поискать камень, цветок, ключ среди руин.

Покидаю Кемперле этим холодным голубым январским утром, поля покрыты белым инеем, от моего дыхания идет пар: "теперь я знаю, что мои ноздри обращены к земле!"

Понт-Авен:

Bonjour, monsieur Gauguin:

‘D’où venons-nous . . . où allons-nous?’

(Доброе утро, мистер Гоген:

‘Откуда мы пришли? Куда мы направляемся?’) Внизу, на набережной Теодора Ботреля. Пожилая женщина стирает белье в реке, рядом с ней на камнях лежит груда дымящегося белья.

Кураак, кураак чаек. Чайки жирные, белые, стремительные. Никогда не останавливаются, всегда в полете. Танцующий пантомиму чистой жизненной силы.

голубые ворота Бретани 243

Затем в маленькое Café de la Régie – запах темного полированного дерева; горящий камин, – где я медленно пью горьковато-черный кофе, прежде чем выехать из Пон-Авена по дороге в Конкарно.

Я прибываю туда (путешествую автостопом с бывшим юнгой, который провел десять тяжелых лет на "Дакаре") в полдень, иду вдоль причала, а чайки (маленькие белоснежные человечки с красными клювами и большие парни в коричневую крапинку с черными клювами) безумно кричат повсюду.

Направляюсь в вилль-клоуз в полуденной тишине. Tempus fugit velut умбра – на солнечных часах у ворот. Дом престарелых. Два старика бормочут по-бретонски на крепостном валу.

До окраины города, до набережной ла Круа и маяка, затем обратно и по направлению к Кемперу.

Из Ренана ( Поэзия кельтских народов). "Их мифология - не более чем прозрачный натурализм"; "культ природы...

пейзажа"; "этот импульс воображения"; "принцип чуда - в самой природе, в ее скрытых силах, в ее неисчерпаемой плодовитости"; "безграничная вера в возможное"; "шотландцы ... вплоть до двенадцатого века выполняли обязанности учителей грамматики и литературы для всего запада"; "прилежные филологи и смелые философы";

‘возможно, глубочайшим инстинктом кельтского народа является его желание проникнуть в неизвестное’; ‘мы далеки от мысли, что эта раса сказала свое последнее слово ... Кто знает, что бы она произвела в области интеллекта, если бы она ожесточилась для выхода в мир и подчинила свою богатую и глубокомысленную природу условиям современной мысли? Мне кажется, что в результате такого сочетания получились бы произведения высокой оригинальности, тонкой и сдержанной манеры воспринимать жизнь..."

Это в значительной степени моя программа.

Rue de Rosmadec:

Белые стены и чайки

конечность

невозможная чернота

хищное одиночество

узкий сад радости.

244

путешествует в дрейфующем рассвете

К одиннадцати часам следующего дня, ясным ветреным утром, я в Пон-л'Аббе с тремя пожилыми женщинами, две из которых хромают, в бигуденских костюмах (черное платье и белая кружевная шляпка), направляюсь на рынок на Площади Республики.

Затем, далеко за пределами Пенмарка (после похода автостопом с девушкой, которая с гордостью рассказывает о своем народе, рыбацком народе вокруг Пенмарка -

"мы здесь другие, мы ничего не боимся" – и отвергает Кемпера как " буржуа "), ничего, кроме камней, ветра и криков чаек.

Именно здесь, у Пенмарка (что означает "Лошадиная голова"), сумасшедший бретонский поэт Тристан Корбьер вообразил свое Казино Трепассе, "зимнюю станцию", где он собрал бы Гомера, доктора Фауста, Рабле, Жана Барта, Сент-Антуана, Иова и других "древних вивантов" (великих людей прошлого), чтобы жить "высокой дикой жизнью" ( la haute vie sauvage) между дикой природой и морем . . .

Я иду на пляж Порс-Карн и, укрывшись за скалой от холодного ветра, ем немного хлеба с сыром, затем возвращаюсь в Сен-Геноле и гавань, полную разноцветных рыб, пахнущих рыбой.

потрепанные непогодой, оседланные волнами лодки:

La Chaumière du Pêcheur

Мен-хир

La Petite Jacqueline

Fils de l’Océan

Л'Этуаль Филант

Мусс по-Бихански

Короллер ар Мор

Flibustier

Cinq Frères Ademo

Кетти и Мика . . . .

На прибрежной дороге между Сен-Геноле и маяком Экмюль двое мужчин и женщина загружают тележку темно-красным мусором.

Ту ночь я провел в Одьерне (прогуливаясь холодным вечером по набережной Тезак, когда луна пробивалась сквозь облака, а красные огни гавани светили на пределе возможностей), а на следующее утро, очень рано, выпив кофе, чтобы взбодриться, и немного молока, чтобы сохранить белизну зубов, я отправился в дорогу, направляясь к крайней точке Пуэнт-дю-Раз. Холодное утро, пасмурное, с

голубые ворота Бретани 245

на небе проступают красные полосы рассвета. Вдоль дороги - утесник, папоротник, вереск и валуны. Когда, наконец, после одного или двух коротких подъемов я добрался до Пуэнта, дождь начал хлестать с удвоенной силой. Я прошел мимо скопления туристических магазинчиков и кафе, которые сейчас, в это время года, по-видимому, все закрыты, прошел пешком и вскарабкался по валунам прямо на крайнюю оконечность, где укрылся от проливного дождя под нависающей скалой, подо мной бушевало злобно-зеленое и белое море, чайки непрерывно кричали по-кошачьи, а бакланы устраивались на насестах молчаливые, черные, одинокие.

Грак

красноперка

ассилш

кыш и шаа

рэдграк

кыш

ялер

рэдграк

шаааааааа

Когда я сидел там под своим камнем, ко мне в гости прилетел потрепанный скворец, а затем бабочка, похожая на красного адмирала, и я задумался, какого черта бабочка делает там в такое время года, особенно когда она упорхнула в сторону моря.

Итак, я просидел там час, может быть, больше, затем вернулся в маленький городок-призрак туристических магазинов, где обнаружил, что одно кафе открыто. и зашел выпить чашечку чего-нибудь горячего, обнаружив при этом, что через полчаса отправляется автобус на Дуарненез.

Я решил воспользоваться этим и сидел там, в кафе, под дождем, барабанящим в большие, наполненные морем окна и стекающим по ним, ожидая, когда он придет.

‘ Чé , рандеву Авез ООН клиента !’ (Эй, у вас поддержки!) – и я уезжаю по дороге в Дуарненез.

Спускаемся к гавани:

La Belle Garce

Astarté

груды синих и зеленых сеток на перилах, мечтательные голубые и зеленые облака сеток, и дождь все еще льет. Я захожу в блинную чтобы перекусить

246

путешествует в дрейфующем рассвете

поесть (блинчики с яйцом и блинчики с сыром, запивая сидром).

От Дуарненеза до Локронана около пяти миль, и я прогуливаюсь по ним, встречая мужчин на фермах, собирающих картошку в мешки, а на полях - семью, собирающую темно-розово-красную свеклу с тяжелой, влажной, пропитанной дождем, сочащейся темным соком земли.

Итак, в Локронане (идеальном маленьком городке из цельного гранита, с историей ирландского святого, высеченной в цветных деталях на церковной кафедре) с приближением вечера я сажусь на автобус до Камаре и прибываю туда в кромешной темноте. Там я нахожу себе комнату (нулевой номер) с видом на гавань, где оставляю свои вещи, прежде чем вернуться и прогуляться по улицам города в густой кисейно-голубой ночи.

В Камаре я вспоминаю поэта Сен-Поль-Ру (провансальца, но выбравшего бретонскую среду), "Сен-Поль-Ру Великолепный",

которого Андре Бретон называл "мастером образов" и который много лет жил здесь, в Камаре:

Вселенная - это тихая катастрофа; поэт ищет то, что едва дышит под руинами, и выносит это на поверхность жизни.

Каждое существо в течение своей жизни является центром Вечности.

Поэзия должна приумножать свой собственный Эдем.

Поэт - выдающийся исследователь Абсолюта.

Поэзия обуржуазивается в обычных жестах.

Расширьте круг.

На следующее утро, рано утром, после того как мне приснились мириады красной селедки, я иду вдоль гавани к маленькой часовне Рок-а-ма-доур (Скала посреди воды), воздух насыщен запахом рыбы, мимо рядов черных остовов на разных стадиях скелет-застройки, когда я натыкаюсь на "Сен-Поль-Ру" (номер CM 3092), одну из многих лодок, стоящих в гавани, ожидающих, чтобы снова отправиться на рыбную ловлю у берегов Ирландии, Португалии или Марокко, на охоту за раками (зелеными, красными). и румяные), омары, крабы-пауки, морские гребешки, скумбрия или тунец.

голубые ворота Бретани 247

Я стою в конце волнореза (сегодня утром в небе есть что-то очень подозрительное – сияет бледно-золотистый свет, а также серебристый и голубой). Потом я возвращаюсь в город, захожу в кафе, чтобы позавтракать – кувшин кофе и горка горячих сдобных лепешек.

Гая – гая - гая ка - гая - гая - гая - гая - гая - гая ка - ка - ка - ка - ка - ка - ка гая - ка - кея! кея! кея! – ка ка ка ка ка ка гая каа каа гая гая гая гая ...

Две серебристые чайки с трепещущими грудками, задравшие клювы к небесам, кричат на фронтоне побеленного дома, когда я прохожу по набережной Камаре и поднимаюсь из города по улице Четырех Ветров.

Опасности путешествия автостопом приводят меня в то утро вдоль прекрасного, окутанного туманом побережья в Шатолен, затем в Ле Фо, оттуда в Брест с его маленьким военным портом, на который можно смотреть с металлического моста, с его некогда жаркой улицей Сиам и длинной, длинной, длинной улицей Жана Жореса. Выехав из Бреста, я жду в его мрачном пригороде Турбиан-Коатодон, откуда поздним пасмурным днем машина наконец доставляет меня в Ландернау, так что, наконец, когда быстро наступает вечер, я прибываю в Уэльгоут, где, влюбившись с первого взгляда в эту маленькую деревушку из серого камня, я решаю немного побродить здесь.

В Уэльгоутском лесу голубое с золотом утро. Бук, дуб и сосна – разноцветный, трепещущий экстаз. Дымчатый солнечный свет. Шум воды. Звонкое "чак-чак" чернушки. Красные листья бука густо стелются по земле.

Лес - тишина, большое плодородие, великолепие. Массивные округлые валуны.

Насыщенный звук воды - жизни, текущей глубоко в тишине. И гротескные, наполненные соком корни, вздымающиеся из едкой земли.

Пять часов в лесу.

Затем возвращайтесь к ним вечером.

Красная земля. Надвигается ночь. Наблюдаю за прекрасным безрассудством реки, за черной водой, пульсирующей и журчащей в щелях и отверстиях между камнями.

248

путешествует в дрейфующем рассвете

Именно в лесах Уэльгоута умер поэт Виктор Сегален (родился в Бресте) в 1919 году после странствий, которые привели его в Китай и Тибет в одиноких поисках того, что он начал с того, что назвал "последним язычником"

и которое он в конце концов понял как состояние чувственной и интеллектуальной полноты.

"Китай, - пишет Пьер Жан-Жув, - был для него проекцией его психической жизни, его призраков, его эротического пыла с глубоким, очень глубоким зовом духовной реальности".

Что меня интересует в Сегалене, так это то, что он, кажется, в точности воплощает амбиции и желания, которые, хотя мне было бы трудно определить этот термин, кажутся особенно "кельтскими": поиск "язычества"

жизнь и поиск духовного "Китая".

Сегален, путешествующий по желтым землям, вдоль Голубой реки, в империю самого себя ...

В Морле субботним утром я нахожусь в городском музее, прогуливаюсь там в затхлой тишине, когда натыкаюсь в темном углу на то, что смутно надеялся найти, без надписи: портрет Тристана Корбьера. Вот он в своей лодке, гротескное лицо с длинной трубкой, красная кепка на голове и красная майка на теле, на фоне темно-зеленого моря и грубой белизны паруса, где причудливый профиль лица кажется синим. Грубая, но выразительная маленькая картинка – как стихи Корбьера, эти едкие, дымные, резкие, пронзительные, бредовые, грубые, трагические, комические, мозговой штурм, разрывающие душу тексты, которые заставили по крайней мере одного парижского критика сказать, что он вообще не говорил по-французски.

Очень странный персонаж, который в насмешку дал себе романтическое имя Тристан и, чтобы подчеркнуть эту насмешку, дал это имя также и своей собаке, бешеному маленькому тике самого беспородного происхождения.

Фигура, похожая на горгулью, в портах Бретани, совершающая безумные поступки на своем катере Le Négrier, намеренно выжидающая худшей погоды, чтобы выйти в море и встретить там смерть, возможно, свою единственную любовь. "Вне человеческого следа", как он описывает себя, "дикий поэт со свинцовой пулей в крыле".

Тристан, салют.

И дальше до Сен-Поль-де-Леона и Роскоффа, потом до лэндс-энда.

голубые ворота Бретани 249

Вот там, на песке, я закрываю эту маленькую синюю записную книжку о Бретани с прибрежной подписью, вот так:

W W W W

Письмо из Амстердама

Своего рода вечность

Спиноза

The Северный вокзал был первой зарубежной станцией, которую я узнал, и когда я покидал ее в то утро, спустя годы после того, как впервые ступил на нее, у меня было чувство перепросмотра, что я прошел полный круг, что я подошел к концу чего-то, а может быть, и к началу чего-то другого.

Со мной в купе было еще несколько человек: трое парижских хиппи, Билл, л'Аббе и Этуаль Филанте (их модные имена были нарисованы на спинах армейских курток), направлявшихся в Paradiso; немецкая девушка, изучающая психологию в Амстердаме, с маленькой собачкой по кличке Вудсток; и американский солдат в отпуске, который, как будто ему нужно было отлить, "просто не мог дождаться" (как он сказал бельгийскому мальчику, приехавшему в Брюссель). Позже вошел суринамец и сел, мрачно уставившись в окно на дождь.

