Флобер Густав
Величайшие произведения Гюстава Флобера: "Мадам Бовари", "Воспитание пожилых", "Ноябрь", "Простое сердце", "Иродиада" и другие

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  Содержание
   "Мадам Бовари", "Воспитание пожилых", "Ноябрь", "Простое сердце", "Иродиада" и другие
  Содержание
  Романы:
  Мадам Бовари
  Часть I
  Глава Первая
  Глава Вторая
  Глава Третья
  Глава Четвертая
  Глава Пятая
  Глава Шестая
  Глава Седьмая
  Глава Восьмая
  Глава Девятая
  Часть II
  Глава Первая
  Глава Вторая
  Глава Третья
  Глава Четвертая
  Глава Пятая
  Глава Шестая
  Глава Седьмая
  Глава Восьмая
  Глава Девятая
  Глава Десятая
  Глава одиннадцатая
  Глава двенадцатая
  Глава тринадцатая
  Глава четырнадцатая
  Глава пятнадцатая
  Часть III
  Глава Первая
  Глава Вторая
  Глава Третья
  Глава Четвертая
  Глава Пятая
  Глава Шестая
  Глава Седьмая
  Глава Восьмая
  Глава Девятая
  Глава Десятая
  Глава одиннадцатая
  Salammbô
  Глава I ПИР
  Глава II НА СИККЕ
  Глава III САЛАМБО
  Глава IV ПОД СТЕНАМИ КАРФАГЕНА
  Глава V ТАНИТ
  Глава VI ГАННОН
  Глава VII ГАМИЛЬКАР БАРКА
  Глава VIII БИТВА При МАКАРАСЕ
  Глава IX В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ
  Глава X ЗМЕЙ
  Глава XI В ПАЛАТКЕ
  Глава XII АКВЕДУК
  Глава XIII МОЛОХ
  Глава XIV ПРОХОЖДЕНИЕ ТОПОРА
  Глава XV МАТО
  Бувар и Пекюше
  Глава I. Родственные души.
  Глава II. Эксперименты в сельском хозяйстве.
  Глава III. Химики-любители.
  Глава IV. Археологические исследования.
  Глава V. Романтика и драма.
  Глава VI. Восстание народа.
  Глава VII. “Не повезло в любви”.
  Глава VIII. Новые развлечения.
  Глава IX. Сыны Церкви.
  Глава X. Уроки искусства и науки.
  Конференция
  Сентиментальное воспитание
  Глава I. Многообещающий ученик.
  Глава II. Дамон и Пифиас.
  Глава III. Чувства и страсть.
  Глава IV. Невыразимая Она!
  Глава V. “Любовь не знает законов”.
  Глава VI. Разбитые надежды.
  Глава VII. Перемена судьбы.
  Глава VIII. Фредерик развлекает
  Глава IX. Друг семьи.
  Глава X. На скачках.
  Глава XI. Ужин и дуэль.
  Глава XII. Маленькая Луиза взрослеет.
  Глава XIII. Розанетта в образе очаровательной турчанки.
  Глава XIV. Баррикада.
  Глава XV. “Насколько счастливой я могла бы быть с любой из них”.
  Глава XVI. Неприятные новости от Розанетты.
  Глава XVII. Странная помолвка.
  Глава XVIII. Аукцион.
  Глава XIX. Горько-сладкое воссоединение.
  Глава XX. “Подожди, пока тебе не исполнится сорок лет”.
  Искушение святого Антония
  Глава I. Святой угодник.
  Глава II. Искушение любовью и властью.
  Глава III. Ученик Иларион.
  Глава IV. Испытание огнем.
  Глава V. Все боги, все религии.
  Глава VI. Тайна космоса.
  Глава VII. Химера и Сфинкс.
  Короткие рассказы:
  Ноябрь
  Простое Сердце
  Глава I
  Глава II
  Глава III
  Глава IV
  Глава V
  Святой Юлиан Госпитальер
  Глава I ПРОКЛЯТИЕ
  Глава II ПРЕСТУПЛЕНИЕ
  Глава III ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА
  Иродиада
  Глава I
  Глава II
  Глава III
  Танец смерти
  Исследования и литературная критика:
  Гюстав Флобер: Этюд Ги де Мопассана
  Выдержки из дневника Вирджинии Вулф
  Выдержка из "Очерков в Лондоне и других местах" Генри Джеймса
  Выдержки из книги Д.Х. Лоуренса "Феникс: Посмертные документы"
  Выдержка из книги Артура Саймонса "Деятели нескольких стран"
  
  Gustave Flaubert
  
  
  
  Величайшие произведения Гюстава Флобера: "Мадам Бовари", "Воспитание для пожилых", "Ноябрь", "Простое сердце", "Иродиада" и многое другое
  Переводчик: Элеонора Маркс-Эвелинг
  
  
  
  
  (C) e-artnow, 2015
  Контакт: info@e-artnow.org
  ISBN 978-80-268-3824-1
  
  
  
  
  Примечание редакции: Эта электронная книга представляет собой точную транскрипцию оригинального текста.
  
  
  
  
  
  
  
  OceanofPDF.com
  Содержание
  
  
  Романы:
  Мадам Бовари
  Salammbô
  Бувар и Пекюше
  Сентиментальное воспитание
  Искушение святого Антония
  
  
  Короткие рассказы:
  Ноябрь
  Простое Сердце
  Святой Юлиан Госпитальер
  Иродиада
  Танец смерти
  
  
  Исследования и литературная критика:
  Гюстав Флобер: Этюд Ги де Мопассана
  Выдержки из дневника Вирджинии Вулф
  Отрывок из "Очерков в Лондоне и других местах" Генри Джеймса
  Выдержки из книги Д.Х. Лоуренса "Феникс: посмертные документы"
  Выдержка из книги Артура Саймонса "Деятели нескольких стран"
  OceanofPDF.com
  Романы:
  Содержание
  OceanofPDF.com
  Мадам Бовари
  Содержание
  Часть I
  Глава Первая
  Глава Вторая
  Глава Третья
  Глава Четвертая
  Глава Пятая
  Глава Шестая
  Глава седьмая
  Глава восьмая
  Глава Девятая
  
  
  Часть II
  Глава Первая
  Глава Вторая
  Глава Третья
  Глава Четвертая
  Глава Пятая
  Глава Шестая
  Глава седьмая
  Глава восьмая
  Глава Девятая
  Глава десятая
  Глава одиннадцатая
  Глава двенадцатая
  Глава тринадцатая
  Глава четырнадцатая
  Глава пятнадцатая
  
