Они шли рядом, обходя толпу во время ланча. Они были ничем не примечательны, вплоть до анонимности. Когда их линия оборвалась, они должны были пропустить белого, потому что даже для этих четверых это было врожденным инстинктом. Все они были одеты в кроссовки для бега трусцой, свободные бесформенные брюки и длинные пальто, а их шерстяные шапочки были плотно надвинуты на головы. Белые, проходившие между ними, не обращая на них внимания, все еще были одеты в остатки засушливого лета: девушки в легких платьях, хлопчатобумажных юбках и блузках, а мужчины в рубашках без рукавов. Но эти четверо отправились в свой путь в город задолго до того, как белые зашевелились в своих пригородных постелях. Они выехали из городка еще до того, как солнце блеснуло на опорах электропередачи и над горизонтом показались крыши из оцинкованной жести.
Когда они сели в свой первый автобус, на земле все еще лежал иней, хрустальные огоньки сияли на сухом серовато-коричневом поле.
Они не разговаривали.
Полицейский из службы безопасности или дознаватель, возможно, заметили бы поджатые губы, или блеск в глазах, или некоторую скованность в походке, но секретарши, продавцы, продавщицы и приказчики ничего не заметили.
Для каждого из них это был первый раз, когда им дали задание в самом центре города.
Полицейский службы безопасности или дознаватель, любой человек, привыкший к запаху страха, мог бы заметить, как один из четверых держал двумя руками завязки спортивной сумки, которая была тяжелой и громоздкой. Он мог бы заметить, что у двоих других руки были глубоко засунуты в боковой карман пальто, как будто они хотели защитить или спрятать что-то важное.
Но в городе царил мир и был обеденный перерыв, и четверо молодых людей не привлекли к себе внимания, когда шли по улице Притчард на запад.
Для белых, которые делили тротуар с этими четырьмя молодыми чернокожими, солнце стояло высоко, а насилие в поселках было вне поля зрения, из сердца вон. Быстрое движение транспорта и неровный тротуар на Притчард излучали расслабленное, безопасное и комфортное тепло. У сэндвич-баров стояли очереди. Там были мужчины, уткнувшиеся в дневные газеты, которые искали не статистику беспорядков прошлой ночи, а составы местных команд по регби. Женщины разглядывали большие витрины универмагов и одежду, доставленную морем из Лондона, Парижа и Рима.
В один и тот же момент молодые чернокожие увидели кремово-серый фургон Kombi, припаркованный у обочины на перекрестке улиц Притчард и Делверс. И они посмотрели друг на друга и увидели, что все они нашли фургон.
За рулем "Комби" сидел белый мужчина.
Белый не мог не заметить четверых чернокожих, которые в нерешительности стояли на тротуаре, их лица расплылись в нервных улыбках и уставились на него. Он не мог не заметить их, но не подал виду, что заметил. Он смотрел вперед и затягивался мокрым фильтром сигареты. Двигатель фургона работал на холостых оборотах. Четверо чернокожих поехали дальше, и один из них обернулся и увидел, что задние дверцы были слегка приоткрыты. Все было так, как им сказали.
Они дождались зеленого сигнала светофора и пересекли Ван-Велли.
Каждый из четверых хотел бы сейчас побежать, атаковать цель, но дисциплина их не подвела, и поэтому они дождались светофора, а затем перешли широкую улицу и миновали четыре ряда машин. Мимо офисов методистской церкви и книжного магазина. Тот, что со спортивной сумкой, украдкой взглянул на книги в витрине, потому что он доучился до третьего класса церковной школы, и книги в витрине были ему знакомы там, где больше ничего не было знакомо.
Те, кто держал руки в карманах, и тот, кому нечего было нести в крепко сжатых кулаках, были из окрестных поселков. Тот, что был со спортивной сумкой, был деревенским парнем и попал в эту команду только благодаря своей специальной подготовке.
Тротуар сузился, его ширину сократили высокие деревянные щиты с рекламой, скрывавшие строительную площадку.
Их толкали как белые, так и черные, спешившие против их течения.
Тот, что со сжатыми руками, шел первым, как таран против течения.За ним последовал тот, у кого в кармане пальто был автоматический пистолет Махарова. Следующим был тот, чьи пальцы сжимали гладкий металл осколочной гранаты РГ-42. Последним был тот, у кого была спортивная сумка. Они миновали строительную площадку, тротуар открылся, и перед ними предстали ухоженные лужайки и псевдоготическая громада Верховного суда Рэнд.
Они все остановились. Одно дело - пройти мимо корта, когда они были чистыми, ничего не несли. Теперь все изменилось, потому что трое из них были сопровождающими, а четвертый нес спортивную сумку, в которой находилась 5-литровая канистра с бензином, к которой клейкой лентой были прикреплены девять взрывчатых веществ весом по 250 граммов каждое, а к канистре была прикреплена батарея для электрического устройства синхронизации, изготовленного для обеспечения 30-секундного запала. Все они ждали, когда кто-нибудь из присутствующих сделает шаг вперед.
Здание суда было привлекательным зданием с широкими ступенями и доминирующим портиком, куда входили через двойные двери. В передней части здания располагались залы судебных заседаний. Позади возвышался восьмиэтажный административный корпус, рабочее место клерков и их архивов. Двумя годами ранее товарищи этих четырех молодых чернокожих контрабандой пронесли в администрацию мину-лимпет. Его обезвредили до того, как он взорвался, но он остался чем-то вроде символа. Недостаточный символ для людей, которые послали этот отряд обратно для второй атаки. В здании суда были вынесены приговоры товарищам, захваченным кадрам, в разбитых камерах. Один год тюремного заключения за прослушивание аудиокассеты, распространенной Африканским национальным конгрессом.
Один год и шесть месяцев за гравировку на кружке для чаепития с надписью МАНДЕЛА— народный лидер. Шесть лет за то, что спел в тюремном университете песню в честь Манделы, который сидел в тюрьме, и Аггетта и Бико, которые умерли под стражей в полиции. Восемь лет за членство в запрещенном подпольном Африканском национальном конгрессе и за хранение футболок с логотипом Viva Mandela. Десять лет за сбор политической информации для Африканского национального конгресса. Пятнадцать лет за хранение огнестрельного оружия и взрывчатых веществ. Двадцать лет за саботаж. Смертный приговор человеку, который от имени Африканского национального конгресса казнил полицейского. По пути в тюрьмы товарищи десятками и сотнями приходили в Верховный суд Рэнд на Притчард-стрит.