Сняв номер в отеле в квартале Ауде Керк, я обнаружил, что, как и все остальные, чьи намерения относительно поездки в Амстердам туманны, иду вверх по Дам Рак, мимо "Американ Экспресс", где молодые американцы выставляют на продажу все, что угодно, от Фольксвагена до пары туфель, пока не добрался до площади хиппи, где орда бродяг с затуманенными глазами сидит на ступенях национального памятника, ожидая конца или начала, сидя в основном в невозмутимом молчании, хотя слышится странное бренчание гитары - как племенная группа, когда умирает ее шаман, проявляя признаки беспокойства. рассеянные, неспособные работать, много спящие, разговаривающие во сне, убегающие поодиночке в тундру. Что ж, я тоже был таким, и, может быть, немного таким и остался, но я больше не принадлежал к этому племени и не ждал еще 250

письмо из амстердама 251

шаман. Возможно, я просто зашел немного дальше в тундру, чем мои спутники, и был занят там своим собственным танцем.

‘андеграунд’, как они это называли, был настолько полон фальшивых шаманов (а каждый шаман, по крайней мере, частично, фальшивый), что лучше было быть полностью одному - лучше и тяжелее.

Итак, я обошел Плотину и поднялся к ручью, где зашел в маленькую прокуренную забегаловку выпить. Там я познакомился с Яапом Кроллом, музыкантом, пьяницей в стельку, который рассказал мне, что в начале того же года он был в Нью-Йорке и на 42–й улице наткнулся на заведение, где можно было опустить пенни в автомат и посмотреть секс-фильм, и он зашел туда -

"бекосс, я также интересуюсь порнографией’, – но что его восхитило, так это не сами секс-фильмы, а звуки. Взглянув пару раз, он просто стоял в углу, с упоением прислушиваясь ко всем сексуальным стонам, доносившимся из боксов, и это натолкнуло его на идею для его новой работы, Симфонии № 42 "Трахнись", над которой он сейчас работал. Все, что ему нужно было сделать, и это действительно сочетало работу с удовольствием, в значительной степени, это записать в своей комнате высказывания женщин, которых он трахал ("прошлой ночью у меня появился новый звук

...’), а затем космически обработал их на своем электронном оборудовании.

Если повезет, он доведет песню до конца к концу года и исполнит ее в Амстердаме. Я сказал, что с нетерпением буду ждать ее прослушивания.

Он сказал приехать к нему в мастерскую в Харлеме и послушать, что он уже сделал. Я сказал, что могу.

Когда я снова вышел на улицу, было темно, и я пошел обратно к Старой церкви, мимо маленьких, залитых малиновым светом борделей "дыра в стене".

‘ Hé, motje nog een ritje? (Эй, не хочешь немного прокатиться?)’

Но в ту ночь я был достаточно счастлив как пешеход.

Я немного посидел в своем гостиничном номере, радуясь возможности побыть наедине со своей тишиной, затем, почувствовав голод, снова вышел на улицу в поисках таверны, где можно было бы перекусить.

В конце концов я нашел хорошее местечко и сидел в прокуренной духоте, слушая, как голландец вполголоса рассказывает историю своей жизни на голландском двум турецким "гастарбайтерам", которые не понимали ни слова из того, что он говорил, но время от времени кивали и улыбались, показывая, что настроены дружелюбно. "Zeggen tegen ons от Duitser", - сказал голландец, - " jullie zijn verdomde kaaskoppen" (немцы говорят нам, что мы чертовы сырные головки), но, продолжил он, это просто " klootzakken" (мешки с мячами), и

252

путешествует в дрейфующем рассвете

он обвел взглядом комнату, как бы говоря: "Ну вот!’ ‘Человек должен жить, ‘ продолжал он, - человек должен жить, выпейте!’ Но два турка сделали знак, что им пора уходить, и направились к двери. "Берегите себя!" - крикнул голландец и снова погрузился в невнятный внутренний монолог, в котором я смог разобрать только слова "старый хрен" ( оуве лул ) и "холера" ( де клер). Затем он лучезарно улыбнулся компании, сказал ‘Спокойной ночи" и, пошатываясь, вышел сам. Я заказал еще один бокал дженевера ... Когда я, наконец, выпил его сам, через несколько дженеверов, большая луна в полный круг величественно плыла над Амстердамом, и я почувствовал себя странно дома.

На следующее утро в Рейксмузеуме, спросив дорогу в отдел азиатского искусства и пройдя целый лабиринт комнат, мимо мебели, кукольных домиков, посуды и Бог знает чего еще (кажется, они спрятали Азию в дальнем подвале, устилая путь бесполезными предметами), я переступаю еще один порог и натыкаюсь на большую бронзовую статую Шивы Натараджи, Повелителя Танца, четырехрукого Шивы в танцевальной позе, внутри огненного круга, символизирующего пятикратное действие Созидания, Сохранения, Разрушения, Воплощения. и Избавление.

Я не ожидал столкнуться с самым глубоким религиозным символом, который я знаю.

Той ночью в моем отеле (я купил газету с фотографией индианки, вырезал фотографию и прикрепил ее к стене своего номера) я пишу:

Дождь

the

Пария

Женщина

Идет дождь,

вот уже восемь недель идет темный дождь

и я сидел в этой пустой комнате, слушая шум дождя

это дождливая Европа

(вся европейская чушь

смыто дождем)

а если я говорю о Европе

это потому, что я думаю об Индии

смотрю на фотографию

вырезано из газеты

приколото к моей стене:

фотография женщины

индианка

письмо из амстердама 253

женщина - изгой

ее смуглое (очень смуглое) лицо

освещенный улыбкой

очень неприкрытая улыбка –

the БЕЛЫЙ СМЕХ Шивы!

Я долго размышляю над фотографией, стихотворением и дождем.

Я наткнулся на две лодки хиппи (баржи, на которых могли разместиться странники), пришвартованные в Амстеле, под названием Исход и Орфей, и названия показались мне подходящими. Исход для большого отделения и скитаний по пустыне; Орфей для спуска в подземный мир в поисках потерянного существа. Но я чувствовал, что должна быть третья лодка, и задумался, каким должно быть ее название. Дионис? Будда? Шива?

Я видел другую похожую лодку, это было правдой, лодку, принадлежащую The Lowlands Weed Company, ‘offering you hemp seeds and plants that will grow the purest quality of marijuana’, but it seemed to me rather an adjunct of the Orpheus, чем очередным этапом. После экзодизма (связанного с экзотизмом), после орфизма (музыки, странствий и подполья) действительно должна была быть третья лодка, должно было быть что-то еще, но я не мог придумать удовлетворительного названия для этой третьей предполагаемой лодки.

Исход, Орфей – что дальше?

Я тихо сижу в маленькой кофейне в старом районе Йордан, потом выхожу на Харлеммер-Страат, дождь все еще льет, и он там, пока я иду ни с чем в голове (кроме смутной идеи раги о дожде). Я чувствую слабый запах жасмина, и я стою перед индийской лавкой, и я захожу, и сначала там никого нет, и я стою один среди разноцветных рубашек и сари, и в моих ноздрях сильнее ощущается запах дыма-духов, когда из задней лавки появляется эта молодая индианка, одетая в синее сари, длинные черные волосы, красный круг на лбу, большие круглые серьги, красивая. То же самое голубое сари, которое я мимолетно видела в Глазго, и даже в Эдинбурге, и в Париже, своего рода звезда в моих ночах, то же самое Голубое сари. Мне бы просто хотелось сидеть там и созерцать ее, быть с ней, даже не держать ее тонкое загорелое запястье, по крайней мере, не сразу, просто смотреть, как она двигается, во всей своей тихой юной красоте, но я говорю это не потому, что в магазин зашли другие люди, шумные личности, поэтому я прошу у нее коробку парфюмерных палочек ("сделано

254

путешествует в дрейфующем рассвете

из местного сырья’, как я увижу позже), аромат жасмина остается в воздухе, и я выхожу обратно на улицу под дождь, с ощущением аромата жасмина, стройности, темноты, ее тела, ее улыбки, голубого сари, ее скрытой наготы, и все это, пока я иду под дождем, превращается в чувство радости, чистой радости, неподдельной радости.

Я возвращаюсь в свою комнату, за окном стучит дождь, небо темное, мой разум цельный и сосредоточенный, я зажигаю палочку местного сырья и смотрю, как ароматный голубой дымок танцует в пустоте.

Мастерская Кролла, Харлем. Когда я приезжаю туда ближе к вечеру, у него компания: подруга, художница, специалист по классике, профессор литературы и поэт. Кролл собственной персоной с цветной банданой вокруг черепа, обкуренный до безумия. Он дает мне закурить, чтобы я мог настроиться на общий лад с остальными. Поэт говорит о ‘падении голландской культуры’. Кролл включает свою музыку для ебли и под нее безумно раскачивается посреди зала. Он торопливо рассказывает мне, что поэт с Фризских островов и что его прозвище Айсберг; что профессор литературы - структуралист, с некоторым отличием, не такой, как проклятые парижане; что художница работает над оргиастическими абстракциями, вдохновленная его музыкой для траха; и что специалист по классике пришел поговорить с ним о Спинозе, потому что Спиноза был единственным философом, которого, как он думал, он мог бы читать, потому что Спиноза писал музыку. Специалист по классике сказал мне, что он учился в Штатах и что недавно был у Паунда, что навело нас на мысль о Cantos. Что касается Спинозы, до него еще не дошли руки. Они говорили о Каббале. Каббала! Это заставило меня задуматься о Шекине, собрании, на котором рассказывается о силе открытия врат внутреннего мира (я имел в виду Голубое Сари). Шекина, часто ассоциируемая с обонянием (на жезле Аарона был аромат Шекины) – я думал о жасмине. Шекина, сказал я, - это та вещь, или понятие, или сила, которая называется Вечным Женским Началом. ‘ Das ewig Weibliche zieht uns hinan.’ quoted the professor of literature. Да, сказал я, Вечная прекрасная Женственность, и я рассказал ему (я был взвинчен и рвался уходить) о запутанных туманах Глазго, и о Голубом Сари, и о мрачной морозности Эдинбурга, и о Голубом Сари, и о дымной неразберихе Парижа, и о Голубом Сари, и о том, как я снова встретил это только вчера, и как я почувствовал, что меня больше ничего не волнует, только Голубое сари, которое, возможно, было какой-то самой сокровенной сущностью меня, и что я был полон им, и что с тех пор, как я вернулся, я чувствовал, что меня больше ничего не волнует, только Голубое Сари. в тот момент я собиралась жить в чем-то вроде Голубого индийского сари. " Путешествие в Индию", - сказал ученый-классик

письмо из амстердама 255

(этот парень мог бы процитировать "пока коровы не вернутся домой"). "Да", - сказал я, и женщина–художник начала говорить (все выстраивали сумасшедшие связи) о единении с реальностью суфиев, мистических путешественников, продвигающихся к реальности, или Реалити, которая, возможно, является просто определенным ощущением реальности, и я сказал, что да, и для этого лучшим словом, которое я когда-либо встречал, для этого ощущения реальности, был санскритский термин самараса, и это то, о чем все это было - путешествие по полям случая и случайная самараса. И ученый–классик сказал, что, возможно, именно об этом говорил и Спиноза, о том, что он называл третьим видом знания, и его философия тоже была философией радости - "радость - это переход человека от меньшего совершенства к большему",

он процитировал по-латыни, и как только он это произнес, хижина Кролла, клянусь этой книгой, взлетела в воздух, прямо в воздух, и мы все летали там на крыльях космического смеха.

ДА.

‘Это уже слишком’, - сказала девушка рядом со мной.

Она была права.

Но тогда Амстердам был таким же.

Зима на равнинах

Это обширное поле, открытое для развертывания энергии.

Роже Кайлуа

Я езжу на метро до Восточного вокзала. На станции со всех сторон воют поезда. Но я никуда не спешу. Мне нравится шататься по вокзалам. Поэтому я иду позавтракать в одно из тех больших кафе, где свет желтый и едкий, как уксус. На прилавке лежат ломтики хлеба с маслом. Я возьму вот это и кофе. Я нахожу себе место. Где-то воет ребенок. Мой сосед читает "Паризьен" с угрюмым выражением лица.

В поезде, длинном зеленом поезде до Шалон-сюр-Марн, а затем прочь, в земли цвета хаки на востоке.

Орды солдат направляются к Нанси.

Вагон, наполненный шумом пукающих, шевелящихся отбивных и чмоканьем в горле и носу. Я тоскую по открытой местности, мечтаю выбраться из Парижа на чистое пространство.

Я смотрю на высокие стены города, когда мы выезжаем на линию.

7:40. Все еще темно. Ждем рассвета.

Эперне, с его зеленой рекой и дымящимися трубами, река, замерзшая в более узких местах.

Пока мы мчимся вперед, я вижу внезапные вспышки белизны в лесу.

Все еще лежат пятна снега.

Увидел солнце сразу за Шалоном, уже поднявшееся высоко в небе, абрикосового цвета, четко очерченное, плывущее сквозь облака. Было это в 256 году

зима на равнинах 257

смотрела минут десять, затем побледнела, в последний момент приобрела айвовый оттенок и исчезла.

Открытая местность:

Сейчас мы призываем к широко открытому письму

язык простой, но исполненный силы

обнаженный на реальности январский сценарий

за белизну и зиму экстаза

одиноко на полях из песка и соли, птицы кружатся в диком полете, гуляя по лесам, где ручьи замерзли вокруг берез

солнце, пробивающееся сквозь облака, ярко-желтое, видимое и невидимое в быстро бегущих облаках

двигаясь по земле девственной и пустынной ...

Пишу это в чистом поле – Парижа больше не существует – с подветренной стороны за грудой тюков соломы. На этой соломе все еще видны пятна снега. Я устроил себе место для отдыха от пронизывающего ветра. Солнце - масса сверкающей белизны, голубое небо с облаками похоже на первый приступ льда на воде. Щебетание птиц, их стремительный полет. Где-то далеко на перекрестке звенит колокольчик. Деревья выглядят настолько завершенными со своими голыми ветвями, что вы удивляетесь, что они вообще делают с листвой. Нулевая степень. Солома шуршит вокруг меня на ветру, и моя пишущая рука немеет от холода. Пора уходить.

Просто двигаюсь. Чистый простор суши, перечно-коричневый и острый.

Пройдитесь еще немного, затем сядьте у подножия дерева, в небольшой еловой рощице на обочине дороги.

Но нужно продолжать двигаться. Нельзя останавливаться надолго. Этот сибирский холод.

Круг полей, засеянных перцем, некоторые из них тщательно вспаханы, на других еще сохранилась стерня, а вокруг стерни тонкая морозная дымка. Сейчас я нахожусь в центре этих полей, которые расходятся от меня лучами над

258

путешествует в дрейфующем рассвете

горизонт, вокруг меня щебечут маленькие птички, а вдалеке лениво хлопает крыльями ворона. Товарный поезд проезжает по линии через поля, из его трубы густыми белыми клубами вырывается дым, который затем становится серым и исчезает.