  
  Часть III
  Глава Первая
  Глава Вторая
  Глава Третья
  Глава Четвертая
  Глава Пятая
  Глава Шестая
  Глава седьмая
  Глава восьмая
  Глава Девятая
  Глава десятая
  Глава одиннадцатая
  OceanofPDF.com
  Часть I
  Содержание
  Глава Первая
  Содержание
  Мы были в классе, когда вошел директор в сопровождении “новенького”, не одетого в школьную форму, и школьного слуги, несущего большой письменный стол. Те, кто спал, проснулись, и каждый поднялся, как будто просто удивленный своей работой.
  Директор сделал нам знак садиться. Затем, повернувшись к классному руководителю, он тихо сказал ему:
  “Месье Роже, вот ученик, которого я рекомендую вашему попечению; он будет на втором курсе. Если его работа и поведение будут удовлетворительными, он перейдет в один из высших классов, как и подобает его возрасту”.
  “Новичок”, стоявший в углу за дверью так, что его почти не было видно, был деревенским парнем лет пятнадцати и выше любого из нас. Его волосы были коротко подстрижены на лбу, как у деревенского певчего; он выглядел надежным, но очень неловким. Хотя он не был широкоплеч, его короткая школьная куртка из зеленого сукна с черными пуговицами, должно быть, была тесна в проймах, а в расстегнутых манжетах виднелись красные запястья, привыкшие быть обнаженными. Его ноги в синих чулках выглядывали из-под желтых брюк, туго перетянутых подтяжками, на нем были крепкие, плохо вычищенные сапоги с коваными гвоздями.
  Мы начали повторять урок. Он слушал во все уши, так внимательно, словно присутствовал на проповеди, не смея даже скрестить ноги или опереться на локоть; и когда в два часа прозвенел звонок, учитель был вынужден сказать ему, чтобы он присоединился к остальным.
  Когда мы возвращались на работу, у нас была привычка бросать наши фуражки на пол, чтобы руки были свободнее; обычно мы бросали их под форму, стоя у двери, так что они ударялись о стену и поднимали много пыли: это было “то самое”.
  Но, то ли он не заметил трюка, то ли не осмелился попробовать, ”новичок" все еще держал свою кепку на коленях даже после окончания молитвы. Это был один из тех головных уборов сложного типа, в которых мы можем найти следы медвежьей шкуры, кивера, широкополой шапки, тюленьей шапки и хлопчатобумажного ночного колпака; одна из тех бедных вещей, в целом, чье тупое уродство имеет глубокое выражение, как лицо слабоумного. Овальный, укрепленный китовым усом, он начинался с трех круглых набалдашников; затем последовательно шли ромбики из бархата и кроличьей шкурки, разделенные красной лентой; после этого представлялось нечто вроде мешочка, который заканчивался картонным многоугольником, покрытым сложной тесьмой, с которого на конце длинного тонкого шнура свисали маленькие скрученные золотые нити на манер кисточки. Фуражка была новой, ее козырек блестел.
  “Встань”, - сказал учитель.
  Он встал; его кепка упала. Весь класс расхохотался. Он наклонился, чтобы поднять ее. Сосед снова сбил его локтем; он снова поднял его.
  “Сними свой шлем”, - сказал мастер, который был немного шутником.
  Раздался взрыв смеха мальчиков, который так сильно выбил беднягу из колеи, что он не знал, держать ли ему кепку в руке, оставить ее на земле или надеть на голову. Он снова сел и положил его себе на колено.
  “Встань, - повторил учитель, - и назови мне свое имя”.
  Новый мальчик произнес запинающимся голосом неразборчивое имя.
  “Ещераз!”
  Послышалось то же бормотание по слогам, заглушенное хихиканьем класса.
  - Громче! - крикнул учитель. - громче!
  Затем “новичок” принял высочайшее решение, открыл непомерно большой рот и заорал во весь голос, как будто называл кого-то словом “Шарбовари”.
  Поднялся гвалт, переросший в крещендо со взрывами пронзительных голосов (они орали, лаяли, топали ногами, повторяли “Шарбовари! Шарбовари”), затем смолкли до отдельных нот, становясь тише лишь с большим трудом, и время от времени внезапно возобновляясь вдоль линии формы, из которой то тут, то там, как из отсыревшего крекера, вылетал сдавленный смех.
  Однако, несмотря на дождь наказаний, порядок в классе постепенно был восстановлен; и учитель, которому удалось уловить имя “Шарль Бовари”, после того как ему продиктовали его, записали по буквам и перечитали, немедленно приказал бедняге пойти и сесть на бланк для наказаний, лежащий в ногах учительского стола. Он встал, но, прежде чем уйти, помедлил.
  “Что ты ищешь?” - спросил учитель.
  - Мой c-a-p, - робко произнес “новичок”, бросая вокруг обеспокоенный взгляд.
  “Пятьсот строк для всего класса!” - выкрикнутый разъяренным голосом крик остановил, подобно Quos ego*, новую вспышку гнева. “ Молчать! ” возмущенно продолжал хозяин, вытирая лоб носовым платком, который он только что достал из фуражки. - Что касается тебя, “новенький”, то ты будешь спрягать "смехотворную сумму" ** двадцать раз.
  Затем, более мягким тоном: “Пойдем, ты снова найдешь свою кепку; ее не украли”.
  *Цитата из "Энеиды", означающая угрозу.
  **Я смешон.
  Тишина была восстановлена. Головы склонились над партами, и “новичок” в течение двух часов сохранял образцовый вид, хотя время от времени какая-нибудь бумажная крошка, сорвавшаяся с кончика ручки, летела ему в лицо. Но он вытер лицо рукой и продолжал стоять неподвижно, опустив глаза.
  Вечером, во время подготовки, он достал из письменного стола ручки, разложил свои небольшие пожитки и тщательно выровнял бумагу. Мы видели, как он добросовестно работал, просматривая каждое слово в словаре и прилагая максимум усилий. Без сомнения, благодаря проявленной им готовности ему не пришлось спускаться в класс ниже. Но хотя он сносно знал свои правила, у него было мало совершенства в композиции. Именно кюре из его деревни научил его первой латыни; его родители из соображений экономии отправили его в школу как можно позже.
  Его отец, месье Шарль Дени Бартоломе Бовари, фельдшер-майор в отставке, скомпрометированный около 1812 года некоторыми скандалами с призывом в армию и вынужденный в то время оставить службу, воспользовался своей прекрасной фигурой, чтобы раздобыть приданое в шестьдесят тысяч франков, которое предлагалось в лице дочери чулочника, влюбившейся в его привлекательную внешность. Прекрасный человек, отличный собеседник, при ходьбе звенящий шпорами, с бакенбардами, переходящими в усы, с пальцами, всегда украшенными кольцами, одетый в яркие цвета, он обладал решительностью военного и непринужденностью коммивояжера.
  Женившись, он три или четыре года жил на состояние своей жены, хорошо обедал, поздно вставал, курил длинные фарфоровые трубки, возвращался домой только после театра и часто посещал кафе. Тесть умер, оставив мало наследства; он был возмущен этим, “занялся бизнесом”, потерял на нем немного денег, затем удалился в деревню, где, как он думал, сможет зарабатывать деньги.
  Но поскольку он знал о сельском хозяйстве не больше, чем калико, ездил верхом на своих лошадях, вместо того чтобы посылать их пахать, пил сидр бутылками, вместо того чтобы продавать его в бочках, ел лучшую домашнюю птицу на своей ферме и смазывал охотничьи сапоги свиным жиром, он вскоре понял, что ему лучше отказаться от всех спекуляций.
  За двести франков в год ему удавалось жить на границе провинций Ко и Пикардия, в некоем подобии наполовину фермы, наполовину частного дома; и здесь, опечаленный, снедаемый сожалениями, проклиная свою удачу, завидуя всем подряд, он заперся в возрасте сорока пяти лет, устав от мужчин, по его словам, и решив жить в мире.
  Когда-то его жена обожала его; она наскучила ему тысячью подобострастий, которые только еще больше отдалили его. Когда-то живая, экспансивная и ласковая, с возрастом она стала (подобно вину, которое на воздухе превращается в уксус) вспыльчивой, ворчливой, раздражительной. Поначалу она так много страдала, не жалуясь, пока не увидела, что он охотится за всеми деревенскими оборванцами, и пока десяток плохих домов не отправили его обратно к ней ночью, усталого, вонючего пьяного. Тогда ее гордость восстала. После этого она замолчала, похоронив свой гнев в немом стоицизме, который сохраняла до самой смерти. Она постоянно занималась делами. Она обращалась к адвокатам, к президенту, запоминала, когда приходил срок оплаты счетов, продлевала их, а дома гладила, шила, стирала, присматривала за рабочими, оплачивала счета, в то время как он, ни о чем не беспокоясь, вечно погруженный в сонную угрюмость, из-за которой просыпался только для того, чтобы сказать ей неприятные вещи, сидел у камина и сплевывал в золу.
  Когда у нее родился ребенок, его пришлось отдать кормилице. Когда он вернулся домой, мальчик был избалован, как будто он был принцем. Мать пичкала его вареньем; отец позволял ему бегать босиком и, разыгрывая из себя философа, даже сказал, что с таким же успехом он мог бы разгуливать совсем голым, как детеныши животных. В противоположность материнским идеям, у него было определенное мужественное представление о детстве, на основе которого он стремился сформировать своего сына, желая, чтобы его воспитывали сурово, как спартанца, чтобы дать ему крепкое телосложение. Он отправил его спать без огня, научил пить большими глотками ром и глумиться над религиозными процессиями. Но, миролюбивый по натуре, юноша плохо соответствовал его представлениям. Мать всегда держала его рядом с собой; она вырезала для него из картона, рассказывала сказки, развлекала бесконечными монологами, полными меланхолической веселости и очаровательной бессмыслицы. В изоляции своей жизни она сосредоточила на голове ребенка все свое разбитое маленькое тщеславие. Она мечтала о высоком положении; она уже видела его высоким, красивым, умным, устроившимся инженером или юристом. Она научила его читать и даже разучила две или три песенки на старом пианино. Но на все это г-н Бовари, мало заботящийся о письмах, сказал: “Это того не стоило. Будут ли у них когда-нибудь средства, чтобы отправить его в государственную школу, купить ему практику или заняться бизнесом? Кроме того, с наглостью мужчина всегда преуспевает в мире.” Мадам Бовари кусала губы, а ребенок слонялся по деревне.
  Он пошел за рабочими, отгоняя комьями земли ворон, которые летали вокруг. Он ел ежевику вдоль изгородей, охотился на гусей длинной розгой, ходил на сенокос во время жатвы, бегал по лесу, в дождливые дни играл в хмельное под церковной папертью, а на больших праздниках умолял бидла разрешить ему позвонить в колокола, чтобы он мог всем своим весом повиснуть на длинной веревке и почувствовать, как она поднимает его вверх, покачивая на качелях. Между тем он рос, как дуб; у него были крепкие руки, свежий румянец.
  Когда ему было двенадцать лет, его мать поступила по-своему; он начал брать уроки. Лечение взяло его в свои руки, но уроки были такими короткими и нерегулярными, что особой пользы от них было мало. Их раздавали в свободные минуты в ризнице, стоя, торопливо, между крещением и погребением; или же кюре, если ему не нужно было выходить, посылал за своим учеником вслед за Ангелусом*. Они поднялись в его комнату и улеглись; мухи и мотыльки порхали вокруг свечи. Было уже близко, ребенок заснул, и добрый человек, начав дремать, сложив руки на животе, вскоре захрапел с широко открытым ртом. В других случаях, когда месье Кюре, возвращаясь домой после того, как дал виатикум какому-нибудь больному по соседству, видел Шарля играющим в поле, он подзывал его, читал ему лекцию в течение четверти часа и, воспользовавшись случаем, заставлял его спрягать глагол у подножия дерева. Им помешал дождь или прошел знакомый. Тем не менее он всегда был доволен им и даже сказал, что у “молодого человека” очень хорошая память.
  *Молитва, произносимая утром, в полдень и вечером при звуке
  звон колокола. Здесь - вечерняя молитва.
  Шарль не мог продолжать в том же духе. Мадам Бовари предприняла решительные шаги. Пристыженный или, скорее, измученный, месье Бовари сдался без борьбы, и они подождали еще год, чтобы мальчик принял свое первое причастие.
  Прошло еще шесть месяцев, и через год Шарля наконец отправили в школу в Руане, куда отец отвез его в конце октября, во время ярмарки в Сен-Ромене.
  Теперь никто из нас не смог бы ничего вспомнить о нем. Он был юношей с уравновешенным темпераментом, который играл во время игр, работал в свободное от учебы время, был внимательным на уроках, хорошо спал в общежитии и хорошо ел в трапезной. Вместо родителей у него был оптовый торговец скобяными изделиями на улице Гантери, который раз в месяц, по воскресеньям, когда его лавка закрывалась, выводил его прогуляться по набережной посмотреть на лодки, а затем в семь часов перед ужином привозил обратно в колледж. Каждый четверг вечером он писал матери длинное письмо красными чернилами и тремя облатками; затем просматривал свои тетради по истории или читал старый том “Анархасиса”, который валялся в кабинете. Когда он выходил на прогулку, то разговаривал со слугой, который, как и он сам, был родом из деревни.
  *Вместо родителя.
  Благодаря упорному труду он всегда держался примерно в середине класса; однажды даже получил сертификат по естественной истории. Но в конце третьего курса родители забрали его из школы, чтобы заставить изучать медицину, убежденные, что он даже сам сможет получить ученую степень.
  Мать сняла для него комнату на четвертом этаже знакомой ей красильни с видом на О-де-Робек. Она позаботилась о его питании, достала ему мебель, стол и два стула, послала домой за старой кроватью вишневого дерева и купила, кроме того, маленькую чугунную печурку с запасом дров, которая должна была согревать бедного ребенка.
  Затем, в конце недели, она уехала, после тысячи наставлений вести себя хорошо теперь, когда он будет предоставлен самому себе.
  Программа, которую он прочел на доске объявлений, ошеломила его: лекции по анатомии, лекции по патологии, лекции по физиологии, лекции по фармации, лекции по ботанике, клинической медицине и терапии, не считая гигиены и materia medica - всех названий, этимологии которых он не знал, и которые были для него как множество дверей в святилища, наполненные величественной тьмой.
  Он ничего не понял из всего этого; слушать было очень приятно — он не следил. Он все еще работал; у него были переплетенные тетради, он посещал все курсы, не пропускал ни одной лекции. Он выполнял свою маленькую повседневную работу, как мельничная лошадь, которая ходит круг за кругом с повязкой на глазах, не зная, какую работу выполняет.
  Чтобы избавить его от расходов, мать каждую неделю присылала ему с почтой кусок телятины, запеченной в духовке, которым он завтракал, вернувшись из больницы, сидя и колотя ногами по стене. После этого ему приходилось сбегать на лекции, в операционную, в больницу и возвращаться к себе домой на другой конец города. Вечером, после скудного ужина своего домовладельца, он вернулся в свою комнату и снова принялся за работу в мокрой одежде, которая дымилась, пока он сидел перед горячей плитой.
  Погожими летними вечерами, когда близкие улицы пустеют, когда слуги играют в петушки у дверей, он открывал окно и высовывался наружу. Река, которая превращает этот квартал Руана в жалкую маленькую Венецию, текла под ним, между мостами и перилами, желтая, фиолетовая или голубая. Рабочие, стоя на коленях на берегу, мыли в воде голые руки. На шестах, торчащих с чердаков, сушились мотки хлопка. Напротив, за корнями, расстилается чистое небо с заходящим красным солнцем. Как, должно быть, приятно дома! Как свежо под буковым деревом! И он расширил ноздри, чтобы вдохнуть сладкие запахи местности, которые до него не доходили.
  Он похудел, его фигура стала выше, лицо приобрело печальный вид, что сделало его почти интересным. Естественно, из-за безразличия он отказался от всех принятых им решений. Однажды он пропустил лекцию, на следующий день - все лекции; и, наслаждаясь своим бездельем, мало-помалу он совсем забросил работу. У него вошло в привычку ходить в трактир, и он питал страсть к домино. Запираться каждый вечер в грязном общественном зале, разбрасывать по мраморным столам маленькие овечьи косточки с черными точками казалось ему прекрасным доказательством его свободы, что поднимало его самоуважение. Он начинал видеть жизнь, сладость украденных удовольствий; и когда он вошел, то взялся за ручку двери с почти чувственной радостью. Тогда многое, скрытое в нем, вышло наружу; он выучил куплеты наизусть и пел их своим приятелям, пришел в восторг от Беранже, научился готовить пунш и, наконец, заниматься любовью.
  Благодаря этим подготовительным работам он полностью провалился на экзамене на получение ординарной степени. В тот же вечер его ждали дома, чтобы отпраздновать успех. Он пошел пешком, остановился в начале деревни, послал за своей матерью и все ей рассказал. Она извинила его, возложила вину за его неудачу на несправедливость экзаменаторов, немного подбодрила его и взяла на себя ответственность уладить дело. Только пять лет спустя г-н Бовари узнал правду; тогда она была старой, и он смирился с ней. Более того, он не мог поверить, что человек, рожденный от него, может быть дураком.
  Итак, Чарльз снова принялся за работу и готовился к экзамену, непрерывно заучивая все старые вопросы наизусть. Он сдал довольно хорошо. Какой счастливый день для его матери! Они устроили грандиозный ужин.
  Куда ему пойти практиковать? В Тостес, где был только один старый врач. Долгое время мадам Бовари ждала его смерти, и едва старик был отправлен в отставку, как Шарль был назначен его преемником напротив его дома.
  Но это было еще не все - вырастить сына, обучить его медицине и открыть для себя Тост, где он мог бы ею заниматься; у него должна была быть жена. Она нашла ему одну из них — вдову судебного пристава из Дьеппа, которой было сорок пять лет и доход составлял тысячу двести франков. Хотя мадам Дюбук была некрасива, суха как кость, а на лице у нее было столько прыщей, сколько весенних почек, недостатка в поклонниках не было. Чтобы достичь своих целей, мадам Бовари пришлось изгнать их всех, и ей даже удалось очень ловко расстроить интриги портового мясника, поддерживаемого священниками.
  Чарльз видел в браке наступление более легкой жизни, думая, что будет более свободен поступать с собой и своими деньгами, как ему заблагорассудится. Но его жена была хозяином; он должен был говорить это и не говорить того в компании, поститься каждую пятницу, одеваться так, как ей нравилось, изводить по ее приказу тех пациентов, которые не платили. Она распечатала его письмо, наблюдала за его приходами и уходами и слушала через перегородку, когда женщины приходили проконсультироваться к нему в операционную.
  Каждое утро она должна получать шоколад, бесконечные знаки внимания. Она постоянно жаловалась на свои нервы, грудь, печень. Шум шагов вызывал у нее тошноту; когда люди покидали ее, одиночество становилось ей ненавистно; если они возвращались, то, несомненно, для того, чтобы увидеть, как она умирает. Когда Чарльз вернулся вечером, она вытянула из-под простыни две длинные худые руки, обвила ими его шею и, усадив на край кровати, начала рассказывать ему о своих бедах: он пренебрегал ею, он любил другую. Ее предупредили, что она будет несчастлива, и в конце концов она попросила у него дозу лекарства и еще немного любви.
  OceanofPDF.com
  Глава Вторая
  Содержание
  Однажды ночью, около одиннадцати часов, они были разбужены топотом подъезжающей лошади у их двери. Слуга открыл чердачное окно и некоторое время переговаривался с человеком на улице внизу. Он пришел за доктором, у него было для него письмо. Дрожа, Натаси спустилась вниз и отодвинула один за другим засовы. Мужчина оставил лошадь и, следуя за слугой, внезапно вошел в дом позади нее. Он вытащил из своей шерстяной шапки с серыми завязками письмо, завернутое в тряпицу, и осторожно протянул его Чарльзу, который оперся локтем на подушку, чтобы прочесть его. Натаси, стоявшая возле кровати, держала лампу. Мадам из скромности отвернулась к стене и показывала только спину.
  В этом письме, запечатанном маленькой печатью из синего воска, г-н Бовари умолял его немедленно приехать на ферму Берто, чтобы вправить сломанную ногу. Теперь от Тостеса до Берто было добрых восемнадцать миль по пересеченной местности через Лонгвиль и Сен-Виктор. Ночь была темная; мадам Бовари-младшая опасалась несчастных случаев с мужем. Поэтому было решено, что первым выступит мальчик-конюх; Чарльз выступит через три часа, когда взойдет луна. Нужно было послать мальчика встретить его, показать дорогу к ферме и открыть ему ворота.
  Около четырех часов утра Шарль, поплотнее закутавшись в свой плащ, отправился в Берто. Все еще сонный от тепла своей постели, он позволил убаюкать себя тихой поступи своей лошади. Когда он сам по себе остановился перед ямами, окруженными шипами, которые выкапывают по краям борозд, Чарльз, вздрогнув, проснулся, внезапно вспомнил о сломанной ноге и попытался вспомнить все известные ему переломы. Дождь прекратился, начинался день, и на ветвях голых деревьев неподвижно сидели птицы, их маленькие перышки топорщились на холодном утреннем ветру. Плоская местность простиралась, насколько хватало глаз, и кроны деревьев вокруг ферм через большие промежутки казались темно-фиолетовыми пятнами на серой поверхности, которая на горизонте сливалась с сумраком неба.
  Чарльз время от времени открывал глаза, его разум утомлялся, и, когда на него наваливался сон, он вскоре впадал в дремоту, в которой его недавние ощущения смешивались с воспоминаниями, и он осознавал себя двояким "я", одновременно студентом и женатым мужчиной, лежащим в своей постели, как сейчас, и пересекающим операционную, как раньше. Теплый запах припарок смешался в его мозгу со свежим запахом росы; он услышал, как железные кольца стучат по карнизам кровати, и увидел свою спящую жену. Проезжая мимо Вассонвилля, он наткнулся на мальчика, сидевшего на траве на краю канавы.
  “Вы доктор?” - спросила девочка.
  Услышав ответ Чарльза, он взял в руки свои деревянные башмаки и побежал впереди него.
  Врач общей практики, ехавший рядом, понял из разговоров своего проводника, что месье Руо, должно быть, один из зажиточных фермеров.
  Он сломал ногу накануне вечером, возвращаясь домой с вечеринки в честь двенадцатой ночи у соседей. Его жена умерла два года назад. С ним была только его дочь, которая помогала ему вести хозяйство.
  Колеи становились все глубже; они приближались к Берто.
  Маленький мальчик проскользнул через дыру в изгороди и исчез; затем он вернулся в конец двора, чтобы открыть калитку. Лошадь поскользнулась на мокрой траве; Чарльзу пришлось пригнуться, чтобы пройти под ветвями. Сторожевые псы в своих будках залаяли, натягивая цепи. Когда он въехал в Берто, лошадь испугалась и споткнулась.
  Это была солидная на вид ферма. В конюшнях, поверх открытых дверей, можно было видеть огромных ломовых лошадей, спокойно пасущихся на новых стойлах. Прямо вдоль хозяйственных построек тянулась большая навозная куча, из которой сочилась навозная жижа, а на ее вершине среди домашней птицы и индеек паслись пять или шесть павлинов - роскошь на фермах шошуа. Овчарня была длинной, сарай высоким, со стенами, гладкими, как ваша рука. Под навесом для телег стояли две большие телеги и четыре плуга с готовыми кнутами, оглоблями и сбруей, голубая шерсть которых была испачкана мелкой пылью, падавшей из зернохранилищ. Внутренний двор поднимался под уклон, засаженный симметрично расположенными деревьями, а возле пруда было слышно гоготанье стаи гусей.
  Молодая женщина в синем мериносовом платье с тремя воланами вышла на порог, чтобы встретить месье Бовари, которого она провела на кухню, где пылал большой огонь. Завтрак для слуги кипел рядом в маленьких горшочках всех размеров. В углу у камина сушилась какая-то влажная одежда. Лопатка, щипцы и насадка мехов, все колоссальных размеров, блестели, как полированная сталь, а вдоль стен висело множество горшков и сковородок, в которых прерывисто отражалось чистое пламя очага, смешиваясь с первыми лучами солнца, проникающими через окно.
  Чарльз поднялся на второй этаж, чтобы навестить пациента. Он нашел его в постели, мокрого от пота под простынями, сразу же сбросив с него хлопчатобумажный ночной колпак. Это был невысокий толстый мужчина лет пятидесяти, с белой кожей и голубыми глазами, лысой передней частью головы и серьгами в ушах. Рядом с ним на стуле стоял большой графин бренди, из которого он время от времени наливал себе немного, чтобы поддержать настроение; но как только он увидел доктора, его приподнятое настроение улеглось, и вместо того, чтобы ругаться, как он делал последние двенадцать часов, он начал свободно стонать.
  Перелом был простым, без каких-либо осложнений.
  Чарльз и надеяться не мог на более легкий случай. Затем, вспомнив приемы своих хозяев у постели пациентов, он утешал страдальца всевозможными добрыми замечаниями, теми Ласками хирурга, которые подобны маслу, которым смазывают бистури. Чтобы сделать несколько лубков, из гаража принесли связку планок. Шарль выбрал одну, разрезал ее на две части и обстругал осколком оконного стекла, в то время как слуга рвал простыни, чтобы сделать бинты, а мадемуазель Эмма пыталась пришить несколько прокладок. Поскольку ей потребовалось много времени, прежде чем она нашла свой рабочий чемодан, отец потерял терпение; она не ответила, но, занимаясь шитьем, уколола пальцы, которые затем поднесла ко рту, чтобы пососать их. Чарльза удивила белизна ее ногтей. Они были блестящими, нежными на кончиках, более отполированными, чем слоновая кость в Дьеппе, и миндалевидной формы. И все же ее рука не была красивой, возможно, недостаточно белой и немного жесткой в костяшках; кроме того, она была слишком длинной, без мягких изгибов в очертаниях. Ее настоящая красота заключалась в глазах. Несмотря на каштановый цвет, они казались черными из-за ресниц, и ее взгляд был откровенным, с откровенной дерзостью.
  
