Он был втиснут в неглубокое пространство между небольшим углом жестяной кровли и балками, к которым были прибиты грубые доски потолка комнаты.
Темнота вокруг него была кромешной.
Если бы хижина была подожжена, если бы пламя взметнулось вверх и повалил дым, он был бы смыт, поджарен или задохнулся до смерти.
То, куда они поместили его, по его мнению, было самым драгоценным и тайным местом в деревне, где почетный гость был бы укрыт от опасности. Он лежал на их тайнике с винтовками, угловатый и твердый под его телом, и был прижат к острым очертаниям ящиков с боеприпасами. Поскольку он был гостем, его – одного - подталкивали вверх их руками, пока его ноги шарили в потайной полости, пытаясь ухватиться за их плечи. Ему было оказано их гостеприимство, и поэтому его жизнь была важнее их собственной.
Он слышал голоса вокруг хижины, одни громкие и оскорбительные, другие льстивые и умоляющие.
Было уже поздно после общей трапезы, которую он разделил с деревенскими мужчинами, когда джипы подъехали по голой каменной дороге к деревне, их фары светили вперед, на горный кустарник, обрамляющий дорогу. Как гость, он сидел, скрестив ноги, справа от своего друга, потягивал налитый для него сок, опускал пальцы в железную кастрюлю в поисках кусочков мяса, зачерпывал ладонью миску с рисом, и тут прибыли джипы. Через несколько мгновений после того, как они услышали шум двигателей и увидели огни, его подняли и потащили, как тряпичную куклу, прочь от ковра, на котором он сидел, а окружившие его мужчины втолкнули его в хижину, открыли люк и втолкнули в маленькую полость. Ловушка была закрыта, и он слышал, как скребущие пальцы размазывают грязь и уголь по контурам отверстия. Его окружала темнота, а он лежал так неподвижно, едва осмеливаясь дышать. Он слушал и молился, чтобы хижина не загорелась.
Он слышал ругань солдат, мольбы деревенских мужчин, крики женщин и одиночные выстрелы. Он не знал языка солдат или деревенских мужчин, но понимал звуки женских криков и послание, посланное выстрелами.
Солдаты должны были прибыть из гарнизонного города Амадия на западе или из лагеря в Равандисе на юге. За вознаграждение была бы передана информация о том, что он был в деревне. Он был бы захвачен в качестве приза. Его изобразили бы как шпиона, а не как безобидного гостя горного народа. Лежа на животе на их старом огнестрельном оружии и ящиках с патронами, он понял, что солдаты кричали на деревенских мужчин и оскорбляли их, чтобы заставить их раскрыть его тайник. Мужчины умоляли, что они не знали, не видели иностранца, шпиона, и их избивали, уводили из основной группы, сжавшейся в комок, в то время как женщины кричали, спасая свои жизни, когда в них стреляли.
Из других хижин тесно расположенной деревни, раскинувшейся над лоскутным одеялом полей и под крутыми фруктовыми садами, доносился запах костра и его потрескивание. Несколько хижин, выбранных наугад, сгорели, но ночь была тихая и прохладная, и пламя не перекинулось с них на соседние.
Солдаты были в хижине, двигались под ним. Он слышал, как они роются в постельных принадлежностях, и раздавался треск бьющихся тарелок, когда опустошали буфет. Он затаил дыхание. Как шпиона, его могли повесить или расстрелять, его могли подвергнуть пыткам, а его заверения в простой дружбе были бы проигнорированы. Когда солдаты покинули хижину, в которой он прятался, звуки хаоса, который они устроили, продолжались. Любой из осужденных деревенских мужчин или их женщины могли спастись, донеся на него и показав солдатам замаскированный люк. Он был в их руках, в их руках была его жизнь.
Он пролежал на крыше всю ночь, и его не предали.
Джипы выехали на трассу и направились обратно в гарнизон в Амадии или в лагерь в Равандисе. Он был в долгу, он был обязан своей жизнью молчанию жителей деревни.
Люк был открыт.
Свет зари озарил его окоченевшее, дрожащее тело.
Ему помогли спуститься. Он вышел под низкие лучи раннего утреннего солнца.
Они уже начали рыть могилы на могильнике рядом с пастбищным лугом, который был ближе всего к деревне. Он видел бисеринки пота на лицах и груди мужчин, которые размахивали кирками, чтобы разбивать твердую, как бетон, землю, в то время как другие убирали лопатами каменистую землю. Женщины баюкали головы мертвых и выражали свою скорбь. Он обошел выброшенные гильзы и лужи засыхающей темной крови, которые были пролиты ради того, чтобы он, их гость, остался жив.
Бремя обязательств раздавило его.
Он сказал своему другу: "Скажи им, что я всегда буду помнить ценность, которую они придали моей жизни, и глубину их жертвы, что пролитие их крови за меня - это то, чего я никогда не забуду до своего последнего, умирающего дня. Скажи им, что я верну долг крови и жизни, хотя и не знаю, как и когда.
Его друг перевел, но повторение его слов на их родном языке, казалось, не было услышано людьми в их горе. Затем его друг тихо сказал ему: "Пора уходить, уважаемый Бэзил, пора уходить".
-Я имел в виду то, что сказал.
– Конечно, уважаемый Бэзил, конечно, но вы не сказали, как и когда.
Его посадили в старый ржавый грузовик и увезли подальше от деревни, где тлело несколько хижин, подальше от углубляющихся могильных ям. Они бы подумали, что его слова пусты, а обещания ничего не стоят. Они поехали в сторону Нимруда, где он оставил свою машину на попечение археологов, прежде чем отправиться в горы на грузовике своего друга. К вечеру он вернется на базу у реки Евфрат, в офицерскую столовую, как раз вовремя, чтобы отпраздновать третью годовщину восшествия его королевы на престол, и разговоры вокруг него будут идти о здоровье премьер-министра Черчилля, о повышении налогов дома, об ухудшении ситуации с безопасностью в Кении и о новом фильме Боба Хоупа. Он ничего не сказал своим коллегам-офицерам о том, где он был и в каком долгу перед ними.
Много раз, пока они спускались по тропе, он оглядывался на спирали дыма и уменьшающиеся фигуры людей, размахивавших кирками, и думал о крови, засохшей на земле, и о ярком блеске гильз.
Он дал свое слово.
Глава Первая
Их дом представлял собой однокомнатное здание, в котором семья могла жить, есть и спать.
Огастес Хендерсон Пик сидел, скрестив ноги, на утоптанном земляном полу в кругу женщин вокруг костра.
Камни стен, некоторые грубой формы, а некоторые округленные потоком в ущелье под домом, удерживались на месте грязью, заменявшей цемент или строительный раствор. Местами виднелись просветы, через которые ветер с гор врывался острыми ударами стилета.
Здесь не было окон, и дверь из грубо обтесанных деревянных досок была закрыта на ночь, но ветер сотрясал ее, и проникающие порывы ветра разгоняли дым от костра внутри круга. Он взбежал к стропилам комнаты из ветвей деревьев с отслаивающейся корой. Над ними был прибит лист хлопающего белого пластика, и сквозь разорванные пластики он мог видеть высохшую нижнюю сторону дерна, которым была покрыта крыша.
В центре крыши было отверстие, через которое выходил дым.
У одной стены стоял старый матрас, покрытый разбросанными мешковиной и одеялами, и он подумал, что на нем будут спать родители детей. Детские кровати стояли у стены, обращенной к закрытой двери, еще больше мешковины и одеял, но без матраса; там было четверо детей, тесно прижавшихся друг к другу, чтобы согреться, и каждый из них, в свою очередь, прерывался глубоким кашлем, вырывавшимся из груди и горла. Свет в комнате, при свете которой работали женщины, исходил от единственной вонючей масляной лампы, которая отбрасывала прыгающие тени женских голов и плеч на верхние стены и на потолок, где собирался дым, прежде чем найти выход через отверстие.
На стенах не было ни гобеленов ручной работы, ни фотографий, но на стене перед ним, на крюке, с которого легко можно было снять, висела штурмовая винтовка со снаряженным магазином.
Позади него, прислонившись к двери, мужчины молча наблюдали и ждали, когда женщины закончат работу.