Дерево боярышника. Узловатое и колючее. Зелено-желтый лишайник на его ветвях. У основания - ягодная шелуха, оставшаяся после птичьего пиршества.

Дымящиеся полосы навоза на полях. Холмики свеклы, покрытые землей и соломой – в тех местах, где они были изъедены, свекла выглядит красной и воспаленной, блестящей, потрескавшейся от мороза.

Березовая древесина: блестящая, хрупкая, прочная. Внезапно увидел ее, сияющую там, сверкающую, с ореолом инея над ней.

Сейчас рядом с деревней, здесь, на кладбище. Перед двором дерево с огромными пучками омелы, свисающими с ветвей, ягоды блестят.

Я спускаюсь в деревню. Куры и утки. Ручей замерз. Красный трактор во дворе фермы. Четверо мужчин на огромной куче навоза – горячего и дымящегося, навоз в морозном воздухе – грузят его вилками на тележку.

Этот холод убивает семена. Снег полезен, он выводит азот из воздуха и является удобрением. Но этот холод смертельен.

Здесь, в Шампани, минус 17 градусов. В Веркоре тридцать ниже нуля. Дорога в Испанию перекрыта, а все каналы восточной Франции замерзли.

Вдоль реки – ледяная зелень, река все еще течет, берега покрыты рябью льда. Там, где деревья склоняли ветви к реке и где ветки касались воды, образовался лед - неровные белые пятна льда на зеленой поверхности воды и на кончиках веток - арктический цветок.

зима на равнинах 259

Сегодня в равнинной части Франции температура на 20 градусов ниже нуля.

Но в лесу на другом берегу реки было довольно тепло. Далекое золотое солнце сияло, поблескивая в морозной дымке вокруг деревьев и на зарослях омелы по обе стороны от них. Омела легко ломается, ее веточки сделаны не из дерева, а из какой-то мясистости, которая прикрепляется к древесной коре и впитывает сок.

Увидел много других ягод, малиновых и черных, среди которых неистовствовали птицы. Особенно хорош был боярышник, отягощенный темно-красными гроздьями, которые в этот мороз были очень питательны и плодородны.

Сам съел несколько ягод.

Вышел этой ночью по дороге, ведущей из деревни на юг. Луна - желтая полоска в небе, затянутая морозным облаком. Примерно через километр я подхожу к железнодорожному переезду, на нем горят два масляных фонаря. Я перехожу его. Темнота и тишина – за исключением маленькой черно-белой пегой собачки, которая уже некоторое время бродит вокруг меня, и теперь слышно, как она шуршит в заиндевелой траве. Он обнаруживает птицу, которая с жужжанием уносится в темноту. Загорается светофор, и сзади ко мне подъезжает машина с широко включенными фарами, и я вынужден притормозить из-за маленькой собачки, которая сейчас трусит посреди дороги. Он приближается к моим ногам, как уже делал один или два раза, и я глажу его. Только мы вдвоем на этой дороге, в темноте. Поезд мчится по полям, темно-оранжевый гребень вздымается над его паровозом. Затем снова тишина и темнота. Деревня исчезла за изгибом равнины.

Передо мной только темный изгиб полей, изморозь и залитая лунным светом дорога. Когда я иду дальше и приближаюсь к другим деревням (Сент-Этьен, Ле-Гранд-Шапель, Виллетт), я слышу, как со всех сторон воют и лают собаки. Когда я добираюсь до перекрестка, я думаю, что это самый подходящий момент, чтобы повернуть назад. Но прежде чем сделать это, я долго стою неподвижно.

Этим утром наступил рассвет во влажном тумане, видимость была около двадцати ярдов.

Когда я выглянул из окна, первое, что я увидел, был ряд капусты, зеленых взъерошенных кочанов, всего тридцать три штуки.

Днем туман рассеялся, но сейчас, в половине шестого, опустился снова. Я пошел прогуляться по южной дороге. Четверть луны, желтая на синем фоне. Фонари на железнодорожном переезде красноватые, их пламя пульсирует. Туман и это ощущение расстояния.

260

путешествует в дрейфующем рассвете

В своей комнате, когда я сидел тихо, я услышал позади себя какое-то трепыхание за окном и, оглянувшись, увидел бабочку, красную, желтую и черную, бьющуюся крыльями о стекло.

Может быть, с этой оттепелью оно думает, что весна уже наступила.

Теперь он ползет по полу, останавливается на несколько мгновений с расправленными крыльями, затем складывает их.

Я выхожу погулять, но когда возвращаюсь, ищу бабочку, которую в конце концов нахожу под кроватью с закрытыми крыльями.

Сейчас еще не весна, парень, но я надеюсь, ты ее увидишь.

Фламандский уик-энд

Там, в деревушке Сен-Иов, большая ярмарка была в полном разгаре.

Michel de Ghelderode

Париж был погружен в дымчатую красноту июньского заката, когда мой поезд выехал с мрачного Восточного вокзала. Со мной был мой старый порванный серый чемодан, в который я бросил смену одежды, и я направлялся в Мо, где мой друг Кристиан Вандерлоо должен был ждать меня на своей машине, чтобы отвезти к себе домой, в старый фермерский дом, который он купил всего год назад в деревне Фолиньи, где он жил со своей женой и тремя детьми. В купе со мной был старик из Шарлевиля – я знал, что он из Шарлевиля, потому что он все время спрашивал меня, идет ли поезд в Шарлевиль, – и мне захотелось спросить его, знает ли он Рембо, но я не знал.

Вандерлоо, конечно же, ждал нас на вокзале, и мы поехали сквозь густую синюю ночь к его дому. Он покрасил некоторые комнаты, но комната, в которой мы ужинали, все еще была пустой, с побелкой, которая с годами стала серой и желтой. На одной из стен он размашисто и красными буквами вывел каллиграфическим почерком два китайских иероглифа: тай ци (Первый принцип).

Первый принцип, никакого принципа.

Идея заключалась в том, что мы вместе отправимся в Бельгию, чтобы повидаться с некоторыми людьми, его друзьями, моими друзьями (хотя я никогда не встречался с ними со всеми, просто переписывался). Итак, на следующее утро, около девяти, при ясном солнечном свете, когда ветер раскачивал живые изгороди и деревья, мы были в пути – первая остановка в Лувене, где Вандерлоо преподает 261-й

262

путешествует в дрейфующем рассвете

история буддизма, и где в тот день мы должны были слушать его товарища, представляющего свою диссертацию по Самантапасадике.

Вандерлоо также работал над диссертацией, переводом с примечаниями сутры под названием (хорошо, сделайте глубокий вдох) Пратьютпаннасаммук-хавастхита-самадхисутра (‘сутра самадхи, в которой перед вами предстает Будда’), и он хотел посмотреть, как пойдут дела.

Было приятно добираться до границы – тополя плавно покачивались на ветру, а июньское солнце стояло в ярко-голубом небе. А потом мы перешли черту и оказались в Бельгии. Пришло время перекусить, и это был Лувен, краснокирпичный католик, автор диссертации, только что вернувшийся из Японии, с маленьким синим шелковым свертком необходимых вещей ( фуросики ) перед ним на столе, чертовски нервный.

Будда так и не появился.

Было условлено, что мы встретимся со скульптором Изенбрандтом и его подругой Сьюзи Кек, которые вместе с Вандерлоо изучали китайский язык в Лувене, на дипломной работе, и мы вчетвером покинули академию вместе – Изенбрандт отправился домой, где его ждала небольшая работа, остальные трое - чтобы не спешить и купить еды и питья на ночь.

Мы направились в супермаркет и прошлись по нему, как монголы, вторгшиеся в Китай, – лавируя взад-вперед по проходам, подбирая добычу тут и там: рис? конечно; овощи в изобилии; лапша, конечно; вино, шоколад, виски, хлеб, пирог, свинина, специи, соусы, бекон, чернослив, называйте что угодно ... Пока мы не наполнили две детские коляски, не загрузили их в машину и не привезли все это домой.

Через Брюссель, теряясь в пригородах: Вильворде, Мельсбрук, Гримберген, Вольвертем ... Ночь сгущается быстро ... Пока мы не доберемся до деревни Рамбрукен и не пройдем через нее вниз к каналу, к этому зданию у подъемного моста с горящими огнями, которое является мастерской.

Это огромная комната, похожая на сарай, с огромным камином, стены выкрашены в аляповатый красный цвет, характерный для дома билетеров, в центре стоит старинный прочный стол с фантастической резьбой и двумя высокими серебряными подсвечниками, а вдоль всех стен - бронзовые скульптуры, все на одну тему: донги и баллоки. Массивные рычащие быки из бронзы, темно-светящейся бронзы, расставлены по всему магазину. Все эти тяжелые гениталии, свисающие с темного таза мира, наполняют воздух глубокой тишиной, и в этой глубокой красной тишине звучит тибетская музыка ( б'донг. . . б'донг. . . кш! ) гремит и грохочет вдали от проигрывателя ...

Пока Изенбрандт наносит последние штрихи на восковой манекен,

фламандский уик - энд 263

Вандерлоо и Сьюзи идут на кухню готовить ужин, а я принимаюсь разжигать огонь, принося дрова из большой беспорядочной кучи снаружи, сучья и бревнышки, пока пламя не запрыгает, и из кухни не донесутся елейные запахи, а Изенбрандт (работа отложена на день) заказывает вино и начинает неуклюже раскачиваться под свой тибетский джаз.

Огонь ревет и потрескивает, гремит музыка, запахи еды становятся все гуще и гуще, петухи и яйца светятся все темнее и темнее, тени на стенах прыгают все более и более причудливо, свечи горят, бутылки открыты, бокалы полны, пустые и еще раз полные, еда на столе, рис, мясо и овощи, в огромных количествах; и мы все принимаемся за еду.

В середине трапезы раздался звонок в дверь (большой, похожий на тот, которым брат Жак должен был звонить к заутрене), и это были архитектор и его жена, которые были клиентами Изенбрандта.

В этот момент я стал солипсистом, потому что все, кто раньше говорил по-французски, начали говорить по-фламандски, а мои представления о фламандском языке не распространяются на архитектуру или что-то еще, поэтому я погрузился в собственные грезы – о безумном фламандце Иеронимусе Босхе, его горгульевых видениях, его средневековой дьявольщине, его адском ужасающем юморе и его странном, утонченном спокойствии. Эта медитация была прервана примерно через час, когда клиенты ушли, прихватив с собой бронзовые гениталии стоимостью в пару сотен фунтов стерлингов.

Именно тогда, ближе к полуночи, пришли двое голландцев: Питер и Иоахим, которые помогали Изенбрандту отливать бронзу. Был вечер пятницы, и они загуляли, а теперь вернулись с десятью бокалами крепкого бельгийского пива за плечами, продолжая свой долгий путь вдоль темного канала.

Упс! – они не слишком прочно держались на булавках, по крайней мере, Иоахим не был таким. У него были длинные черные волосы и лицо мистического аскета: что-то вроде Древнего моряка. Питер тоже был загляденье: его светлые волосы и борода, очки в медной оправе, красная рубашка, покрытая мелкой белой пылью, как будто он только что тихонько прополз через мукомольную фабрику.

Я сразу привязался к этим двоим.

- Ням-ням-ням, ням-ням, ням-ням, - сказал Питер, садясь за стол, пока Сьюзи накладывала ему еду и вкладывала вилку в его дрожащую руку. Пока то же самое делали с Иоахимом, бледным как смерть, с блестящими глазами,

264

путешествует в дрейфующем рассвете

он продолжал смотреть на меня и сказал что-то по-голландски. Питер, который немного знал английский, перевел.

- Он говорит, что у тебя есть разум, и ты знаешь, как к нему прикоснуться.

В то время как Иоахим после этого замечания стоимостью в миллион долларов погрузился в молчание, я разговорился с Питером.

Он сказал мне, что однажды был в Шотландии. В Эдинбурге. Он сошел с парохода в Лейте и не мог найти дорогу обратно, заблудившись на улицах Эдинбурга. Он остановил двух или трех человек и спросил их:

‘Пожалуйста, подскажите мне дорогу на небеса’, но они, похоже, не поняли. Вероятно, подумали, что он спятил. Он думал, что они все спятили. Все, о чем он просил их, - это дорогу к пристанищу, к гавани (они выглядели так, словно он спрашивал их о чем-то странном, чудесном и, вероятно, порочном). Только два года спустя, когда он немного лучше знал английский, тайна прояснилась.

Он также сказал мне, что копит деньги, чтобы поехать в Японию – сделать татуировку.

Пошарив по комнате, пока все были заняты разговорами, Иоахим обнаружил бутылку виски и жадно глотал ее, как будто это была вода Виши. Прежде чем он окончательно отключился, я подошел к нему, чтобы по-дружески подброситься с парой голландских фраз, которые запомнил за месяц интенсивного обучения в Assimil.

Он сунул мне бутылку виски. Я сделал глоток и вернул ему бутылку: "Данк тебе, - сказал я. - Де грот, роуд Бут - это оп де Мое сообщение ему о том, что большая красная лодка плывет по каналу, казалось, привело его в восторг (возможно, до него дошло замечание эзотерического значения), и я как раз собирался рассказать ему, что пекарь на этой улице печет пироги и печенье (и это, несомненно, свело бы его с ума), когда кто-то предложил нам всем прогуляться по каналу.

‘ Geweldig! ’ сказал Питер, что, как я понял, означало ‘великолепно!’ – и мы все отправились на канал, включая Иоахима, пьянее Ли По, под луной.

На берегу канала рядом с мостом стояла старая железная лодка, прикрепленная цепью к кольцу. Безрезультатно потянув за цепь разными руками, Изенбрандт вернулся в свою мастерскую и снова появился с парой плоскогубцев, которыми он разорвал одно из звеньев цепи, так что лодка была в нашем распоряжении и мы могли делать с ней все, что нам заблагорассудится.

Проблема заключалась в том, что с одной стороны наш путь был отрезан большой толстой баржей, занимавшей все пространство, а с другой - подъемным мостом,

фламандский уик- энд 265

лодка была посажена слишком низко, чтобы под ней можно было пройти, так что все, что мы могли делать, - это символически ходить круг за кругом или взад-вперед по небольшому пространству, имеющемуся в нашем распоряжении, гребя лопатами (которые Изенбрандт также находчиво раздобыл в своей мастерской).