  Когда перевязка закончилась, сам месье Руо пригласил доктора “немного поковыряться” перед уходом.
  Чарльз спустился в комнату на первом этаже. Ножи, вилки и серебряные кубки были накрыты на двоих на маленьком столике в изножье огромной кровати с балдахином из набивного хлопка с фигурками турок. Из большого дубового сундука напротив окна доносился запах ирисного корня и влажных простыней. На полу в углах рядами стояли мешки с мукой. Это были сливы из соседнего зернохранилища, к которому вели три каменные ступеньки. В качестве украшения квартиры на гвозде посреди стены, зеленая краска на которой облупилась от воздействия селитры, висела нарисованная мелком голова Минервы в золотой рамке, под которой готическими буквами было написано “Дорогому папе”.
  Сначала они поговорили о пациенте, потом о погоде, о сильном холоде, о волках, которые по ночам кишат в полях.
  Мадемуазель Руо совсем не любила деревню, особенно теперь, когда ей приходилось присматривать за фермой практически в одиночку. Поскольку в комнате было прохладно, она дрожала, пока ела. Это свидетельствовало о ее полных губах, которые она имела привычку кусать, когда молчала.
  Ее шея выделялась из белого отложного воротничка. Ее волосы, две черные складки которых казались цельными, такими гладкими они были, были разделены посередине тонким пробором, слегка изгибавшимся в соответствии с изгибом головы; и, чуть приоткрывая кончик уха, они были собраны сзади в густой шиньон с волнистыми завитками на висках, которые сельский врач увидел сейчас впервые в своей жизни. Верхняя часть ее щеки была розовой. Она, как мужчина, засунула между двумя пуговицами корсажа очки в черепаховой оправе.
  Когда Шарль, попрощавшись со стариной Руо, вернулся в комнату перед уходом, он обнаружил, что она стоит, прислонившись лбом к окну, и смотрит в сад, где ветром повалило подпорки для фасоли. Она обернулась. “ Ты что-нибудь ищешь? - спросила она.
  - Мой хлыст, пожалуйста, - ответил он.
  Он начал рыться на кровати, за дверьми, под стульями. Оно упало на пол, между мешками и стеной. Мадемуазель Эмма увидела это и склонилась над мешками с мукой.
  Чарльз из вежливости тоже бросился вперед и, протягивая руку, в тот же момент почувствовал, как его грудь коснулась спины молодой девушки, склонившейся под ним. Она выпрямилась, скарлет, и посмотрела на него через плечо, передавая ему хлыст.
  Вместо того чтобы вернуться в Берто через три дня, как обещал, он возвращался уже на следующий день, а затем регулярно, два раза в неделю, не считая визитов, которые он наносил время от времени, как бы случайно.
  Более того, все шло хорошо; пациент прогрессировал благоприятно, и когда по прошествии сорока шести дней было замечено, что старик Руо пытается самостоятельно ходить в своей “берлоге”, на господина Бовари стали смотреть как на человека больших способностей. Старый Руо сказал, что лучший врач Ивето или даже Руана не смог бы вылечить его лучше.
  Что касается Шарля, то он не переставал спрашивать себя, почему ему доставляло удовольствие посещать Берто. Если бы он сделал это, то, без сомнения, объяснил бы свое рвение важностью дела или, возможно, деньгами, которые он надеялся на нем заработать. Не потому ли, однако, его визиты на ферму были восхитительным исключением из скудных занятий его жизни? В эти дни он вставал рано, пускался галопом, подгоняя свою лошадь, затем спускался, чтобы вытереть сапоги о траву и надеть черные перчатки, прежде чем войти. Ему нравилось выходить во двор и замечать, что калитка поворачивается у него за плечом, петух кричит на стене, ребята бегут ему навстречу. Ему нравились зернохранилище и конюшни; ему нравился старик Руо, который пожимал ему руку и называл своим спасителем; ему нравились маленькие деревянные башмачки мадемуазель Эммы на вытертых плитах кухни — высокие каблуки делали ее немного выше; и когда она проходила перед ним, деревянные подошвы, быстро подскакивая, с резким звуком ударялись о кожу ее сапог.
  Она всегда провожала его до первой ступеньки лестницы. Когда его лошадь еще не привели, она оставалась там. Они попрощались; больше разговоров не было. Свежий воздух обволакивал ее, играя мягким пухом на затылке, или развевал на бедрах завязки фартука, которые развевались, как серпантин. Однажды во время оттепели кора деревьев во дворе начала сочиться, снег на крышах хозяйственных построек таял; она встала на пороге, сходила за своим зонтиком от солнца и открыла его. Шелковый зонт цвета голубиных грудок, сквозь который пробивалось солнце, переливчатыми красками освещал белую кожу ее лица. Она улыбнулась, ощущая нежное тепло, и было слышно, как капли воды одна за другой падают на натянутый шелк.
  В первый период визитов Шарля в Берто мадам Бовари-младшая никогда не упускала случая поинтересоваться состоянием больного и даже выбрала в книге, которую вела по системе двойной записи, чистую страницу для месье Руо. Но когда она услышала, что у него есть дочь, она начала наводить справки и узнала, что мадемуазель Руо, воспитанная в монастыре Урсулинок, получила то, что называется “хорошим образованием”; и поэтому умела танцевать, географию, рисовать, вышивать и играть на фортепиано. Это было последней каплей.
  “Так вот почему, ” сказала она себе, “ его лицо сияет, когда он идет к ней, и он надевает свой новый жилет, рискуя испортить его дождем. Ах, эта женщина! Эта женщина!”
  И она инстинктивно возненавидела ее. Сначала она утешала себя намеками, которых Чарльз не понимал, затем случайными замечаниями, которые он пропускал мимо ушей, опасаясь грозы, и, наконец, открытыми обращениями, на которые он не знал, что ответить. “Почему он вернулся в Берто теперь, когда месье Руо вылечился и что эти люди еще не заплатили? Ах! это было потому, что там была молодая леди, которая умела разговаривать, вышивать, быть остроумной. Это было то, о чем он заботился; ему нужны были городские мисс ”. И она пошла дальше —
  “ Дочь старого Руо, городская мисс! Убирайся! Их дедушка был пастухом, и у них есть двоюродный брат, которого чуть не отдали под суд за жестокий удар в ссоре. Не стоит поднимать такой шум или показываться по воскресеньям в церкви в шелковом платье, как графиня. Кроме того, бедняге, если бы не прошлогодний урожай рапса, пришлось бы немало повозиться, чтобы расплатиться с долгами.
  Из-за сильной усталости Шарль перестал ходить к Берто. Элоиза заставила его поклясться, положив руку на молитвенник, что он больше не пойдет туда после долгих рыданий и множества поцелуев, в великом порыве любви. Тогда он повиновался, но сила его желания протестовала против подобострастия его поведения; и он думал, с каким-то наивным лицемерием, что его запрет видеться с ней дает ему своего рода право любить ее. И потом, вдова была худой; у нее были длинные зубы; в любую погоду она носила маленькую черную шаль, край которой свисал между лопаток; ее костлявая фигура была облачена в одежду, как в ножны; она была слишком короткой и обнажала лодыжки со шнурками больших ботинок, перекрещенных поверх серых чулок.
  Мать Чарльза время от времени навещала их, но через несколько дней невестка, казалось, настояла на своем, и тогда они, как два ножа, ранили его своими размышлениями и наблюдениями. С его стороны было неправильно так много есть.
  Почему он всегда предлагал стакан чего-нибудь каждому, кто приходил? Какое упрямство не надевать фланелевую одежду! Весной случилось так, что нотариус из Ингувиля, управляющий имуществом вдовы Дюбук, в один прекрасный день уехал, прихватив с собой все деньги, находившиеся в его конторе. Правда, Элоиза по-прежнему владела, помимо доли в судне стоимостью шесть тысяч франков, своим домом на улице Сен-Франсуа; и все же, несмотря на все это состояние, о котором так трубили повсюду, в доме не появилось ничего, за исключением, может быть, небольшой мебели и кое-какой одежды. В этом вопросе нужно было разобраться. Оказалось, что дом в Дьеппе был заложен до основания; что она заложила нотариусу, одному Богу известно, а ее доля в судне не превышала тысячи крон. Она солгала, добрая леди! В своем раздражении г-н Бовари-старший, разбив стул о каменные плиты, обвинил свою жену в том, что она причинила несчастье сыну, запрягши его к такой ведьме, сбруя которой не стоила ее шкуры. Они приехали в Тостес. Последовали объяснения. Были сцены. Элоиза в слезах, обнимая мужа, умоляла его защитить ее от своих родителей.
  Чарльз попытался заступиться за нее. Они разозлились и ушли из дома.
  Но “удар попал в цель”. Неделю спустя, когда она развешивала белье во дворе, у нее потекла кровь, а на следующий день, когда Чарльз стоял спиной к ней, задергивая занавеску на окне, она сказала: “О Боже!” - вздохнула и упала в обморок. Она была мертва! Какой сюрприз! Когда на кладбище все закончилось, Чарльз отправился домой. Внизу он никого не нашел; он поднялся на второй этаж в их комнату; скажем, ее платье все еще висело в нише; затем, прислонившись к письменному столу, он просидел до вечера, погруженный в печальные грезы. В конце концов, она любила его!
  OceanofPDF.com
  Глава Третья
  Содержание
  Однажды утром старик Руо принес Шарлю деньги за вправление ноги — семьдесят пять франков монетами по сорок су и индейку. Он узнал о его потере и утешал его, как мог.
  “ Я знаю, что это такое, ” сказал он, хлопая его по плечу. “ Я прошел через это. Когда я потерял моего дорогого усопшего, я ушел в поле, чтобы побыть совсем один. Я упал у подножия дерева; Я плакал; Я взывал к Богу; Я нес Ему всякую чушь. Я хотел быть похожим на кротов, которых я видел на ветвях, с кишащими червями внутренностями, мертвыми, и точка. И когда я подумал, что в этот самый момент там были другие люди с их милыми маленькими женушками, держащими их в своих объятиях, я нанес сильные удары по земле своей палкой. Я просто сходил с ума от того, что не ел; сама мысль о походе в кафе вызывала у меня отвращение — вы не поверите. Что ж, совершенно незаметно, день за днем, весна за зимой, осень за летом, все это исчезало, кусочек за кусочком, крошка за крошкой; это прошло, это ушло, я бы сказал, кануло в лету; потому что что—то всегда остается на дне, как сказали бы - тяжесть здесь, в сердце. Но поскольку это удел всех нас, нельзя совсем сдаваться и, поскольку другие умерли, хотеть умереть тоже. Вы должны взять себя в руки, месье Бовари. Это пройдет. Приезжай к нам; моя дочь время от времени вспоминает о тебе, ты знаешь, и она говорит, что ты забываешь ее. Скоро наступит весна. Мы устроим охоту на кроликов в уорренах, чтобы немного развлечь вас.
  Шарль последовал его совету. Он вернулся в Берто. Он нашел все таким, каким оставил, то есть таким, каким оно было пять месяцев назад. Грушевые деревья уже цвели, и фермер Руо, снова вставший на ноги, приходил и уходил, наполняя ферму жизнью.
  Считая своим долгом уделить доктору как можно больше внимания из-за его печального положения, он попросил его не снимать шляпу, говорил с ним вполголоса, как с больным, и даже притворился сердитым, потому что для него не приготовили ничего более легкого, чем для остальных, например, немного взбитых сливок или тушеных груш. Он рассказывал истории. Чарльз поймал себя на том, что смеется, но воспоминание о жене, внезапно вернувшейся к нему, угнетало его. Принесли кофе; он больше не думал о ней.
  Он все меньше думал о ней по мере того, как привык жить один. Новая радость независимости вскоре сделала его одиночество терпимым. Теперь он мог менять время приема пищи, входить или выходить без объяснения причин, а когда очень уставал, растягивался во весь рост на своей кровати. Поэтому он лелеял себя и принимал утешения, которые ему предлагали. С другой стороны, смерть жены не повредила его бизнесу, поскольку в течение месяца люди говорили: “Бедный молодой человек! какая потеря!” О его имени заговорили, его практика увеличилась, и, более того, он мог ходить в Берто, когда ему заблагорассудится. У него была бесцельная надежда, и он был смутно счастлив; он думал, что выглядит лучше, когда расчесывал бакенбарды перед зеркалом.
  Однажды он пришел туда около трех часов. Все были в поле. Он прошел на кухню, но не сразу увидел Эмму; наружные ставни были закрыты. Сквозь щели в дереве солнце посылало на пол длинные тонкие лучи, которые разбивались об углы мебели и дрожали на потолке. Несколько мух на столе ползали по использованным стаканам и, жужжа, тонули в остатках сидра. Дневной свет, проникавший через дымоход, придавал бархатный оттенок саже в задней части камина и отливал голубизной остывшую золу. Между окном и камином Эмма шила; на ней не было фичу; он видел маленькие капли пота на ее обнаженных плечах.
  По обычаю деревенских жителей она попросила его чего-нибудь выпить. Он отказался; она настаивала и, наконец, со смехом предложила выпить с ним бокал ликера. Поэтому она пошла за бутылкой "кюрасао" из буфета, достала два маленьких стаканчика, наполнила один до краев, в другой почти ничего не вылила и, чокнувшись, поднесла свой ко рту. Поскольку бокал был почти пуст, она наклонилась, чтобы напиться, запрокинув голову, надув губы, вытянув шею. Она рассмеялась, ничего не поняв, и, пропустив кончик языка между мелкими зубками, капля за каплей слизнула донышко своего стакана.
  Она снова села и взялась за свою работу - штопала белый хлопчатобумажный чулок. Она работала, опустив голову; ни она, ни Чарльз не произносили ни слова. Воздух, проникавший из-под двери, поднял немного пыли над плитами; он смотрел, как она оседает, и не слышал ничего, кроме пульсации в голове и слабого кудахтанья курицы, снесшей яйцо во дворе. Эмма время от времени прикладывала ладони к щекам и снова охлаждала их на ручках огромных жаровен.
  Она пожаловалась, что с начала сезона страдает от головокружения; она спросила, пойдут ли ей на пользу морские ванны; она заговорила о своем монастыре, Чарльз - о своей школе; у них сами собой нашлись слова. Они поднялись в ее спальню. Она показала ему свои старые нотные тетради, выигранные ею маленькие призы и короны из дубовых листьев, оставленные на дне шкафа. Она тоже рассказывала ему о своей матери, о деревне и даже показала ему клумбу в саду, где в первую пятницу каждого месяца собирала цветы, чтобы возложить их на могилу своей матери. Но садовник у них никогда ничего об этом не знал; слуги такие глупые! Ей бы очень хотелось, хотя бы на зиму, пожить в городе, хотя продолжительность погожих дней делала загородную жизнь, возможно, еще более утомительной летом. И, судя по тому, что она говорила, ее голос был чистым, резким или, внезапно став томным, переходил в модуляции, которые заканчивались почти шепотом, когда она говорила сама с собой, то радостная, открывая большие наивные глаза, то с полуприкрытыми веками, взгляд ее был полон скуки, мысли блуждали.
  Возвращаясь вечером домой, Чарльз перебирал в памяти ее слова одно за другим, пытаясь вспомнить их, наполнить их смыслом, чтобы он мог составить представление о жизни, которой она жила до того, как он узнал ее. Но в своих мыслях он никогда не видел ее такой, какой увидел в первый раз, или такой, какой он только что расстался с ней. Затем он спросил себя, что с ней будет — выйдет ли она замуж и за кого! Увы! Старик Руо был богат, а она! — такая красивая! Но лицо Эммы все время вставало у него перед глазами, и в ушах монотонно, как жужжание волчка, звучало: “Если бы ты все-таки женился! Если бы ты женился!” Ночью он не мог уснуть; в горле у него пересохло; его мучила жажда. Он встал, чтобы попить воды из бутылки, и открыл окно. Ночь была усыпана звездами, вдалеке дул теплый ветер; лаяли собаки. Он повернул голову в сторону Берто.
  Думая, что, в конце концов, он ничего не теряет, Чарльз пообещал себе сделать ей предложение, как только представится случай, но каждый раз, когда такой случай представлялся, страх не найти нужных слов сковывал его уста.
  Старик Руо не пожалел бы избавиться от своей дочери, которая была ему бесполезна в доме. В глубине души он извинял ее, считая, что она слишком умна для ведения сельского хозяйства, призвания, находящегося под запретом Небес, поскольку в нем никогда не видели миллионерши. Отнюдь не сколотив на этом состояние, добрый человек с каждым годом проигрывал; ибо, если он был хорош в переговорах, в которых ему нравились уловки ремесла, то, с другой стороны, сельское хозяйство в собственном смысле этого слова и внутреннее управление фермой устраивали его меньше, чем большинство людей. Он не по своей воле вынимал руки из карманов и не жалел средств на все, что касалось его самого, любя хорошо поесть, развести хороший огонь и хорошо выспаться. Он любил старый сидр, недожаренные бараньи ножки, хорошо взбитые "глориас". Он ел в одиночестве на кухне, напротив камина, на маленьком столике, который ему приносили готовым, накрытым, как на сцене.
  * Смесь кофе и крепких спиртных напитков.
  Поэтому, когда он заметил, что щеки Чарльза покраснели рядом с его дочерью, что означало, что на днях он сделает ей предложение, он заранее разжевал суть вопроса. Он, конечно, считал его немного скуповатым и не совсем тем зятем, которого ему хотелось бы видеть, но говорили, что он хорошо воспитан, экономен, очень образован и, без сомнения, не станет создавать слишком много трудностей с приданым. Теперь, когда старому Руо вскоре предстояло продать двадцать два акра “своей собственности”, поскольку он был многим обязан каменщику, изготовителю сбруи и поскольку требовалось обновить стержень для прессования сидра, “Если он попросит ее, - сказал он себе, - я отдам ее ему”.
  На Михайлов день Шарль отправился провести три дня у Берто.
  Последний прошел, как и все остальные, в откладывании дела из часа в час. Старик Руо провожал его; они шли по дороге, изрытой колеями; они собирались расстаться. Это было время. Чарльз добрался до угла изгороди, и, наконец, миновав ее...
  - Месье Руо, - пробормотал он, - я хотел бы вам кое-что сказать.
  Они остановились. Чарльз молчал.
  “ Ну, расскажи мне свою историю. Разве я не все знаю? - тихо рассмеялся старина Руо.
  — Месье Руо... месье Руо, - запинаясь, выговорил Шарль.
  “Я не прошу ничего лучшего”, - продолжал фермер. “Хотя, без сомнения, малышка моего мнения, мы все же должны спросить ее мнение. Так что ты выходи — я вернусь домой. Если это ‘да’, то тебе незачем возвращаться из-за всех этих людей вокруг, и, кроме того, это слишком сильно расстроило бы ее. Но чтобы ты не терзал свое сердце, я широко открою наружную ставню на окне у стены; ты сможешь увидеть это сзади, перегнувшись через изгородь ”.
  И он ушел.
  Чарльз привязал лошадь к дереву, выбежал на дорогу и стал ждать. Прошло полчаса, потом он отсчитал по своим часам девятнадцать минут. Внезапно за стеной послышался шум; ставень был откинут; крючок все еще раскачивался.
  На следующий день к девяти часам он был на ферме. Эмма покраснела, когда он вошел, и слегка принужденно рассмеялась, чтобы сохранить самообладание. Старый Руо обнял своего будущего зятя. Обсуждение денежных вопросов было отложено; более того, до них оставалась еще уйма времени, поскольку свадьба не могла состояться, пока Чарльз не снимет траур, то есть примерно весной следующего года.