Это была хорошая мишень.
Они были рядом с широкой подъездной дорогой, которая шла вдоль здания суда, а затем резко сворачивала в туннель, прорытый под башней. Так поступали заключенные и доносчики, которые давали показания против них, самые секретные свидетели государства. Белый стоял в начале въездной дороги, загораживая ее, с коротко подстриженными волосами, в отутюженных брюках, аккуратно завязанном клубном галстуке, скрестив руки на груди и прижимая к груди персональную рацию. Они видели этого полицейского каждый раз, когда приходили посмотреть на суд, и им приходилось пробегать мимо него после взрыва бомбы. Им сказали, что все будут ошеломлены после взрыва, что буры тоже будут в замешательстве, и у них были "Махаров" и осколочная граната РГ-42.
Городская суета кружилась вокруг них. Солнце светило прямо на них. Городской шум плыл между ними. Тот, кто нес спортивную сумку, закрыл глаза, казалось, смотрел вверх, и его губы беззвучно шевелились, как будто он снова и снова повторял одно-единственное слово. Он был деревенским парнем, который боялся всего, что находилось за пределами фермы, где он вырос. Он был деревенским парнем, который подавил этот страх и два года назад прилетел самолетом из Танзании в великий город Москву, побывал в лагере под Киевом и вернулся оттуда со своими знаниями о взрывчатых веществах и опытом работы с детонаторами и взрывателями. Остальные прижались поближе к деревенскому парню и услышали, как он прошептал одно-единственное слово.
Это было слово Амандла, означающее Свободу.
Мускулы напряглись под пальто, вены вздулись из-под шерстяных шапочек. Они были вместе, они были как одно целое.
Деревенский парень набрал в легкие побольше воздуха, его рука разжала горловину спортивной сумки и скользнула внутрь.
Они шли по тротуару вдоль низкой стены, окаймлявшей придворные лужайки. Они увидели чернокожих, которые лежали на траве на спине, слуг суда и снаружи, потому что был обеденный перерыв. Они увидели барристера, трусившего к двери со перекинутой через руку мантией, перекинутой наподобие плаща. Они увидели японские машины, припаркованные у обочины прямо перед дверями, и их высокие радиоантенны, которые показывали, что ими управляли полиция безопасности и детективы криминального отдела. Они видели, как белый юноша целовал свою белую девушку. Они видели, как чернокожий мужчина покачнулся на велосипеде, когда его подрезал сверкающий Mercedes. Они увидели темный открытый дверной проем суда.
Деревенский парень задавался вопросом, действительно ли белое в Комби будет ждать их после взрыва и пожара ...
Деревенский парень вел.
На полоске кожи между воротником пальто и шерстяной шапкой он чувствовал раздельное дыхание того, у кого был "Махаров", и того, у кого был РГ-42. Он знал, что сделает бомба. В тренировочном лагере он видел рассеивающееся пламя бомбы. Ему понравилось то, что он увидел. Что ему не понравилось, так это приказ о том, что время атаки должно быть назначено на обеденный перерыв. Произошел ожесточенный спор между теми, кто должен был нести бомбу, и теми, кто отдавал приказ о ее применении. Те, кто отдавал приказ, заявили, что хотят только нанести ущерб зданиям, а не жертв. Те, кто нес бомбу, настаивали на нанесении ущерба зданиям, а также белым, которые были государственным аппаратом, и черным, которые были сообщниками государства, компромиссом было время обеда…Он повел их по дорожке между газонами. Его указательный палец лежал на выключателе внутри спортивной сумки, когда он нажал на него, у них было полминуты. Обе двери были открыты. По их словам, обеденный перерыв был наиболее вероятным временем, когда вестибюль суда будет пуст.
Деревенский парень считал, что это было неправильное решение. Поперек дверного проема была поставлена тяжелая деревянная скамья, оставив лишь небольшой проход, через который полиция могла фильтровать посетителей суда по окончании заседания, когда должны были войти друзья и родственники обвиняемого.
На втором этаже судьи столпились вокруг стола в кабинете самого старшего из них, беседуя не о законе, а о форме родословной. В столовой для белых, обслуживаемой официантками, адвокаты, проинструктированные государством, сидели со своими более бедными профессиональными коллегами, которые приводили аргументы защиты своих клиентов, редко успешно, и обсуждали сокращение инвестиций, падение курса рэнда и обвал цен на жилую недвижимость. В подвальных камерах белый бизнесмен, обвиняемый в мошенничестве с конверсией, ел жареного цыпленка, присланного его любовницей, а в их отдельных камерах были чернокожие, которые сидели на корточках у холодных бетонных стен и склоняли головы над тарелками с кашей.
Деревенский парень стоял на нижней ступеньке. Перед ним зиял дверной проем. Его палец застыл на выключателе.
Они тяжело дышали у него за спиной. Он нажал на выключатель.
Снова комок застрял у него в горле.
- Он закрыт.
Голос бура. Голос врага. Его рука выскользнула из сумки. Рука, которая должна была швырнуть сумку в вестибюль суда, застыла бесполезной.
- Тебе нельзя входить туда еще восемнадцать минут.
Он резко повернул голову. Он увидел, как тот, у кого был "Махаров", и тот, у кого был РГ-42, и тот, у кого вообще ничего не было, пялились обратно на тропинку. Уоррент-офицер в форме стоял посреди дорожки, его руки были заложены за спину и опирались на короткую, обтянутую кожей спортивную трость. Безукоризненная полицейская туника, брюки с острыми лезвиями, туфли, которые начистил слуга.
- Вообще-то, семнадцать минут. Уорент-офицер весело ухмыльнулся. - А пока убирайтесь восвояси.
Деревенский парень согнул руку, повернулся и швырнул сумку в дверной проем.
Он побежал.
Он врезался в того, у кого был "Махаров", почувствовал, как ствол впился ему в бедро, и побежал. По траве.