Скрюченные пальцы со сломанными ногтями и заляпанными грязью морщинами сражались с иголками, собирая обрывки одежды. Когда-то это был комбинезон, который мог бы носить механик; он был тускло-оливково-зеленого цвета. Две женщины были заняты пришиванием спереди тяжелой брезентовой ленты, отрезанной от старого брезента. Другой потянул за колени и локти, чтобы пришить к ним меньшие квадраты холста. Другая пришила вуаль из мягкой сетки песочного цвета к передней части капюшона, который уже был прикреплен к воротнику. Еще три женщины царапали спину, плечи, туловище, ноги и руки, куда бы он ни указал, и пришивали к ним ремешки из мешковины с короткими петлями. Одежду перебрасывали из руки в руку над тлеющим огнем из мокрых дров, мимо масляной лампы "ураган" и вокруг нее. Каждый раз, когда ремешок оказывался на месте и хлопок лопался, глаза смотрели на него, и он снова указывал на место, где поверхность не была нарушена, мешковинный ремешок разрывался на необходимую длину, а иглы погружались и вспыхивали на свету. Они тихо переговаривались между собой. Это был язык, о котором он ничего не знал, но когда они поймали его взгляд, женщины постарше захихикали, разинув рты от удовольствия, а те, что помоложе, которые были чуть старше девочек, опустили головы и захихикали.
Огонь давал мало тепла, только дым; лампа давала мало света и много теней.
Дым попадал ему в глаза, они слезились, а запах масла из лампы щекотал нос и рот.
Форма комбинезона менялась. Четкие линии тела, рук и ног постепенно искажались путаницей мешковинных ремней; четкость очертаний была нарушена в сотне мест. Иглы метались, исчезали, затем появлялись снова. Каждый раз, когда новая рука натягивала одежду, дым поднимался из-под нее и обдувал их лица и его. Это была хорошая работа, и он не смог бы выполнить ее сам. Когда они закончили, он поблагодарил их. В комнате раздался смех, когда он встал и прижал одежду к телу.
Какой-то мужчина шагнул вперед и потянул его за руку, словно говоря, что его время истекло.
Гас развязал шнурки старых походных ботинок, которые принес с собой, затем сбросил их. Он натянул свободный комбинезон поверх джинсов, рубашки и свитера. Он извивался и трясся в одежде, расстегивая молнию от промежности до горла. Женщина разорвала круг вокруг костра, подошла к кровати с матрасом, достала маленький осколок зеркала из пластикового пакета со своими сокровищами и протянула ему. Он выпрямился во весь рост, прижавшись головой к покрытому пластиком потолку, и дым клубился вокруг него. Он посмотрел в зеркало, чтобы изучить себя спереди, затем отвел его в сторону на расстоянии вытянутой руки и наклонил голову так, чтобы видеть часть собственной спины. Он натянул капюшон с капюшоном и опустил вуаль на лицо. Снова раздался смех.
Он сказал им, что в его собственной стране этот костюм называется ‘джилли", и сказал, что это лучшее, что он когда-либо видел, и что, молю своего Бога и их, чтобы он был невидим для их врагов всех – и они, казалось, не поняли ни слова из того, что он сказал. И он поблагодарил их. Он поблагодарил их руками и глазами, и послышался одобрительный шепот. Пожилая женщина, страдающая артритом, поднялась со своего места у камина и коснулась его руки нежным, размашистым движением, как будто теперь его поняли.
После того, как он зашнуровал ботинки, старшая женщина взяла у него зеркало и поднесла так, чтобы он мог лучше всего в него смотреться. Он приподнял вуаль, затем наклонился, чтобы достать из рюкзака маленькие тюбики камуфляжного крема. Он нанес охряные, черные и зеленые мазки на руки и шею, нос, щеки и подбородок.
Дверь за его спиной открылась. Ветер с воем ворвался в комнату, потушил огонь, разнес дым и раскачал лампу. Дети съежились под своей палаткой из мешков и одеял.
‘ Пора, мистер Пик? Вы готовы?
- Да, Хаким, я готов.
Опустившись на колени рядом с рюкзаком, он положил тюбики с кремом обратно в боковую сумку и посмотрел на винтовку, вокруг которой уже была намотана мешковина. Линза оптического прицела блеснула в свете лампы. Он резко застегнул замаскированную сумку с мягкой подкладкой, в которой лежала винтовка. Он повернулся к двери.
Сейчас с ними будет покончено. На полигон Стиклдаун опустилась бы тяжелая ночь, его коллеги из Исторической Ассоциации заряжания с казенной части и стрелкового оружия ушли бы. Они бы допили свою последнюю кружку пива, побеспокоились о своих рейтингах, упаковали свои машины, заперли свои фургоны и по запруженным дорогам разъехались бы каждый своей дорогой по домам. Он сомневался, что они хватились бы его. … Совы, должно быть, летали сейчас над тихим пастбищем, охотясь на кроликов, которые должны были появиться, как только смолкнет грохот старых ружей. Он тяжело вздохнул, затем медленно покачался на ногах, прежде чем перекинуть ремень сумки через одно плечо, а петлю рюкзака - через другое. Его тень метнулась от штурмовой винтовки на стене к детям, дрожащим в своих кроватях. Он подумал, знает ли кто-нибудь из тех, кто сидит в своих машинах в конце дня после стрельбы по мишеням, истинную силу страха. Но прийти сюда было его выбором, его решением … Не оглядываясь, он вышел за дверь.
Мужчины окружили его. Ветер трепал мешковатые ремни и развевал полы его костюма от Джилли. Он подумал о Ли Энфилде № 4 Mark 1 (T), который хранился дома в надежном шкафу, и о коллекции серебряных чайных ложек, присуждаемых за меткую стрельбу на соревнованиях, в ящике буфета. Он направился к огням машин.
Вокруг него была темнота, пахло дерущимися людьми и запахом борьбы
... Это было его собственное решение, его собственный выбор.
Это место, которое стало запоздалой мыслью истории.
Горы Тарус и Загрос являются ядром этого региона и его народа. Естественными границами, признаваемыми только жителями суровой, продуваемой ветрами земли, являются равнины под горами на юге и востоке, верховья великой реки Тигр на западе и берега Черного моря на севере. Современные границы, искусственно созданные давно умершими дипломатами в далеких канцеляриях, разделили территорию множеством границ, оставляющих шрамы на этом ядре. Современные национальные государства Сирия, Турция, Иран и Ирак теперь неуверенно управляют высокими горами, острыми, как бритва, хребтами, протянувшимися между ними и скалистыми долинами внизу, и ревниво охраняют свои суверенные права с помощью самолетов, артиллерийских орудий, бронетехники, пехоты и теневых агентов тайной полиции.
Жители этой произвольно разделенной земли - курды. У них древняя история, уникальная для них культура, свойственный им язык и нет страны. Только когда они полезны для получения большего политического преимущества перед аутсайдерами, их мечта о государственности получает поддержку, или когда их жалкое поражение будоражит совесть иностранцев.
Большинство дней недели, большинство недель в году, большинство лет десятилетия, большинство десятилетий столетия их мечта и их борьба игнорируются слепыми глазами и глухими ушами. Они не арабы, не персы, не турки; они не подходят друг другу.
Война идет прерывисто в той части курдского центра, которая номинально находится в территориальных границах Республики Ирак. Это похоже на беспокойный сон человека, иногда пробужденного и сильно дергающегося, иногда дремлющего. Врагом сегодняшнего дня, каким он был на протяжении двадцати лет, является президент в своем дворце в Багдаде Саддам Хусейн.
Со времен войны в Персидском заливе современная армия Саддама Хусейна не допускалась на курдскую территорию из-за угрозы воздушных действий американских и британских боевых самолетов, базирующихся на турецкой базе НАТО в Инджерлике. Армия ждет удобного случая. Это застывшая кобра, подстерегающая момент слабости жертвы.
Некоторые курды говорят, что жизнь в постоянном ожидании удара кобры не стоит того, чтобы жить, что было бы лучше бочком подобраться к рептилии и лечь под ее защиту. Другие курды говорят, что утешительные слова из Вашингтона и Лондона - пустой звук, произносимый беззубыми ртами. И несколько курдов говорят, что настоящее время дает последнюю надежду на военный удар, чтобы вернуть свою старую столицу Киркук.