  В ожидании этого прошла зима. Мадемуазель Руо была занята своим приданым. Часть одежды была заказана в Руане, и она сшила себе сорочки и ночные чепчики по модным таблицам, которые позаимствовала. Когда Чарльз навестил фермера, были обсуждены приготовления к свадьбе; они гадали, в какой комнате им следует поужинать; они мечтали о количестве желаемых блюд и о том, какие должны быть первые блюда.
  Эмма, напротив, предпочла бы устроить полночную свадьбу при факелах, но старику Руо такая идея была непонятна. Итак, состоялась свадьба, на которой присутствовали сорок три человека, на которой они просидели за столом шестнадцать часов, и которая возобновилась на следующий день и, в некоторой степени, в последующие дни.
  OceanofPDF.com
  Глава Четвертая
  Содержание
  Гости прибывали рано в экипажах, в одноконных бричках, двухколесных повозках, старых открытых двуколках, телегах с кожаными капотами, а молодежь из ближайших деревень - в телегах, в которых они стояли рядами, держась за борта, чтобы не упасть, ехали рысью и были хорошо встряхнуты. Некоторые приехали издалека, за тридцать миль, из Годервилля, из Норманвилля и из Кани.
  Все родственники обеих семей были приглашены, ссоры между друзьями улажены, знакомые, которых давно потеряли из виду, написаны.
  Время от времени за изгородью раздавался щелчок кнута; затем ворота открывались, въезжала карета. Подскакав к подножию лестницы, он резко остановился и выпустил свою ношу. Они слезли со всех сторон, потирая колени и потягиваясь. Дамы были в шляпках, в платьях по городской моде, с золотыми цепочками для часов, в пелеринах, концы которых были заткнуты за пояса, или в маленьких цветных фичусах, скрепленных сзади булавкой, так что задняя часть шеи оставалась обнаженной. Мальчики, одетые так же, как их папы, казались смущенными в своей новой одежде (многие в тот день вручную сшили свою первую пару ботинок), а рядом с ними, не говоря ни слова о работе, в удлиненных по случаю первого причастия белых платьях, стояли несколько крупных девочек четырнадцати-шестнадцати лет, без сомнения, двоюродных сестер или старших сестер, румяные, растерянные, с волосами, засаленными розовой помадой, и очень боящиеся испачкать перчатки. Поскольку конюхов не хватало, чтобы распрячь все экипажи, джентльмены засучили рукава и взялись за дело сами. В соответствии с их различным социальным положением они носили фраки, шинели, охотничьи куртки, сюртуки с вырезом; прекрасные фраки, от которых веяло семейной респектабельностью, которые доставались из гардероба только по торжественным случаям; пальто с длинными, развевающимися на ветру фалдами, круглыми накидками и карманами, похожими на мешки; охотничьи куртки из грубой ткани, которые обычно носили с фуражкой с козырьком, окованным медью; очень короткие сюртуки с двумя маленькими пуговицами сзади, плотно прилегающими друг к другу, как пара глаз, фалды которых, казалось, были вырезаны плотником из цельного куска. это топор войны. Некоторые тоже (но они, можете быть уверены, сидели бы в конце стола) были одеты в свои лучшие блузки, то есть с воротничками, спущенными до плеч, собранными сзади в маленькие косички и очень низко стянутыми на талии резинчатым поясом.
  А рубашки торчали из груди, как кирасы! У всех только что были подстрижены волосы; уши торчали из голов; они были гладко выбриты; у некоторых даже, тем, кому пришлось встать до рассвета и они не могли видеть, как бриться, были диагональные порезы под носом или порезы размером с трехфранковую монету вдоль челюстей, которые воспламенил свежий воздух, так что большие белые сияющие лица были тут и там испещрены красными пятнами.
  Мэрия находилась в полутора милях от фермы, и они отправились туда пешком, возвращаясь тем же путем после церемонии в церкви. Процессия, сначала объединенная, как один длинный цветной шарф, который волнами тянулся через поля по узкой тропинке, петляющей среди зеленой кукурузы, вскоре удлинилась и распалась на разные группы, которые слонялись без дела, чтобы поболтать. Скрипач шел впереди со своей скрипкой, пестрой от лент на колках. Затем появилась супружеская пара, родственники, друзья, все последовали за пелмеллом; дети остались развлекаться, срывая колокольчики с овсяных колосьев или играя между собой, никем не замеченные. Платье Эммы, слишком длинное, немного волочилось по земле; время от времени она останавливалась, чтобы одернуть его, а затем осторожно, руками в перчатках, собирала жесткую траву и пух чертополоха, в то время как Чарльз с пустыми руками ждал, пока она закончит. Старый Руо, в новой шелковой шляпе и манжетах черного сюртука, закрывавших его руки до самых ногтей, подал руку мадам Бовари-старшей. Что же касается господина Бовари-старшего, который, искренне презирая всех этих людей, пришел просто в сюртуке военного покроя с одним рядом пуговиц, — он передавал комплименты от бара хорошенькой молодой крестьянке. Она поклонилась, покраснела и не знала, что сказать. Другие гости на свадьбе говорили о своих делах или подшучивали друг над другом за спиной, заранее подстрекая друг друга к веселью. Те, кто прислушивался, всегда могли уловить писк скрипача, который продолжал играть на полях. Когда он увидел, что остальные остались далеко позади, он остановился перевести дух, медленно натер смычок канифолью, чтобы струны зазвучали более пронзительно, затем снова тронулся в путь, по очереди опуская и поднимая гриф, чтобы лучше засечь время для себя. Шум инструмента прогонял маленьких птичек издалека.
  Стол был накрыт под навесом для телег. На нем были четыре филейных части, шесть куриных фрикасе, тушеная телятина, три бараньих ножки, а в середине - прекрасный жареный молочный поросенок, по бокам - четыре котлеты с щавелем. По углам стояли графины с бренди. Сладкий сидр в бутылках пенился вокруг пробок, и все бокалы были заранее наполнены вином до краев. Большие блюда с желтыми сливками, которые дрожали при малейшем встряхивании стола, были украшены на их гладкой поверхности непарными арабесками с инициалами молодоженов. Пирожные и сладости были доверены кондитеру из Ивето. Поскольку он только что обосновался в этом заведении, ему потребовалось немало хлопот, и на десерт он сам принес сервированное блюдо, вызвавшее громкие возгласы изумления. Для начала у его основания был квадрат из синего картона, изображавший храм с портиками, колоннадами и лепными статуэтками по всей окружности, а в нишах - созвездия позолоченных бумажных звездочек; затем на втором ярусе была темница из савойского торта, окруженная множеством укреплений из засахаренного дягиля, миндаля, изюма и четвертинек апельсинов; и, наконец, на верхней площадке зеленое поле с камнями, утопающими в озерах из джема, лодочками из ореховой скорлупы и маленьким Купидончиком, балансирующим на шоколадных качелях, две из которых были покрыты сахарной пудрой. стойки заканчивались настоящими розами для шаров наверху.
  Они ели до самой ночи. Когда кто-нибудь из них слишком уставал сидеть, они выходили прогуляться во двор или поиграть с пробками в амбаре, а затем возвращались к столу. Некоторые ближе к финишу заснули и захрапели. Но с кофе проснулись все. Затем они начинали петь, показывали фокусы, поднимали тяжелые гири, показывали трюки пальцами, затем пробовали поднимать тележки на плечи, отпускали непринужденные шутки, целовали женщин. Ночью, когда они уезжали, лошадей, по ноздри набитых овсом, с трудом запрягали в оглобли; они брыкались, вставали на дыбы, сбруя рвалась, их хозяева смеялись или ругались; и всю ночь при свете луны по проселочным дорогам мчались разбежавшиеся повозки, на полном скаку ныряющие в канавы, перепрыгивающие ярд за ярдом камни, карабкающиеся на холмы, а женщины высовывались из-за откоса, чтобы ухватиться за поводья.
  Те, кто остался в "Берто", провели ночь, выпивая на кухне. Дети уснули под сиденьями.
  Невеста умоляла своего отца обойтись без обычных свадебных церемоний. Однако торговец рыбой, один из их двоюродных братьев (который даже привез пару подошв в качестве свадебного подарка), начал брызгать водой изо рта через замочную скважину, когда старик Руо подошел как раз вовремя, чтобы остановить его и объяснить, что высокое положение его зятя не допускает подобных вольностей. Двоюродный брат все равно не поддался этим доводам с готовностью. В душе он обвинил старину Руо в гордыне и присоединился к четырем или пяти другим гостям в углу, которые, поскольку по чистой случайности им несколько раз подряд подавали худшие порции мяса, также придерживались мнения, что с ними плохо обошлись, и шептались о хозяине и скрытыми намеками надеялись, что он разорится.
  Мадам Бовари-старшая за весь день не раскрыла рта. С ней не посоветовались ни относительно наряда невестки, ни относительно организации праздника; она рано легла спать. Ее муж, вместо того чтобы последовать за ней, послал в Сен-Виктор за сигарами и курил до рассвета, попивая кирш-пунш, смесь, неизвестную этой компании. Это в значительной степени усилило уважение, с которым к нему относились.
  Чарльз, который не был склонен к шуткам, на свадьбе не блистал. Он слабо реагировал на каламбуры, двусмысленности *, комплименты и колкости, которые все считали своим долгом отпускать в его адрес, как только появлялся суп.
  *Двойные значения.
  С другой стороны, на следующий день он казался другим человеком. Именно его скорее можно было принять за девственницу предыдущего вечера, в то время как невеста не подавала никаких признаков, свидетельствующих о чем-либо. Самые проницательные не знали, что с этим делать, и смотрели на нее, когда она проходила мимо них, с безграничной сосредоточенностью. Но Чарльз ничего не скрывал. Он называл ее “моя жена”, ухаживал за ней, спрашивал о ней у всех, искал ее повсюду и часто затаскивал во дворы, где его можно было увидеть издалека между деревьями, когда он обнимал ее за талию и шел, полусогнувшись над ней, трепля головой шемизетку на ее корсаже.
  *Использовал привычную форму обращения.
  Через два дня после свадьбы супружеская пара уехала. Чарльз из-за своих пациентов не мог дольше отсутствовать. Старый Руо отвез их обратно в своей повозке и сам провожал их до Вассонвиля. Здесь он в последний раз обнял дочь, слез и пошел своей дорогой. Пройдя около ста шагов, он остановился и, увидев, что повозка исчезает, ее колеса вращаются в пыли, глубоко вздохнул. Потом он вспомнил свою свадьбу, старые времена, первую беременность своей жены; он тоже был очень счастлив в тот день, когда забрал ее от отца к себе домой и увез на заднем сиденье рысью по снегу, потому что приближалось Рождество и вся местность была белой. Она держала его за одну руку, на другой висела ее корзинка; ветер трепал длинные кружева ее головного убора из кошуа, так что они иногда закрывали ему рот, а когда он поворачивал голову, то видел рядом с собой, на своем плече, ее маленькое розовое личико, молча улыбающееся из-под золотых лент чепца. Чтобы согреть руки, она время от времени прикладывала их к его груди. Как давно все это было! Их сыну сейчас было бы тридцать. Потом он оглянулся и ничего не увидел на дороге. Ему стало тоскливо, как в пустом доме; и нежные воспоминания, смешанные с печальными мыслями в его голове, затуманенные запахом праздника, на мгновение вызвали у него желание свернуть к церкви. Однако, поскольку он боялся, что это зрелище опечалит его еще больше, он сразу же отправился домой.
  Месье и мадам Шарль прибыли в Тостес около шести часов.
  Соседи подошли к окнам, чтобы посмотреть на молодую жену своего врача.
  Старая служанка представилась, сделала ей реверанс, извинилась за то, что не успела приготовить обед, и предложила мадам тем временем осмотреть ее дом.
  OceanofPDF.com
  Глава Пятая
  Содержание
  Кирпичный фасад находился как раз на одной линии с улицей, или, скорее, с дорогой. За дверью висели плащ с маленьким воротником, уздечка и черная кожаная шапочка, а на полу, в углу, лежала пара леггинсов, все еще покрытых засохшей грязью. Справа была единственная квартира, которая служила одновременно столовой и гостиной. Канареечно-желтая бумага, украшенная вверху гирляндой бледных цветов, повсюду покрывала плохо натянутый холст; белые ситцевые занавески с красной каймой крест-накрест тянулись вдоль окна; а на узкой каминной полке между двумя плоскими подсвечниками под овальными абажурами ослепительно сияли часы с головой Гиппократа. По другую сторону коридора находился кабинет Чарльза, маленькая комнатка шириной около шести шагов, со столом, тремя стульями и офисным креслом. Тома “Медицинского научного словаря”, неразрезанные, но переплет которых несколько ухудшился из-за последовательных распродаж, через которые они прошли, занимали почти все шесть полок книжного шкафа.
  Запах топленого масла проникал сквозь стены, когда он видел пациентов, точно так же, как на кухне было слышно, как люди кашляют в приемной и рассказывают свои истории болезни.
  Затем во двор, где находилась конюшня, вело большое обветшалое помещение с печью, ныне используемое как дровяной сарай, погреб и кладовая, полное старого хлама, пустых бочек, бывших в употреблении сельскохозяйственных орудий и массы пыльных вещей, назначение которых угадать было невозможно.
  Сад, скорее длинный, чем широкий, тянулся между двумя глинобитными стенами с абрикосовыми шпалерами, к живой изгороди из боярышника, отделявшей его от поля. Посередине стояли сланцевые солнечные часы на кирпичном пьедестале; четыре цветочные клумбы с эглантинами симметрично окружали более полезную грядку в огороде. Прямо внизу, под еловыми кустами, лежал кюре в гипсе и читал свой требник.
  Эмма поднялась наверх. В первой комнате не было мебели, но во второй, которая была их спальней, стояла кровать красного дерева в нише с красной драпировкой. На комоде красовалась шкатулка из ракушек, а на секретере у окна в бутылке стоял букет цветов апельсина, перевязанный белыми атласными лентами. Это был букет невесты; он принадлежал той, другой. Она посмотрела на него. Чарльз заметил это; он взял его и отнес на чердак, в то время как Эмма, сидя в кресле (они раскладывали вокруг нее ее вещи), думала о своих свадебных цветах, упакованных в картонную коробку, и мечтательно гадала, что с ними сделают, если она умрет.
  В течение первых дней она занималась размышлениями о переменах в доме. Она сняла абажуры с подсвечников, поклеила новые обои, перекрасила лестницу и сделала скамейки в саду вокруг солнечных часов; она даже поинтересовалась, где ей достать бассейн со струйным фонтаном и рыбками. В конце концов ее муж, зная, что она любит кататься, купил подержанную собачью тележку, которая с новыми фарами и брызговиком из полосатой кожи выглядела почти как tilbury.
  Тогда он был счастлив и ни о чем на свете не заботился. Совместный ужин, вечерняя прогулка по большой дороге, прикосновение ее рук к своим волосам, вид ее соломенной шляпки, висящей на оконной петле, и многое другое, о чем Чарльз и не мечтал, теперь составляли бесконечный круг его счастья. Утром, в постели, рядом с ней, на подушке, он наблюдал, как солнечный свет проникает в пушок на ее светлой щеке, наполовину скрытой отворотами ночного чепца. При таком близком рассмотрении ее глаза показались ему расширенными, особенно когда, проснувшись, она много раз быстро открывала и закрывала их. Черные в тени, темно-синие при дневном свете, они имели, так сказать, глубину разных цветов, которые, темнея в центре, становились бледнее к поверхности глаза. Его собственные глаза затерялись в этих глубинах; он увидел себя в миниатюре до плеч, с носовым платком на голове и расстегнутым верхом рубашки. Он встал. Она подошла к окну, чтобы проводить его, и осталась стоять, облокотившись на подоконник между двумя горшками с геранью, одетая в свободно висящий на ней халат. Чарльз на улице пристегивал шпоры, поставив ногу на каменную ступеньку, пока она разговаривала с ним сверху, подбирая губами какой-нибудь обрывок цветка или листа, который она бросала ему в лицо. Затем это, кружась, поплыло, описало в воздухе полукруги, как птица, и было поймано, прежде чем достигло земли, в неухоженную гриву старой белой кобылы, неподвижно стоявшей у двери. Чарльз, сидя верхом, послал ей воздушный поцелуй; она ответила кивком; она закрыла окно, и он тронулся в путь. И затем по большой дороге, расстилающей длинную полосу пыли, по глубоким дорожкам, над которыми деревья склонялись, как в беседках, по тропинкам, где кукуруза доходила до колен, с солнцем за спиной и утренним воздухом в ноздрях, с сердцем, полным радостей прошедшей ночи, с отдохнувшим разумом, расслабленной плотью, он пошел дальше, пережевывая свое счастье, как те, кто после обеда снова пробует трюфели, которые они переваривают.
  Что хорошего было у него в жизни до сих пор? Его время в школе, когда он оставался запертым в высоких стенах, один, среди товарищей, более богатых, чем он, или более умных в своей работе, которые смеялись над его акцентом, которые издевались над его одеждой, и чьи матери приходили в школу с пирожными в муфтах? Позже, когда он изучал медицину и его кошелек никогда не был достаточно полон, чтобы лечить какую-то маленькую работницу, которая могла бы стать его любовницей? После этого он прожил четырнадцать месяцев со вдовой, ноги которой в постели были холодны, как сосульки. Но теперь у него на всю жизнь осталась эта красивая женщина, которую он обожал. Для него вселенная не простиралась дальше обхвата ее нижней юбки, и он упрекал себя в том, что не любит ее. Ему захотелось увидеть ее снова; он быстро повернулся и взбежал по лестнице с бьющимся сердцем. Эмма одевалась в своей комнате; он поднялся на цыпочки, поцеловал ее в ответ; она вскрикнула.
  Он не мог удержаться от того, чтобы постоянно касаться ее гребня, ее кольца, ее фичу; иногда он звучно целовал ее в щеки всем ртом, или же целовал подряд всю ее обнаженную руку от кончиков пальцев до плеча, и она отстраняла его, полуулыбаясь, полузадушенно, как это делают с ребенком, который вертится вокруг тебя.
  До замужества она считала себя влюбленной; но счастье, которое должно было последовать за этой любовью, не наступило, и она, должно быть, подумала, что ошиблась. И Эмма попыталась понять, что именно в жизни подразумевают под словами "счастье", "страсть", "восторг", которые казались ей такими прекрасными в книгах.
  OceanofPDF.com
  Глава Шестая
  Содержание
  Она читала “Пола и Вирджинию” и мечтала о маленьком бамбуковом домике, негре Доминго, собаке Фиделе, но больше всего о нежной дружбе какого-нибудь дорогого младшего брата, который собирает для тебя красные плоды на деревьях выше шпилей или бегает босиком по песку, принося тебе птичье гнездо.
  Когда ей было тринадцать, отец сам отвез ее в город, чтобы отдать в монастырь. Они остановились в гостинице в квартале Сен-Жерве, где за ужином ели расписные тарелки, на которых была изложена история мадемуазель де Лавальер. Поясняющие легенды, кое-где поцарапанные ножами, прославляли религию, нежность сердца и пышность двора.