Устав от этого вида спорта, Вандерлоо, Питер и Изенбрандт начали карабкаться по-обезьяньи вверх и вдоль подъемного моста, в то время как Иоахим начал раздеваться и хотел прыгнуть в канал, но Сьюзи отговорила его только в последнюю минуту, она схватила его за волосы, а я стоял на коленях на носу старой лодки, пока мы все не решили, что с нас хватит, снова закрепили лодочную цепь и вернулись в дом, где разговор некоторое время дрейфовал по кругу, затерялся в мутных заводях и закончился. сон начал казаться хорошей идеей.

Питер и Иоахим (Питер на спине Иоахима – он вернулся к бутылке виски и впал в глубокую кому) отправились в дом, в котором они жили на другой стороне канала, а остальные из нас отправились в спальни наверху.

Близился рассвет.

В какой- то момент там была лестница, и я забрался по ней в яйцо, а яйцо лопнуло, и я упал в канал . . . В другой раз в небе над Брюсселем яростно дула красная волынка. . . .

На следующее утро, после завтрака с большим количеством кофе, пока Вандерлоо ездил по делам в Брюссель, я прогулялся по зеленым водам канала, берега которого заросли диким ирисом и сорняками, а затем прошел по подъемному мосту к дому Питера и Иоахима, где они были по уши в гипсе, изготавливая формы для будущего литья.

Тишина, июньское солнце светит в окно, работа продолжается. Мимо по дорожке проехала девушка на велосипеде. Иоахим что-то сказал. "Я клотен’, - сказал Питер ("яйца’).

На столе лежали фрагменты бронзовой скульптуры. Одна - обнаженная девушка, возможно, танцовщица, около фута длиной. Я поднял ее, любуясь. Подошел Питер, рассказав мне, что в качестве бронзового это был провал, но, потрогав гладкий животик, сказал: "Это самое лучшее".

Затем по тропинке проехала монахиня, похожая на двухколесную летучую мышь, и Иоахим сделал какое-то замечание, на которое Питер ответил: " я клотен",

это, казалось, вошло у него в привычку.

И работа шла своим чередом, уверенно, спокойно.

266

путешествует в дрейфующем рассвете

За ужином говорили об арт-коммунах (мы бы все собрались вместе и жили долго и счастливо), затем мы с Вандерлоо уехали в Брюгге, где жили его родители.

Прекрасный, тихий Брюгге.

Я пообещал себе, что когда-нибудь проведу там зимнюю неделю, в какой-нибудь чистой, простой комнате.

Да, я бы провел там классную неделю.

В Брюгге много каналов и тихих двориков.

Было уже далеко за полдень, когда мы выехали из Брюгге, направляясь в Глин, промышленный пояс Эно.

Вдоль дороги красное небо, изуродованные поля, тут и там металл и дым фабрики.

Когда мы добрались до Глина, в городе было тихо, улицы пусты. Мы спросили в бистро нужную нам улицу, наконец добрались до нее, темной, с выстроившимися вдоль нее маленькими одноэтажными домиками из красного камня, нашли нужную дверь и позвонили.

Это был Марк, подошедший к двери. Я не видела его много лет – с тех пор, как он приехал в Шотландию, чтобы повидаться со мной. Он сошел с рыбалки на пирсе Фэрли, спросил, где я живу, и его направили в дом моих родителей. Он сидел там и ужинал, когда мне позвонила (в то время я жил в Эдинбурге) моя сестра, которая выбежала в телефонную будку на углу, чтобы сказать мне, что этот тип, бельгиец, появился из ниоткуда, с окладистой бородой, объемистым рюкзаком и примерно десятью словами по-английски.

Она хотела знать, должны ли они направить его ко мне. Я сказал "да".

Поэтому они посадили его на поезд до Глазго и сказали пересесть там на другой поезд до Эдинбурга, куда он прибыл примерно через три часа.

Он был в пути около десяти дней.

Длинноволосый, с всклокоченной бородой, с рюкзаком (в нем были тома Фулканелли и Успенского) и высоким толстым посохом, он произвел небольшую сенсацию в кальвинистской кофейне, куда мы зашли поговорить на следующее утро.

В конце концов он пробыл в Эдинбурге две недели, и мы провели это время, гуляя и разговаривая, от Принсес-стрит до Лейта, от Калтон-Хилл до Артурово-Трона и от Томаса Рифмоплета до Рейсбрука, проходя мимо Уитмена и Генри Торо . . .

И вот он снова здесь, на этот раз чисто выбритый, выглядящий моложе, хотя был на пять лет старше, и я был рад его видеть. Мы взяли

фламандский уик - энд 267

обняли друг друга за плечи. ‘ Мы ждали тебя, - сказал он.

Позади него стояла Марта, "мать" группы, с глазами, похожими на анемоны, и на всем ее лице были написаны эмоции.

Я представил Вандерлоо, и мы прошли в гостиную, где он и я были представлены Жаку, мужу Марты, и трем детям, а также Максу, поэту, его жене и девушке Марка. Из-за этого там собралась совсем небольшая толпа.

Стол был уже накрыт, и мы сразу же сели за него, чтобы поесть, выпить и поговорить: праздник единения.

Четыре часа спустя мы все еще были за этим занятием. Макс, который до этого упорно пил вино, теперь заговорил о смерти, розовой смерти.

Писать для него было не общением, это уже было "потусторонним существованием’. Когда он возвращался домой из банка, где работал, он герметично запирался в своей комнате, пил вино, курил восточные сигареты и писал свои (болезненные для девятнадцатого века) стихи. Его жена, которая была на восьмом месяце беременности, сказала, что он слишком погружен в себя, ему следует бросить работу в банке, и он будет менее одержим смертью. Возможно, она была права. Как бы то ни было, торжественно сделав свое заявление, Макс снова погрузился в себя.

Тем временем со стола убрали, общий разговор (революция, сообщества, писатели, книги, наркотики, дети, образование, буддизм) продолжался, а затем стал более подвижным – пока в какой-то момент Марта драматично не вышла в центр комнаты и, размахивая сигаретой в воздухе, полурыдая, с глазами, полными слез, с телом, трепещущим пламенем, произнесла длинную, бессвязную речь, в которой сказала, что это счастье, что я существую, что она верит в меня, что я притворюсь, что не понимаю, к чему она клонит, да. Я бы просто сидел и смотрел, как она "выставляет себя дурой".

Чтобы разрядить атмосферу, я предложил прогуляться под звездами.

Было четыре часа утра, и я разговаривал в углу с Жаком и Марком. Вандерлоо разговаривал в другой части комнаты с Мартой и женой Макса. Сам Макс был в пижаме, а девушка Марка спала в "звериной красоте" на полу.

Потом кто-то предложил еще раз прогуляться. На этот раз мы сели в машины – Вандерлоо и я, Марта, Жак и Марк - и отправились в лес неподалеку, прекрасный солидный буковый лес, над которым только начинал брезжить рассвет.

Мы шли через лес (теперь мне отчаянно хотелось немного побыть в тишине), среди буков и кустов остролиста, и в

268

путешествует в дрейфующем рассвете

небо. и в лесу было прохладно, особенно потому, что мы не спали, а говорили, и говорили, и говорили.

Некоторое время мы все лежали, растянувшись на траве, наполовину спя, наполовину наблюдая за восходящим солнцем и росой на паутине, но было слишком холодно, чтобы чувствовать себя комфортно, поэтому мы вернулись в дом, и все отправились спать, задернув занавески, чтобы не впускать воскресный дневной свет.

После кофе и булочек в начале дня Марк, его девушка и Марта сопровождали нас с Вандерлоо в Монс, чтобы осмотреть город перед возвращением во Францию. Предполагалось, что это будет тихая прогулка продолжительностью около часа или около того, но в итоге мы снова оказались в кафе, выпивая по кружке пива и болтая без умолку.

Было уже далеко за полдень, когда мы наконец выбрались на дорогу домой. Ту ночь я провел у Вандерлоо, роясь в его книжных полках на китайском и санскрите, а на следующее утро сел на поезд из Мо обратно в Париж с фантастическими книгами в чемодане и маленьким фламандским огоньком, мерцающим в моем мозгу.

Трава на улицах антверпена Среди всех туристических центров старый антверпен занимает первостепенное место.

Макс Элскамп

Я влетел в Антверпен во главе урагана со скоростью 120 миль в час. Не знаю, откуда это взялось, может быть, из адских дыр Исландии, перевернуло Северное море вверх дном, нанесло удар по Британии, задело Скандинавию, пронеслось над Голландией. Именно там я его и встретил, недалеко от Дордрехта, когда ехал из Амстердама – провода тянулись вдоль линии, так что поезду пришлось возвращаться в Дордрехт, где нам пришлось сесть на автобус до деревни кукольных домиков, оттуда другим поездом до Розендаля, где мы, наконец, сели на сквозной поезд до Брюсселя. Все это позволило мне познакомиться с Поэпке, банковским клерком, который занимается обменом валюты в поезде между Дордрехтом и Розендалем и может сказать: "Не хотите ли обменять деньги’ на тридцати языках, включая эскимосский (вы никогда не знаете) и валлийский. Также Элсе, которая работает внештатным переводчиком в Брюсселе международных организаций. Но ближе всего ко мне подошел the wind. И вот это было в Антверпене, когда я сошел с поезда той ночью, срывая телевизионные антенны со съежившихся крыш, разбивая вдребезги все стекла в поле зрения и в общем, весело проводя время. Газеты (я видел их утром) уже сидели за своими машинками, выбивая на нем заголовки. - Гроте Штормштадт в онце Гевестен, - сказал

Gazet van Antwerpen. - Северо-Западные Земли, - сказал Het Волк. "Орки бушуют над нашей Землей", - said И так далее.

Хаос в Веркире! Катастрофа в Вестландии!

Ветер нес меня по темным улицам с закрытыми ставнями. Унесло меня на рынок Святого Якоба, вдоль Кипдорпа, на Сент-Паулюсстраат, где я увидел одноглазое заведение, предлагающее жилье со специальными условиями для путешественников, поэтому я ворвался туда, принеся с собой несколько миль урагана, и там была комната, высоко на шестом этаже, по длинному 269-му

270

путешествует в дрейфующем рассвете

узкая лестница, я открываю дверь и падаю в кровать, и да, так будет лучше. Изображение Rosa centifolia foliacea на стене, розы со ста лепестками.

Сырое синее утро:

Грохот грузовиков

вдоль бесчисленных набережных

Батавиастраат, Монтевидеостраат

солнце вечно

неограненный алмаз

пока Нове Анна из Копенгагена unloads tomato juice

Мария Хосе пересчитывает свои деньги

в Карибском баре.

Там была медноволосая красавица из Брабанта, наблюдавшая, как лодка Лоэнгрина по-вагнеровски плывет вверх по Эскоту. А еще там был коммунист-гедонист из Старой Зеландии Танчелин. И Элои Слейтер, у которого не было больших идей – больших глупых идей, которые вращают механизм истории

– но просто хотел наслаждаться своей жизнью и поощрять других наслаждаться своей. Все в "Хрониках Антверпена", Семини Боже! И разве шкиперы "ривера" не были сборищем диких керлов-анархистов, которые не с радостью терпели власть? И не было места ранг с klompdragers и turlupins и homines intelligentiae? И разве Томас Мор не отсюда опубликовал свою Утопию? Так что, если вы спросите меня, какого дьявола я должен приезжать в Антверпен, не имея в кармане необработанных алмазов, то у вас есть свой ответ: Семини Бог – помимо простого шатания туда-сюда, которое происходит без всякой причины.

Итак, это Ваалсекай и Влаамсекай, Ван Дейккаай и Йорданскай, Броуерсвлит и Анкерруи, Паарденмаркт и Клапдорп, Мелькмаркт и Эйермаркт, Влеминдквелд и Шойтестраат . . . .

Час за часом ветреной синевы.

трава на улицах антверпена 271

Свежеиспеченный англичанин-экстраверт с маленькой бородкой и в больших очках весело вальсирует по кругу.

"Красавчик Жюльен’ стоит у прилавка, накрахмаленный воротничок поднят, накрахмаленные манжеты широко расстегнуты, пьяный Байрон, а по бокам от него двое его дружков, худой и длинноносый персонаж, который может быть реинкарнацией Вийона, и плотный джентльмен средних лет в кожаном пальто прямо из романа Сименона. Есть еще Вилли, неровный старый псих с седыми волосами вокруг головы, который бродит от пива к пиву, потирая руки и бормоча мрачные секреты. А за соседним столом сидит парень с окровавленным бинтом на кулаке и в нем кружка пива, угрюмый, угрюмый. Остальное - шумный фон, разговоры, музыка, позвякивание наличных. Мы в кафе под названием De Muze.

Эх , оказаться бы в Англии

теперь, когда наступил апрель

поет освобожденный англичанин. "Ах, весна", - продолжает он гиперлирически, "сладкая, прекрасная весна".

Жюльен сердито смотрит вверх: ‘Весна - это плачущее окно!’ - кричит он.

Англичанин открывает рот в притворном изумлении и кивает головой с преувеличенным одобрением:

"Это интересная строчка, - говорит он, - но это всего лишь одна строчка".

"Я человек одной линии", - величественно заявляет Жюльен, выпрямляясь и возвышаясь над маленьким англичанином.

- Тебе нравятся мужчины с двумя линиями?

‘ Мне нравятся женщины, ’ хихикает Англичанин. Затем он говорит Длинноносому:

- Он поэт? - спросил я.

‘ Это лев, - говорит Длинноносый. - Он тебя съест.

"О, не сейчас, пожалуйста, - говорит англичанин. - В это время ночи у меня невкусный вкус".

Всеобщая пауза. Жюльен возвращается к своему пиву. Длинноносый безумно смотрит на англичанина.

‘ Ты выглядишь пьяным, ’ говорит Англичанин Длинноносому.

‘ Ты выглядишь глупо, ’ говорит Длинноносый.

"Давайте послушаем музыку", - говорит находчивый англичанин и, вальсируя, подходит к музыкальному автомату, размашисто достает монету из кармана и заводит музыку:

‘Я хочу быть избранным...’ - поет чей-то голос. Жюльен отрывает взгляд от своего пива:

"Я избран!’ - рычит он.