Перепрыгивая через стену. Все они атакуют вместе. Никто из них не слышал крика уоррент-офицера. Никто из них не видел, как он пошатнулся под напором того, у кого ничего не было, а затем, словно повинуясь инстинктивному долгу, вышел за дверь, никто из них не видел, как он нащупал спортивную сумку под столом в глубине вестибюля, взял ее в руки и снова повернулся к яркому солнечному свету, льющемуся из дверного проема. Все они бегут. Никто из них не видит, как быстрая вспышка понимания высекает лицо полицейского в штатском с персональной рацией.
Они миновали строительную площадку. Они бежали, сворачивали, уклонялись, выскакивали в поток машин на Ван Велли, струсили с водителем автобуса и заставили его затормозить, когда взорвалась бомба.
Бомба взорвалась в центре безопасного города, в середине безопасного обеденного перерыва.
Бомба, которая извергала огонь, осыпала стекла, разрывала штукатурку, бетон и кирпичи.
Всем четверым очень хотелось увидеть взрыв. Только деревенский парень имел точное представление о масштабах пламени, вырвавшегося наружу пылающей струей. Им бы очень хотелось увидеть, как прапорщик распадается на части, когда он был в ярде от двери, когда он отбрасывал бомбу от себя на траву. За те несколько секунд, пока уоррент-офицер кричал об опасности взрыва, он привлек к себе достаточно внимания, чтобы в вестибюле суда собрались семеро гражданских лиц и двое полицейских. Им бы очень хотелось увидеть, как эти девять человек были сбиты с ног взрывом, облаком дыма и огненным потоком. Они не видели ни разрушений, ни полицейского, гнавшегося за ними с рацией в одной руке и револьвером в другой.
Они добрались до фургона "Комби".
Они распахнули дверь и забрались внутрь, путаясь коленями, локтями и крича, и фургон уже мчался по широким просторам Притчарда, прежде чем они успели закрыть двери. Последнее, что увидел деревенский парень перед тем, как захлопнулись двери, был полицейский на тротуаре, тяжело дышащий, отдувающийся, орущий в рацию.
Боже, он вел машину так, словно у него не было завтрашнего дня.
И он не думал, что у него есть завтрашний день.
Черт, и он слышал взрыв. Не мог его не заметить. Наполовину подавился сигаретой, и окна вокруг него задребезжали, готовые разбиться, и он увидел, как головы на тротуаре повернулись, чтобы посмотреть на улицу. Он стоял лицом в сторону от взрыва, у него была только ударная волна, ничего не было видно ... налево, в Энд, мимо перекрестка Керк, налево, на Йеппе…Боже, ему было тяжело, и на старой, обветренной коже его лба прорезалась морщинка. Он старался изо всех сил, потому что слышал грохот, а такой грохот в середине дня в центре Йоханнесбурга означал грандиозное шоу.
Никто не сказал ничего, кроме того, что его должны были оставить в фургоне "Комби" на углу Притчард и Делверс, на северной стороне, лицом на восток, с незастекленными задними дверцами.
Сделал так, как ему сказали, потому что это то, что они все делали в Движении, черные и белые. Черт, никто и не говорил, что это чертов хапуга, от которого они будут убегать ... Прямо с Йеппе в Риссик. Он жег шины, входя в повороты. Далеко впереди, на Риссике, была железнодорожная станция, именно туда, как ему сказали, он должен был добраться. Четверо детей, чтобы успеть на поезд, вот и все. Ему сказали, что если там будет полицейский блокпост, то белый в коммерческом фургоне проедет мимо.
Но это была настоящая задница.
Из-за своих инициалов Джеймса Кэрью всегда звали Джиз.
Ему это даже нравилось. Он называл это имя по телефону, обращался ко всем, кто его хоть немного знал. Это имя было у него с тех пор, как он окончил школу, с тех пор, как служил в армии.
Это имя было его собственностью, его стилем, как у детей, у которых было кольцо в ухе или татуировка. Боже, он был таким уже больше нескольких лет.
Он услышал сирену.
Черт…Джиз увидел, как поток машин перед ним сворачивает на медленную полосу, и это подсказало ему, что звонки и вой остались позади, а уши подсказали ему, что ублюдки приближаются.
Никто не сказал ему, кого он повезет. Не сказал, что это побег. Только то, что четверых парней, которые были немного горячими, нужно было забрать на углу Притчард и Делверс и высадить на вокзале. Когда он увидел их раньше, то подумал: смышленые ребята, они не сразу забрались в фургон. Они бы проверяли, нет ли за ними хвоста.
Что ж, теперь у них действительно был хвост.
Он уже бывал на дороге колоколов и сирен раньше, более двадцати лет назад, но воспоминание все еще было острым, не тот звук, который когда-либо забывает какой-нибудь придурок. Что было острее всего, так это все та же старая убогая мысль о том, что когда он слышит сирены и видит униформу, то нет ни черта особенного в том, чтобы выбиваться из сил и бежать быстрее.
Кровавый разгром, в который его втянули клоуны. Дерьмо по самый нос.
Он посмотрел в боковое зеркало. В машине без опознавательных знаков звенел звонок, а в желтом полицейском фургоне горела синяя мигалка и сирена ... Прямо у его окровавленного носа и по его окровавленным ноздрям. Когда он снова посмотрел в лобовое стекло, то увидел полицейский джип, который стоял поперек дороги чуть более чем в сотне ярдов впереди. Между ним и полицейским джипом не было никаких боковых поворотов. Вернемся к зеркалу. Машина и фургон не пытались проехать мимо него, в этом не было необходимости, они сидели у него на заднице, пасли его.
Бедняги на заднем сиденье обезумели, слюна попала ему на шею, они кричали сквозь плотную сетку решетки.
Ты иногда выигрываешь, но чаще всего проигрываешь, вот на что рассчитывал Джиз.
Он опустил ногу на педаль тормоза. Он переключил скорость.
Он видел, что из-за укрытия полицейского джипа на него нацелены пистолеты. Снова снижаюсь до второго, а его нога сильнее нажимает на тормоз и топает.
- Извините, ребята, - тихо сказал Джиз.
Если бы они не подняли такой адский шум, они могли бы услышать неподдельную печаль в его голосе. Он остановил "Комби". Он вынул ключи из замка зажигания и выбросил их из окна на проезжую часть. Он посмотрел в боковое зеркало. Полицейские высыпали из машины без опознавательных знаков и из фургона, пригибаясь и становясь на колени, и все целились из пистолетов в "Комби". Никто не сказал Джизу, во что, черт возьми, он ввязался.