  поначалу в монастыре ей было далеко не скучно, она находила удовольствие в обществе добрых сестер, которые, чтобы развлечь ее, отвели в часовню, куда можно было попасть из трапезной по длинному коридору. Она очень мало играла в часы отдыха, хорошо знала катехизис и всегда отвечала на трудные вопросы месье наместника. Живя таким образом, не покидая теплой атмосферы классных комнат, среди этих бледнолицых женщин, носящих четки с медными крестиками, она была мягко убаюкана мистической истомой, источаемой благовониями алтаря, свежестью святой воды и огоньками свечей. Вместо того чтобы посещать мессу, она рассматривала благочестивые виньетки с лазурными каемками в своей книге, и ей нравились больной ягненок, святое сердце, пронзенное острыми стрелами, или бедный Иисус, тонущий под крестом, который он несет. Для умерщвления плоти она пыталась целый день ничего не есть. Она ломала голову, пытаясь придумать, какой обет выполнить.
  Когда она шла на исповедь, то придумывала маленькие грешки, чтобы подольше побыть там, стоя на коленях в тени, сложив руки и прижавшись лицом к решетке под шепот священника. Сравнения "обрученный", "муж", "небесный возлюбленный" и "вечный брак", которые повторяются в проповедях, всколыхнули в глубинах ее души неожиданную сладость.
  Вечером, перед молитвой, в кабинете было какое-то религиозное чтение. В будние вечера это был какой-нибудь конспект священной истории или Лекции аббата Фрейсино, а по воскресеньям - отрывки из “Джина христианизма” для развлечения. Как она прислушивалась поначалу к звучным стенаниям этой романтической меланхолии, разносящимся по миру и вечности! Если бы ее детство прошло в лавке-салоне какого-нибудь делового квартала, она, возможно, открыла бы свое сердце тем лирическим вторжениям Природы, которые обычно доходят до нас только через перевод в книгах. Но она слишком хорошо знала местность; она знала мычание скота, дойку, работу плугов.
  Привыкшая к спокойным сторонам жизни, она, напротив, обратилась к волнующим. Она любила море только ради его штормов, а зеленые поля - только тогда, когда их разбивали руины.
  Она хотела извлечь из происходящего какую-то личную выгоду и отвергала как бесполезное все, что не способствовало непосредственным желаниям ее сердца, будучи по натуре скорее сентиментальной, чем артистичной, ищущей эмоции, а не пейзажи.
  В монастыре была старая служанка, которая приходила на неделю каждый месяц, чтобы починить белье. Пользующаяся покровительством духовенства, поскольку принадлежала к древнему дворянскому роду, разоренному революцией, она пообедала в трапезной за столом добрых сестер, а после трапезы немного поболтала с ними, прежде чем вернуться к своей работе. Девочки часто выскальзывали из кабинета, чтобы навестить ее. Она знала наизусть песни о любви прошлого века и напевала их тихим голосом, пока вышивала.
  Она рассказывала истории, сообщала им новости, ходила с поручениями в город и потихоньку одалживала старшим девочкам какой-нибудь роман, который всегда носила в кармане передника и из которого добрая леди сама проглатывала длинные главы в перерывах между работой. Все они были любовью, влюбленными, возлюбленными, преследуемыми дамами, падающими в обморок в уединенных павильонах, почтальонами, убитыми на каждой остановке, загнанными насмерть лошадьми на каждой странице, мрачными лесами, душевной болью, клятвами, рыданиями, слезами и поцелуями, маленькими лодочками при лунном свете, соловьями в тенистых рощах, “джентльменами”, храбрыми, как львы, кроткими, как ягнята, добродетельными, какими никто никогда не был, всегда хорошо одетыми и бьющими, как фонтаны. Итак, в течение шести месяцев пятнадцатилетняя Эмма пачкала руки книгами из старых библиотек, которые давали напрокат.
  Позже, благодаря Вальтеру Скотту, она влюбилась в исторические события, мечтала о старых сундуках, караульных помещениях и менестрелях. Ей хотелось бы жить в какой-нибудь старой усадьбе, как те длинноногие шатлены, которые в тени стрельчатых арок проводят дни, прислонившись к камню и подперев подбородок рукой, наблюдая за кавалером с белым плюмажем, скачущим на своем черном коне с далеких полей. В то время у нее был культ Марии Стюарт и восторженное почитание знаменитых или несчастных женщин. Жанна д'Арк, Элоиза, Агнесса Сорель, красавица Ферроньер и Клеманс Изер предстали перед ней, как кометы в темной необъятности небес, где также были видны, теряясь в тени и ни с чем не связанные, Святой Людовик со своим дубом, умирающий Баярд, некоторые жестокости Людовика XI, фрагменты Дня Святого Варфоломея, плюмаж Беарнского герба и вечное воспоминание о тарелках, расписанных в честь Людовика XIV.
  На уроке музыки в балладах, которые она пела, не было ничего, кроме маленьких ангелочков с золотыми крыльями, мадонн, лагун, гондольеров; мягкие композиции, которые позволили ей мельком увидеть сквозь неясность стиля и слабость музыки привлекательную фантасмагорию сентиментальных реальностей. Некоторые из ее товарищей принесли в монастырь ”сувениры", подаренные им на новый год. Их нужно было спрятать; это было непросто; их читали в общежитии. Бережно держа в руках красивые атласные переплеты, Эмма восхищенно смотрела на имена неизвестных авторов, которые подписывали свои стихи по большей части графами или виконтами.
  Она задрожала, сдувая папиросную бумагу с гравюры, и увидела, как она сложилась пополам и мягко упала на страницу. Здесь, за балюстрадой балкона, стоял молодой человек в коротком плаще, держа на руках молодую девушку в белом платье с мешком для подаяний на поясе; или были безымянные портреты английских леди со светлыми кудрями, которые смотрели на вас из-под своих круглых соломенных шляп большими ясными глазами. Некоторые там бездельничали в своих экипажах, катаясь по паркам, борзая бежала впереди экипажа, которым рысью управляли два карликовых форейтора в белых бриджах. Другие, мечтая на диванах с открытым письмом, смотрели на луну через приоткрытое окно, наполовину занавешенное черной занавеской. Наивные, со слезами на щеках, целовали голубей сквозь прутья готической клетки или, улыбаясь, склонив голову набок, срывали листья маргариты своими тонкими пальцами, кончики которых загибались, как остроносые башмаки. И вы тоже были там: султаны с длинными трубками, возлежащие в беседках в объятиях баядерки; джиауры, турецкие сабли, греческие шапочки; и особенно вы - бледные пейзажи дифирамбических земель, которые часто показывают нам сразу пальмы и ели, тигров справа, льва слева, татарские минареты на горизонте; все это обрамлено очень аккуратным девственным лесом и огромным перпендикулярным солнечным лучом, дрожащим в воде, где, рельефно выделяясь, как белые пятна на серо-стальном фоне, , вокруг плавают лебеди.
  И абажур аргановой лампы, прикрепленной к стене над головой Эммы, освещал все эти картины мира, которые одна за другой проходили перед ней в тишине спальни под отдаленный шум какого-то запоздалого экипажа, катящегося по бульварам.
  Когда умерла ее мать, она много плакала первые несколько дней. У нее была похоронная фотография, сделанная из волос покойного, и в письме, отправленном Берто, полном печальных размышлений о жизни, она просила похоронить ее позже в той же могиле. Хозяин подумал, что она, должно быть, заболела, и пришел навестить ее. Эмма была втайне довольна, что с первой попытки достигла редкого идеала бледной жизни, которого никогда не достичь заурядным сердцам. Она позволила себе скользить по извилистым тропам Ламартина, слушала звуки арф на озерах, песни умирающих лебедей, опадание листьев, чистых дев, возносящихся к небесам, и голос Вечного, беседующий с долинами. Она устала от этого, не хотела признаваться в этом, продолжала по привычке и, наконец, с удивлением почувствовала, что успокоилась, и на сердце у нее было не больше печали, чем морщин на лбу.
  Добрые монахини, которые были так уверены в своем призвании, с великим изумлением заметили, что мадемуазель Руо, казалось, ускользает от них. Они действительно так щедро одаривали ее молитвами, уединениями, новеннами и проповедями, они так часто проповедовали уважение, подобающее святым и мученикам, и давали столько добрых советов относительно скромности тела и спасения души, что она вела себя, как натянутая лошадь; она резко остановилась, и удила выскользнули у нее из зубов. Эта натура, позитивная в разгар своего энтузиазма, которая любила церковь за цветы, музыку за слова песен и литературу за ее страстный стимул, восстала против тайн веры по мере того, как ее раздражала дисциплина, вещь, несовместимая с ее конституцией. Когда отец забрал ее из школы, никто не сожалел о ее уходе. Настоятельница даже подумала, что в последнее время она вела себя несколько непочтительно по отношению к обществу.
  Эмма, снова оказавшись дома, сначала получала удовольствие, присматривая за слугами, потом почувствовала отвращение к сельской жизни и затосковала по своему монастырю. Когда Шарль впервые приехал в Берто, она подумала, что совершенно разочаровалась, ей больше нечему учиться и нечего чувствовать.
  Но неловкости ее нового положения или, возможно, беспокойства, вызванного присутствием этого человека, было достаточно, чтобы заставить ее поверить, что она наконец-то почувствовала ту чудесную страсть, которая до тех пор, подобно огромной птице с розовыми крыльями, парила в великолепии поэтических небес; и теперь она не могла думать, что спокойствие, в котором она жила, было счастьем, о котором она мечтала.
  OceanofPDF.com
  Глава Седьмая
  Содержание
  Иногда она думала, что, в конце концов, это было самое счастливое время в ее жизни — медовый месяц, как его называли люди. Чтобы вкусить всю его сладость, несомненно, нужно было бы слетать в те края со звучными названиями, где дни после свадьбы полны самой учтивой лени. В почтовых каретах за голубыми шелковыми занавесками медленно подниматься по крутой дороге, слушая пение форейтора, которому вторят горы, наряду с колокольчиками коз и приглушенным шумом водопада; на закате на берегу залива вдыхать аромат лимонных деревьев; затем вечером на террасах вилл наверху, взявшись за руки, смотреть на звезды, строя планы на будущее. Ей казалось, что определенные места на земле должны приносить счастье, как растение, специфичное для своей почвы, и которое не может процветать в другом месте. Почему она не могла облокотиться на балконы швейцарских шале или лелеять свою меланхолию в шотландском коттедже с мужем, одетым в черное бархатное пальто с длинными фалдами, тонкие туфли, остроконечную шляпу с оборками? Возможно, ей хотелось бы доверить все это кому-нибудь. Но как объяснить неопределимое беспокойство, переменчивое, как облака, непостоянное, как ветер? У нее не хватило слов — ни возможности, ни мужества.
  Если бы Чарльз только пожелал этого, если бы он догадался об этом, если бы его взгляд хотя бы раз встретился с ее мыслями, ей показалось, что внезапное изобилие вырвалось бы из ее сердца, как плод падает с дерева, когда его встряхивают рукой. Но по мере того, как близость их жизни становилась глубже, тем больше становилась пропасть, отделявшая ее от него.
  Разговор Чарльза был обыденным, как уличный тротуар, и мысли каждого текли сквозь него в своей повседневной одежде, без возбуждающих эмоций, смеха или размышлений. По его словам, пока он жил в Руане, у него никогда не возникало желания пойти в театр и посмотреть на парижских актеров. Он не умел ни плавать, ни фехтовать, ни стрелять, и однажды не смог объяснить ей какой-то термин в искусстве верховой езды, который она встретила в романе.
  Мужчина, напротив, разве он не должен знать все, преуспевать в разнообразных видах деятельности, посвящать вас в энергии страсти, утонченности жизни, во все тайны? Но этот ничему не учил, ничего не знал, ничего не желал. Он считал ее счастливой; и ее возмущало это легкое спокойствие, эта безмятежная тяжесть, само счастье, которое она ему дарила.
  Иногда она рисовала; и Чарльзу было очень забавно стоять там, выпрямившись, и смотреть, как она склоняется над картоном, полуприкрыв глаза, чтобы лучше видеть свою работу, или перекатывает между пальцами маленькие хлебные шарики. Что касается фортепиано, то чем быстрее скользили по нему ее пальцы, тем больше он удивлялся. Она уверенно брала ноты и без передышки перебегала от верха к низу клавиатуры. Таким образом, старый инструмент, струны которого гудели, был слышен на другом конце деревни, когда окно было открыто, и часто секретарь судебного пристава, проходя по большой дороге с непокрытой головой и в шлепанцах, останавливался послушать с листом бумаги в руке.
  Эмма, с другой стороны, знала, как ухаживать за своим домом. Она отправляла счета пациентов в грамотно составленных письмах, в которых не было ни малейшего намека на счет. Когда по воскресеньям у них ужинала соседка, она умудрялась приготовить какое-нибудь вкусное блюдо — насыпала пирамидки зелени на виноградные листья, разложила варенье по тарелкам и даже заговорила о том, чтобы купить стаканчики для десерта. Из всего этого большое внимание было уделено Бовари.
  Чарльз закончил тем, что повысил свое уважение к себе за то, что у него такая жена. Он с гордостью показал в гостиной два маленьких карандашных наброска, сделанные ею, которые он вставил в очень большие рамки и прикрепил к обоям на длинных зеленых шнурах. Люди, возвращавшиеся с мессы, видели его у своей двери в шерстяных тапочках.
  Он возвращался домой поздно — в десять часов, иногда в полночь. Потом он просил принести что-нибудь поесть, и, когда слуга ложился спать, Эмма прислуживала ему. Он снял пальто, чтобы поужинать в более непринужденной обстановке. Он рассказал ей одно за другим о людях, которых встретил, о деревнях, где побывал, о рецептах, которые выписал, и, очень довольный собой, доел остатки вареной говядины с луком, отщипнул кусочки сыра, съел яблоко, допил воду из бутылки, а затем лег в постель, лег на спину и захрапел.
  Поскольку он какое-то время привык носить ночной колпак, его носовой платок не закрывал уши, так что утром его волосы были растрепаны и падали на лицо, побелев от перьев подушки, завязки которой за ночь развязались. Он всегда носил толстые ботинки, у которых над подъемом были две длинные складки, идущие наискось к лодыжке, в то время как остальная часть верха тянулась по прямой линии, как будто натянутая на деревянную ногу. Он сказал, что этого “было вполне достаточно для страны”.
  Мать одобряла его бережливость, потому что приходила к нему, как и прежде, когда у нее дома случался какой-нибудь жестокий скандал; и все же мадам Бовари-старшая, казалось, была предубеждена против своей невестки. Она считала, что “ее манеры слишком утонченны для их положения”; дрова, сахар и свечи исчезли, как “в большом заведении”, а количества огня на кухне хватило бы на двадцать пять блюд. Она раскладывала для нее белье на прессе и учила приглядывать за мясником, когда он приносит мясо. Эмма мирилась с этими уроками. Госпожа Бовари расточала их; и весь день они обменивались словами “дочь” и “мать”, сопровождаемыми легким подрагиванием губ, причем каждая произносила нежные слова дрожащим от гнева голосом.
  Во времена мадам Дюбук старая женщина чувствовала, что она по-прежнему любимица; но теперь любовь Шарля к Эмме казалась ей отступлением от ее нежности, посягательством на то, что принадлежало ей, и она наблюдала за счастьем своего сына в печальном молчании, как разорившийся человек смотрит через окна на людей, обедающих в его старом доме. Она напомнила ему о своих бедах и принесенных ею жертвах и, сравнив их с небрежностью Эммы, пришла к выводу, что неразумно обожать ее так исключительно.
  Чарльз не знал, что ответить: он уважал свою мать и бесконечно любил свою жену; он считал суждения одной из них непогрешимыми, и все же поведение другой считал безупречным. Когда мадам Бовари ушла, он робко и в тех же выражениях попытался высказать одно или два более успокаивающих замечания, которые услышал от своей мамы. Эмма одним словом доказала ему, что он ошибается, и отправила его к пациентам.
  И все же, в соответствии с теориями, которые она считала правильными, она хотела влюбиться в него. При лунном свете в саду она продекламировала все страстные стихи, которые знала наизусть, и, вздыхая, спела ему множество меланхолических адажио; но после этого она почувствовала себя такой же спокойной, как и прежде, а Чарльз, казалось, не был более влюбчивым и не был более взволнованным.
  Когда она таким образом некоторое время ударяла кремнем по своему сердцу, не получая искры, более того, неспособная понять то, чего не испытывала, как и поверить во что-либо, что не выражалось в общепринятых формах, она без труда убедила себя, что в страсти Чарльза не было ничего особенного. Его вспышки гнева стали регулярными; он обнимал ее в определенное время. Это была одна из привычек среди других, и ее, как десерт, с нетерпением ждали после однообразного обеда.
  Егерь, вылеченный доктором от воспаления легких, подарил мадам маленькую итальянскую борзую; она водила ее гулять, потому что иногда выходила побыть одной и не видеть перед глазами вечный сад и пыльную дорогу. Она дошла до банневильских буков, возле заброшенного павильона, который образует угол стены на окраине деревни. Среди растительности канавы растет длинный тростник с листьями, которые режут вас.
  Она начала с того, что огляделась вокруг, чтобы убедиться, что ничего не изменилось с тех пор, как она была здесь в последний раз. Она снова нашла на тех же местах наперстянку и желтофиоль, грядки крапивы, растущие вокруг больших камней, и пятна лишайника вдоль трех окон, ставни которых, всегда закрытые, гнили на ржавых железных прутьях. Ее мысли, поначалу бесцельные, блуждали наугад, как ее борзая, которая бегала круг за кругом по полям, лая вслед желтым бабочкам, гоняясь за землеройками или щипая маки на краю кукурузного поля.
  Затем постепенно ее мысли обрели определенную форму, и, сидя на траве, которую она вскопала маленькими тычками своего зонтика от солнца, Эмма повторяла про себя: “Боже мой! Почему я женился?”
  Она спросила себя, не было ли бы при каком-нибудь другом стечении обстоятельств возможности встретить другого мужчину; и она попыталась представить, какими были бы эти нереализованные события, эта другая жизнь, этот неизвестный муж. Все, конечно, не могли быть такими, как этот. Он мог бы быть красивым, остроумным, выдающимся, привлекательным, таким, на каких, без сомнения, женились ее старые товарищи по монастырю. Что они делали сейчас? В городе, с шумом улиц, гулом театров и огнями бальных залов, они жили жизнью, в которой сердце расширяется, чувства раскрываются. Но она ... ее жизнь была холодной, как чердак, слуховое окно которого выходит на север, и скука, безмолвный паук, ткала свою паутину в темноте в каждом уголке ее сердца.
  Она вспомнила дни вручения призов, когда поднималась на помост, чтобы получить свои маленькие короны, с волосами, заплетенными в длинные косы. В своем белом платье и открытых туфельках "прунелла" она выглядела прелестно, и когда она вернулась на свое место, джентльмены склонились над ней, чтобы поздравить; двор был полон экипажей; из окон ей кричали прощальные слова; учитель музыки со скрипичным футляром поклонился, проходя мимо. Как все это далеко! Как далеко! Она подозвала Джали, взяла ее между колен и погладила по длинной нежной голове, сказав: “Подойди, поцелуй госпожу, у тебя нет проблем”.