272

путешествует в дрейфующем рассвете

На улице холодно, шторм по-прежнему свирепствует вовсю, на улицах нет никого, кто мог бы спросить дорогу, а я хочу добраться до другого места под названием Де Энгель.

Некоторое время я бреду по нему в ветреной темноте, ничего не добиваясь, потом вижу, что кто-то идет ко мне по тротуару, молодой парень, весь закутанный. Я останавливаю его, спрашиваю, как добраться до Энгеля. Он на мгновение замолкает, потом говорит:

- Я тебе покажу. Не могу объяснить. Я под кайфом. Почти всегда под кайфом.

‘ По какому поводу? - Спрашиваю я, когда мы сворачиваем на боковую улицу.

‘Шитраал, ’ говорит он.

‘Что это? - спрашиваю я.

‘Смесь Непала и Афганистана", - говорит он.

‘ Хорошо? - Спрашиваю я.

‘Неплохо, ’ говорит он.

‘ Попробуй это, ’ говорю я и предлагаю ему немного моей травы нула.

‘ Откуда ты? ’ спрашивает он.

‘ Париж, ’ говорю я.

" Alors, tu es Parisien", - говорит он.

‘Более или менее, ’ отвечаю я.

‘Я - житель Антверпена", - говорит он.

‘ На что похоже в Антверпене? - На что похоже? - спрашиваю я.

‘ Под кайфом, ’ говорит он и смеется.

- Это Де Энгель, ’ говорит он.

‘ Как насчет чего-нибудь выпить? - Спрашиваю я.

‘ Хорошо, ’ говорит он.

Это время великого тихого дрейфа и эпоха полярного сияния borealis. Поселенный в разлагающемся городе, мастер Ункебанк играет на кларнете с синими тонами. Душа в душу. Джефферсон забирается в свой самолет, Криденс ищет чистую воду. Это настоящее дерьмо, нарисуйте из него шедевр. Джо под кайфом уехал в Мексику, сочиняет стихи о мескалине.

Этот хрустальный череп. Решение. Земной алмаз. Дело не в том, что это значит, а в том, что он делает, но также и в том, что это значит. В стране, лишенной негативистской диалектики, всегда найдутся сумасшедшие. Расторопные люди в Англии, прыгающей по комьям. Кит, Уилл и Дилан. Люди рассвета Франции: Бретон, Арто, Батай, Шар и Валери. Космические знаки.

Не так давно это было весеннее небо, клочковатое белое облако и радуга, кружащаяся вокруг раскаленного солнца. Идеальный. Прохладная эйфория.

Белый мир. Тихо. Обнаженная девушка затихла. Красная дакини выплясывала.

Золотая египтянка плавает. Желтое тело обожаемо. Коричневый,

трава на улицах антверпена 273

красный, желтый, белый, коричневый, желто-красный. Космос. Создать космос.

Земной алмаз. Решение из растворения. Искусство, опасный танец. Сломай себе шею. Странствия. Темные улицы, голубые горы.

Комнаты и острова. Облака поэзии, подумал он, облака поэзии, но где молния? Эстетика света. Эригена. Арабы.

Средневековый призрак на улице Сен-Виктор увидел его, сияющего, в то время как полицейские собрались, как летучие мыши, вокруг Mutualité. Солидарность народов Индокитая. Обожаемое желтое тело. Под красным флагом, очищающий ветер. Не политизируйте искусство, искусственно создавайте политику. Синтез, танцующий синтез.

Очищающий ветер. Холодный ветер рассвета. Начало, начало.

Когда-то я жил среди свиней, теперь я живу среди чаек. Академия чаек.

Даосские ученые и поэты. Хладнокровные, ясные, танцующие, смеющиеся души. Военный министр хмурится и проповедует свои ценности в бронированных танках.

Они казнили Хай Кана. Они преследовали Брехта. Они – не дрейфующие, не танцующие. Которые не знают диалектики. Монолюди.

Сокращение жизненного пространства. Итак, романтики отправились в пустыню разума Гоби. Если вы привяжете тонкие движения к менее тонким движениям (даже если вы их одобряете), которые сами по себе таковы ... очень тонкое затеряется в суматохе, поэтому все это должно происходить на разных уровнях. Столепестковый лотос растет на своем собственном пространстве.

Мастер Ункебанк понимает. Мастер Ункебанк курит траву нула и понимает. Ты кто такая? спросила гусеница. Современный поэт - рыбак зимой. Эскимос учуял, где находится земля. Вы знаете историю об эскимосе, который отправился в Индию?

Это я. На байдарке. На байдарке без названия. Выпьем за Элоя, Элоя из Антверпена.

На следующее утро я сажусь в поезд, идущий в Париж. Двое марокканцев в купе, в отпуске с голландских заводов, едут домой; американская девушка с рюкзаком читает "Научный анализ личности" (что бы это могло сказать о мастере Ункебанке?); и мужчина (он оказывается южноафриканцем из Йоханнесбурга), читающий английскую газету. Это дает мне возможность быть в курсе последних новостей. Советы выступили против бурятских буддистов и женщин, носящих брюки; а Мохаммеда Али выдвинули на кафедру поэзии в Оксфорде ... Так что все в порядке.

Я иду спать.

В нескольких километрах от французской границы таможенники садятся в поезд. Меня просят открыть мой чемодан. Мужчина роется в нем:

‘ Что это? Он поднимает пакет.

-Книга.

- Разверни это.

274

путешествует в дрейфующем рассвете

Он берет ее, рассматривает, нюхает, листает страницы. Затем он говорит полицейскому в штатском, который подошел сзади и расспрашивает двух марокканцев: "Где ваша касба?"

- У меня здесь есть книга.

- Хорошо, я взгляну на это.

Он заканчивает жарить марокканцев на гриле, затем приходит за книгой и спрашивает мои документы. Я даю ему свою карту поведения. Он просматривает мою карточку, затем изучает книгу, листая ее страницы, как и предыдущую, возвращаясь к названию, которое гласило:

психокосмическая эволюция

автор: профессор. Конрад Ункебанк

при исследовательской поддержке

И. М. Шитраал

‘В чем дело? ’ спрашивает он.

"Расширяющаяся вселенная, - говорю я, - с психической и физической точки зрения".

- Где ты это купил? - спросил я.

- В Антверпене.

- Почему вы купили его в Антверпене?

‘ Потому что именно там я на это наткнулся. Я покупаю книги повсюду.

Он обдумывает мои показания, затем снова смотрит в книгу, складывает два и два и у него возникают подозрения.

‘Я хочу, чтобы ты сошла с поезда на следующей станции", - говорит он.

‘ Почему? - Спрашиваю я.

‘Объяснения позже", - говорит он и исчезает с книгой и моей карточкой. Тем временем таможенник добросовестно роется в моем чемодане, откупоривая тюбик зубной пасты. Теперь он пытается открутить каблуки у моих туфель, лапая все, что попадается на глаза. Он ищет марихуану, героин и всю чертову фармакопею, и, черт возьми, не находит этого. Если вам интересно, где моя трава нула, то она невидима. Наконец таможенник оставляет меня в покое и направляется к южноафриканцу. Он послушно стучит по магнитофону этого человека, когда возвращается полицейский.

‘Все чисто", - говорит он таможеннику и отдает ему мою книжку и карточку, ничего не говоря мне. Должно быть, он пошел свериться со своим секретным списком книг о плохих людях, и профессора Ункебанка в нем не было. Что было очень хитро со стороны профессора Ункебанка, и очень удачно для меня.

Снова в знакомой парижской подземке, направляясь к себе домой, я ловлю себя на том, что пою:

трава на улицах антверпена 275

Теперь Синдбаду было плохо

в Лондоне и в Риме

в плохом на Тринидаде

и в два раза хуже дома . . . .

Откуда, черт возьми, это взялось???

Как набегающая волна

Она войдет в дом, и в the body.

Канха

Той весной я бродил по Югу, в окрестностях Арля, на равнине Кро, в Ле-Сент-Мари-де-ла-Мер и в Камарге. Из всех мест, через которые я прошел, именно Камарг привлек меня больше всего и заставил напрячься в ожидании.

Страна озер и болот. Страна ветра, одиночества и тишины. Страна света, где вода становится светом, где течение становится сущностью. Нагота, аскетизм, монотонность, абстракция.

Заросли тростника, колеблемые ветром; сердитый синий шквал дождя, проносящийся сквозь солнце; белый песок, испещренный потоками ветра и воды; змея, скользящая по грязи; тушка птицы, наполовину съеденная солью, потому что соль повсюду, земля пропитана ею. Камарг - это иероглиф, изображающий обрубок ветки, выступающий над поверхностью болота, или идеограмма раковины, инкрустированной песком. Это быстрое волнение при виде гибких форм на покрытой рябью воде и ощущение, что в любой момент вы можете встретить эту девушку, эту женщину, "на ее гладких ногах все еще чувствуется соль первобытного моря". . .

Когда я увидел ее в то утро, на ней было темно-красное пончо.

Длинные, очень длинные черные волосы. Все мое существо содрогнулось, когда она появилась на дороге, настолько по-южному она была похожа на индианку.

Она жила в Лионе, но несколько дней провела одна в маленьком каланке на побережье недалеко от Марселя, где родилась. Она только что выехала в Камарг на целый день и собиралась вернуться вечером.

276

как набегающая волна 277

Мы провели вместе день и добрую часть ночи. Было около пяти утра, когда мы вернулись в Марсель, проезжая через все еще спящие пригороды. Затем мы поднялись на меловой гребень, поросший дубовым кустарником, серым и темно-зеленым, занимающийся рассвет, запах моря – и спустились к каланке. Крик чайки там, на рассвете, в нем собралась вся жизнь.

Мы встали около десяти. Пока она готовила завтрак, я взобрался на склон, чтобы посмотреть на это место с высоты птичьего полета. Ручей между меловыми утесами, кучка хижин, голубой дымок, поднимающийся в прохладном утреннем воздухе, лодки в гавани, два или три рыбацких домика. Именно в таком месте мне нравится жить ... Я увидел, как она подошла к двери хижины, помахал рукой и спустился к ней.

Пока мы ели хлеб с кофе, мимо нас прошли трое швейцарцев, членов женевского дайвинг-клуба, направлявшихся завтракать в кафе.

Оказалось, что накануне вечером они достигли монументального куита с пастисом, вином и коньяком и были довольны собой.

Капитаном команды был маленький каштановый бородач в красной клетчатой кепке на голове, который всегда говорил остальным: " Ne soyez pas si Suisses en quelque sorte!" (‘Не будьте такими чертовыми швейцарцами!’). Крупный мужчина с молочным лицом был коммивояжером в шоколаде. Затем был жандарм, геолог-любитель, который всегда подбирал камни и интересовался их происхождением.В тот вечер они пригласили нас на раклет в их каюту.

Мы вышли на мыс по узкой тропинке среди камней и кустарников, взбираясь вверх, пока не оказались значительно выше каланки и не пошли вдоль горизонта, на открытой местности. Пустынные цветы среди скал, интенсивная концентрация красок, тем более примечательных своей редкостью. Это глубокое влечение к пустынному ландшафту, когда мысль сосредоточена только на одном или двух признаках, доведено до своего рода безумия, а "нормальность" - это состояние мягкой непоследовательности. Ромарин с голубыми цветками. В ноздрях ощущается сильный аромат тимьяна.

Идем туда вместе, по этой узкой тропинке, в открытости. С этими признаками интенсивной жизни вокруг нас.

Мы направились прямо к оконечности мыса, наблюдая, как море набегает на скалу и как там танцуют чайки. На краю пропасти, вместе:

278

путешествует в дрейфующем рассвете

как морские птицы на утесе

всегда полон желаний

всегда на острие ножа.

На острие ножа. Пусть не будет разговоров о любви. Пусть ничто не притупляет остроту реальности. Ничего сентиментального, ничего социального. Внезапный и абсолютный, и хотя есть искушение остановиться, оставь это таким, чистым и ничем не обремененным, чистым, как набегающая волна ("полый изгиб волны, которая вот-вот разобьется", - сказала она), да, осознай волну.

Размышляя обо всем этом бессвязно, мы спускались по узкой тропинке с мыса, а затем возвращались в чистую страну десяти слов, наблюдая отражение солнца в море:

солнце отражается в бегущих водах

драгоценный камень для ее наготы.

В тот вечер в каюте швейцарца собралась большая толпа. На столе стояла огромная тарелка с печеным картофелем, сверкающий ряд бутылок белого вина, и жандарм Анри потел у большого камина, где на дощечке, повернутой к пламени, лежал огромный кусок швейцарского сыра. Он подносит ее к огню, пока она не станет мягкой и ее можно будет соскребать, затем берет в охапку и большим ножом соскребает мягкость на тарелку, затем начинает все сначала, раскрасневшийся и услужливый, поливает доску водой, когда она загорается, отпускает грубые шуточки ("не будь таким швейцарцем!") с капитаном, который излагает свой швейцарский шовинизм (и все это так шумно и нереально), говорит, что прошел бы через страну на север (то есть Германию) с огнеметом, и как сильно он ненавидит даже то, что он делает. услышать язык, который он называет "шнок".

В салоне жарко и накурено, вино заканчивается, а швейцарцы уже перешли с вина на шнапс, намереваясь получить

"карбонизес ’ (снова пьяный). Получение "карбониза’, кажется, является их любимым видом спорта, по крайней мере, на суше.

Единственный раз, когда они не становятся "карбонизированными ", это, должно быть, когда они находятся под водой.

Мы уходим около одиннадцати, намереваясь переночевать под соснами. Идите в хижину, возьмите спальные мешки, а затем идите по левому ответвлению каланки, пока мы не найдем удобное место.

как набегающая волна 279

Сосны, луна, шум моря. Мы берем друг друга там, под большим диким сиянием луны, под изгибами и водоворотами моря там, в темноте. И когда мы снова замолкаем, я благодарен всему мирозданию за то, что она со мной, за всю ее красоту: волосы, челюсть, грудь, живот, ягодицы, влагалище, за всю прелестную субстанцию ее существа, и мы лежим там вместе, наблюдая, как верхушки сосен колышутся от поднявшегося легкого ветерка, а луна плывет по небу в облаках, пока мы снова не погружаемся в наш собственный бред.

Пещера в великой горе глубока. Там обрывается весь мир.

Тот, кто знает драгоценность духа, которая расцветает во Врожденном, знает путь. Кто еще знает это среди всех болтунов?

Тот, кто успокоил свой ум радостью во Врожденном, достигает суверенного присутствия в этот самый момент.