В фургоне воцарилась тишина.
"Давайте сохранять достоинство, мальчики". Английский акцент.
"Давайте не будем доставлять ублюдкам удовольствие от нашего страха".
Джиз открыл дверь. Он вышел на улицу.
Он сцепил руки на макушке.
Впереди и позади него полицейские осторожно побежали вперед.
Йоханнесбург - суровый город. Это город, где белые носят оружие, а черные - ножи. Это не город, где пешеходы и покупатели прячут лица, потому что полиция достала револьверы, перекрыла магазин "Комби" и надевает наручники на четырех кафров и кафрского любовника. Внутри собралась толпа за ту минуту, которая потребовалась полиции, чтобы подтолкнуть пятерых пленников к фургону, пинками поднять их и захлопнуть за ними двери. Там было на что посмотреть. На белого парня стоило посмотреть. Должно быть, ему было больше сорока, а могло и за пятьдесят, и он был одет в приличные брюки и рубашку. Толпа задавалась вопросом, что белый парень делал с этими черными ублюдками, какого черта он делал.
В четырех долгих кварталах от нас над Притчард-стрит медленно поднималось облако дыма.
Господин судья Андрис ван Зил вынес приговор о высшей мере наказания 186 мужчинам, из которых, как недавно сообщил ему его секретарь, 142 были казнены. Он не мог бы поверить, что невиновный человек когда-либо был осужден судом, в котором он председательствовал. Каждое воскресное утро он посещал церковь, а иногда возвращался обратно вечером. Когда через два года он выйдет на пенсию, он посвятит свою энергию благотворительному обществу поддержки детей, страдающих болезнью расщелины позвоночника. Наедине, в своей комнате, после вынесения смертного приговора он произносил молитву за приговоренного человека; не молитву о том, чтобы человек получил отсрочку, но о том, чтобы он мог отправиться к своему Создателю с истинным раскаянием в сердце.
В тот поздний полдень во Дворце правосудия на северной стороне Церковной площади Претории он сначала имел дело с четырьмя чернокожими, которых он и два его эксперта-мирянина сочли виновными в убийстве. В этом не было никакой театральности. В республиканских судах давно уже обошлись без черной кепки, и его голос, произносящий приговор, был монотонным, как у секретаря боулинг-клуба, просматривающего протокол предыдущего заседания.
Пока Хэппи, Чарли, Перси и Том смотрели на него со скамьи подсудимых без всякого выражения, потеряв надежду, он перетасовал свои бумаги, затем плотно сдвинул на переносицу очки-полумесяцы в металлической оправе. Он позволил шепоту стихнуть на галерее для публики.
Он поднял глаза на Джиза Кэрью.
Мистер судья ван Зил увидел мужчину всего на несколько лет моложе себя, хорошо одетого в темно-серый костюм, белую рубашку и шелковый галстук. Он увидел лицо, которое, казалось, говорило, что здесь нет ничего нового, чему можно было бы научиться. Он увидел, как плечи были отведены назад, а руки мужчины были опущены по бокам. Он увидел, что осанка заключенного была более воинственной, чем у охранников тюремной службы, стоявших по стойке смирно позади него.
Мистер судья ван Зил наблюдал за этим белым обвиняемым в течение семнадцати дней работы в зале суда. Ему показалось, что он заметил высокомерие. Ему не нравилось высокомерие. Накануне он решил, что, когда будет выносить приговор белому, сделает более полное заявление, чем обычно. Он сломает это высокомерие.
"Джеймс Кэрью, вы признаны виновным в убийстве без учета смягчающих обстоятельств. Я могу вынести вам только один приговор. Это было ваше собственное решение, что во время вашего пребывания под стражей вы отказались сотрудничать с офицерами, которые тщательно расследовали совершенно ужасающее уголовное деяние. Вы предпочли хранить молчание. Вы также отвергли попытки очень способного и добросовестного адвоката выступить в вашу защиту. Я понимаю, что вы решили не информировать его, а также что вы отказались от предоставленной вам возможности выступить свидетелем, чтобы изложить суду свою собственную версию событий того ужасного дня в Йоханнесбурге. Этими действиями я вынужден прийти к выводу, что в вашем случае не существует смягчающих обстоятельств, которые смягчили бы вашу вину.
"Я слышал из показаний полиции, что вы приехали из Соединенного Королевства в Южно-Африканскую Республику двенадцать лет назад. За то время, что вы живете здесь, возможно, вы пришли к убеждению, что для наших различных этнических групп действуют разные стандарты правосудия. Возможно, вы верили, что цвет вашей кожи обеспечивает вам некоторую защиту от последствий ваших действий. Вы бы обманули себя, мистер Кэрью, если бы верили в это.
Преступление, в котором вы были признаны виновным, включало в себя довольно подлый акт. Вы действовали вместе с террористами из объявленного вне закона Африканского национального конгресса, один из которых прошел подготовку по саботажу и убийствам в коммунистическом государстве, чтобы взорвать бомбу в здании Верховного суда Rand в Йоханнесбурге. Бомба состояла из взрывчатки и бензина, к которому было добавлено некоторое количество бытового жидкого моющего средства, действие последнего заключалось в том, что горящий бензин прилипал к любой одежде или телу, с которыми он соприкасался. Потери были бы еще более серьезными, если бы не преданность долгу и личное самопожертвование уорент-офицера Принслу. Приняв на себя большую часть взрыва бомбы, уоррент-офицер, без сомнения, спас многих других от той жестокости, которую вы намеревались учинить. Как водитель машины для побега, ваша вина равна вине человека, изготовившего бомбу, и людей, доставивших ее. Вы были важным участником заговора с целью убийства.
"Мы живем во время, когда более чем когда-либо важно, чтобы в нашей любимой стране богобоязненные мужчины и женщины поддерживали законные силы правопорядка. Ни один человек в Республике, какого бы цвета кожи он ни был, не может извлечь никакой пользы из такого безобразия, которое вы помогли совершить.
Я искренне надеюсь, что приговор, который я собираюсь вам вынести, удержит других иностранцев от того, чтобы приезжать в нашу страну, пользоваться нашим гостеприимством и отплачивать нам убийствами.