При слабом свете маленького фонарика рядом с дорогой, ведущей на юг, в Киркук, была похоронена девочка, ноги которой были оторваны противопехотной миной V69 итальянского производства, заложенной саперами иракской армии.
Ноги девушки были оторваны по колено, когда от ее бегущих шагов сработала растяжка. Она резво бежала впереди своего отца к лугу с пожелтевшей травой, где паслись четыре семейные козы. Он знал, что рядом с небольшим скоплением домов, из которых состояла деревня, есть шахты, но был первый день апреля, прошло одиннадцать дней после редкого празднования курдского Нового года, Новруза, и зимний корм для коз был исчерпан. Они должны сами находить себе пищу, если хотят наполнить свое вымя и дать семье молоко жизни. Если бы поблизости была больница, если бы в деревне был полноприводный автомобиль, чтобы отвезти туда ребенка, тогда жизнь могла бы быть спасена. Как бы то ни было, ребенок умер от травмы и потери крови.
Ее отец и братья остановились у ямы, которую они вырыли рядом с дорогой под прикрытием побитых штормом тутовых деревьев без листьев. Отец соскользнул в дыру на спине, и старший из братьев взял у матери маленький завернутый сверток и передал ему. Слезы текли по щекам отца, капали вместе с дождем на его лицо, и все это время мать кричала панихиду, которая была знакома всем женщинам, всем матерям в северном Ираке.
‘Саддам! Саддам! Почему ты закладываешь мины на наших полях?
‘Почему вы вешаете наших сыновей, почему вы сносите бульдозерами наши деревни?
‘Почему ты хоронишь нас заживо? … Умоляем тебя, Америка!
‘Мы умоляем тебя, Объединенные Нации! Мы умоляем тебя, Боже!
"Помоги нам и спаси нас ... "
"Ибо наши жизни разрушены, и мы стали нищими".
Небольшая колонна машин проехала мимо нее, пока она сидела, покачивая плечами и выкрикивая свою песню. Ее руки были крепко прижаты к пустой груди, где она держала своего мертвого, оскверненного ребенка. Машины медленно ехали по изрытой колеями трассе с приглушенными боковыми огнями. Факел, который освещал похороны ее ребенка, с ослабевшей батарейкой, вышедшей из строя, отбрасывал широкий конус серого света на первый выкрашенный в серый цвет и покрытый грязью грузовик, который проезжал мимо нее. Она не узнала ни мужчину, сидевшего за рулем, ни мужчин, втиснувшихся в два ряда сидений позади него, но узнала молодую женщину, сидевшую рядом с водителем. Мать никогда раньше не видела молодую женщину, но узнала ее по слухам, распространившимся по деревням. Он был принесен кочевниками, так же верно, как осенние листья, сорванные вихрем с фруктовых садов. Она увидела лицо молодой женщины, боевую форму на верхней части ее тела, винтовку у плеча и нагрудный ремень, к которому были прикреплены гранаты. Все матери в ее деревне слышали перешептывания о молодой женщине, которая пришла с севера, за много дней ходьбы отсюда, где горы были самыми высокими.
Она закричала во весь голос: ‘Накажи их. Накажи их за то, что они сделали со мной".
Проехали еще машины.
Отец и братья ее ребенка заталкивали комья влажной земли и камни обратно в яму. Затем отец встал и поднял факел, чтобы братья могли лучше видеть камни, которые нужно было насыпать поверх неглубокой могилы, чтобы защитить ее от диких собак и лис.
Там должен был быть человек Божий, но они жили слишком далеко от какой-либо мечети, чтобы получить такое утешение. Там должны были быть соседи, друзья и двоюродные братья, но они находились слишком близко к позициям иракских убийц и передовой линии их бункеров, чтобы кто-либо, кроме близких родственников, рискнул отправиться в темноту. Мальчики ахнули под тяжестью камней.
Свет факела их отца упал на последнюю машину в колонне. У него была закрытая кабина и открытая задняя часть, в которой сидели сгрудившиеся мужчины в боевой одежде, прижимавшие оружие к телу. Мужчины увидели мать, они увидели отца и братьев, они увидели камни, которыми была отмечена могила, и все, кроме одного, подняли сжатые кулаки в жесте сочувствия.
Один мужчина, сидевший на корточках в задней части последней машины, отличался от остальных. Он пристально посмотрел на мать, но его руки по-прежнему крепко сжимали ремни разноцветного контейнера, зеленого и черного, белого и мертвенно-желтого, а также его рюкзака. Луч фонарика осветил размытые морщины на его лице. Он был другим, потому что не принадлежал к их народу. Мать увидела странную одежду, которую носил мужчина, громоздкую, покрытую маленькими полосками мешковины цвета холмов и земли, листвы и камней, среди которых она жила. Она думала, что он приехал издалека.
‘ Убейте их! ’ крикнула она в ночь. - Убейте их в отместку за то, что забрали моего ребенка.
И линия огней поплыла вдаль. Она ничего не знала ни об истории, ни о политике, но она знала все о страданиях, и она знала, что говорили ей слухи о молодой женщине, приехавшей с далекого севера.
Когда его постель остыла еще долго после того, как его женщина покинула ее, пастух выполз из-под одеял.
Он услышал звук пульсирующего генератора и почувствовал запах крепкого кофе, который она уже положила в кофейник для разогрева. В камине горел огонь, но тепло от него еще не распространилось по комнате. Вместе с кофе доносился аромат выпекаемого хлеба. Она усердно заботилась о нем, но он заслуживал хорошей женщины, потому что принес ей генератор электроэнергии и топливо для костра, молотый кофе и сахар, еду и деньги, чтобы потратить их на базаре в Киркуке, за пределами контрольно-пропускных пунктов и блокпостов. Он дал ей денег на покупку ковров для полов, а также постельного белья и штор для стен, которые были сухими под крышей из нового гофрированного железа.
Он помахал ей рукой, и она поспешила от плиты к окну и отдернула занавеску. Он увидел медленно плывущие облака на фоне светло-золотого рассветного неба. Он знал цвет золота, самого лучшего золота, потому что иногда ему удавалось купить его на базаре в Киркуке. Ночь была плохой, но шторм, бушевавший в его доме, утих. Пастух обычно хорошо спал. Он был довольным человеком. У него был прекрасный дом, прекрасное стадо овец, у него был генератор электричества, у него была еда, у него была старая жестянка из-под печенья, набитая динаровыми банкнотами, выпущенными Центральным банком, которую он держал у стены под кроватью, а в коробке поменьше рядом с ней лежали четыре цепочки из восемнадцатикаратного золота ... и у него было их оборудование.
Взяв их снаряжение, пастух продал себя.
Он натянул свободные брюки, завязал шнурок на талии, затем стянул через голову рубашку, снятую на этой неделе, и толстый шерстяной свитер, аккуратно расправив его там, где в него впились шипы, затем тяжелое пальто. Он сел на кровать и влез во все еще мокрые туфли. Он небрежно намотал на голову тюрбан. С крючка у двери он снял автомат Калашникова и бинокль, которые прилагались к снаряжению. Она подала ему первый за день кофе в щербатой чашке. Он что-то проворчал, выпил, рыгнул и вернул чашку ей. Он поднял с пола старый телевизор – провода змеились от него через всю комнату и взбирались по стенам, прежде чем исчезнуть в потолке, – нажал на кнопку и подождал, пока сформируется картинка. На нем черным по белому была изображена долина с крутыми склонами, а на дне ее виднелись выбитые линии автомобильной колеи. Каждый день и каждую ночь было одно и то же - пустынно. Но он проверял это много раз каждый день. Пастух был добросовестным, потому что ценил вещи, которые ему давали, когда он продавал себя.
Он вышел на рассветный свет. Он срезал путь вдоль стены своего дома, прикрывая глаза от низко падающих солнечных лучей, и поспешил к небольшому зданию из бетонных блоков, которое выступало с торца однокомнатного дома. Он трижды постучал в деревянную дверь - сигнал, услышал шаги внутри, затем скрежет отодвигаемого засова. Дверь открылась. Как он делал каждый день в конце ночного дежурства, сын обнял его и расцеловал в обе щеки.