  Затем, заметив печальную мордочку грациозного животного, которое медленно зевало, она смягчилась и, сравнив ее с собой, заговорила с ней вслух, как с человеком, попавшим в беду, которого нужно утешить.
  Время от времени налетали порывы ветра, бризы с моря единым порывом проносились над всем плато страны Ко, принося даже на эти поля соленую свежесть. Тростник, росший у самой земли, засвистел; ветви задрожали в быстром шелесте, в то время как их вершины, непрестанно раскачиваясь, издавали глубокий ропот. Эмма накинула на плечи шаль и встала.
  На аллее зеленый свет, приглушенный листвой, освещал короткий мох, который мягко потрескивал у нее под ногами. Солнце садилось; небо просвечивало красным между ветвями, и стволы деревьев, ровные и посаженные прямой линией, казались коричневой колоннадой, выделяющейся на золотом фоне. Ею овладел страх; она позвала Джали и поспешно вернулась в Тостес по большой дороге, бросилась в кресло и до конца вечера не произнесла ни слова.
  Но ближе к концу сентября в ее жизни произошло нечто экстраординарное: маркиз д'Андервилье пригласил ее в Вобьессар.
  Государственный секретарь при Реставрации, маркиз, стремясь вернуться к политической жизни, задолго до этого начал готовиться к выдвижению своей кандидатуры в Палату депутатов. Зимой он раздавал много дров, и в Генеральном совете всегда с энтузиазмом требовали новых дорог для своего округа. В те страшные дни он страдал от абсцесса, который Чарльз вылечил словно чудом, вовремя слегка прикоснувшись к нему ланцетом. Управляющий, посланный в Тостес оплатить операцию, вечером доложил, что видел в маленьком саду доктора несколько превосходных вишен. Вишневые деревья в Вобьессаре не росли; маркиз попросил у Бовари несколько бланков; счел своим долгом поблагодарить его лично; увидел Эмму; подумал, что у нее красивая фигура и что она кланяется не по-крестьянски; так что ему не показалось, что он переходит границы снисхождения или, с другой стороны, совершает ошибку, приглашая молодую пару.
  В среду в три часа месье и мадам Бовари, усевшись в свою собачью коляску, отправились в Вобьессар, приторочив сзади большой сундук, а перед фартуком - коробку для шляп. Кроме того, Чарльз держал между коленями картонную коробку.
  Они прибыли с наступлением темноты, как раз когда в парке зажигали фонари, указывая дорогу экипажам.
  OceanofPDF.com
  Глава Восьмая
  Содержание
  Замок, современное здание в итальянском стиле, с двумя выступающими крыльями и тремя пролетами ступеней, располагался у подножия огромного зеленого газона, на котором среди групп больших деревьев, высаженных через равные промежутки, паслись коровы, а вдоль изгиба посыпанной гравием дорожки гроздьями росли земляничные деревья, рододендроны, сиринги и калины. Под мостом протекала река; сквозь туман можно было различить здания с соломенными крышами, разбросанные по полю, окаймленному двумя пологими, хорошо поросшими лесом холмами, а на заднем плане среди деревьев двумя параллельными рядами возвышались каретные сараи и конюшни - все, что осталось от разрушенного старого замка.
  Двуколка Чарльза остановилась перед средним пролетом лестницы; появились слуги; маркиз вышел вперед и, предложив руку жене доктора, проводил ее в вестибюль.
  Он был вымощен мраморными плитами, был очень высоким, и звук шагов и голосов разносился по нему, как в церкви.
  Напротив поднималась прямая лестница, а слева галерея, выходящая в сад, вела в бильярдную, из-за двери которой доносилось постукивание шаров из слоновой кости. Пересекая его, чтобы пройти в гостиную, Эмма увидела стоящих вокруг стола мужчин с серьезными лицами, их подбородки покоились на высоких галстуках. Все они носили ордена и молча улыбались, нанося удары.
  На темных деревянных стенах в больших золотых рамах внизу черными буквами были написаны имена. Она прочла: “Жан-Антуан д'Андервилье д'Ивервильбиль, граф де ла Вобьессар и барон де ла Френе, убит в битве при Кутра 20 октября 1587 года”. И на другой: “Жан-Антуан-Анри-Ги д'Андервилье де ла Вобьессар, адмирал Франции и кавалер ордена Святого Михаила, ранен в битве при Уг-Сен-Вааст 29 мая 1692 года; умер при Вобьессаре 23 января 1693 года”. Едва можно было разобрать, что следовало дальше, потому что свет ламп, опущенных на зеленое сукно, отбрасывал на комнату тусклые тени. Отшлифовав горизонтальные рисунки, он выделялся на их фоне изящными линиями там, где на лаке были трещины, и из всех этих больших черных квадратов, обрамленных золотом, кое—где выделялись более светлые части картины - бледный лоб, два глаза, которые смотрели на вас, перук, ниспадающий на покрытые красным плечи и пудрящий их, или пряжка подвязки над округлой икрами.
  Маркиз открыл дверь гостиной; одна из дам (сама маркиза) вышла навстречу Эмме. Она усадила ее рядом с собой на тахту и заговорила с ней так дружелюбно, как будто знала ее очень давно. Это была женщина лет сорока, с широкими плечами, крючковатым носом, протяжным голосом, и в этот вечер поверх каштановых волос она накинула простое гипюровое фичу, заостренное на затылке. В углу на стуле с высокой спинкой сидела красивая молодая женщина, а джентльмены с цветами в петлицах беседовали с дамами у камина.
  В семь подали ужин. Мужчины, составлявшие большинство, сели за первый столик в вестибюле; дамы - за второй в столовой с маркизом и маркизиней.
  Эмма, войдя, почувствовала, что ее окутывает теплый воздух, в котором смешались ароматы цветов и тонкого белья, ароматы яств и трюфелей. Серебряные крышки блюд отражали зажженные восковые свечи в канделябрах, граненый хрусталь, покрытый легким паром, отражал от одного к другому бледные лучи; букеты были расставлены в ряд по всей длине стола; а на тарелках с широкой каймой каждая салфетка, разложенная на манер епископской митры, держала между двумя разверстыми складками небольшой рулон овальной формы. Над блюдами свисали красные клешни омаров; на мху громоздились сочные фрукты в открытых корзинах; были перепела в оперении; поднимался дым; и в шелковых чулках, бриджах до колен, белом галстуке и рубашке с оборками официант, серьезный, как судья, предлагал готовые резные блюда между плечами гостей и одним касанием ложки давал вам выбранный кусочек. На большой фарфоровой плите, инкрустированной медными багетами, стояла статуэтка женщины, задрапированной до подбородка, и неподвижно взирала на комнату, полную жизни.
  Мадам Бовари заметила, что многие дамы не положили перчатки в бокалы.
  Но на верхнем конце стола, один среди всех этих женщин, склонившись над своей полной тарелкой, с салфеткой, повязанной вокруг шеи, как у ребенка, сидел старик и ел, роняя капли подливы изо рта. Его глаза были налиты кровью, и он носил маленькую прическу, перевязанную черной лентой. Он был тестем маркиза, старым герцогом де Лавердьер, когда-то фаворитом графа д'Артуа во времена охотничьих вечеринок в Водрейле у маркиза де Конфлана, и, как говорили, любовником королевы Марии-Антуанетты между месье де Куаньи и месье де Лозеном. Он прожил жизнь шумного разврата, полную дуэлей, пари, побегов; он растратил свое состояние и напугал всю свою семью. Слуга, стоявший за его креслом, громко называл ему на ухо блюда, на которые он, заикаясь, указывал, и постоянно глаза Эммы невольно обращались к этому старику с отвисшими губами, как к чему-то необыкновенному. Он жил при дворе и спал в постели королев! Было разлито шампанское со льдом. Эмма вздрогнула всем телом, почувствовав холод во рту. Она никогда не видела гранатов и не пробовала ананасов. Сахарная пудра даже показалась ей белее и тоньше, чем где бы то ни было.
  После этого дамы разошлись по своим комнатам готовиться к балу.
  Эмма привела себя в порядок с тщательностью дебютантки. Она сделала прическу в соответствии с указаниями парикмахера и надела платье barege, разложенное на кровати.
  Брюки Чарльза были тесны на животе.
  “Бретельки моих брюк будут довольно неудобны для танцев”, - сказал он.
  “ Танцуешь? - переспросила Эмма.
  “Да!”
  “Да ты, должно быть, сумасшедший! Они будут смеяться над тобой; оставайся на своем месте. Кроме того, это больше подобает врачу”, - добавила она.
  Чарльз молчал. Он ходил взад-вперед, ожидая, пока Эмма закончит одеваться.
  Он увидел ее сзади, в стекле, между двумя лампочками. Ее черные глаза казались еще чернее, чем когда-либо. Ее волосы, волнисто спускавшиеся к ушам, отливали голубым блеском; роза в ее шиньоне трепетала на подвижном стебле с искусственными капельками росы на кончиках листьев. На ней было платье бледно-шафранового цвета, украшенное тремя букетами помпонных роз, смешанных с зелеными.
  Чарльз подошел и поцеловал ее в плечо.
  - Оставьте меня в покое! - сказала она. - вы меня сбиваете с толку.
  Слышались переливы скрипки и звуки рожка. Она спустилась вниз, сдерживаясь, чтобы не побежать.
  Начались танцы. Прибывали гости. Произошла некоторая давка.
  Она села на скамью возле двери.
  Кадриль закончилась, танцпол был занят группами мужчин, которые стояли и разговаривали, и слугами в ливреях, несущими большие подносы. Вдоль ряда сидящих женщин развевались раскрашенные веера, букеты наполовину скрывали улыбающиеся лица, а флаконы с духами с золотыми пробками вертелись в полураскрытых руках, чьи белые перчатки подчеркивали ногти и туго стягивали кожу на запястьях. Кружевная отделка, бриллиантовые броши, браслеты-медальоны трепетали на корсажах, поблескивали на грудях, позвякивали на обнаженных руках.
  Волосы, тщательно приглаженные на висках и собранные в узел на затылке, украшали короны, или букеты, или веточки митозотиса, жасмина, цветов граната, початков кукурузы и васильковых цветов. Спокойно сидевшие на своих местах матери с неприступными лицами были одеты в красные тюрбаны.
  Сердце Эммы забилось быстрее, когда, держа партнера за кончики пальцев, она заняла свое место в ряду танцующих и стала ждать начала первой ноты. Но вскоре ее волнение улетучилось, и, покачиваясь в такт оркестру, она заскользила вперед, слегка покачивая шеей. Улыбка появлялась на ее губах при некоторых нежных фразах скрипки, которая иногда играла одна, в то время как другие инструменты молчали; можно было услышать чистый звон луидоров, которые бросали на карточные столы в соседней комнате; затем все ударили снова, корнет-а-поршень издал свою звучную ноту, ноги отбивали такт, юбки раздувались и шуршали, руки соприкасались и разводились; те же глаза опускались, прежде чем вы снова встречались взглядом.
  Несколько мужчин (человек пятнадцать или около того) в возрасте от двадцати пяти до сорока, рассеянных тут и там среди танцующих или разговаривающих у дверей, выделялись из толпы определенным воспитанием, несмотря на разницу в возрасте, одежде или лице.
  Их одежда, сшитая лучше, казалась сшитой из более тонкой ткани, а волосы, зачесанные локонами к вискам, блестели от более нежной помады. У них был цвет лица, свидетельствующий о богатстве — тот чистый цвет лица, который усиливается бледностью фарфора, мерцанием атласа, облицовкой старой мебели и который поддерживается в лучшем виде упорядоченным режимом изысканного воспитания. Их шеи легко двигались в низко надвинутых галстуках, длинные бакенбарды ниспадали на отложные воротнички, они вытирали губы носовыми платками с вышитыми инициалами, от которых исходил тонкий аромат духов. У тех, кто начинал стареть, был вид юности, в то время как в лицах молодых было что-то зрелое. В их беззаботных взглядах было спокойствие ежедневного удовлетворения страстей, и сквозь всю их мягкость манер сквозила та особая жестокость, результат владения полудетскими вещами, в которых проявляется сила и тешится тщеславие, - управлением чистокровными лошадьми и обществом распутных женщин.
  В нескольких шагах от Эммы джентльмен в синем сюртуке разговаривал об Италии с бледной молодой женщиной в жемчужном платье.
  Они восхваляли ширину колонн собора Святого Петра, Тиволи, Везувия, Кастелламаре и Кассинеса, розы Генуи, Колизей при лунном свете. Другим ухом Эмма слушала разговор, полный слов, которых она не понимала. Кружок собрался вокруг очень молодого человека, который неделю назад победил “Мисс Арабеллу” и “Ромолуса” и выиграл две тысячи луидоров, перепрыгнув канаву в Англии. Один жаловался, что его скаковые лошади толстеют; еще одна ошибка типографов, из-за которой имя его лошади было искажено.
  Атмосфера бала была тяжелой; лампы становились все тусклее.
  Гости стекались в бильярдную. Слуга вскарабкался на стул и разбил оконные стекла. Услышав звон разбитого стекла, мадам Бовари повернула голову и увидела в саду лица крестьян, прижавшихся к окну и смотревших на них. Затем к ней вернулось воспоминание о Берто. Она снова увидела ферму, грязный пруд, своего отца в блузе под яблонями, и она снова увидела себя прежней, снимающей пальцем сливки с молочных кастрюль в молочной. Но в отблеске настоящего часа ее прошлая жизнь, такая отчетливая до тех пор, полностью померкла, и она почти сомневалась, что прожила ее. Она была там; за шаром была только тень, покрывающая все остальное. Она как раз ела мороженое с мараскином, которое держала левой рукой в серебряной чашке с позолотой, глаза ее были полузакрыты, а ложка зажата в зубах.
  Дама рядом с ней уронила веер. Мимо проходил джентльмен.
  - Не будете ли вы так добры, - сказала дама, - поднять мой веер, который упал за диван?
  Джентльмен поклонился, и когда он потянулся, чтобы протянуть руку, Эмма увидела, как рука молодой женщины бросила что-то белое, сложенное треугольником, в его шляпу. Джентльмен, взяв веер, почтительно протянул его даме; она поблагодарила его наклоном головы и начала нюхать свой букет.
  После ужина, на котором было вдоволь испанских и рейнских вин, супов по-бисквитному и с молоком по-амандски*, пудингов по-трафальгарски и всевозможных холодных мясных блюд с желе, дрожавшим на блюдах, экипажи один за другим тронулись в путь. Приподняв уголки муслиновой занавески, можно было увидеть свет их фонарей, мерцающий в темноте. Места начали пустеть, кое-кто из игроков в карты еще оставался; музыканты охлаждали кончики пальцев о языки. Чарльз наполовину спал, прислонившись спиной к двери.
  *С миндальным молоком
  В три часа начался котильон. Эмма не умела танцевать вальс. Все танцевали вальс, сама мадемуазель д'Андервилье и маркиз; там оставались только гости, остановившиеся в замке, около дюжины человек.
  Однако один из вальсирующих, которого фамильярно называли виконтом и чей жилет с глубоким вырезом, казалось, облегал его грудь, подошел во второй раз, чтобы пригласить мадам Бовари на танец, заверив ее, что он будет сопровождать ее и что она справится с этим очень хорошо.
  Они начали медленно, затем пошли быстрее. Они повернулись; все вокруг них вращалось — лампы, мебель, деревянные панели, пол, как диск на оси. Когда Эмма проходила мимо дверей, подол платья зацепился за его брюки.
  Их ноги переплелись; он посмотрел на нее сверху вниз; она подняла на него глаза. Ею овладело оцепенение; она остановилась. Они двинулись снова, на этот раз более быстрым движением; виконт, увлекая ее за собой, исчез вместе с ней в конце галереи, где, тяжело дыша, она чуть не упала и на мгновение положила голову ему на грудь. А затем, продолжая поворачиваться, но медленнее, он повел ее обратно на место. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза руками.
  Когда она открыла их снова, посреди гостиной трое танцующих вальс стояли на коленях перед дамой, сидящей на табурете.
  Она выбрала виконта, и скрипка заиграла снова.
  Все посмотрели на них. Они проходили мимо и возвращались, она с напряженным телом, опустив подбородок, а он всегда в одной и той же позе, его фигура изогнута, локоть согнут, подбородок выдвинут вперед. Эта женщина умела танцевать вальс! Они долго не отставали и утомили всех остальных.
  Затем они еще немного поговорили, и, пожелав спокойной ночи, или, скорее, доброго утра, гости замка отправились спать.
  Чарльз подтянулся, держась за балясины. Его “колени втянулись внутрь тела”. Он провел пять часов подряд, выпрямившись у карточных столов, наблюдая, как они играют в вист, ничего в этом не понимая, и с глубоким вздохом облегчения снял сапоги.
  Эмма набросила на плечи шаль, открыла окно и высунулась наружу.
  Ночь была темной; падало несколько капель дождя. Она вдохнула влажный ветер, освеживший ее веки. Музыка бала все еще звучала у нее в ушах. И она старалась не засыпать, чтобы продлить иллюзию этой роскошной жизни, от которой ей скоро придется отказаться.
  Забрезжил день. Она долго смотрела на окна замка, пытаясь угадать, в каких комнатах жили все те, кого она заметила накануне вечером. Она была бы рада узнать их жизнь, проникнуть внутрь, слиться с ними. Но она дрожала от холода. Она разделась и съежилась под простынями рядом со спящим Чарльзом.
  На ленч собралось очень много народу. Трапеза длилась десять минут; ликеров не подавали, что удивило доктора.
  Затем мадемуазель д'Андервилье собрала в маленькую корзиночку несколько кусочков рулета, чтобы отнести их лебедям на декоративных водоемах, и они отправились гулять по оранжереям, где странные растения, ощетинившиеся волосками, пирамидами возвышались под подвесными вазами, откуда, как из переполненных змеиных гнезд, ниспадали переплетающиеся длинные зеленые шнуры. Оранжерея, находившаяся на другом конце, вела крытым ходом к пристройкам замка. Маркиз, чтобы позабавить молодую женщину, повел ее посмотреть конюшни.
  Над стойками в форме корзин на фарфоровых плитах черными буквами были выведены имена лошадей. Каждое животное в своем стойле виляло хвостом, когда кто-нибудь подходил ближе и говорил: “Тчк! тчк!” Доски в комнате для сбруи блестели, как пол в гостиной. Упряжь для кареты была сложена посередине, у двух витых колонн, а удила, хлысты, шпоры, поребрики были расставлены в ряд вдоль всей стены.
  Чарльз тем временем пошел попросить конюха запрячь его лошадь. К подножию крыльца подкатили собачью тележку, и, когда все свертки были уложены, Бовари засвидетельствовали свое почтение маркизу и маркизине и снова отправились в Тостес.
  Эмма молча наблюдала за вращающимися колесами. Чарльз, сидевший на самом краешке сиденья, держал поводья двумя широко расставленными руками, и маленькая лошадка неторопливо шла в оглоблях, которые были слишком велики для нее. Свободные поводья, свисавшие с его крупа, были мокрыми от пены, а ящик, закрепленный позади фаэтона, сильно и регулярно ударялся о него.
  Они были на высотах Тибурвиля, когда внезапно мимо, смеясь, проехали несколько всадников с сигарами во рту. Эмме показалось, что она узнала виконта, она обернулась и уловила на горизонте только движение голов, поднимающихся или опускающихся в неодинаковом ритме рыси или галопа.
  Через милю им пришлось остановиться, чтобы заштопать веревкой оборвавшиеся рельсы.
  Но Чарльз, бросив последний взгляд на упряжь, заметил что-то на земле между ног своей лошади и поднял портсигар с зеленой шелковой каймой, украшенный посередине эмблемой, похожей на дверцу кареты.
  - В нем даже есть две сигары, - сказал он. - Их хватит на сегодняшний вечер после ужина.
  - А что, ты куришь? - спросила она.
  - Иногда, когда у меня появляется возможность.