- Я верю, мистер Кэрью, в эффективность сдерживающего фактора. Несколько лет назад один мой уважаемый коллега сказал: "Смертная казнь подобна предупреждению, точно так же, как маяк бросает свои лучи в море. Мы слышим о кораблекрушениях, но мы не слышим о кораблях, которые маяк безопасно направляет по своему пути. У нас нет доказательств того, сколько судов это спасет, но мы не снесем маяк. "Мистер Кэрью, мы не позволим, чтобы нашу страну использовали как игровую площадку для разгрома иностранцами, которые вступают в сговор с такими движимыми ненавистью организациями, как Африканский национальный конгресс.
"Джеймс Кэрью, приговор суда заключается в том, что вы должны быть доставлены отсюда в законное место казни и там повешены за шею до тех пор, пока не умрете".
Не было никакой мольбы к Господу сжалиться над душой Джеймса Кэрью.
Если бы Джиз поник или хотя бы отвел глаза от лица судьи, тогда бы так и было. Мистера судью ван Зила раздражало самообладание подсудимого. Он собрал свои бумаги и поднялся со стула.
- Всем встать, - нараспев произнес клерк.
Господин судья ван Зил вышел из зала суда, его асессоры последовали за ним.
Охранник похлопал Джиза по плечу. Джиз ловко повернулся и спустился по ступенькам со скамьи подсудимых в камеры зала суда, за ним последовали Хэппи, Чарли, Перси и Том.
В тюремных преданиях они были "осужденными". Пока их везли под усиленным конвоем в ту часть Центральной тюрьмы Претории в полутора милях отсюда, которая была отведена для этих осужденных, майор полиции сидел в опустевшем зале суда, заполняя шариковой ручкой конкретные детали печатного бланка, который являлся смертным приговором. Позже бланк будет передан шерифу столицы на подпись, а со временем - палачу как уполномоченному на его работу.
Целую вечность спустя Джиз сидел на краю своей кровати и смотрел на лист писчей бумаги, пока чистый, который лежал на столе, прикрепленном к стене камеры.
Бесконечно долгое время спустя. Бесчисленное количество дней, больше года.
Достаточно долго, чтобы Верховный суд Рэнд и поездка по Риссик-стрит стали просто ненавистным воспоминанием, запахом, который был повсюду в сознании, но не мог быть локализован.
Это был первый раз, когда он попросил писчую бумагу и ручку.
Что написать? Что сказать ...? Он слышал пение. Много-много голосов в медленной панихиде. Не мог оторваться от ублюдочного пения. Черт, когда настанет его очередь, кто будет петь для bloody Jeez?
В правом верхнем углу листа бумаги он написал дату.
Глава 2
Он вошел через парадную дверь, и атмосфера поразила его.
Прежде чем Джек вынул ключ из замка и дверь за ним закрылась, он почувствовал катастрофу. Пылесос валялся посреди ковра в прихожей. Его мать всегда стирала ковры сразу после того, как Сэм и Джек уходили на работу, а маленький Уилл - в школу. У подножия лестницы валялась грязная одежда. Вчерашние рубашки, носки и брюки она положила бы в машинку сразу после того, как постирала ковры. Дальше по коридору дверь на кухню была открыта. Кастрюли и сковородка со вчерашнего ужина и утреннего завтрака стояли в раковине.
Должно было произойти несчастье.
Сэм обанкротился? Будет больно ...?
Но Уилл мрачно сидел наверху лестницы, все еще в школьном блейзере, и у него тоже был свой распорядок дня, и он всегда снимал блейзер, бросал его на пол спальни, как только входил, а это было два часа назад…Сэм не мог обанкротиться. Какая рецессия? Бизнес никогда не становился ярче, всегда говорил Сэм.
Мальчик на лестнице театрально пожал плечами, как будто никто не потрудился объяснить ему, что гложет его маму и папу.
Джек услышал голос Сэма через закрытую дверь гостиной.
"Вбей это себе в голову — тебя это не касается!"
Он услышал плач матери. Не громкий плач, не мольбу о сочувствии. Настоящий плач, настоящее страдание.
- Что бы ни натворил этот ублюдок, Хильда, чего бы он ни добился, это не твоя забота.
Он повернулся, чтобы закрыть входную дверь. Позади него был жалкий, обычный Черчилль Клоуз. На тупиковой дороге, где цвели вишневые деревья, подметали тротуары, раз или два уже поработали косилки на лужайках перед домом и пропололи клумбы с розами, никогда ничего не происходило. Дома эпохи Тюдоров расположены в стороне от дороги, где никогда ничего не портилось. Вы могли бы устроить похороны в нео-елизаветинском Черчилль-Клоуз, и половина жителей не знала бы, что там была смерть. Джек закрыл за собой дверь.
- Он ушел из твоей жизни. Он услышал гнев в голосе Сэма.
Джек постучал и вошел в гостиную.
Его мать сидела на диване у камина. Вчерашний пепел. В кулаке она сжимала скомканный носовой платок, глаза у нее были красные и опухшие. На ней все еще был домашний халат, в котором она одевалась рано утром. Сэм Перри стоял у окна. Джек не думал, что они могли бы грести между собой, они почти никогда этого не делали, и никогда, когда Уилл мог их слышать.
Джеку было 26 лет. Его тихая любовь к матери была такой же, какой она была с тех пор, как он себя помнил, когда их было только двое.
- Что случилось, мам? - спросила я.
Сэм ответил за нее. - Пришло письмо.
- От кого? - спросил я.
- Пришло письмо из тюрьмы в Южной Африке.
- Не могли бы вы, пожалуйста, сказать мне, кто написал нам письмо из Южной Африки?
"Письмо твоей матери из камеры для отбывающих наказание в Центральной тюрьме Претории".
— Черт возьми, Сэм, кто это написал?
-Твой отец.
Сэм отвернулся и уставился в окно. Его жена, мать Джека, молча указала на каминную полку, на ее щеках были свежие слезы. Среди изящных фарфоровых изделий, рядом с вазой для цветов, лежал маленький конверт из коричневой бумаги.
Голос матери доносился приглушенно из-за выжатого носового платка.
- Ты должен прочитать это, Джек. Они собираются повесить твоего отца.