Пастух вошел внутрь. В комнате не было окон. В углу тарахтел генератор. В тусклом свете ярко светились циферблаты военной рации.
Телевизор на столе рядом с радиоприемником показывал ту же картинку дна долины.
Его сын пожал плечами, словно говоря, что, как всегда, ночью на дороге внизу ничего не двигалось, затем побежал к двери. Его сын всегда сначала шел в яму на задворках, чтобы посрать, а потом к матери, чтобы перекусить в последний раз за день; его сын спал в светлое время суток, а с наступлением ночи возобновлял дежурство.
Это было за несколько минут до того времени, когда пастух должен был сделать свой утренний звонок по радио. С наступлением сумерек будет еще один звонок, но, конечно, была частота, которую он мог использовать в экстренном случае. Он щелкнул выключателем, отключающим телевизионное изображение, и вторым переключателем, который управлял альтернативной камерой, способной делать тепловизионные снимки, и последним переключателем, который управлял звуковыми датчиками на дне долины. Он не знал возраста оборудования или его происхождения, но его научили обращаться с ним люди из Эстихабарата в штаб-квартире Военного командования в Киркуке. Все, что у него было – золото, деньги в жестянке из–под печенья, плита, свежий кофе, печь для выпечки хлеба, его стадо - принадлежало ему, потому что он согласился работать с оборудованием, которое они ему дали.
Он вышел на улицу и запер за собой дверь на висячий замок.
На южной стороне долины, над отвесным утесом, находилось плато с хорошей травой для выпаса скота, занимавшее площадь чуть более одиннадцати гектаров. Хотя у него не было образования, чтобы измерить расстояние, пастух находился примерно в 150 метрах над дном долины, по которой пролегала неровная тропа. Слева и справа от плато были более высокие, непроходимые утесы. В трех километрах вниз по дороге, за двумя крутыми изгибами узкого прохода в долине, находился ближайший иракский контрольно-пропускной пункт. На утес под плато мог взобраться с большой осторожностью уверенный в себе человек, если он шел по тропам, которыми пользовались животные пастуха. Овчарка была растяжкой, системой раннего предупреждения для войск на контрольно-пропускном пункте.
Он не знал, что вершина долины на дальней стороне находится ровно в 725 метрах от входной двери его дома, но он знал, что это расстояние намного больше, чем способен выдержать автомат Калашникова. Он считал себя неприступным, в безопасности от собственного народа, и у него было большое радио, чтобы поддержать его, если люди попытаются подняться на плато по овечьим тропам.
Он стоял у двери своего дома, вдыхая свежий воздух. Он наблюдал за орлом, медленно кружившим над вершиной дальней стены долины. У него было сильное, ясное зрение. Дальняя сторона долины была такой же, как и накануне, и за день до этого. Он окинул взглядом пейзаж с пучками желтой травы, серыми камнями, коричневой обнаженной землей и острой зеленью листьев черники. Если бы что-то изменилось, если бы человек или животное были на вершине через пустоту, пастух увидел бы это. В животе у него заурчало, призывая вернуться внутрь, принять свою первую за день еду и еще кофе. Но он задержался еще на несколько мгновений и посмотрел на простой покой вокруг себя. Позже, пока его сын спал, он уводил овец на запад плато, но у него всегда были с собой винтовка и бинокль, он всегда мог видеть тропу на дне долины, и ему оставалось всего несколько секунд, чтобы выбежать из комнаты с бетонными блоками и живым радио. Он потерял орла из виду. Он моргнул, когда солнце ударило ему в глаза ... а затем наступила темнота. Он ничего не слышал.
Пастух почувствовал себя так, словно его ударили огромным железным молотом прямо в центр груди. Он против своей воли соскользнул на короткую, подстриженную овцами траву перед дверью.
Его жизнь оборвалась за секунду. Он не знал о том, что пуля калибра .338, выпущенная с расстояния 725 метров, раздробила его позвоночник между вторым и третьим грудными позвонками. Он не мог знать, что его жена и сын забьются под стол в своем доме и будут слишком напуганы, чтобы открыть дверь, подбежать к рации и послать закодированный сигнал, призывающий к немедленной помощи. Он также не мог знать, что, когда рассвет зальет светом тропинки, проложенные его овцами по обрывистому склону утеса, люди вскарабкаются на вершину, сломают его радио, разобьют телевизор, перережут кабели к камерам, выпьют его кофе, найдут его жестянку из–под печенья и коробочку поменьше с четырьмя золотыми цепочками, и он не мог знать, что эти люди сделали с его женой и сыном - джахш, маленькими осликами, курдами-предателями, которые перешли на сторону Саддама. И он не знал бы, что среди мужчин была молодая женщина, вспотевшая и задыхающаяся от напряжения при подъеме, которая собрала слюну во рту и плюнула ему на все еще открытые глаза.
Первый час дневной смены был самым загруженным для техников в Киркуке, работавших на радиостанциях Эстихабарат аль-Аскария. Ранним утром новая смена обрабатывала количество контрольных звонков и радиосигналов, отправленных в Службу военной разведки. В конце дня новая ночная смена будет завалена таким же количеством звонков. Были передачи, которые были классифицированы как важные, и были регулярные проверки, которые имели низкий приоритет, потому что о них никогда не сообщалось ничего ценного. В служебном отсеке четверо зевающих, почесывающихся и курящих техников вяло отмечали принятые радиовызовы и предавались скуке.
Роль, возложенная на региональное отделение Эстихабарата в Киркуке, заключалась в предоставлении военной разведки о вооруженных курдских группировках к северу от линии обороны армии и внедрении в группировки таким образом, чтобы командир "пешмерга" не мог нагадить, не мог трахнуть свою жену без того, чтобы об этом не узнали и не доложили по линии национальной штаб-квартиры в районе Аладхамия в Багдаде. Низкий приоритет, ударяющийся о дно ствола, был присвоен позывному 17, сектор 8.
Поступили сообщения о позывных с 1 по 16, ничего существенного. Позывные с 18 по 23 были получены при четкой передаче. Только позывной 17 в секторе 8 не был отмечен галочкой.
Техник, который должен был принять вызов, предупредил своего руководителя, когда передача опоздала на сорок восемь минут.
‘ Наверное, пас овец, - сказал надзиратель и ушел. - Он придет вечером.
Но техник, призывник, которому предстояло пройти военную службу с курсом электроники в высших учебных заведениях Басры, не был удовлетворен, пока лично не проверил файл на наличие позывного 17. Позывной 17 был выпущен с радиостанцией российского производства R-107. У нее был радиус действия от четырех до шести километров, что означало, что она полагалась на усилительную антенну в горах.
Радиосвязь, по мнению техника-призывника, была плохой, и антенна ночью могла быть повреждена бурей, бушевавшей над возвышенностью к северу от Киркука. Он сделал пометку передать это технику, который сменит его в конце дня. Конечно, овечья кочерга имела низкий приоритет, иначе ему дали бы более сложное оборудование, чем радиоприемник R-107.
На рассвете того дня в многослойных линиях обороны, отделяющих курдский анклав от их духовной столицы Киркука, появилась небольшая трещина, и ни техник, ни его руководитель этого не заметили.
Все они сыграли свою роль в перемещении письма. Написанный паучьим почерком Хойшара, отца Джамала, тестя Фаимы и деда Меды, он начал свое путешествие шестью неделями ранее, когда в северных горах и долинах еще шел снег.
Теперь, на восемьдесят пятом году жизни - замечательный возраст для человека, прожившего большую часть своей жизни в деревенской общине, где дома прилепились к крутым склонам недалеко от Биркима в горах Курдского Ирака, - Хойшару стоило больших усилий написать старому другу, которого он ценил как брата.
В этом регионе не было почтовой связи, и у Хойшара не было доступа ни к факсу, ни к спутниковому телефону. Письмо двигалось от руки, становясь все более грубым, на нем оставались отпечатки пальцев людей, которых Хойшар не знал. Молодая женщина, Меда, начала свой поход из северной крепости нагорья на той неделе, когда было написано письмо. Все те, кто передвигал его, проснулись в то утро, не подозревая о небольшой трещине, образовавшейся на внешней оконечности линии обороны иракской армии.