Тот, кто понял это, понял все.

Это лучшая из гор, место величайшей радости.

Когда вся земля собрана в тело, слово и дух идут далеко.

Если я скажу, что то, что я пытаюсь здесь написать, каким бы неуклюжим это ни было, является метафизическим текстом, хотя и не как философы, если я даже зайду так далеко, что скажу, что моя встреча с той девушкой была метафизической, свиньи, и я их не виню, будут хихикать. Попирая ногами тонкую физику жизни, они едва ли могут иметь хоть малейшее представление о метафизике. Рейсбрук говорит о ‘существенной встрече с Богом в наготе своего существа’. Это то, к чему я пытаюсь прийти.

Чисто физическое восхождение в метафизическое, за пределы личной связи. Хотя я бы никогда не стал говорить о ‘Боге’. Мой мир - это не мир Бога.

Раньше мир был полон Бога, теперь он полон Человека, и я не чувствую себя дома ни в том, ни в другом. Оба они шумные, тяжелые и обременительные.

Для меня свободная игра пустоты-полноты и истины, которая есть чистая волна – ненадежная форма, озаренное ничто, сила, не знающая господства, – поднимающаяся из нее.

Истина, как где-то говорит Гегель (раньше я так много читал по философии), - это бред, в котором растворяется каждый из участников, но который, как только это растворение завершено. сам по себе прост и прозрачен. Прост и прозрачен. Почти ничего.

280

путешествует в дрейфующем рассвете

Днем того же дня мы отправились навестить вдову немца, который жил в каланке, зарабатывал на жизнь рыбаком и утонул у мыса Кейп пять лет назад.

Я обратил внимание на книги на полках: Гессе, Рильке, Ницше (одна строчка в "Ницше" подчеркнута: "Я один, и я хочу быть наедине с чистым небом и морем ’.) Но что поразило меня больше всего, так это музыкальный инструмент, который теперь стоит в комнате наверху, над которым он работал, когда умер: струнный инструмент с основанием в виде упавшего ствола дерева. Я сам никогда не играл на музыкальном инструменте, но в течение многих лет у меня была идея о музыкальном инструменте, уникальном, который играл бы абсолютную музыку.

Я хотел бы знать этого человека. Также пытался выразить каким-нибудь неотредактированным звуком то, что было глубже всего в нем самом.

Два дня спустя я сошел с вокзала Сен-Шарль в Марселе, направляясь в Париж и на север (‘Ты приходишь и уходишь, ты приходишь и уходишь, чем все это закончится?’). Было прекрасное, ясное весеннее утро, и все это было в ее глазах. Мне пришла в голову строчка из греческой антологии: ‘Нет девушки прекраснее тебя, нет девушки, которая когда-либо смотрела на солнечный свет", - и я произнес ее вслух. На перроне этой станции, рядом с поездом, в нескольких милях от него танцевало море с тысячью сверкающих на солнце волн.

Ночь в Барселоне

Поток красоты , который человек получает глазами Платон

Испания (и в этом, конечно, она лишь представительница, часть мира с мангистаулами) охвачена гигантским рекламным зудом, по крайней мере, на этой прибрежной дороге, ведущей к Барселоне. Мало того, что каждая ферма окружена четырьмя или пятью огромными разноцветными щитами площадью 400 квадратных футов, рекламирующими все, что угодно, от виски до трусов, но у них даже есть реклама, плавающая в соленом море. Если вы собираетесь плавать в этой части испанского побережья, особенно если вы один из тех профессионалов, которые продвигаются вперед, опустив лицо в воду, не особо глядя по сторонам, будьте осторожны, чтобы не столкнуться с йогуртами – да, вот они плавают, и вот они покачиваются, реклама йогуртов, огромные ванны, похожие на китовые, точные копии настоящих маленьких блюд, и веселые купальщики, резвящиеся и развлекающиеся вокруг них. В этом есть что-то почти мифологическое. Я имею в виду, заставляет ли людей этот йогурт, приготовленный прямо посреди природы, воспринимать его как часть природы, как они воспринимают деревья и горы? Когда их отпуск заканчивается, они вспоминают естественные сцены своей радости и свободы, когда они видят синее стихийное море, набегающее на вечно девственные берега, видят ли они также эти большие ванны, подпрыгивающие на картинке, и когда они произносят про себя такие мистические слова, как Коста–Брава–Солнце–Море-Пляж, произносят ли они также Danone, торговое название этого конкретного продукта?

Может быть, еще есть поэты, которые будут слагать оды Данон, как Теннисон слагал оды Эноне? Станет ли Данон новым богом моря? Было ли это у Посейдона, этой мифической старой соли? Рождается ли сейчас ребенок, который вырастет с мыслью, что эти ванны всегда были здесь, что они являются неотъемлемой частью морского пейзажа, и, может быть, задастся вопросом (как тот ребенок в стихотворении Сэндберга), что рекламирует sun? – в стихотворении это луна, я знаю.

281

282

путешествует в дрейфующем рассвете

Я шел по этой дороге два дня назад. Я бродил по району Корбьер (интересный район с порочными небольшими грядами белых холмов в ландшафте Колорадо) и решил спуститься дальше и взглянуть на Испанию с побережья. Итак, я поехал в Перпиньян, где с трудом можно было передвигаться из-за пробок, огромных цирковых полчищ на каждой площади, сигналящих и кипящих от злости, но, по-видимому, ни к чему не приводящих, и нанял машину, которая перевезла меня через границу до Ампурии. Там, проведя пару часов на пляже и прогулявшись по греко-римским руинам, серым стенам и оливковым деревьям, мозаичным полам с морским рисунком, я провел ночь на песке, а на следующее утро, после неспешного купания и еще одной прогулки вокруг руин, снова выехал на главную дорогу, направляясь в Барселону.

Наконец-то я добрался с двумя загорелыми парнями из Бирмингема до дребезжащего "Форда" (они сказали мне, что это "Форд", мое собственное техническое ноу-хау появилось где-то в эпоху неолита), который с грохотом подкатил к кемпингу всего в паре миль от города, где мы расстались, и я отправился в Барселону один.

Отель, в котором я остановился той ночью, представлял собой какой-то древний дворец с повсюду расставленными колоннами, потускневшими зеркалами и коричневым освещением, едва проникающим сквозь пыльный полумрак. Кажется, он назывался El Paraiso. Из-за явной изношенной элегантности и ветхости я никогда не видел ничего подобного.

Но впереди было кое-что получше. На следующее утро я спокойно шел по улицам Барселоны, занимаясь своими делами, когда это отвратительное чудовище с воем возникло передо мной, как ночной кошмар. - Что это? - спросил я. Я спросил прохожего. ‘Это церковь, - сказал он, - это церковь Гауди’. На мгновение я подумал, что "Гауди", должно быть, барселонское прозвище Бога, настолько сильно это видение потрясло мои нервы, затем я вспомнил об архитекторе, которому взбрело в голову превзойти гротеск гротеском, барокко барокко и воплотить свое интуитивное видение в камне во славу Святого Семейства, которые, сколько бы в свое время они ни были заняты жильем, никогда в своих самых смелых мечтах не могли себе этого представить. Это превзошло Данте, это превзошло Сведенборга, это положительно превзошло Попокатапетля.

Я шел дальше – ‘живи и уходи", вот мой девиз. И в итоге около полудня оказался в кафе недалеко от станции метро Triunfo Norte, где заказал пиво с тапас (сначала тарелку анчоусов с хлебом, затем, все еще будучи голодным, тарелку оливок с еще большим количеством хлеба) и стал любоваться миром. И что же я увидел? Я видел, как мимо проехал фургон с рекламой фильма "Эль Хиджо с Джесси Джеймсом; затем я увидел, как проехал второй фургон с рекламой "Панико в Бангкоке"; и

ночь в барселоне 283

довольно скоро я увидел, как мимо проехал третий фургон с рекламой El Regreso de Fu Manchu. При этих словах меня охватила меланхолия. Накануне это был йогурт, а теперь Фу Манчи. Я почувствовал ужасную меланхолию. Пиво тоже оказывало свое действие. Пиво всегда навевает на меня меланхолию. Я начал задаваться вопросом, что я делал в Барселоне, какого черта я вообще туда приехал, мне следовало остаться в Корбьере, подальше от йогуртов и Фу Манчи, и я сказал себе вслух: ‘Ты чертов идиот’. Но не успел я это сделать, как чистильщик обуви, который устроился со своей коробкой в нескольких креслах от меня, чтобы передохнуть, думая, что я обращаюсь к нему, подошел, чтобы заняться делом. Так вот, я никогда в жизни не чистил свои ботинки до блеска, и на этот раз не собирался этого делать, но мне так понравился внешний вид этого маленького человечка Чарли Чаплина, что у меня не хватило духу сказать ему "нет".

Единственная трудность заключалась в том, что на мне были японские резиновые босоножки, называемые щипцами, которые, помимо подошвы, состоят из двух тонких ремешков, соединенных на большом и втором пальцах и удерживаемых ими. Они совершенно неприметны для обуви. Но это была небольшая трудность. Прежде чем между нами могло возникнуть какое-либо недопонимание, я порылся в своем рюкзаке и вытащил пару хороших ботинок, которые я подарил чистильщику, и он немедленно приступил к работе. Он великолепно справился с этим. Мои туфли сияли. Я поблагодарил его и заплатил, он поблагодарил меня, положил деньги в карман и отправился по своим делам. Вскоре после этого я ушел, надев пару носков и туфли. От этого я почувствовал себя лучше. Есть что-то особенное в том, чтобы иметь хорошую пару пинков на ногах.

Ранним вечером, проведя большую часть дня в районе гавани, где проходила военно-морская выставка, где современные корабли были пришвартованы у великолепной Санта-Марии и где я увидел за прилавком в магазине красивую молодую темноволосую девушку, с которой – Боже, она была прелестна – я попытался поговорить по-испански, я оказался в том, что, как я теперь знаю, было Barrio Gotico, готическом районе, который полностью заслуживает своего названия. Это мрачно. Это религия и история, два удручающих предмета (назовите мне метафизику и географию в любой день). Длинная, изможденная, внушительная архитектура, полная мрака, и улицы, которые приводят вас к непреодолимому вопросу – ‘О, не спрашивайте, что это, давайте пойдем и нанесем наш визит’, как сказал мужчина (он всегда появляется в самых убогих районах).

Итак, дождливым днем я брожу по этому мрачному готическому району и захожу в это странное здание, представляющее собой огромную церковь с часовнями, построенными в темных нишах по всему периметру ее стен, и которое в то же время является общественной площадью, где люди переходят с одной улицы на другую, большой темной площадью с мутно-желтым

284

путешествует в дрейфующем рассвете

зажгите свет вокруг алтаря, где идет служба. Это настоящий ужас перед таким местом, пропитанным запахом благочестия, и со знаками благочестия, висящими повсюду на железных решетках, закрывающих часовни: восковые руки, восковые ноги и сердца, привязанные бечевкой к прутьям в благодарном воспоминании или предвкушении чудес. В одной часовне происходит венчание, в другой – крещение - и все это время темная толпа движется сквозь темноту от одной серости к другой. Я снова выхожу на улицу, где есть что-то вроде монастыря с колоннадами и парой лебедей, плавающих в бассейне с водой, парой дегенеративных лебедей, плавающих в сомнительной воде, бледных в вечерней темноте, опускающихся среди ужасных готических камней.

Я направляюсь на рамблас и некоторое время брожу там с прогуливающейся толпой, мимо цветочных киосков и столиков кафе, пока ночь по-настоящему не сгущается. Затем я спускаюсь в Баррио Чино, китайский квартал. Символическое путешествие – из кошмара истории в Китай разума!

Итак, я там, внизу, в жарком, бурлящем маленьком кафе, с жарящимся цыпленком, брызжущим жиром на голубом огне в закопченном углу, и светом, падающим на накрашенные губы и глаза королев, фей и других ночных созданий, и толпой, набившейся в эти узкие проходы, толкающейся мимо винных погребов и баров ( Сан–Франциско–Техас-Моби Дик), и где еда лежит рыбная, яркая и пахнущая на подносах, в бочках, в ведрах, цепляющейся за воздух.

‘ Йуп-йуп! йуп-йуп! " – это американский морячок, выходящий из отеля с каталонской шлюхой: " йуп-йуп! йуп-йуп! - кричит он кучке старых виноделов в кафе. "Йуп-йуп’, что это: детский крик триумфа правнука большого вождя Задумчивых Буйволов? – что-то в этом роде. "Да-да-да! ’Америка звонит. Техасский Тим в ярости.

Еще трое поднимались по улице, держась за руки, большой, средний и маленький, в таком порядке, три моряка-янки, совершенно пьяные, распевающие:

У меня есть девушка с зелеными глазами

Она идет ко дну, как подводная лодка

Йоо! Йах! Йии!

(последние три звука произносятся большим, средним и маленьким соответственно). Америка зовет снова. Америка зовет.

" Me cago en la puta ’ (Я сру на суку), - мрачно говорит испанец, жуя злую перчинку.

ночь в барселоне 285

А потом становится тише, темнее и несчастнее, я далеко, в конце улицы, которая, кажется, называется Калле Сан Пабло, далеко, в тупике Калле Сан Пабло, где больше не видно женщин, только мужчины, трахающиеся в грязных забегаловках, с бледно-голубыми экранами телевизоров, мерцающими в темноте, да, это конец, с выкрашенным в бледно-зеленый цвет магазинчиком больничного вида, рекламирующим lavajes-сифилис, сифилитический конец сверхчеловеческого кровавого мира.

Поэтому я возвращаюсь по своим следам, обратно в шум и брызги живой, по крайней мере, реальности. И вот, проходя мимо винного магазина с большими окнами, я вижу эту смуглую женщину ошеломляющей красоты, которая останавливает меня как вкопанного на тротуаре, я зачарованно смотрю на нее, пока она не оборачивается, и вместе с ней поворачивается целый стол лиц, и она одаривает меня улыбкой, от которой у меня тает до мозга костей, и она говорит, сверкая своими божественными глазами: "le gusto", "Я тебе нравлюсь, ты хочешь меня, и я говорю

"си", - и толпа лиц с глазами, подобными монетам, утаскивает ее в шум, утаскивает ее в суматошный шум, в то время как я, пошатываясь, ухожу во тьму, к бурлящим животным водам вечного эроса.

Островной бред

Мы все идем по эксцентричному пути, и другого пути не существует, от детства до завершения.