  Он сунул находку в карман и пришпорил клячу.
  Когда они вернулись домой, обед еще не был готов. Мадам вышла из себя. Настасья грубо ответила:
  “ Покиньте комнату! ” сказала Эмма. “ Вы забываетесь. Я предупреждаю вас.
  На ужин был луковый суп и кусок телятины со щавелем.
  Чарльз, сидевший напротив Эммы, радостно потер руки.
  “Как хорошо снова быть дома!”
  Было слышно, как плачет Настасья. Он очень любил бедную девушку. Раньше, в то утомительное время, когда он был вдовцом, она часто составляла ему компанию по вечерам. Она была его первой пациенткой, его старейшей знакомой в этом заведении.
  “ Ты предупредил ее насовсем? наконец спросил он.
  “ Да. Кто мне помешает? - ответила она.
  Потом они согрелись на кухне, пока готовили их комнату. Чарльз начал курить. Он курил, выпятив губы, ежеминутно сплевывая, отшатываясь при каждой затяжке.
  - Ты сделаешь себе плохо, - презрительно сказала она.
  Он отложил сигару и побежал к насосу выпить стакан холодной воды. Эмма схватила портсигар и быстро швырнула его в дальнюю часть шкафа.
  Следующий день был долгим. Она бродила по своему маленькому саду, взад и вперед по одним и тем же дорожкам, останавливаясь перед клумбами, перед шпалерами, перед гипсовым викарием, с изумлением разглядывая все эти предметы из прошлого, которые она так хорошо знала. Каким далеким уже казался этот бал! Что же это было такое, что так далеко разделило позавчерашнее утро и сегодняшний вечер? Путешествие в Вобьессар пробило брешь в ее жизни, подобную одной из тех огромных трещин, которые иногда за одну ночь оставляет в горах буря. И все же она смирилась. Она благоговейно убрала в комод свое красивое платье, вплоть до атласных туфелек, подошвы которых пожелтели от скользкого воска танцпола. Ее сердце было таким же. В его борьбе с богатством на него нашло что-то такое, от чего невозможно было избавиться.
  Воспоминания об этом бале, таким образом, стали для Эммы занятием.
  Всякий раз, когда наступала среда, она говорила себе, просыпаясь: “Ах! Я был там неделю ... две ... три недели назад.
  И мало-помалу лица смешались в ее памяти.
  Она забыла мотив кадрили; она больше не видела ливреи и наряды так отчетливо; некоторые детали ускользнули от нее, но сожаление осталось с ней.
  OceanofPDF.com
  Глава Девятая
  Содержание
  Часто, когда Чарльза не было дома, она доставала из буфета, где оставила его, зеленый шелковый портсигар, спрятанный в складках белья. Она посмотрела на него, развернула и даже почувствовала запах подкладки — смесь вербены и табака. Чей это был запах? Виконта? Возможно, это был подарок его любовницы. Оно было вышито на какой-то рамке из розового дерева, прелестная маленькая вещица, скрытая от посторонних глаз, на которую ушло много часов и поверх которой ниспадали мягкие кудри задумчивой мастерицы. Дыхание любви пробежало по стежкам на холсте; каждый укол иглы оставлял там надежду или воспоминание, и все эти переплетенные шелковые нити были всего лишь продолжением одной и той же безмолвной страсти. И вот однажды утром виконт забрал его с собой. О чем они говорили, когда он лежал на широких каминных трубах между цветочными вазами и часами в стиле помпадур? Она была в Тостесе; он сейчас в Париже, далеко отсюда! На что был похож этот Париж? Какое расплывчатое название! Она повторяла его тихим голосом, просто ради удовольствия; оно звенело у нее в ушах, как огромный соборный колокол; оно сияло у нее перед глазами, даже на этикетках ее баночек с помадой.
  Ночью, когда носильщики проезжали под ее окнами в своих повозках, распевая “Маржолейн”, она просыпалась и прислушивалась к стуку окованных железом колес, который, когда они выехали на проселочную дорогу, вскоре заглушался почвой. “Они будут там завтра!” - сказала она себе.
  И она мысленно следовала за ними вверх и вниз по холмам, минуя деревни, скользя по большим дорогам при свете звезд. В конце какого-то неопределенного расстояния всегда было неясное пятно, в котором умирала ее мечта.
  Она купила план Парижа и, водя кончиком пальца по карте, прогулялась по столице. Она пошла вверх по бульварам, останавливаясь на каждом повороте, между линиями улиц, перед белыми квадратами, изображавшими дома. Наконец она опускала веки своих усталых глаз и видела в темноте, как на ветру вспыхивают газовые рожки и с шумом опускаются ступеньки карет перед театральными перистилями.
  Она взяла ”Ла Корбей“, женский дневник, и "Салонную сильфиду”. Она проглатывала, не пропуская ни слова, все отчеты о премьерах, скачках и званых вечерах, интересовалась дебютом певицы, открытием нового магазина. Она знала последние новинки моды, адреса лучших портных, дни посещения Булонского леса и Оперы. У Юджина Сю она изучала описания мебели; она читала Бальзака и Жорж Санд, ища в них воображаемое удовлетворение своим собственным желаниям. Даже за столом она держала при себе книгу и переворачивала страницы, пока Чарльз ел и разговаривал с ней. По мере чтения к ней неизменно возвращались воспоминания о виконте. Она проводила сравнения между ним и воображаемыми персонажами. Но круг, центром которого он был, постепенно расширялся вокруг него, и ореол, который он носил, исчезая с его фигуры, расширялся за ее пределы, освещая другие ее мечты.
  Париж, более расплывчатый, чем океан, мерцал перед глазами Эммы в алой атмосфере. Множество жизней, которые шевелились среди этого смятения, были, однако, разделены на части, классифицированные как отдельные картины. Эмма увидела только две или три, которые скрывали от нее все остальное и сами по себе представляли все человечество. Мир послов перемещался по полированным полам в гостиных, уставленных зеркалами, по круглым овальным столам, покрытым бархатом и скатертями с золотой бахромой. Здесь были платья со шлейфами, глубокие тайны, страдание, скрытое за улыбками. Затем прибыло общество герцогинь; все были бледны; все вставали в четыре часа; женщины, бедные ангелы, носили на нижних юбках английские галуны; а мужчины, недооцененные гении под легкомысленной внешностью, до смерти загоняли лошадей на увеселительных приемах, проводили летний сезон в Бадене и к сороковым годам женились на богатых наследницах. В отдельных залах ресторанов, где ужинают после полуночи при свете восковых свечей, смеялась разношерстная толпа литераторов и актрис. Они были расточительны как короли, полны идеала, честолюбия, фантастического безумия. Это было существование вне всех остальных, между небом и землей, посреди бурь, в котором было что-то возвышенное. Для остального мира это было потеряно, без определенного места и как будто не существовало. Более того, чем ближе были события, тем больше ее мысли отворачивались от них. Все ее ближайшее окружение, унылая страна, слабоумные представители среднего класса, заурядность существования казались ей исключительными, своеобразным шансом, который ей выпал, в то время как за ее пределами, насколько хватало глаз, простиралась необъятная страна радостей и страстей. В своем желании она путала чувственность роскоши с наслаждениями сердца, элегантность манер с утонченностью чувств. Разве любви, подобно индийским растениям, не нужна особая почва, особая температура? Знаки при лунном свете, долгие объятия, слезы, текущие по протянутым рукам, весь жар плоти и томление нежности невозможно было отделить ни от балконов величественных замков, полных праздности, ни от будуаров с шелковыми занавесками и толстыми коврами, заставленных подставками для цветов, кроватью на возвышении, ни от сверкания драгоценных камней и плечевых нашивок ливрей.
  Паренек с почтовой станции, который каждое утро приходил чистить кобылу, проходил по коридору в своих тяжелых деревянных башмаках; на его блузе были дыры, а ноги в шлепанцах были босы. И это был жених в бриджах, которым ей пришлось довольствоваться! Покончив с работой, он не возвращался весь день, потому что Чарльз, вернувшись, сам поставил свою лошадь, расседлал ее и надел недоуздок, в то время как служанка принесла охапку соломы и, как могла, набросала ее в ясли.
  Чтобы заменить Настасью (которая ушла из Тостеса, проливая потоки слез), Эмма взяла к себе в услужение четырнадцатилетнюю девочку-сироту с милым личиком. Она запретила ей носить хлопчатобумажные чепчики, научила обращаться к ней в третьем лице, приносить стакан воды на тарелке, стучать, прежде чем войти в комнату, гладить, крахмалить и переодевать ее — хотела сделать из нее камеристку. Новая служанка повиновалась безропотно, чтобы ее не прогнали; и поскольку мадам обычно оставляла ключ в буфете, Фелисите каждый вечер брала с собой небольшой запас сахара, который съедала одна в своей постели после того, как помолилась.
  Иногда днем она ходила поболтать с почтальонами.
  Мадам была в своей комнате наверху. На ней был открытый халат, из-под шали на лифе которого виднелась плиссированная камзолка с тремя золотыми пуговицами. Ее пояс представлял собой шнурованный пояс с большими кистями, а маленькие туфельки гранатового цвета были перевязаны большим узлом из ленты, ниспадавшим на подъем ноги. Она купила себе промокательную бумагу, письменный прибор, подставку для ручек и конверты, хотя ей некому было писать; она вытерла пыль со своей этажерки, посмотрела на себя в зеркало, взяла книгу, а затем, замечтавшись между строк, уронила ее на колени. Ей хотелось путешествовать или вернуться в свой монастырь. Она хотела одновременно умереть и жить в Париже.
  Чарльз в снег и дождь мчался рысью через всю страну. Он ел омлеты на деревенских столах, совал руку во влажные постели, получал в лицо тепловатую струю от кровопускания, слушал предсмертные хрипы, осматривал тазы, переворачивал кучу грязного белья; но каждый вечер он находил пылающий камин, готовый ужин, мягкие кресла и хорошо одетую женщину, очаровательную, от нее пахло свежестью, хотя никто не мог сказать, откуда исходили духи и не ее ли кожа придавала запах ее сорочке.
  Она очаровала его многочисленными знаками внимания; теперь это был какой-нибудь новый способ расположения бумажных подсвечников для свечей, оборка, которую она изменила на своем платье, или необычное название для какого-нибудь очень простого блюда, которое испортила служанка, но которое Чарльз с удовольствием проглотил до последнего кусочка. В Руане она увидела нескольких дам, которые носили кучу амулетов на цепочках от часов; она купила несколько амулетов. Она захотела поставить на каминную полку две большие вазы из синего стекла, а некоторое время спустя - сервиз из слоновой кости с серебряным наперстком с позолотой. Чем меньше Чарльз разбирался в этих изысках, тем больше они его соблазняли. Они добавляли что-то к чувственному удовольствию и уюту его домашнего очага. Это было похоже на золотую пыль, рассыпанную по узкой тропинке его жизни.
  Он был здоров, хорошо выглядел; его репутация была прочно установлена.
  Сельские жители любили его, потому что он не был гордецом. Он ласкал детей, никогда не ходил в публичный дом, и, более того, его нравственность внушала доверие. Особенно успешно он справлялся с катарами и жалобами на грудную клетку. Очень боясь убить своих пациентов, Чарльз фактически только время от времени прописывал успокоительные и рвотное, ванночки для ног или пиявок. Не то чтобы он боялся хирургического вмешательства; он пускал людям кровь обильно, как лошадям, а для удаления зубов у него было “запястье самого дьявола”.
  Наконец, чтобы идти в ногу со временем, он взял “La Ruche Medicale”, новый журнал, проспект которого ему прислали. Он немного почитал ее после обеда, но минут через пять тепло комнаты, усилившееся после ужина, погрузило его в сон; и он так и сидел, подперев подбородок обеими руками, а его волосы гривой ниспадали до подножия лампы. Эмма посмотрела на него и пожала плечами. Почему, по крайней мере, ее муж не был одним из тех людей с молчаливыми страстями, которые всю ночь работают над своими книгами и наконец, когда им около шестидесяти, наступает возраст ревматизма, носят цепочку орденов на своем плохо сидящем черном сюртуке? Ей хотелось бы, чтобы это имя Бовари, которое принадлежало ей, было знаменитым, чтобы оно красовалось у книготорговцев, повторялось в газетах, было известно всей Франции. Но у Чарльза не было амбиций.
  Врач из Ивето, с которым он недавно встретился на консультации, несколько унизил его у самой постели пациента, перед собравшимися родственниками. Когда вечером Чарльз рассказал ей этот анекдот, Эмма громко обругала его коллегу. Чарльз был очень тронут. Он поцеловал ее в лоб со слезами на глазах. Но ее распирал стыд; она испытывала дикое желание ударить его; она пошла открыть окно в коридоре и вдохнула свежий воздух, чтобы успокоиться.
  “ Что за мужчина! Что за мужчина! - сказала она тихим голосом, кусая губы.
  Кроме того, он все больше раздражал ее. По мере того как он становился старше, его манеры становились суровее; за десертом он срезал пробки с пустых бутылок; после еды он чистил зубы языком; заедая суп, он издавал булькающий звук с каждой ложкой; и по мере того, как он толстел, раздутые щеки, казалось, отталкивали глаза, всегда маленькие, к вискам.
  Иногда Эмма заправляла красную кайму его нижней рубашки под жилет, поправляла галстук и выбрасывала грязные перчатки, которые он собирался надеть; и это было, как ему казалось, не для него; это было для нее, в порыве эгоизма, нервного раздражения. Иногда она также рассказывала ему о том, что прочитала, например, отрывок из романа, из новой пьесы или анекдот из "верхней десятки”, который она увидела в фельетоне; потому что, в конце концов, Чарльз был чем-то особенным, всегда чутко прислушивающимся и всегда готовым к одобрению. Она во многом доверяла своей борзой собаке. Она сделала бы то же самое с поленьями в камине или с маятником часов.
  Однако в глубине души она ждала, что что-то должно произойти. Подобно потерпевшим кораблекрушение морякам, она обратила полный отчаяния взор на одиночество своей жизни, ища вдали какой-нибудь белый парус в тумане на горизонте. Она не знала, каким будет этот шанс, каким ветром он ее принесет, к какому берегу он ее погонит, будет ли это отмель или трехпалубное судно, отягощенное страданиями или полное блаженства до иллюминаторов. Но каждое утро, просыпаясь, она надеялась, что этот день настанет; она прислушивалась к каждому звуку, вздрагивала, удивляясь, что он не настал; затем на закате, всегда еще более опечаленная, она с тоской ждала завтрашнего дня.
  Наступила весна. С наступлением первой теплой погоды, когда начали цвести грушевые деревья, у нее началась одышка.
  С начала июля она считала, сколько недель осталось до октября, думая, что, возможно, маркиз д'Андервилье даст еще один бал в Вобьессаре. Но весь сентябрь прошел без писем и визитов.
  После скуки этого разочарования ее сердце снова осталось пустым, и затем возобновилась та же череда дней. И теперь они будут следовать друг за другом, всегда одни и те же, неподвижные и ничего не приносящие. В других жизнях, какими бы плоскими они ни были, по крайней мере, был шанс на какое-то событие. Одно приключение иногда приводило к бесконечным последствиям, и сцена менялась. Но с ней ничего не случилось; так было угодно Богу! Будущее было темным коридором с плотно закрытой дверью в конце.
  Она бросила музыку. Какой смысл было играть? Кто бы ее услышал? Поскольку она никогда не могла в бархатном платье с короткими рукавами, ударяя своими легкими пальцами по клавишам Эрарда из слоновой кости на концерте, почувствовать, как шепот экстаза окутывает ее, как дуновение ветерка, не стоило утомлять себя репетициями. Картон для рисования и вышивку она оставила в шкафу. Что в этом хорошего? Что в этом хорошего? Шитье раздражало ее. “Я прочитала все”, - сказала она себе. И она сидела там, раскаляя щипцы докрасна, или смотрела на падающий дождь.
  Как грустно ей было по воскресеньям, когда звонили к вечерне! Она с тупым вниманием прислушивалась к каждому удару надтреснутого колокола. Кот, медленно прогуливающийся по какой-то крыше, подставил спину бледным лучам солнца. Ветер на большой дороге поднял клубы пыли. Вдалеке иногда выла собака, а колокол, отбивая такт, продолжал свой монотонный звон, который затихал над полями.
  Но люди вышли из церкви. Женщины в вощеных башмаках, крестьяне в новых блузах, маленькие дети с непокрытыми головами, скачущие впереди них, - все возвращались домой. И до наступления темноты пятеро или шестеро мужчин, всегда одних и тех же, играли в пробки перед большой дверью гостиницы.
  Зима была суровая. Окна каждое утро покрывались инеем, и свет, пробивающийся сквозь них, тусклый, как сквозь матовое стекло, иногда не менялся целый день. В четыре часа нужно было зажечь лампу.
  В погожие дни она спускалась в сад. Роса оставила на кочанах капусты серебряное кружево с длинными прозрачными нитями, протянувшимися от одного к другому. Птиц не было слышно; все, казалось, спало, шпалера была покрыта соломой, а виноградная лоза, похожая на огромную больную змею, свивалась под выступом стены, по которой, если прислушаться, ползали многоногие мокрицы. Под елью у живой изгороди священник в треуголке, читающий свой требник, потерял правую ногу, и даже гипс, отслоившийся от мороза, оставил белые струпья на его лице.
  Затем она снова поднялась наверх, закрыла дверь, подбросила углей и, теряя сознание от жара очага, почувствовала, что скука давит на нее сильнее, чем когда-либо. Ей хотелось бы спуститься и поговорить со слугой, но чувство стыда удержало ее.
  Каждый день в одно и то же время школьный учитель в черной тюбетейке открывал ставни своего дома, и мимо проходил сельский полицейский с саблей поверх блузы. Ночью и утром почтовые лошади, по трое, переходили улицу, чтобы напиться в пруду. Время от времени звенел колокольчик на двери трактира, а в ветреную погоду было слышно, как маленькие медные тазики, служившие вывесками парикмахерской, поскрипывают на двух стержнях. Украшением этого магазина была старинная гравюра с изображением модной таблички, прилепленной к оконному стеклу, и воскового бюста женщины с желтыми волосами. Он тоже, парикмахер, сокрушался о своем напрасном призвании, о своем безнадежном будущем и, мечтая о каком-нибудь магазине в большом городе — например, в Руане, с видом на гавань, рядом с театром, — весь день ходил взад-вперед от мэрии до церкви, мрачный и ожидающий клиентов. Когда мадам Бовари поднимала глаза, она всегда видела его там, похожего на часового на посту, в надвинутой на уши тюбетейке и прочном жилете.
  Иногда днем за окном ее комнаты появлялась голова мужчины, смуглая голова с черными бакенбардами, медленно улыбавшегося широкой, нежной улыбкой, обнажавшей его белые зубы. Немедленно заиграл вальс, и под звуки органа в маленькой гостиной танцоры размером с палец - женщины в розовых тюрбанах, тирольцы в жакетах, обезьяны в сюртуках, джентльмены в бриджах до колен - закружились между диванами, консолями, множась в осколках зеркал, скрепленных по углам листом золотой бумаги. Мужчина повернул ручку, посмотрел направо, налево и вверх, на окна. Время от времени, когда он пускал длинную струю коричневой слюны на веху, коленом поднимал инструмент, жесткие ремни которого утомляли его плечо; и вот, печальная и протяжная, или веселая и торопливая, музыка вырывалась из ложи, гудя сквозь занавес из розовой тафты под медный коготь в арабесках. Это были мелодии, которые играли в других местах - в театрах, пели в гостиных, танцевали по ночам под зажженные люстры, отголоски того мира, которые доносились даже до Эммы. Бесконечные сарабанды проносились в ее голове, и, подобно индийской танцовщице на цветастом ковре, ее мысли перескакивали в такт нотам, перескакивали от мечты к мечте, от печали к печали. Когда мужчина поймал в свою шапку несколько медяков, он снял старый чехол из синей ткани, повесил шарманку на спину и тяжелой поступью удалился. Она смотрела ему вслед.