Старик передал письмо Саре, австралийке, работающей в северном Ираке в детской благотворительной организации, поддерживаемой Лондоном. Она была в горах, расследуя сообщения об эпидемии дифтерии, и письмо было вложено ей в руку … В то утро, через час после того, как одинокая пуля просвистела над пустотой долины с крутыми склонами, она страдала от мучительного похмелья после прощальной вечеринки в честь ее регионального директора ...
Она передала письмо.
Джо позаимствовал это у работника гуманитарной помощи. Он родился в Шотландии, когда-то служил в Королевских инженерных войсках и был на севере Ирака, разминировал минные поля. Она умоляла, объясняла, и он засунул это в свою заплечную сумку и вернулся на землю вокруг деревенского колодца, где своим примером и практикой научил местных мужчин вставать на колени и искать противопехотные мины … В то утро со своими телохранителями, переводчиком и тремя курдскими новобранцами он вбивал колья вокруг поля с V69, POMZ 2M и Type 72A, которое было заложено в гранатовом саду … Три дня спустя он вручил мне измятый конверт.
Лев взял письмо, ему рассказали его историю. Все знали толстого и лысеющего русского. Его в равной степени любили и ненавидели: любили за то, что он мог расчищать пути и обеспечивать комфорт, ненавидели за его порочную аморальность … В то утро он отдал приказ своему слуге, который отнес в багажник "Мерседеса" два ящика бурбона, видеокассетный магнитофон и компьютер Apple Mac … Он сунул конверт в задний карман брюк, где он застрял между толстой пачкой американских долларовых банкнот, и доставил его в конце недели.
Айзеку вручили письмо, и он, конечно же, вскрыл конверт на пару. Если бы это его не заинтересовало, то отправилось бы в пластиковый пакет с измельченной макулатурой рядом со столом, где были сложены банки с оборудованием для мониторинга. Он был израильтянином, сотрудником Моссада, отвечавшим за самую богом забытую должность, предлагаемую любому агенту, присланному из Тель-Авива. Его оборудование, его тарелки, его антенна в высокогорной, пустынной местности к югу от дороги Арбил - Равандиз могли прослушивать каждое сообщение между штабом армии в Багдаде и штабом Пятой армии в Киркуке, а также сигналы Эстихабарата, и он мог контролировать операции SIGINT и ELINT Проекта 858. В результате странных союзов в северном Ираке он был защищен в своем гнезде взводом турецких десантников. В то утро он прослушал позывные 1-16 и 18-23 в секторе 8, передававшие в Киркук пустые новости, и отметил, что позывной 17 не вышел на запланированный контакт. Затем он начал слушать радиопереговоры командиров бронетанковых корпусов в районе Мосула … Вертолет турецких ВВС "Блэкхок" без навигационных огней раз в неделю заходил ночью в маленькую зону, сотрясая крышу его здания и дергая палатки десантников.
Вертолет забрал письмо, запечатанное заново.
Письмо, с которым обращались работник гуманитарной помощи, шахтер, предприниматель и агент разведки, было доставлено через четыре недели после того, как оно покинуло горную деревню, в дом священника на юге Англии, и ни один из его курьеров еще не знал о последствиях своих действий.
Иногда они повышали голос, иногда тихо препирались. Гас Пик не знал причины спора. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене сарая, положив на колени карту и план, которые они нарисовали. Они были в пределах слышимости, но вне поля его зрения, за краем сарая и за колючим загоном, где паслись козы. Он также не знал, почему преимущество его единственного выстрела не было использовано. Он видел в бинокль, как люди столпились на склоне утеса и побежали к зданию, перед которым лежало тело. Он видел, как выбили входную дверь дома, и слышал крики, крушение оборудования изнутри. И она вернулась со скалы, спустилась проворно, легко, как олень, и позже добралась до того места, где он ждал. Он не понимал, почему они сразу не двинулись вперед. Он попытался выбросить из головы спор, бушевавший совсем рядом с ним.
Гас поработал над планом бункеров, который они ему дали, и сопоставил их со старой картой. Он использовал компас для измерения расстояния, потому что ему сказали, что он никогда не должен полностью полагаться на технологию своего бинокля. По карте он попытался найти выгодную точку среди завитков контуров, к которой он мог бы подойти, используя мертвую местность. Он смирился с тем, что в то утро ему сопутствовала удача, что он победил чисто со счетом 785
ярды без прицельного выстрела были более чем удачными. У него было мало самомнения и еще меньше высокомерия. Он верил в себя и свои способности, но редко бывал менее реалистичным.
Ему повезло, более чем повезло. Он попытался найти на карте точку, до которой он мог бы добраться в темноте, которая обеспечила бы ему укрытие и защиту и дала бы ему дальность действия не более 650 ярдов.
Их голоса снова звучали сердито. Он представил их лицом к лицу, глаза в глаза. Кто-то из мужчин остался на плато, кто-то спустился вниз и сел в тени деревьев, где были спрятаны машины, вокруг небольшого костра. Их лица были бесстрастны, как будто они ничего не слышали и не видели из этого спора.
Он не знал, была ли карта точной, или же план бункеров, который ему дали, был нарисован нечетко или в точном масштабе. Затем он услышал тишину. Линии на карте, казалось, запрыгали у него перед глазами. Она уходила, пересекая открытую местность, огибая группу деревьев, где сидели мужчины и были спрятаны машины.
Он увидел, как она опустилась на колени и уронила голову на руки. Внезапно запах коз показался ему отвратительным. Он сложил карту, сунул план в карман рюкзака, бросил туда же калькулятор и компас. Он пнул камень и наблюдал, как тот полетел к дороге.
- У тебя какие-то проблемы?
Хаким, прихрамывая, сделал последние несколько шагов от угла сарая к тому месту, где сидел Гас, и, опираясь на приклад своей винтовки в качестве опоры, неуклюже спустился вниз.
‘ Только то, что я не знаю, что происходит. Я не знаю, почему мы здесь. Я не знаю, о чем все спорят. Я не знаю, почему она не разговаривает со мной ..."
‘ Почему мы не идем вперед, мистер Пик? Потому что мы ждем новых мужчин. Я пытаюсь сказать ей, а она ругает меня. Почему мы ждем новых мужчин? Потому что очень немногие последуют за мной, и многие следуют только приказам своего ага. Да, благодаря ей, потому что в нее верят простые люди, неграмотные люди, люди, у которых есть старые винтовки, чтобы отгонять медведей и собак от своего скота, она может собрать армию, которая будет уничтожена пулеметами, артиллерией и танками. Нам нужны обученные люди, знакомые с тактикой боя, которые будут получать и выполнять приказы, которые знают, как пользоваться оружием.
Люди, которые нам нужны, пешмерга, что на вашем языке означает “те, кто смотрит смерти в лицо”, контролируются двумя ага курдского народа. Они пообещали нескольким людям, всего нескольким. Они хотят вести войну, да, но только если они верят, что выиграют эту войну.
Таким образом, снабжение людьми будет происходить капельным путем. Каждый раз, когда мы будем продвигаться вперед, будет направляться еще несколько человек. Я не могу это изменить. Я должна ждать новых мужчин … Она не понимает
... Говорю вам, мистер Пик, иногда я на нее сержусь.
"Меня позвали, я пришел, а теперь меня игнорируют".
Также я говорю вам, что без нее мы бы не выступили в поход, у нас не было бы мечты. Без нее не было бы ничего. Быть проигнорированным - небольшая цена за это. … Я опытен в войне. У нее нет опыта, но на каждом шагу она будет задавать мне вопросы. Но без нее ничего невозможно, и я думаю, ты это знаешь.
-Благодарю вас.
‘ Мы выдвигаемся на рассвете. … Вы хотите поспешить на войну, мистер Пик. Вы скоро будете там . Через неделю или две, скажи мне тогда, если ты все еще хочешь поторопиться ..."
Уносимый ветром, он слабо услышал звук бешено набирающего обороты автомобиля далеко внизу по дороге, огибающего пологий откос, который поднимался к отвесной стене долины, за пределами его поля зрения. Хаким напрягся, поднял голову, чтобы лучше слышать, затем приподнялся, держа в руках винтовку. - Когда вы встретите цель, которая может стрелять в ответ, мистер Пик, - холодно сказал он, - тогда вы окажетесь на войне.