Он медленно пересек комнату. Он перешагнул через переполненную пепельницу, стоявшую посреди ковра. Она провела там весь день со своими сигаретами и письмом. Это был конверт из тонкой бумаги с синей наклейкой авиапочты и 25-центовой маркой, на которой был изображен пышный цветок куста протеи. Четким, слитным почерком письмо было адресовано миссис Хильде Перри, Грин-Уок, 45, Кулсдон, Суррей, Великобритания. Другая рука зачеркнула этот адрес и заменила его на Фоксхейвен, Черчилль-Клоуз, Лезерхед, Суррей. В Черчилль-Клоуз уже шесть лет никто не видел лис. На обратной стороне конверта был надпечатан штамп "В случае недоставки вернуть Комиссару тюрем Претории" и указан номер почтового ящика. Конверт был легким, как перышко, и на мгновение он снова перевел взгляд на каминную полку.
"Это внутри, Джек", - сказала его мать. "Кажется, им мало дают бумаги".
- Тебе не обязательно это читать, - коротко сказал Сэм. Только не после того, что он сделал с твоими матерью и тобой.
- Если это мой отец, я прочту это, - тихо сказал Джек. Это не было оскорблением. Джек знал, что Сэм Перри сделал все возможное, чтобы стать хорошим доверенным отцом сыну своей жены.
Он вытащил из конверта единственный листок. В верхней части листа было написано заглавными буквами ДЖЕЙМС КЭРЬЮ—C2 3/86.
- Моего отца зовут Джеймс Карвен.
"Это имя он там использует", - сказала его мать.
Джек перевернул листок. Письмо было подписано "Боже".
Его мать предвосхитила его. "Он всегда так себя называл. Он всегда был "Боже" для меня и для всех".
Почти про себя, но вслух, он прочитал:
"Дорогая Хильда, боюсь, это произошло как гром среди ясного неба, и я должен надеяться, что это тебя не расстроит. Бог знает, что однажды я сделал достаточно, чтобы расстроить тебя, и я не имею права повторять дозу. Я полагаю, что именно из-за моей нынешней ситуации, из-за того, что я приговорен к повешению, я подумал, что было бы неплохо связать некоторые оборванные нити моей жизни, вот почему я пишу. Насчет ухода из твоей жизни, ну, об этом я ничего не говорю. То, что было, ушло. Никаких оправданий, никакого нытья, это просто случилось..."
"И, Господи, неужели это случилось?" - огрызнулся Сэм. "Бросил прекрасную леди и двухлетнего ребенка".
Джек проигнорировал его.
"... Много лет спустя я вернулся в Великобританию и узнал, что ты здорова и замужем, что с Джеком все в порядке, что у тебя родился новый ребенок. Я не видел необходимости ворошить прошлое. Ты был в хорошей форме. Со мной все было в порядке. Я решил, что тебе лучше оставить в покое ..."
"И почему он не мог оставить ее в покое сейчас?" Сэм не мог забыть об этом. "Внезапно, через двадцать четыре года после того, как он бросил твою мать, это становится слезливой историей".
"... итак, я сейчас в некотором замешательстве, дела выглядят не слишком хорошо. Как я обычно говорил, что-то выигрываешь, но большую часть теряешь. Если ты прочтешь в газетах, что я собираюсь на раннюю прогулку, то, пожалуйста, просто подумай обо мне в то утро и вспомни лучшие времена. Как и я. Если в последнюю минуту ничего не подвернется, тебе и парню придется распрощаться. Однажды я наблюдал за ним на спортивных состязаниях через забор. Я думала, с ним все в порядке.
Вещи не всегда такие, какими кажутся. Когда меня не станет, спроси старика. Он тебе скажет.
Искренне твой, Господи..."
- Получил по заслугам все, что ему причитается, черт возьми.
Джек вложил письмо обратно в конверт. Он был очень бледен. Его рука дрожала, когда он отдавал его матери.
- Почему он должен был написать тебе, мама?
- Возможно, больше ему некому было написать.
Она встала. Джек знал, что ей хочется выйти из комнаты.
Она не хотела, чтобы муж и сын видели ее слезы. Она рассмеялась глупым, ломким смехом. "Есть работа. Чай Уилла. Наш ужин. Нам пора собираться.
Она направилась к двери.
- Мам, тебе помочь?
— Ты поговоришь со своим отцом... с Сэмом.
Она вышла. Она ничего не могла с собой поделать, она разрыдалась еще до того, как закрыла дверь.
- Наживается на сочувствии, вот что натворил этот ублюдок. Действительно, старик. Я бы дал ему, черт возьми, старика.
- Спокойно, Сэм. Он мой отец.
"Я собрал все воедино, что он сделал, что говорилось в газетах. Он был связан с коммунистическими террористами и убийствами".
- Ты говоришь о моем отце.
- Он обращался с твоей матерью как с грязью.
- Он все еще мой отец.
- Он не стоит и единой слезинки твоей матери.
- Ты что, черт возьми, хочешь повесить его сам?
- Не ругайся на меня, сынок, только не тогда, когда ты под моей чертовой крышей.
- Неужели тебе недостаточно того, что они собираются бросить его в яму с веревкой на шее?
- Он заправил постель. Ему не пришло бы в голову приносить свои проблемы в мой дом, в жизнь твоей матери.
- Он все еще мой отец, - сказал Джек.
Сэм опустил голову. Твердость покинула его. "Мне жаль, Джек, искренне жаль, что тебе вообще пришлось прочитать это письмо".
Они вместе выпили по большой порции скотча с небольшим количеством содовой, потом еще по одной, и было время еще на одну, прежде чем Хильда Перри позвала их ужинать. Они громко говорили о бизнесе, гараже и демонстрационном зале Сэма и работе Джека. Они сидели за столом красного дерева в столовой при зажженных свечах. О человеке, который сидел в камере за пятьдесят пять сотен миль отсюда, думали, но не говорили. Когда они пили кофе, вошел Уилл, сел Хильде на колени и заговорил о школьной футбольной команде, раздался взрыв смеха.