Hölderlin

Паром вернулся на материк. Закинув рюкзак за спину, я выбрался на дорогу вверх по острову. Шел дождь. Равноденствие.

Сильные приливы. Вы могли слышать спокойную силу зеленых волн, лениво набегающих на пляж. Мир превратился в серую влажную зелень. Я никого не встретил по дороге.

Сняв себе номер в отеле в главном городе острова, я снова вышел купить еды. В продуктовом магазине мне подали сыр, когда мой взгляд упал на полку с бутылками золотистого виски, словно символом прошлого. Купив сыр и буханку хлеба, я купил также бутылку виски и, запасшись таким образом, вернулся в свою комнату. Было уже темно. Из своей комнаты я все еще слышал шум моря, убегающего в темноту. Я съел немного хлеба с сыром, а затем откупорил бутылку виски и (налегая на виски) ненадолго вернулся домой (время от времени я занимаюсь подобными вещами) в Скотландсфирдир.

богиня

с моря дует темный ветер

это

рассвет

темно-синие заросли мидий

корчиться

треск

соль

песок

отражает

его

Бассейны

пробудившийся

чайки

286

островной бред 287

и первый

покраснение

когда ты раскрываешь свой живот

окончен

the

остров

и наступает холодный и завывающий день.

На следующее утро, еще одним серым, моросящим днем, с серебристым горизонтом, я рано спустился к берегу – там двое мужчин с тележкой собирали водоросли – и прошел вдоль кромки прилива милю или около того, а затем медленно вернулся вдоль линии гальки, собирая ракушки: Венера яйцевидная

Venus sasina

Наемная венера ...

Затем я вернулся в отель, собрал свой рюкзак и снова отправился в путь по острову. Я направлялся к маяку: Маяку Китов, на крайней точке.

Путь к маяку был долгим, мимо небольших полей, удобренных ракитником, дюн и сосен, устричных парков и солончаков, и когда я добрался туда, я был единственным посетителем – туристический сезон закончился, – поэтому хранитель, чтобы избавить себя от необходимости карабкаться, позволил мне подняться на башню одному.

Наверху каменных ступеней находилась каюта стража, я прошел через нее и поднялся по нескольким оставшимся ступенькам на мостик прямо под фонарем. Дул сильный ветер, в небе разорвались серо-белые облака, зеленое море набегало на берег, зеленое море с голубыми отблесками здесь, бледные песчаные отблески там, и вся береговая линия острова была покрыта дымкой брызг.

Я постоял там некоторое время, затем вернулся в маленькую круглую, обшитую деревянными панелями и отделанную латунью каюту, единственной мебелью в которой была койка, вделанная в стену. Очевидно, им некоторое время не пользовались.

В хижине было два окна. внутри было очень тихо, хотя снаружи слышался приглушенный шум ветра. . . .

Я думал о других подобных комнатах в башне, которые я посетил: кабинете в башне в Калроссе, башне Йейтса в Голуэе и библиотеке Монтень в башне: "Это на третьем этаже башни ... По форме оно круглое, пол достаточно плоский, чтобы в нем поместились стол и стул ... В нем три

288

путешествует в дрейфующем рассвете

широкий, беспрепятственный обзор, шестнадцать шагов в диаметре ... Очень ветрено ... то, что туда трудно добраться, меня радует ... Я стараюсь там сохранять полное самообладание ...

Они называют этот остров (вероятно, потому, что его основание - известняк): белый остров. Возможно, также потому, что это место соли, место, где концентрируется соль, соль земли.

Поиск места концентрации - вот в чем суть моих путешествий, написание текстов о путешествиях как одном неделимом процессе.

Центр - это то место, где я выделяю себя.

Да, то, что я осознаю в глубине души, - это энергия (которая не очень хорошо знает, что делать с собой, и, возможно, предпочитает оставаться чистой, неопределенной энергией), преследующая дико гипотетические фигуры в открытом пространстве.

Во время очередного застолья с бутылкой золотистого виски эта песнь о детстве:

Березовые обряды

пустые вересковые пустоши

сырые небеса

невероятный снег

грядки с мидиями

крики чаек

затерянные острова

лунный свет

мокрый лес

панцири цапель

малиновые листья

темный дождь

заячьи лапки

вспышка молнии

письменные камни

начни сначала.

островной бред 289

Сижу на гальке, лицом к морю, вспоминаю слова Бодлера:

"В определенных, почти сверхъестественных состояниях ума вся глубина жизни раскрывается в зрелище, каким бы обычным оно ни было, которое предстает перед глазами", и определение вечности Боэция: "присутствие с неизмеримой интенсивностью бесконечной жизни".

Полнота жизни. Она существует при кажущейся неподвижности, отсутствии "интереса". Все занятия и интересы, которыми мы занимаемся и которые называются ‘жизнью’, являются для того, кто знает или желает (а желать - это, по крайней мере, частично знать) полноту жизни, совершенно несущественными, простыми развлечениями, неприятностями. Они не имеют ничего общего с глубочайшим желанием, жаждой жизни. В столь значительной части нашей жизни истина, жизненная правда, проникает лишь случайно и быстро заглушается или превращается в незначительность (даже поэзия может быть всего лишь своего рода словесным отклонением).

Поддерживать желание во всей его полноте - вот мой этос. Что я подразумеваю под "целостной формой" желания?

Желание может быть фрагментированным. Его можно свести к сотне маленьких удовольствий. До тошноты.

Желание во всей его форме неделимо. Это намерение всего тела, всего существа.

Вспоминая теперь Архилоха, первого из европейских лириков, родившегося на Паросе (несколько фиговых деревьев, козы на скалах) в Эгейском море, который писал о себе: "Я охвачен желанием ... Таким неистовым было желание, которое бушевало во мне, как море, и застилало мои глаза туманом", и о девушке:

"подобно зимородку на скале мыса, она взмахивала крыльями и взлетала".

Всегда исходная ситуация.

Последнее изображение, когда начинает сгущаться тьма (я весь день просидел на берегу):

На вершине хрупкой скалы сидела крепкая, сумасшедшая и решительная на вид олуша, рассекающая воздух крыльями, готовая улететь куда-то, интересно, куда именно.

Тунисский журнал

Откуда люди могут знать, к чему мы шли towards?

Аль - Хиррали

Давайте начнем с того, что молодой американец, член Корпуса мира, читал Рембо там, в гавани Марселя, и с нашего разговора о ‘диких мистиках’. Или лучше, с молодой девушкой, на которую приятно смотреть, стоящей у поручней корабля, ее голубое платье развевается на ветру.

В тот вечер была гроза, небо с грохотом разразилось над Марселем, а теперь солнце зашло в сильном приглушенном сиянии, и та девушка появилась, как могло показаться, из самой бури.

Что остается в голове

в омытой штормом пустоте:

голубое платье

дующий по ветру

и абсолютная живая красота

о ее шестнадцатилетнем теле.

Карусельные размышления в каюте площадью десять квадратных футов: Вначале Ли-цзы любил путешествовать. Адепт Ху-цюй Цзы сказал ему:

- Я слышал, ты любишь путешествовать. Что вам нравится в путешествиях ? "

"Для меня, - сказал Ли-цзы, - удовольствие от путешествия заключается в 290

тунисский журнал 291

ценю разнообразие. Когда большинство людей путешествуют, они просто созерцают то, что находится у них перед глазами. Когда я путешествую, я размышляю о процессах изменчивости.

- Интересно, - сказал Хучжу-цзы, - не слишком ли похожи ли ваши путешествия на путешествия других людей, несмотря на то, что вы считаете их такими разными. Всякий раз, когда люди смотрят на что-либо, они обязательно смотрят на процессы изменений, и человек вполне может оценить изменчивость внешних вещей, совершенно не осознавая свою собственную изменчивость. Те, кто бесконечно беспокоится о внешних путешествиях, не имеют ни малейшего представления о том, как приступить к осмотру достопримечательностей, который можно осуществить внутри. Путешественник за границей зависит от внешних вещей. Тот, , чье видение достопримечательностей направлено вовнутрь, может найти все, что ему нужно, в самом себе. Такова the highest form of travelling, while it is a poor sort of journey that is зависит от внешних вещей".

После этого Ли-цзы вообще никуда не ездил, осознавая, что до сих пор он на самом деле не знал, что такое путешествия.

Полагаю, я все еще нахожусь на стадии "хождения по местам" – и все же это хождение с места на место всегда рано или поздно приводит меня в никуда. Меня в основном привлекает это ничейное место. Возможно ли там обосноваться или нет, это еще предстоит выяснить.

Но даже тогда, даже если я действительно попаду в никуда, это не будет означать конца дрейфа. Как говорит чаньский мастер О Ху: ‘Не говорите, что только те, кто не осознал свое "Я", вынуждены плыть по течению.

Даже те, кто ясно осознал это, продолжают плыть по течению".

Они продолжают дрейфовать, точно так же, как продолжают есть рис. В противном случае они заключили бы в тюрьму или умертвили живую истину.

Ты должен оставаться в потоке.

Тунис. Арабы называли его ‘Тунис Белый", и белизна все еще присутствует, хотя и немного загрязнена, особенно в старых кварталах, которые все еще арабские. Раньше они тоже называли его "сладко пахнущий, украшенный цветами",

и продавцы жасмина делают все возможное, продавая свои маленькие букетики белых цветов, чтобы так и оставалось, хотя автомобильные пары делают эту битву проигранной. Возможно, Тунису, некогда не имевшему себе равных в мусульманском мире, тоже суждено стать всего лишь еще одним городом иллюзий.

В любом случае, я приехал сюда не ради Туниса. Я пробуду в Тунисе всего несколько дней, остановлюсь у друга, француза, знатока арабского языка (очки, козлиная бородка и испорченный живот), прежде чем двинусь на юг.

292

путешествует в дрейфующем рассвете

Нас восемь человек, мы сидим вокруг большой миски с кускусом в доме Харука, таможенника в порту Ла Гулетт, а на столе добрых полдюжины бутылок красного Морнага. В кускусе, наряду с курицей и бараниной, есть куропатки, хотя сезон отстрела откроется только через три недели. . .

"пути Аллаха". За вином Харук рассказывает о веселых временах в "Ла Гулетт", о веселых развлечениях, когда он был похотливым юнцом среди итальянских девушек, и о более поздних веселых временах в "Марселе". Затем он переходит к своему любимому писателю Александру Дюма, все романы которого выстроены на книжных полках позади него. Затем вернемся к "Тысяче и одной ночи Гулетт". "Если бы я рассказал вам все, вы могли бы написать об этом книгу", - говорит он: " Попурри из букета".

И мне кажется, что я мог бы это сделать. Плутовской и живописный рассказ о приключениях – да, "Тысяча и одна ночь Гулетт". Я бы превратил Харука обывателя и бонвивана, на самом деле немного занудного, в культурного героя, Гаргантюа, Дон Жуана и Гаруна аль-Рашида в одном лице. То, что он говорит сейчас, - ту pourrais écrire ООН bouquin- это именно то, что мой старый знакомый, встреча пройдет в Глазго, сказал мне однажды вечером он пригласил меня к восходящему солнцу для освежения’: ‘все что нужно это магнитофон, мальчик, и это будет положить г правая сверху’. Там, в Глазго, я действительно взялся за книгу такого рода или, по крайней мере, начал записывать инциденты и анекдоты, связанные с персонажем по имени Мунго Рейли, своего рода воплощением духа Глазго. Но по пути он затерялся.

Однако теперь эта идея мимолетно вернулась: здесь Харук, и порт Тунис, и красный Морнаг. Может быть, когда-нибудь. Как-нибудь вечером. Но нет. Время для таких книг прошло, говорю я себе. Сейчас наступает новый рассвет, и нужно сделать другие, более радикальные вещи. Никакой драмы, никакой романтики, только правда дрейфа – арабеска свободного разума.

В старом квартале Туниса, тупик Крадечджи, есть небольшая библиотека, принадлежащая семье Пер Бланк, и я провожу там добрую часть дня, вокруг меня тунисские студенты, занимающиеся ближневосточной политикой, экономическим положением Магриба и другими подобными темами – студенты университетов готовят диссертации, работают над национальными проблемами, самонадеянные модернисты, в то время как этот бродяга сидит среди них, без нации, и не только не идет в ногу со временем, но даже не идет против него: работает в чистом виде. идиосинкразия (но помимо этого, классный универсальный поток). Он

тунисский журнал 293

читаю не Бургибу, а Абу Бакра аль-Калабадхи десятого века:

‘Если экстаз мужчины слаб, он будет изо всех сил стараться показать это. Но если он настоящий и сильный, он будет молчать’. И Хафим аль-Асамур:

‘Каждое утро сатана говорит мне: что ты будешь есть, и во что ты будешь одеваться, и где ты будешь жить?’ Или еще: "На шляпе бедности начертаны три отречения – покинуть этот мир, покинуть следующий мир, прекратить уходить".

Побродить с ученым-арабистом по улицам; выучить несколько фраз на этом языке; почитать в библиотеке – а затем, дней через пять или около того, отправиться в путь.

Я снова в библейской стране. Я переставляю ноги по страницам книги, и это иллюстрированная Библия, которая была у меня в детстве, и большие отрывки из которой я знал наизусть.

Этот старый пастух и его стадо овец и коз медленно растекаются по выжженному солнцем ландшафту ... Эта проходящая мимо молодая девушка в вуали:

" Твои глаза подобны рыбным прудам в Есевоне, у ворот Бат-Раббим."

Такое чувство, что я снова начинаю с самого начала.

Существует раса французских школьных учителей, называемых " кооперативами’, которых французское правительство предоставляет Тунису на различные периоды, слишком часто носители полуколониалистского менталитета, получающие жирные зарплаты (примерно вдвое больше, чем они зарабатывали бы во Франции, и как минимум втрое больше, чем может зарабатывать обычный тунисский учитель), которые наводняют север, юг, восток и запад страны. К моему несчастью, я путешествовал автостопом с парой из них по дороге из Туниса в Набель.

Один из них был преподавателем философии, который уже провел пару лет в деревне и, как он не уставал повторять, ‘знал все тонкости" и "всех, кого стоило знать’. Он выступал в роли гида и компаньонки для другого придурка, учителя французского и латыни, который только что прибыл и был полон наводящих вопросов, таких как:

"Это лицей, Эрве?" - на что Эрве авторитетно отвечал:

-Да, -

или

"За сколько ты можешь достать мне мергоум, Эрве?", на что, после должного размышления, Эрве отвечал столь же авторитетно и категорично:

-Пятьдесят динаров.