Первые пожары этого дня подняли пелену висячего дыма, который сливался с выхлопными газами автомобилей и утолщающимся ковром закрывал ему вид на пробуждающийся Багдад.
Он пробыл здесь слишком долго, ему следовало уйти до восхода солнца. Для него было самоубийством оставаться здесь до тех пор, пока над городом не забрезжит рассвет.
Он задержался слишком долго, потому что на пятую ночь цель так и не появилась. Его охватило разочарование. Ему следовало уйти, по крайней мере, на час раньше, пока на улицы еще ложились тени. Хотя на плоской крыше рядом с резервуаром для воды было тепло раннего солнца, майор Карим Азиз поежился. В течение последнего часа он знал, что вероятность приближения цели уменьшается с каждой минутой, и все же он остался.
Его ноги затекли, все ощущения исчезли. Глаза слезились от долгих часов, проведенных в отверстии объектива прицела. Его плечи болели от того, что он так долго держал приклад винтовки у плеча. Он понял, что за последние пятнадцать минут, когда дым и испарения превратились в облачную дымку, он едва мог разглядеть подъездную дорожку, ступеньки и дверь, на которую был нацелен его оптический прицел.
Он в последний раз взглянул в прицел, выругался и начал быстро собирать свое снаряжение. Он завернул прицел в свободное полотенце, щелкнул кнопкой спуска приклада и уменьшил длину оружия, чтобы оно легко поместилось в спортивную сумку анонима, затем в его бинокль, затем в бутылку воды и коробку для салата и хлеба, затем в большую бутылку, плотно закупоренную, для хранения мочи, выделенной ночью. Он скатал тонкий резиновый коврик, на котором неподвижно пролежал одиннадцать часов, бросил его внутрь, застегнул сумку и встал. Как он вычислил по городским картам, расстояние от переднего края резервуара для воды в здании до входной двери составляло 545 метров, через которые, вверх по которым, через которые он теперь ждал появления цели целых пять ночей.
Он огляделся вокруг. Его жизнь и жизни тех, кого он любил, зависели от того, с какой тщательностью он проверял бетонную крышу рядом с водонапорной башней на предмет обрывков бумаги и капель мочи или воды.
Снизу доносились звуки радио, крики детей и хлопанье дверей. Он натянул на голову капюшон своей армейской ветровки, чтобы скрыть черты лица, и поспешил к служебной двери, ведущей на крышу здания. За его спиной открывался вид на многоквартирные дома между улицами Рашид и аль-Джамун, мимо площади Вахтба, через нижние кварталы между улицами аль-Джамун и Кифа-стрит и на просвет на дальней стороне Кифа-стрит, из небольшого окна которого открывался вид на несколько ярдов подъездной дорожки к вилле.
Он преодолел грубые бетонные ступеньки, перепрыгивая через три за раз, и загрохотал по ним вниз. Он потратил неделю на поиски своего наблюдательного пункта, заходя в здание за зданием, добиваясь доступа с помощью военной формы, называя вымышленное имя в поддельном удостоверении личности, утверждая, что ищет жилье для себя и своей семьи. Он сделал большой круг вокруг виллы, к которой, как его заверили, должна была подойти цель, и обнаружил только одну крышу семиэтажного здания, высота которого составляла от 400 до 700
в нескольких метрах от виллы, откуда открывался вид на окружающую стену короткого пути, который цель должна пройти между своей заминированной машиной и входной дверью.
Может быть, пенис ублюдка недостаточно чесался: когда он чесался, когда его нужно было погладить, пососать, тогда ублюдок кончал. Он прошел мимо двух курящих, сплетничающих горничных на служебной лестнице. Они увидели его, мгновение смотрели на его армейскую куртку, затем прижались к стене и отвели взгляд. Они бы предположили, что у него тоже чесался пенис, и они не осмелились бы говорить о свидании армейского офицера, опасаясь побоев со стороны Службы военной безопасности … Все дело было в зуде президента и визитах на виллу его нынешней любовницы.
Майор Карим Азиз вышел через боковой пожарный выход здания и присоединился к толпе на тротуаре, направлявшейся к мосту Шухада, который пересекал Тигр.
Он шел быстро, воображая, что все глаза устремлены на него, веря, что все глаза находятся в голове агента режима. Вес спортивной сумки давил ему на бедро. На каждом шагу он ожидал, что чья-нибудь рука схватит его, тело преградит ему путь, а сумку выхватят и откроют. Он перешел мост через широкую, медленно текущую грязно-коричневую реку, вздувшуюся от таяния снегов в горах далеко на севере. Усталость породила фантазии об опасности.
Он дошел до Хайфской улицы, пересек ее недалеко от центрального железнодорожного вокзала и подошел к своему дому.
Дом майора Карима Азиза был скромным двухэтажным домиком с грязным палисадником перед домом, где розы, за которыми ухаживала Лейла, расцветут через месяц, где Вафик и Хани играли в футбол, где ее родители проводили летние месяцы. Они все были на кухне. Мальчики собирали свои учебники для школы. Его жена перебирала бумаги, которые ей понадобятся в течение дня на работе в больнице. Ее отец слушал выпуск новостей по радио, а ее мать убирала со стола. Его собственная тарелка была накрыта: ломтик дыни, ломоть хлеба, квадратный ломтик сыра. Все они отвернулись от него, и он не дал никаких объяснений относительно того, почему он в пятый раз ушел из дома на ночь. Он был не в состоянии дать какие-либо объяснения.
Он резко поцеловал мальчиков, дотронулся до руки жены и кивнул ее родителям.
Они бы увидели усталость в его глазах, посмотрели бы вниз и задались вопросом, что он носит в своей спортивной сумке.
Было уже слишком поздно, чтобы он мог заснуть.
Он принял душ, побрился. К тому времени, как он переоделся в чистую форму и вернулся на кухню, мальчики уже ушли в школу, а Лейла отправилась в больницу, где ухаживала за детьми. Ее отец уставился в радиоприемник, пока ее мать мыла тарелки в раковине; они бы не поняли, даже если бы он смог им сказать. Он подумал, что было лучше, что он не пришел домой раньше. В прошлый раз он проскользнул в свой дом, как вор в ночи, и прижался к ее спине, зная, что она только притворяется спящей, и он слышал, как ворочаются в кроватях его сыновья, кашель ее отца, а затем страх перед последствиями, которые он может причинить им, опустошил его разум.
Азиз поехал на семейной машине, старом Nissan Micra, на свое рабочее место в Багдадском военном колледже.
Глава Вторая
После того, как двигатель дальней машины заглох, он увидел, как они выезжают из-за поворота откоса. Там были двое мужчин с винтовками, эскорт, а также мужчина и женщина, которые были безоружны и являлись европейцами. Когда они миновали небольшую рощицу мертвых за зиму деревьев, женщина указала на дым костра рядом с дорогой и впереди них, и они ускорили шаг. Они бы увидели спираль дыма, а затем машины, припаркованные на деревьях рядом с сараем.
Они бросились бежать. Безоружный мужчина, европеец, бежал плохо, как будто у него была вывихнута спина, но женщина повернулась, без церемоний схватила его за руку и толкнула вперед, чтобы он не отставал от нее. Он споткнулся и, казалось, вскрикнул, но она только сильнее потянула его.
Собравшись с силами, чтобы взобраться на другую сторону долины и увидеть результат своего выстрела, Гас сел на солнышке, прислонившись к стене сарая. Пот мелкими капельками стекал по его коже под тяжестью костюма от джилли. Женщина увидела Меду, одиноко сидящую в траве на пастбище, выпустила свою ношу, позволила ему поскользнуться и упасть, и помахала ей рукой. Он услышал ее сильный австралийский акцент.