Джек отодвинул стул и встал. У него чуть не свисала пена. Он поблагодарил мать за ужин. Он сказал, что у него есть кое-какая работа, с которой нужно разобраться к утру. В тюрьме на краю света, боже милостивый. Он сказал, что пойдет к себе в комнату и погрузится в свои бумаги. Был так одинок, что тот, кому он написал, был тем, кого он больше всего обидел.
Он сказал Уиллу, что тот должен научиться бить левой ногой, если хочет когда-нибудь стать хорошим. Он не помнил лица своего отца. Он положил руку Сэму на плечо, и Сэм похлопал его. Человек, которого он не знал, был его отцом, и его отца собирались повесить.
Он поднялся по устланной цветочным ковром лестнице в свою комнату.
До работы было чуть меньше четырех миль, на лондонской стороне города. Джека Карвена наняли Ричард Вильерс и его сын Николас. Офис был неподходящим местом для D & C Ltd (Снос и расчистка территории). Не было двора для экскаваторов JCB, бульдозеров и тяжелых грузовиков для перевозки земли; не было никаких кранов; не было рабочих. Вильерс был проницательным человеком, что делало его хорошим работодателем, и он задолго до этого решил, что путь к максимальной прибыли и минимальным затратам лежит через искусную игру в субподряд. Он разыскал этот бизнес, а затем привлек внештатных операторов, которые ему были нужны. Несколько местных звонков могли бы принести завод и транспорт стоимостью в миллион фунтов стерлингов, обслуживание которых было головной болью какого-нибудь другого педераста. D & C Ltd любила хвастаться, что нет ничего ни слишком маленького, ни слишком большого. Они могли расчистить фундамент склада площадью 5000 квадратных ярдов в Докленде. Они могли бы вырвать пень из дуба.
Вильерс пришел в офис утром, чтобы покопаться в балансовых отчетах, и с огромным отрывом отправился на вторую половину дня на поле для гольфа. Николас Вильерс присматривал за субподрядной стороной бизнеса, а Джек был там, чтобы разнюхивать новые контракты. Там был бизнес-менеджер, который вел бухгалтерию, два секретаря и секретарша в приемной. Приятная и поджарая, вот как Ричард Вильерс описал D & C Ltd: "никаких отходов, никакого жира". Ему нравился юный Джек, потому что ему не нужно было платить парню так много, и потому что парень продолжал выписывать чеки. Когда он выйдет на пенсию, для парня, возможно, найдется место директора.
D & C Ltd располагалась на первом этаже викторианского здания. Они делили квартиру с адвокатом, бухгалтером, мануальным терапевтом и двумя архитекторами.
Тем утром Джек предпочел бы просто проскользнуть внутрь, запереться. Никаких шансов. У Вильерса был офис, где он мог хранить клюшки, непромокаемые куртки и леггинсы. У бизнес-менеджера была своя территория. Николас Вильерс, Джек и две секретарши делили помещение, которое когда-то было гостиной на первом этаже.
Девочки и Николас Вильерс уставились на него так, словно он выглядел ужасно.
- Мы были в отлучке, да? - Громко спросил Вильерс. Дженис хихикнула, Люсиль опустила голову.
- Ночь выдалась не очень удачной, - пробормотал Джек.
Он провел беспокойную, кошмарную, потную ночь.
Он порезал бритвой правую ноздрю сбоку.
Он пропустил завтрак.
- Ты выглядишь довольно потрепанно.
- Почти не спал.
"Не подхватил грипп?"
Он не отлил, не подхватил гриппа, единственная проблема заключалась в том, что его отца собирались повесить. Больше ничего не случилось.
- Я в порядке, спасибо, просто плохо спала прошлой ночью.
Единственная проблема заключалась в том, что его отец собирался повиснуть на волоске, окруженный кучей дерьмовых иностранцев, и без кого-либо из своих.
Все девушки не сводили с него глаз. Он хорошо одевался, следил за собой. Не каждый день Джек Карвен выглядел так, словно спал в изгороди. Он думал, что он нравится им обоим, но они были слишком близки к низости. У отношений с коллективом машинисток нет будущего. Лучше держать женщин отдельно от работы. И он все равно был на взводе.
Последняя девушка была с ним четыре месяца, хороший парень и симпатичная, и иногда ей было хорошо на заднем сиденье его машины, пока она не сорвалась с места и не уехала с врачом в Канаду.
Она пристально посмотрела ему в глаза и сказала, что он милый, и сказала, что у ее нового парня больше будущего с медицинской степенью, чем у него, работающего в такой ничтожной дыре, как D & C Ltd. Было приятно думать, что он нравится Дженис и Люсиль, но он ничего не предпринимал для этого.
"Порадуйте себя ... Дот в Даунсе, они не могут сделать это сегодня. Бластер не будет бесплатным до завтрашнего дня. Слишком дорого содержать завод. Собираюсь поехать завтра днем. Тебя это смущает?"
- Не особенно. У меня есть другие места, где я могу быть. - Это не было ложью. - Я гоняюсь за пнями вязов недалеко от Доркинга. Немного погони все исправит".
- А потом попробуй отоспаться, а?
Джек слабо улыбнулся. Он направлялся обратно к двери.
- Я могу чем-нибудь помочь, Джек? - спросил Николас Вильерс.
"Нет".
Дженис смотрела в окно, как Джек идет к своей машине. Она напечатала две строчки и снова подняла глаза. Она увидела, как машина свернула на дорогу и уехала.
- Он уехал не в Доркинг, - объявила она, гордясь своей проницательностью. - Он поехал по лондонской дороге.
Перед въездом в город он включил дворники, смахивающие капли дождя с ветрового стекла.
По счастливой случайности он нашел место для парковки возле уличного рынка за вокзалом Ватерлоо. Он шел по мосту, дождь хлестал его по лицу, намочив брюки и ботинки, и ему было все равно.