294

путешествует в дрейфующем рассвете

На самом деле, разговор между этими двумя засранцами шел только об отелях, их планировке, еде в них ("Превосходно "), цене номеров ("Совершенно верно ’) и об их зарплатах, о том, сколько именно они будут иметь в своем распоряжении и сколько они смогут положить в банк во Франции. Как выразился учитель философии:

"Будь здоров, твой народ справедлив" (за наличные ты можешь делать все, что захочешь).

Тунис также "недостаточно развит в культурном отношении" (люди здесь ‘не имеют понятия о рациональности": ‘простые интуиты", "субъективисты"), им вообще не пришлось бы много работать, просто провести несколько свободных часов, получать свою зарплату и наслаждаться роскошью своей виллы в Сиди-Бу.

Я был рад увидеть последнего из этих двоих, когда они высадили меня в Набуле, направляясь в свои комнаты во ‘дворце’ в Хаммамете.

Той ночью я увидел танцующее желтое пламя. Но это было не что иное, как пламя, это было твердое тело арабской девушки, исполняющей танец живота, предвещающей плотские наслаждения грудями, бедрами, животом и низом, гунджинг (араб. гундж ва тагнидж – искусство двигаться в соитии), чего бы она ни стоила. А на следующий день солнце весь день исполняло в небе танец живота.

- Продавец вина

наливаю золотое вино

и я пью

рядом с нами девушка

с идеальной грудью

танцую’.

"Мсье, мсье, дон-мой л'арджент" (Мистер, мистер, дайте мне денег).

Это Юсеф выдвигает просьбу, но он не один, со мной рядом Ахмед, Хабиб, Абд-эль-Карим, Монсеф и Брахим, дети, которые увидели, как я иду сюда по медине Монастир, и привязались ко мне. Они все тоже знают, или, по крайней мере, зоркий Юсеф знает, что у меня в рюкзаке есть пачка печенья, потому что он видел, как я покупал его в маленькой бакалейной лавке. Но он еще не добрался до печенья, а начинает с обычного: " donne-moi l'argent". Просто для пущей убедительности я говорю, что у меня нет денег, чтобы раздавать их, потому что, если бы я дал ему монетку прямо сейчас, игры бы не было,

тунисский журнал 295

и никакого веселья. Мы гуляем вместе по улицам Монастира, и я узнаю их имена, и они спрашивают меня, откуда я родом и куда направляюсь. . . Наконец, с улыбкой кивая на рюкзак, Юсеф говорит: " Мсье, мои дорогие бисквиты, которые подходят "

(Мистер, дайте мне денег, чтобы я мог купить печенье, как вы). Мы все садимся на корточки в углу, и я делю печенье между нами.

В Кайруане торговец шерстью (повсюду разложены разноцветные мотки шерсти) предлагает стакан чая из своего маленького синего эмалированного чайника, стоящего на угольной горелке. Затем его сын предлагает совершить экскурсию по семьям ковроткачей на улице. На одном из них за ткацким станком вместе со своей матерью – наверху ткацкого станка висят металлическая рука Фатьмы, раковина и рука Фатьмы поменьше, вырезанная из ткани, – изображена прелестная молодая девушка лет пятнадцати. Она сидит, как портной перед ткацким станком, юбка задрана до бедер, и пока я наклоняюсь якобы полюбоваться рисунком ковра, я тоже смотрю на эти прекрасные бедра, и я не уверен, что она этого не знает, потому что, когда я снова отправляюсь в путь, она одаривает меня улыбкой, которая превосходит ангела Реймса, и оставляет меня на залитой солнцем улице, полного желания, большего, чем Большая мечеть, которое не может удовлетворить, не может удовлетворить вообще.

- Я отведу ее в пустыню и поговорю с ее сердцем.

Я нарвала немного берберийского инжира для полуденного ужина, и мои руки были покрыты колючками. Недалеко от Мсакена меня подвезла французская пара, и теперь в Эль-Джеме, куда они приехали полюбоваться колизеем, женщина достала пинцет из своей туалетной сумки и вытаскивала колючки, пока мы стояли возле их машины. Довольно скоро вокруг нас собралась дюжина мужчин из Эль-Джема, все хотели потрогать меня пинцетом, и один поспешил обратно в свой магазин и вышел оттуда - с парой плоскогубцев, намереваясь потрогать их потом. Когда мои руки привлекли внимание пяти эль-джемианцев, все они были экспертами по удалению колючек (косоглазый мужчина орудовал пинцетом с большой уверенностью и удовольствием, все время закрывая их, за исключением, может быть, случайного случая, по чистой случайности), мне посоветовали завершить процесс вытиранием рук песком – неподалеку была куча, где двое или трое мужчин показали мне, как лучше всего

296

путешествует в дрейфующем рассвете

как это сделать, каждый в соответствии со своей идеей. Затем женщина вернула пинцет, и после многочисленных прощаний мы снова отправились в путь.

"Я извлек с помощью клещей самопознания шипы различных мнений из глубоких уголков моего разума".

Ночью, в старом квартале Сфакса, побродив по маленьким мастерским портных, сапожников, кузнецов, ювелиров и т. Д.

(и когда я говорю "маленькие мастерские", я имею в виду маленькие мастерские – араб может жить и работать на пространстве циновки; хотя это может быть тот же самый араб или его брат, которого вы видите на просторах сельской местности, километры пустынного пейзажа вокруг него, пешком, единственная точка в пустоте), я захожу в мечеть, идет вечерняя молитва, и с сандалиями в руках нахожу себе местечко подальше в углу, в полутьме, место, которое позже посещает только бродячая кошка. И я сижу там, под шепот молитвы, доносящийся из большого зала, немного сосредотачиваясь на себе – без религии, без молитвы, но сосредоточенный:

"Истина проносится подобно молнии между промежутками, оставленными мыслью".

Рядом с Габесом:

Старый негр

в изодранной рубашке и выцветших синих шортах

прогуливается взад-вперед по пляжу

вверх и вниз по пляжу

медленно

все утро

настороже –

затем внезапно он приседает

пристальный взгляд

и уходит в море

его сеть наготове

бросает его

и осторожно

доставляет его:

тунисский журнал 297

десять серебряных рыбок

трепещущий в своих сетях.

Выехали из Габеса, движемся на запад. Дует ветер. Маленькие столбики песка кружатся и взметаются в кустарнике. Стадо черных коз.

Длинный ряд телеграфных столбов, ведущих в никуда. Мои пыльные ноги.

Мимо проходит женщина с кувшином для воды за спиной, в темно-красных одеждах, тяжелых серебряных украшениях. Сиди Мансур. Затем снова кустарник. Палатки были натянуты на стены из земли и хвороста. El Guetar. Вскоре после этого начинаются пальмы, и это оазис Гафса.

В Oued Gabès я прикоснулся к груди ветра.

Я хотел двинуться дальше, в Тозер, Нефту и Чотт-эль-Джерид, но в Алжире прошли сильные дожди, и уэды были затоплены, а машина, на которой я ехал, решила, что дальше ехать опасно, и возвращалась в Габес, поэтому я поехал на ней. Обратно в Габес, а затем из Габеса в Меденин. И из Меденина вплоть до Фум-Татауина и берберской страны вокруг него.

Когда принц Каллид (VII век) спросил алхимика Мориена, почему он предпочитает странствовать по горам и пустыням, а не жить в монастыре, он ответил: "Я не сомневаюсь, что в монастырях и братствах я нашел бы больший покой, тогда как работа в горах и пустынях утомительна, но ... врата к миру узки, и никто не может войти в них, не испытав некоторых страданий".

Гермесса построена на трех холмах, на которых расположены дома, выделяющиеся побелкой вокруг дверей. На полпути к вершине среднего холма темно-красная малхафа, разложенная для просушки на стене, привлекает и удерживает взгляд.

Три холма называются Маргаб Эссаллах, Матмана и Айгри.

Я поднимаюсь на центральный холм, Матмана, с двумя молодыми парнями, которые предложили себя в качестве проводников. На камнях на вершине холма следы, нанесенные краской или вырезанные, с именами и датами, иногда с очертаниями рыбы в качестве знака удачи. Мальчики рассказывают мне , что мужчины из

298

путешествует в дрейфующем рассвете

жители деревни взбираются сюда на седьмой день своей свадьбы и делают эти отметки.

Один преподаватель института из Татауина –"Мой, женственный арабский язык"aux Français(я преподаю арабский французам), которого я встретил там, на Матмане, говорит, что "люди здесь суровые, но у них белые души" ("Люди, которые живут в течение долгого времени ики, могут ли они оставаться наедине с моей бланш’).

Каменистый пустынный пейзаж. Внизу, в деревне, собираются женщины в красных одеждах – мальчики говорят, что это свадьба. И тогда в чистом воздухе разносится пение, перемежаемое призывами: красный плачет в чистом воздухе.

Спустившись с Матманы, мы заходим в деревенское кафе, вырубленное в скале, с парой полок, на которых стоят пакеты с печеньем, кофе и банки с сардинами. Маленький горшочек ставят на канун. На проигрывателе записано "33 тура". И мы вшестером, забившись в "дыру в скале", устраиваем небольшой фестиваль.

- Я бы хотел, чтобы ты убрала все препятствия со своего тела, очистила свое сердце, пока оно не освободится от страсти, и отправилась в путешествие по безлюдным дебрям. Ибо на юге есть место, называемое Страной Силы.

Его жители невежественны и неиспорченны, пренебрегают своими интересами и немногочисленны в своих желаниях. Они умеют создавать, но не умеют копить. Они отдают, но не ищут отдачи. Они живут и движутся бездумно и наугад, но каждый их шаг согласуется с Великим Планом. Они знают, как наслаждаться жизнью, пока она длится, и готовы к тому, что их уберут, когда придет смерть.

Линии для берберской броши:

Необработанное серебро

в форме полумесяца

берберская луна

фигурка рыбы

и птица

и цветок

тяжесть в руке

отблеск последнего света.

тунисский журнал 299

Круг холмов, похожих на сфинксов, а в центре - скалистое нагромождение. На этом скальном нагромождении, Ченини, были построены жилища, вырубленные в скале или сделанные из ее камня. Много руин, но среди руин все еще есть пригодные для жилья места, а один или два дома даже имеют солидный вид маленьких фортов.

Середина дня. Яркий белый солнечный свет. Мужчины собрались в тени мечети. Ослы и верблюды во дворах.

На крышах сушатся инжир и финики. Женщины в темно-красном, идущие по своим делам.

Я поднимаюсь по тропинке на вершину холма.

Там, наверху, внезапно раздается крик сотни петухов, все петухи Ченини кукарекают в полдень. В этом есть знание и невежество, отчаяние и радость.

- Ах, чудесная неизвестность

семя моей белизны. ’

Они сидели втроем за тем столиком в кафе в Меденине, пили пиво и ели фасоль – под столом неуклонно росла груда коричневой фасолевой скорлупы. Я сам зашел выпить чего-нибудь прохладительного и направлялся к двери, когда один из них встал и подошел ко мне, спросив, не француз ли я. Проще говоря, я сказал "да". Он сказал мне, что посещает заочные курсы французского языка и у него возникла проблема с грамматикой, которую я мог бы решить за него. Когда мы разобрались с грамматикой, он пригласил меня к их столику. Они были преподавателями арабской литературы.

Они спросили меня, что я делаю в Тунисе, и я ответил, что просто путешествую по окрестностям. И они спросили меня, что мне понравилось больше всего из того, что я видел, и я рассказал о танцующей девушке, и об улыбке девушки на Кайруане, и о мужчине, идущем по кустарнику, и о дующем ветре, и о крике петухов на Ченини. Потом кто-то ни с того ни с сего спросил меня, какие самые прекрасные строки о любви в современной поэзии, и я ответила первыми строчками, которые пришли мне в голову, и они не были современными, и были ли они вообще о любви:

Здесь нет ничего, кроме этой пещеры посреди поля Дикое место, неосвещенное и незаполненное.

300

путешествует в дрейфующем рассвете

На рынке в Маунт-Сук я встречаю Профессора овцеводства по прозвищу Точка с запятой. Это, возможно, требует небольшого пояснения.

Точка с запятой, который продает все, от овечьих шкур до сушеных скорпионов ("Если этим проклятым тварям нечего убивать, по пятницам они убивают себя сами"), представился профессором овцеводства ("профессором бребиса") французскому туристу, который назвал его "профессором’. И он уточнил: ‘Я профессор Али Хабиб, профессор овцеводства, известный во всей вселенной. Я большой вождь. Когда я говорю своим овцам "иди", они идут, а когда я говорю "иди", они идут. У меня четыре дома и четыре жены – одна немка, одна француженка, одна американка и одна туниска. Я ищу пятую. Она, должно быть, весит двести килограммов. Но женщины никогда не остаются надолго. Всего пять или шесть дней подряд. Они счастливы и довольные, пока не увидят, что я забираю свою неффу, после чего они убегают.’ При этом он демонстрирует, как он берет свою неффу (нюхательный табак), достает из кармана маленькую жестяную коробочку, зажимает указательным и большим пальцами, затем засовывает большой палец в правый уголок рта, между десной и губой, затем проводит им вдоль левого. "Видишь ли, - говорит он, повторяя жест, - вот почему я ношу имя Точка с запятой".

‘Из небольшого количества земли можно создать множество форм", - говорит гончар из Гуэллалы.

" L'essence pure, sans alcool (чистая эссенция, без спирта)’, - объясняет продавец парфюмерии, одетый в безупречно чистую джеббу, раскрывая свой "секрет пустыни", который, по его словам, сделан из голубого цветка, растущего в пустошах.

С тех пор, как мы расстались с тобой, мы спустились к морю, и берег этого моря - наша обитель.

И над этой нашей обителью восходит солнце. Заход этого солнца находится внутри нас, и его восход также находится внутри нас.

Что это за солнце? В чем его значение и секрет?

Мы спустились к морю, имя которому - пустота.

Оставить комментарий
Размещен: 30/05/2026, изменен: 30/05/2026. 673k. Статистика.
Роман: Проза

Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"
Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"

Уайт Кеннет Собрание сочинений Кеннета Уайта, том 1: От подземелья к иному миру» Кеннета Уайта

Уайт Кеннет
Собрание сочинений Кеннета Уайта, том 1: От подземелья к иному миру» Кеннета Уайта