Господи, как я рад тебя видеть. Мы в дерьме, Меда. … Может, ты просто чертов ангел. … Я пытаюсь доставить моего регионального директора на границу. Слишком много ирландского вчера вечером –
Господи, неужели у нас бывает похмелье. Водитель, придурок, свернул не туда – его чертова проблема - алкогольное отравление. Упрямый ублюдок не признает, что это он взвел курок. Мы находимся на задворках проклятого нигде, и разве иракцы не за горами? Господи … Мы пытались повернуть, но чертов крейсер застрял на чертовой скале. Ты веришь в это? У нас нет ни чертовой веревки ни на борту, ни на запасном. У тебя есть веревка? И, может быть, какие-нибудь органы помогут? Если я не доставлю его на границу, это испортит все, все расписания, выездную визу, рейсы, все, черт возьми ..."
Она смеялась, и Меда вместе с ней.
‘ Я имею в виду, Меда, этот придурок вел нас на контрольно-пропускной пункт иракской армии. Господи, они бы подумали, что это чертово Рождество.
Она была измазана грязью, ее светлые волосы развевались на ветру. Меда вела ее к сараю и кричала своим людям под деревьями. И поскольку она указала на сарай, а мужчины побежали впереди нее к тому месту, где он сидел, европеец заковылял к нему быстрее.
Он не знал, что ему делать. Он сидел как вкопанный, прижавшись спиной к стене. Давка приближалась к нему. Он услышал шепот Хакима, но не ответил. И тут он увидел, как европеец смотрит на него яркими, пристальными глазами. Он носил костюм Джилли так много часов, что он больше не казался особенным.
Кулак Хакима опустился ему на плечо. - Садитесь, мистер Пик, с глаз долой.
Его подняли, втолкнули в сарай без окон и поползли в дальний угол, в темноту, где лежали его рюкзак и винтовка, которую он чистил ранее.
Возможно, ему следовало бы поспать, возможно, он не осознавал необходимости пользоваться любой возможностью поспать. Он был слишком очарован спокойной красотой долины и парящим полетом орла и слишком разозлен тем, что Меда проигнорировала его. Теперь, измученный, он не знал, почему его швырнули в заднюю часть сарая.
В дверном проеме было полно народу, луч факела шарил по утоптанному грязному полу и козьему помету. Прежде чем они нашли кусок веревки среди ящиков с боеприпасами и груды бронебойных гранат, луч фонарика обнаружил его. Он не мог видеть лица европейца, стоявшего в дверном проеме, залитого ярким солнечным светом позади него. Луч осветил его и винтовку, прислоненную к стене рядом с ним.
- Мистер Пик? Это английский, американский?
Не подумав, он пробормотал: "Англичанин".
‘ Далеко от дома. Где дом?
Все еще не думая: "Гилфорд".
Хаким плюнул ему в лицо: "Не подставляй им лицо. Заткнись. Ничего не говори".
Он был поражен ядовитостью приказа, инстинктивно вздрогнул, повернул голову так, что луч фонарика упал ему на шею, затем подошел к винтовке и задержался на камуфляжных полосках из мешковины, намотанных на ствол и оптический прицел.
Затем он отскочил, потому что был найден моток веревки. Сарай опустел так же быстро, как он наполнился. Он сидел в темноте. В голове у него прояснилось. Ему не нужно было объяснять, что он совершил ошибку, но он знал, что, когда машина сотрудника службы помощи будет возвращена на трассу и уедет, Хаким вернется и обрушится на него с критикой.
Когда он вылез из кабины грузовика, который привез его из Гилфорда на юго-востоке Англии в Диярбакыр на юго-востоке Турции десять дней назад, он сказал бы, что сможет справиться с изоляцией. Он бы так же твердо сказал девять ночей назад, когда его везли контрабандистским маршрутом через горы, границу и северный Ирак, что одиночество на него не повлияло. Он сидел в темноте, опустив голову – ему хотелось поговорить с кем-нибудь, с кем угодно, по-английски и о доме, о том, что здесь безопасно. Он сжал кулаки и вонзил ногти в ладони, чтобы боль стерла чувство вины за совершенную маленькую ошибку ... А затем закрыл глаза.
Речь шла о визуализации. Это касалось каждого ползущего движения к огневой позиции, каждого момента подготовки и каждого контролируемого вдоха, когда он целился в передний бункер, который был указан на нарисованном для него плане, и каждого контура карты, над которым пролетит пуля калибра .338.
Но ему было трудно стереть из памяти совершенную ошибку.
Региональный директор Бенедикт подождал, пока они вернутся на открытую дорогу.
- Вы видели этого человека?
-Какой мужчина?
‘ Зовут Пик. Сказал, что он англичанин, из Гилфорда.
- Я его не видел.
- Он был профессиональным солдатом.
"Я вижу то, что мне полезно видеть, и продолжаю свою работу".
- У него там была снайперская винтовка.
- Это не мое дело.
‘ Это мое чертово дело. Не смейся надо мной, черт возьми, я беспокоюсь о тебе больше, чем о ком-либо другом из полевых работников "Защити детей". Это честно, больше, чем у парней в Афганистане или Сомали. Да, тебя защищают головорезы, но мы все знаем, что это просто шоу. Иракцы могут схватить тебя в любой день, когда захотят.
‘ Ты сегодня чертовски весел, Бенедикт. Тебе лучше забыть об этом.
‘ Ни за что. Если британские военные размещают опытных снайперов на севере Ирака, это ставит под угрозу безопасность нанятых британцами гуманитарных работников.
-Оставь это.
- Я поднимаю крышу, когда вернусь.
Она отвернулась, закрыла глаза. В голове пульсировало. Это было хорошее место, чтобы напиться, жаль, что это случалось недостаточно часто. Она слышала, как он со свистом выдыхает сквозь стиснутые зубы.
Она знала, что он поднимет шумиху, и знала, что иракцы могут похитить ее в любое удобное для них время.
- И кто была эта женщина?
Она не открыла глаз. - Тебе не нужно знать, так что не спрашивай.
Они столпились вокруг Гаса.
Хаким сказал, что все они видели снайперские винтовки российского производства, но никогда не видели такого большого оружия, как то, которое он носил.
Руки потянулись к нему, но он не позволил никому из них дотронуться до него, опасаясь, что они могут сдвинуть крепление оптического прицела.
Четыре дня назад он навел прицел. Он вышел один на плоскую, защищенную от ветра поляну, поросшую травой и весенними цветами. Он отошел на расстояние 100 ярдов и оставил там картонную коробку с быком, закрашенным чернилами. Он отошел еще на 100
ярдов, и оставил еще одну картонную коробку, последнюю - на расстоянии 300 ярдов. Он вернулся на свою огневую позицию, переключил рычажки дальномера прицела на высоту 100 ярдов, выстрелил, осмотрел цель в бинокль, обнаружил, что выстрел прошел низко, отрегулировал крепление, выстрелил снова, проверил в бинокль место, где выстрел задел верхний край четырехдюймового прицела, произвел еще несколько регулировок, выстрелил и остался доволен. Затем он перешел к 200-ярдовой мишени, а затем к 300-ярдовой. Только когда он был полностью удовлетворен точностью своей стрельбы, он убрал винтовку. Затем, час спустя, он встретил Меду. Ни разговоров, ни благодарности, ни любопытства относительно того, как он совершил это великое путешествие, ничего о семье, никаких воспоминаний о прошлом. Она передала его Хакиму и с тех пор с ним не разговаривала.
Гас позволил им посмотреть на винтовку, но не позволил им прикасаться к ней, щупать или держать в руках.
Он насчитал сорок два человека. Там был сорок один мужчина и мальчик. Он был худым, с запястьями, похожими на палки, и тонкой шеей. На гладком лице его щек и верхней губы виднелся пушок, как будто он пытался отрастить мужскую бороду. Большинство мужчин были средних лет, некоторые выбриты, некоторые бородаты, некоторые в камуфляже, а некоторые в одежде своего племени. Один из них прижался ближе остальных – в тюрбане, в старой рваной клетчатой рубашке под серо-голубым анораком, с лицом, скрытым щетиной, и опасно бегающими глазами. Это были злые, враждебные глаза, и они царапали его. У него были узкие губы, между которыми высовывался язык и перекатывался во рту, собирая слюну. Он был направлен вниз, между сапог. Прозвучало единственное хриплое слово, произнесенное с презрением: ‘Американец".
Гас снова посмотрел в лицо мужчине, покачал головой и сказал: ‘Англичанин’. Он увидел, как глаза и рот расслабились, затем мужчина повернулся к нему спиной.