Его отец ни разу не упоминался со времени второго замужества его матери. Все, что он знал об отце, это то, что ему рассказывали, когда он был ребенком. Ублюдок ушел из жизни его матери, сказал ей, что уедет на несколько дней, и никогда не возвращался. Джеку было два года. Ему вбили в голову, что его отец был бессердечным человеком, который отказался и оставил молодую мать с ребенком, который был немногим больше младенца. В этом не было ничего случайного, потому что деньги поступали к его матери все то время, пока она воспитывала ребенка, и продолжали поступать вплоть до недели ее брака в ЗАГСе с Сэмом Перри. Джек знал это. От отца не было ни слова, только жестокая насмешка над ежемесячным жалованьем. Он никогда не спрашивал о том, как выплачиваются деньги или откуда они берутся. Но деньги прибыли, их хватило на оплату домашних счетов, еды, электричества, мазута для отопления и отдыха в караване каждый август, вплоть до свадьбы. Это было так, как если бы его отец наблюдал за их жизнью с безопасного расстояния и прекратил перевод денег, когда понял, что они больше не нужны. Джек сохранил фамилию своего отца, и было бы чертовски сложно изменить ее на Джек Перри. В начальной школе его звали Джек Карвен, а в колледже - Джек Карвен. Но о Джизе Карвене в доме Сэма Перри никогда не было сказано ни слова.
Он повернул налево, на Стрэнд. Он знал, куда идет. Он знал, что сначала должен заехать на Трафальгарскую площадь.
Он ничего не знал об этом человеке, приговоренном к смерти в Южной Африке, кроме его имени, возраста и того, что он был его отцом. Он не знал ни его лица, ни привычек. Он не знал, пил ли он, ругался ли или распутничал. Он не знал, смеялся ли он, плакал ли, молился ли. Он понятия не имел, чем зарабатывает на жизнь.
Ему пришлось отбиваться от шипа зонтичной палатки, а женщина, которая отключала питание от Simpson's, не заметила его, поэтому не извинилась. Он вышел на площадь. Погода была ужасной, а сезон - слишком ранним для туристов. Колонна, львы и статуи под дождем казались серыми, как гранит.
Сэм Перри был добр к ним. Добр к своей матери, женившись на ней, добр к ее сыну, который не был с ним одной крови, но к которому он относился как к своему собственному. Сэм упорно трудился, чтобы стать Джеку отцом. Джек помнил дни в детской и начальной школах до появления Сум. Отцы других детей помогают со школьными проектами, кричат на спортивных вечерах, бросают их в школе, забирают. Для Джека не имело смысла, что мужчина, который так мало заботился о своей жене и ребенке, что мог бросить их, должен следить за тем, чтобы убедиться, что их выживание гарантировано. Джек не знал ни единой подробности о человеке, который был его отцом.
Он пересек Стрэнд. Дождь стекал ему по лбу, капал в глаза, нос и рот. У посольства Южной Африки было шесть демонстрантов и восемь полицейских, стоявших на ступеньках здания. Было достаточно очевидно, что он должен прийти сюда. Он знал посольство. Каждый, кто бывал в центре Лондона, знал, что посольство находится на Трафальгарской площади, огромном и мощном здании из вычищенного желтого камня в колониальном стиле. Он видел демонстрантов по телевизору неделю назад, когда они начали свое бессменное шествие. Солидность здания посольства высмеивала критиков Южной Африки, оранжево-бело-голубой флаг намок, но вызывающе торчал на высоком шесте. Полицейские, собравшиеся у главных двойных дверей, смогли хоть как-то защититься от дождя. У демонстрантов не было укрытия. Двое были цветными, четверо - белыми.
Они промокли насквозь. От дождя краска с лозунгов на их плакатах, которые они прижимали к коленям.
СВОБОДА ДЛЯ ПЯТЕРКИ ПРИТЧАРДОВ
НИКАКИХ РАСИСТСКИХ КАЗНЕЙ В СА
ВЕРЕВКА ДЛЯ АПАРТЕИДА, А НЕ ДЛЯ БОРЦОВ ЗА СВОБОДУ
До вчерашнего вечера Джек и второго взгляда не обратил бы на мужчин и женщин, которые стояли под дождем у посольства Южно-Африканской Республики. Не больше, чем дипломатам внутри, в сухости и тепле, было насрать на них или на их лозунги.
Он увидел отвращение на лице сержанта полиции, когда тот шел поговорить с демонстрантами. Мужчине, которого он выбрал, было, как предположил Джек, за сорок, потому что в его гладких волосах на затылке виднелись седые пряди. Мужчина дрожал в спортивном топе из поплина, который не защищал от дождя. На нем были пластиковые значки борцов с апартеидом, Африканского национального конгресса и Народной организации Юго-Западной Африки. Его кроссовки для бега были дырявыми и поношенными, но он неподвижно стоял в потоках воды на тротуаре. Его плакат гласил: "СВОБОДУ ПЯТЕРКЕ ПРИТЧАРДОВ ".
Все шестеро холодно посмотрели на него, отражая взгляды полицейских.
"Доброе утро. Не могли бы вы рассказать мне о своем протесте?"
- Довольно очевидно, не так ли? Ты умеешь читать.
- Я думал, ты захочешь рассказать мне, - сказал Джек.
- Нам не нужен такой интерес, как у вас.
- Что, черт возьми, это значит?
- Просто поднимись по ступенькам и присоединяйся к другим фашистам.
Джек прочел надменный взгляд мужчины. У него были коротко подстриженные волосы, на нем был деловой дождевик, темно-серый костюм, на нем был галстук.
Он пристально посмотрел мужчине в глаза.
"Послушайте, я не полицейский. Я не ищейка. Я частное лицо и хочу кое-что узнать о Пятерке Притчардов.
Должно быть, что-то было во взгляде Джека и резкости его голоса. Мужчина пожал плечами.
- Вы можете подписать петицию.
- Сколько подписей? - спросил я.
- Сто четырнадцать.
- И это все? - спросил я
"Это расистское общество". Мужчина перекатывал слова, как будто они доставляли ему удовольствие. "Мало кого волнует, что четверо героических борцов за свободу пойдут на смерть".
- Кто они? - Спросил Джек.
"Хэппи Зикала, Чарли Шоба, Перси Нгойе и Том Мвешту. Они устроили битву посреди Йоханнесбурга средь бела дня. Если их повесят, это будет преступлением против человечности".
- На вашем плакате они называются "Пятерка Причардов".
- Пятый только вел машину.
- И он белый! - крикнул Джек. - Значит, ему не суждено стать героем.
Джек хотел убраться подальше, но мужчина потянул его за рукав.
"Вопрос в том, осмелится ли правительство белого меньшинства и суды белого меньшинства повесить четырех чернокожих борцов за свободу. Вот в чем дело ..."