Он считал их гордыми людьми, но с общими чертами лица - жестокими глазами и грубыми ртами. Его дед описал бы их на языке давних времен как
‘злодеи’. У них были штурмовые винтовки и гранатометы; у одного был ручной пулемет, и он был обмотан поясами с боеприпасами. Затем, через мгновение, он больше не был в центре внимания, потому что они увидели ее, Меду.
Они были вокруг нее. Она говорила тихо, с сиянием в глазах. Они прислушались к ее словам. Тот, кто плюнул, разинул рот, как будто старый мерзкий ублюдок увидел свет Божий и был загипнотизирован. Гас подумала, что они танцевали для нее.
Хаким, стоявший у него за плечом, сказал: ‘Я могу рассказать им о тактике лобовой атаки, и о расчистке траншей гранатами, и об анфиладном огне, и они меня терпят.
Она рассказывает им о судьбе и свободе, и они последуют за ней, куда бы она ни повела. Я боюсь, куда она нас заведет, мистер Пик.
- Когда мы уезжаем? - спросил я.
- Мы пойдем, когда она скажет, - глухо сказал Хаким.
- Я насчитал сорок два новых человека – этого достаточно?
‘ Сорок один мужчина и мальчик, мистер Пик. Сорок один боец и мальчик, чтобы стирать и готовить для них. И нас было восемнадцать, и вас, и ее. Вы отправляетесь на войну, мистер Пик, с пятьюдесятью девятью мужчинами, мальчиком и ею. … Это то, что у нас есть, этого должно быть достаточно. Я же говорил тебе, что это будет капельное питание. Сегодня ага Бекир прислал нам сорок одного мужчину и мальчика из лагерей трущоб Сулейманьи. В Арбиле ага Ибрагим будет наблюдать, добьемся ли мы успеха. Если да, то он не захочет терять статус и пошлет сотню человек, которые также будут отбросами из трущоб. Я говорил тебе, как это будет.
Ее руки двигались, вытянутые вперед, пока она говорила. Казалось, они способны выдержать вес всего мира. Он наблюдал за силой, с которой она держала их, затем нырнул в сарай.
Когда он вышел, закинув за плечи рюкзак и сумку для переноски, Меда шла впереди, и они поднимались по узким тропинкам на склоне утеса, которые проложили поколения овец. Он слышал их пение, тихие, гортанные голоса. Хаким шел впереди него, карабкаясь по скалам. Он взбирался медленно и осторожно, никогда не оглядываясь ни назад, ни вниз. Вокруг себя он слышал песни мужчин, отправлявшихся на войну.
Сара стояла рядом с двумя "лендкрузерами", телохранители столпились вокруг нее. Таможенники на сирийской стороне реки настойчиво махали ему, призывая поторопиться, а мужчина на пароме звал его. Региональный директор неловко поцеловал ее в щеку. Она не знала, верила ли она в то, что он сказал, в то, что он беспокоился о ней больше, чем о ком-либо из других своих подчиненных. Когда он вернется в свой лондонский дом, со своей женой, партнером или бойфрендом, будет ли он беспокоиться о ней? Эти визиты были маленькими светлыми полосами в темноте ее повседневной жизни, но они выбивали ее из колеи. Потребуется неделя, чтобы восстановить ее существование, вернуться к рутине изоляции и подверженности страданиям, которые были обычным явлением.
- Береги себя, Сара.
‘Передавай от меня привет в офис, ’ сказала она ровным голосом.
- Я собираюсь сделать то, что обещал.
- Что это? - спросил я.
"Британские снайперы, угрожающие вашей безопасности ... Поднимают шумиху".
Под яркими лучами послеполуденного солнца он побрел по тропинке к парому.
Она рассеянно помахала рукой. Она смотрела, как он поднялся на борт, и паром перевез его через Тигр, на сирийскую территорию, в безопасное место. Завтра она вернется в высокогорные деревни и будет беспокоиться о детях, у которых нет ни школы, ни клиники, ни надежды. Что может сделать один снайпер, каким бы гребаным экспертом он ни был, какой бы большой ни была его гребаная винтовка, чтобы дать детям надежду, клинику и школу? Паром достиг дальнего берега реки, и он побежал к машине, которая должна была отвезти его на взлетно-посадочную полосу для второго рейса в Дамаск.
Она крикнула ему вслед: ‘Надеюсь, к утру твоей спине будет лучше. Не говори им в офисе, что это ты вывел машину на дорогу. Скажи им , что ты убегал от батальона Республиканской гвардии ... "
Гас поднялся на дальний склон долины, которую пересекла его пуля.
Только однажды до этого он молча стоял и смотрел сверху вниз на мертвых. Затем, более девяти лет назад, он взял себя в руки, выпрямился, стал высоким и принял озабоченное выражение лица.
Чьи-то руки ухватили его за рукава пальто и повели между скоплениями закутанных фигур. Тогда он попытался заткнуть уши, чтобы не слышать настойчивых рыданий живых.
Мужчины плакали, женщины рыдали от боли, и слезы катились по щекам детей. Тогда он вспомнил, что беспокоился, как они будут хоронить так много тел, потому что между выступами скал было мало земли, и она замерзла под редкими участками снега. Он помнил бесконечную вереницу людей, спускавшихся по тропинке на дальнем склоне к раскачивающемуся веревочному мосту со своими узлами, сумками, чемоданами и другими мертвецами. Иногда, это было ясно в его сознании, ткани, в которые были завернуты трупы, разматывались, чтобы он мог видеть лица мертвых, как будто для тех, кто выжил, было важно, чтобы он разделил с ними агонию их потери.
Они умерли от голода, жажды, холода, истощения, от ран, в которые гангренозный газ распространил инфекцию, и от жестокости эксцентричных несчастных случаев. Она была с ним, когда он осматривал панораму мертвых, всегда позади него и никогда не заговаривала, никогда не перебивала своего отца и деда, никогда не плакала, никогда не вскрикивала. Ее взгляд был бесстрастен, когда ее отец откинул одеяла и мешковину, чтобы показать изуродованные лица ее сестры и брата, убитых мешками с зерном, сброшенными с парашютом с американского самолета милосердия. Он был свидетелем ее силы.
Прежде чем они покинули горный склон с палатками и пластиковой пленкой, дрожащими живыми и замерзшими мертвецами, он произнес бездумные слова, которые произносил несколько раз до и после. У дверей английских крематориев и у ворот кладбищ он брал за руки матерей, вдов и дочерей и шептал: ‘Если я могу чем-нибудь помочь, абсолютно чем угодно, тогда свяжитесь со мной, и я сделаю все, что в моих силах...’ Это было самое приличное, что можно было сказать. Пустые слова, сказанные до того, как он повернулся спиной и поспешил к границе, к машине, отелю и чертовски отличной выпивке, все это было давным-давно, и к шансу выкинуть мертвых из головы.
Он снова увидел мертвых.
Хватающие руки снова потянули его вперед.
Мухи были на лице. Они летали, жужжали, садились вокруг разинутого рта и широко раскрытых глаз, а также над щетиной, пробившейся сквозь матовую кожу. Он увидел, как одна муха залетела мужчине в рот, в то время как другая села ему на глазное яблоко.
Гаса подвели ближе.
Он хотел стряхнуть с себя их руки, но не сделал этого, не мог. На груди была лужа крови, и еще больше крови, которая ранее сочилась из отверстия в спине трупа. Это тоже было причиной безумного поедания мух. Пальто и рубашка, которые живое тело натянуло бы на утренний холод за несколько минут до смерти их владельца, были откинуты назад, обнажив спутанные волосы на груди и аккуратно просверленное отверстие, в которое удобно поместился бы карандаш или авторучка диаметром менее 338 мм. Он вспомнил момент, в который выстрелил, когда мишень, казалось, выгнула спину, а его голова запрокинулась лицом к небесам и своему богу, чтобы насладиться свежестью воздуха. Мужчина обхватил себя рукой за плечо и захихикал, сжимая свою плоть, как будто поздравляя с точностью выстрела. Он думал, что принадлежит этому месту. Пуля калибра .338
калибр, движущийся со сверхзвуковой скоростью, убивающий, завоевал ему уважение людей, столпившихся рядом с ним.