  Но невыносимым для нее было прежде всего время приема пищи в этой маленькой комнате на первом этаже, с дымящейся плитой, скрипучей дверью, запотевшими стенами, влажными плитами; казалось, вся горечь жизни была подана ей на тарелку, и вместе с дымом вареной говядины из ее тайной души поднимался тошнотворный привкус. Чарльз ел медленно; она играла с несколькими орешками или, опершись на локоть, забавлялась, проводя кончиком ножа линии по клеенчатому покрытию стола.
  Теперь она предоставила все в своем доме самой себе, и мадам Бовари-старшая, приехав провести часть Великого поста в Тостес, была очень удивлена такой переменой. Она, которая раньше была такой осторожной, такой изящной, теперь проводила целые дни без одежды, носила серые хлопчатобумажные чулки и жгла сальные свечи. Она продолжала говорить, что они, должно быть, экономны, поскольку небогаты, добавляя, что она очень довольна, очень счастлива, что Тостес ей очень понравился, другими речами, которые закрыли рот ее свекрови. Кроме того, Эмма, казалось, больше не была склонна следовать ее совету; однажды даже, когда мадам Бовари сочла нужным заявить, что хозяйки должны следить за религиозностью своих слуг, она ответила таким сердитым взглядом и такой холодной улыбкой, что добрая женщина больше не вмешивалась.
  Эмма становилась трудной, капризной. Она заказывала блюда для себя, потом не прикасалась к ним; один день пила только чистое молоко, на следующий - дюжины чашек чая. Часто она упорно не выходила на улицу, тогда, задыхаясь, распахивала окна и надевала легкие платья. Хорошенько отругав свою служанку, она дарила ей подарки или отправляла навестить соседей, точно так же, как иногда бросала нищим все серебро, имевшееся в ее кошельке, хотя она ни в коем случае не была мягкосердечной или легкодоступной для чувств других, как большинство деревенских людей, которые всегда сохраняют в своей душе что-то от мозолистой твердости отцовских рук.
  В конце февраля старик Руо, в память о своем выздоровлении, сам принес своему зятю превосходную индейку и пробыл в Тостесе три дня. Чарльз был со своими пациентами, и Эмма составила ему компанию. Он курил в комнате, плевал на пожарных собак, говорил о сельском хозяйстве, телятах, коровах, домашней птице и муниципальном совете, так что, когда он ушел, она закрыла за ним дверь с чувством удовлетворения, удивившим даже ее саму. Более того, она больше не скрывала своего презрения ни к чему и ни к кому и временами позволяла себе высказывать необычные мнения, придираясь к тому, что одобряли другие, и одобряя вещи порочные и безнравственные, и все это заставляло ее мужа широко открывать глаза.
  Будет ли это страдание длиться вечно? Неужели она никогда не избавится от него? И все же она была так же хороша, как и все женщины, живущие счастливо. В Вобьессаре она видела герцогинь с более неуклюжей талией и более простыми манерами и проклинала несправедливость Бога. Она прислонилась головой к стене и заплакала; она завидовала шумной жизни; жаждала балов-маскарадов, бурных удовольствий со всей дикостью, которой она не знала, но которая, несомненно, должна была уступить.
  Она побледнела и почувствовала учащенное сердцебиение.
  Чарльз прописал валериановые и камфорные ванны. Казалось, все, что она пробовала, только раздражало ее еще больше.
  В определенные дни она болтала с лихорадочной быстротой, и это перевозбуждение внезапно сменялось состоянием оцепенения, в котором она пребывала, не говоря ни слова, не двигаясь. Что тогда привело ее в чувство, так это то, что она вылила себе на руки флакон одеколона.
  Поскольку она постоянно жаловалась на Тостеса, Чарльз предположил, что ее болезнь, без сомнения, вызвана какой-то местной причиной, и, зациклившись на этой идее, начал серьезно подумывать о том, чтобы обосноваться в другом месте.
  С этого момента она стала пить уксус, у нее начался резкий кашель и полностью пропал аппетит.
  Чарльзу дорого обошелся отказ от Тостеса после того, как он прожил там четыре года и “когда он начал там осваиваться”. И все же, если это необходимо! Он отвез ее в Руан к своему старому хозяину. Это была нервная жалоба: требовалась смена обстановки.
  Осмотревшись по сторонам, Шарль узнал, что в округе Невшатель находится крупный торговый городок под названием Ионвиль-л'Аббай, врач которого, польский беженец, сбежал неделю назад. Затем он написал местному аптекарю, чтобы узнать численность населения, расстояние до ближайшего врача, сколько зарабатывал его предшественник за год и так далее; и, получив удовлетворительный ответ, он решил переехать ближе к весне, если здоровье Эммы не улучшится.
  Однажды, когда перед отъездом она убирала в ящике стола, что-то укололо ей палец. Это была проволока от ее свадебного букета. Цветы апельсина пожелтели от пыли, а атласные ленты с серебряной каймой обтрепались по краям. Она бросила их в огонь. Они вспыхнули быстрее, чем сухая солома. Затем он, как красный куст в золе, медленно сгорел. Она смотрела, как он горит.
  Маленькие картонные ягодки лопались, проволока перекручивалась, золотое кружево таяло; а сморщенные бумажные венчики, порхавшие, как черные бабочки, за печкой, по крайней мере, улетели в дымоход.
  Когда в марте они уезжали из Тостеса, мадам Бовари была беременна.
  OceanofPDF.com
  Часть II
  Содержание
  Глава Первая
  Содержание
  Ионвиль-л'Аббай (названный так по старому аббатству капуцинов, от которого не сохранилось даже руин) - рыночный городок в двадцати четырех милях от Руана, между дорогами Аббевиль и Бове, у подножия долины, орошаемой рекой Риель, небольшой речушкой, впадающей в Андель после того, как у ее устья вращаются три водяные мельницы, где водится несколько видов форели, которую мальчишки ловят по воскресеньям.
  Мы съезжаем с большой дороги в Ла-Буассьер и держим путь прямо на вершину холма Ле, откуда открывается вид на долину. Река, протекающая через него, превращает его, так сказать, в два региона с разными чертами лица — все слева - пастбища, все справа - пашни. Луг простирается под грядой невысоких холмов, соединяясь сзади с пастбищами страны Брей, в то время как на восточной стороне равнина, плавно поднимаясь, расширяется, открывая, насколько хватает глаз, свои светлые кукурузные поля. Вода, текущая по траве, разделяет белой линией дороги и равнины, и местность похожа на огромную развернутую мантию с зеленой бархатной накидкой, окаймленной серебряной бахромой.
  Перед нами, на краю горизонта, раскинулись дубы Аргейского леса и кручи холмов Сенжан, испещренные сверху донизу красными неровными линиями; это следы дождя, и эти кирпичные тона, выделяющиеся узкими полосами на фоне серого цвета горы, объясняются количеством железных источников, которые текут за ними в соседней стране.
  И вот мы на границе Нормандии, Пикардии и Иль-де-Франса, ублюдочной страны, в языке которой нет акцента, а ландшафт лишен характера. Именно там делают худшие сыры "Невшатель" во всем округе; и, с другой стороны, сельское хозяйство обходится дорого, потому что для обогащения этой рыхлой почвы, полной песка и кремня, требуется очень много навоза.
  До 1835 года не существовало практически никакой дороги, по которой можно было бы добраться до Ионвиля, но примерно в это же время был проложен перекресток, соединяющий Аббевиль с Амьеном, которым иногда пользуются руанские возчики на пути во Фландрию. Ионвиль-л'Аббайе остался неподвижным, несмотря на свой “новый выход”. Вместо того чтобы улучшать почву, они упорствуют в поддержании пастбищных угодий, какими бы обесцененными они ни были в цене, и ленивый городок, растущий вдали от равнины, естественным образом распространился к реке. Издалека кажется, что он раскинулся вдоль берегов, как пастух, отдыхающий у воды.
  У подножия холма за мостом начинается дорога, обсаженная молодыми осинами, которая ведет по прямой к первым здешним домам. Они, огороженные живой изгородью, находятся посреди дворов, полных беспорядочно разбросанных зданий, винных прессов, навесов для телег и винокурен, разбросанных под густыми деревьями, с лестницами, шестами или косами, подвешенными к ветвям. Соломенные крыши, похожие на меховые шапки, надвинутые на глаза, закрывают примерно треть низких окон, чьи грубые выпуклые стекла имеют узелки посередине, похожие на донышки бутылок. К оштукатуренной стене, по диагонали пересеченной черными балками, иногда склоняется чахлое грушевое деревце, а на первых этажах у двери есть маленькая распашная калитка, чтобы не впускать цыплят, которые приходят и воруют на пороге крошки хлеба, вымоченные в сидре. Но дворы становятся уже, дома ближе друг к другу, а заборы исчезают; пучок папоротника раскачивается под окном на конце метлы; появляется кузница, а затем мастерская колесника, с двумя или тремя новыми тележками снаружи, которые частично загораживают дорогу. Затем на другом конце открытого пространства появляется белый дом за травяным холмиком, украшенный Купидоном, приложившим палец к губам; по обе стороны лестницы стоят две медные вазы; на двери сверкают гербы. Это дом нотариуса, и самый красивый в округе.
  * Панонсо, которые нужно повесить над дверями
  нотариусы.
  Церковь находится на другой стороне улицы, в двадцати шагах дальше, у входа на площадь. Маленькое кладбище, окружающее его, окруженное стеной высотой по грудь, так полно могил, что старые камни, вровень с землей, образуют сплошную мостовую, на которой трава сама по себе выделяет правильные зеленые квадраты. Церковь была перестроена в последние годы правления Карла X. Деревянная крыша начинает гнить сверху, и кое-где на ее синем фоне видны черные впадины. Над дверью, где должен быть орган, находится мансарда для мужчин с винтовой лестницей, которая гулко звучит под их деревянными башмаками.
  Дневной свет, проникающий через простые стеклянные окна, косо падает на скамьи, расположенные вдоль стен, которые тут и там украшены соломенными циновками, под которыми крупными буквами выведены слова: “Мистер пью такой-то”. Дальше, в том месте, где здание сужается, исповедальня образует подвеску к статуэтке Богородицы, облаченной в атласное одеяние, с тюлевой вуалью, усыпанной серебряными звездами, и с красными щеками, как у идола Сандвичевых островов; и, наконец, замыкает перспективу копия “Святого семейства, подаренная министром внутренних дел”, возвышающаяся над главным алтарем, между четырьмя подсвечниками. Партеры для хоров из соснового дерева остались неокрашенными.
  Рынок, то есть черепичная крыша, поддерживаемая примерно двадцатью столбами, сам по себе занимает около половины городской площади Ионвиля. Ратуша, построенная “по проекту парижского архитектора”, представляет собой своего рода греческий храм, расположенный на углу рядом с аптекой. На первом этаже находятся три ионические колонны, а на втором - полукруглая галерея, а венчающий ее купол украшен галльским петухом, который одной ногой опирается на “Хартию”, а в другой держит весы правосудия.
  Но то, что больше всего привлекает внимание, находится напротив гостиницы "Лион д'Ор", аптеки месье Оме. Особенно вечером горит лампа argand, и красные и зеленые банки, украшающие витрину его магазина, отбрасывают далеко на улицу два цветовых потока; затем на них, словно в бенгальских огнях, видна тень химика, склонившегося над своим столом. Его дом сверху донизу увешан надписями, сделанными крупным, округлым почерком, печатным почерком: “Виши, Сельтерская вода, воды Barege, очистители крови, патентованное лекарство Raspail, арабский ракахаут, пастилки Darcet, паста Regnault, бандажи, ванны, гигиенический шоколад” и т.д. А на вывеске, занимающей всю ширину магазина, золотыми буквами написано: “Оме, аптекарь”. Затем в задней части магазина, за большими весами, прикрепленными к прилавку, на свитке над стеклянной дверью появляется слово “Лаборатория”, которое примерно на полпути вверх еще раз повторяет “Homais” золотыми буквами на черном фоне.
  Кроме этого, в Ионвиле смотреть особо нечего. Улица (единственная) длиной в ружейный выстрел, по обе стороны от которой расположено несколько магазинов, резко обрывается на повороте большой дороги. Если его оставить по правую руку и следовать за подножием холмов Сен-Жан, то вскоре можно добраться до кладбища.
  Во времена холеры, чтобы расширить это место, был снесен кусок стены и куплено три акра земли рядом с ним; но вся новая часть почти пустует; могилы, как и прежде, продолжают тесниться к воротам. Сторож, который одновременно является могильщиком и церковным бидлом (таким образом, получая двойную прибыль от приходских трупов), воспользовался неиспользуемым участком земли, чтобы посадить там картофель. Однако год от года его маленькое поле деятельности становится все меньше, и когда начинается эпидемия, он не знает, радоваться ли смертям или сожалеть о похоронах.
  “Ты живешь за счет мертвых, Лестибудуа!” - наконец сказала ему однажды кюри. Это мрачное замечание заставило его задуматься; на какое-то время оно остановило его; но по сей день он продолжает выращивать свои маленькие клубни и даже упорно утверждает, что они растут естественным путем.
  Со времени событий, о которых пойдет речь ниже, в Ионвиле фактически ничего не изменилось. Жестяной трехцветный флаг все еще развевается на верхушке церковной колокольни; два ситцевых полотнища все еще развеваются на ветру в лавке торговца бельем; плоды аптекаря, похожие на комочки белого амаду, все больше гниют в мутном спирте, а над большой дверью гостиницы старый золотой лев, поблекший от дождя, все еще показывает прохожим свою пудовую гриву.
  В тот вечер, когда чета Бовари должна была приехать в Ионвиль, вдова Лефрансуа, хозяйка этой гостиницы, была так занята, что с нее градом лил пот, когда она переставляла кастрюли. Завтра был базарный день. Мясо нужно было нарезать заранее, птицу потрошить, приготовить суп и кофе. Более того, ей предстояло позаботиться о еде для постояльцев, а также для доктора, его жены и их прислуги; бильярдная оглашалась взрывами смеха; трое мельников в маленькой гостиной заказывали бренди; дрова пылали, медная сковорода шипела, а на длинном кухонном столе, среди четвертей сырой баранины, возвышались стопки тарелок, которые дребезжали от тряски бруска, на котором нарезали шпинат.
  С птичьего двора доносились крики кур, за которыми гонялся слуга, чтобы свернуть им шеи.
  Мужчина, слегка побитый оспой, в зеленых кожаных туфлях и бархатной шапочке с золотой кисточкой, грел спину у камина. Лицо его не выражало ничего, кроме самодовольства, и он, казалось, относился к жизни так же спокойно, как щегол, подвешенный над его головой в плетеной клетке: это был химик.
  “ Артемиза! ” крикнула хозяйка. - Наруби дров, наполни бутылки водой, принеси бренди, смотри в оба! Если бы я только знал, какой десерт предложить гостям, которых вы ожидаете! Боже мой! Эти грузчики мебели снова начинают шуметь в бильярдной, а их фургон остался у входной двери! ‘Хирондель’ может наткнуться на него, когда подъедет. Позвони Политу и скажи ему, чтобы он поставил его. Только подумайте, месье Оме, что с утра они сыграли около пятнадцати партий и выпили восемь кувшинов сидра! Да они из-за меня порвут мою скатерть, - продолжала она, глядя на них издалека с ситечком в руке.
  “Это была бы не такая уж большая потеря”, - ответил месье Оме. “Вы бы купили другую”.
  -Еще один бильярдныйстол! - воскликнула вдова.
  “ Раз уж это разваливается на куски, мадам Лефрансуа. Повторяю вам, вы причиняете себе вред, много вреда! И, кроме того, игрокам теперь нужны узкие карманы и тяжелые кии. Теперь не играют в опасные моменты; все изменилось! Нужно идти в ногу со временем! Только посмотрите на Телье!”
  Хозяйка покраснела от досады. Аптекарь продолжал:
  — Говорите что хотите; его стол лучше вашего; и если бы кто-нибудь подумал, например, о том, чтобы собрать патриотический фонд для Польши или пострадавших от наводнения в Лионе ...
  “ Нас пугают не такие попрошайки, как он, ” перебила хозяйка, пожимая толстыми плечами. “ Ну же, ну же, месье Оме, пока существует "Золотой лев", люди будут приходить туда. Мы свили себе гнездо, и на днях вы обнаружите, что ‘Кафе Франсе’ закрыто, а на ставнях висит большая табличка. Поменяй мой бильярдный стол! ” продолжала она, разговаривая сама с собой. “ Стол, который так удобен для складывания белья и на котором в охотничий сезон я спала с шестью посетителями! Но этот бездельник, Хиверт, не приходит!”
  - Ты ждешь его на свой джентльменский ужин?
  “ Подождите его! А как же господин Бине? Когда часы пробьют шесть, вы увидите, как он войдет, потому что в пунктуальности ему нет равных под солнцем. У него всегда должно быть свое место в маленькой гостиной. Он скорее умрет, чем пообедает где-нибудь еще. И при этом он такой щепетильный и так придирчив к сидру! Не то что месье Леон; он иногда приходит в семь или даже в половине шестого и даже не смотрит на то, что ест. Такой приятный молодой человек! Никогда не говорит грубого слова!”
  - Ну, видите ли, есть большая разница между образованным человеком и старым карабинером, который теперь собирает налоги.
  Пробило шесть часов. Вошел Бине.
  На нем был синий сюртук, ниспадающий прямой линией вокруг его худощавого тела, а кожаная кепка с отворотами, завязанными на макушке бечевкой, открывала из-под вздернутого козырька лысый лоб, сплюснутый постоянным ношением шлема. Он носил черный суконный жилет, волосяной воротник, серые брюки и круглый год хорошо начищенные ботинки, на которых были две параллельные вздутия из-за торчащих больших пальцев. Ни один волосок не выбивался из правильной линии светлых бакенбард, которые, обрамляя его челюсти, обрамляли, на манер садового бордюра, его длинное, бледное лицо с маленькими глазами и крючковатым носом. Искусный во всех карточных играх, хороший охотник и прекрасный почерк, он держал дома токарный станок и развлекался тем, что с ревностью художника и эгоизмом буржуа обтачивал кольца для салфеток, которыми наполнил свой дом.
  Он прошел в маленькую гостиную, но сначала нужно было вывести трех мукомолов, и все время, пока укладывали скатерть, Бине молча сидел на своем месте у плиты. Затем он закрыл дверь и снял кепку своим обычным способом.
  - У него язык устанет не от того, что он будет говорить вежливые вещи, - сказал аптекарь, как только поравнялся с хозяйкой.
  “Он больше никогда не разговаривает”, - ответила она. “На прошлой неделе здесь были два путешественника из суконной лавки — такие умные ребята, которые рассказывали вечером такие анекдоты, что я чуть не плакал от смеха; а он стоял там, как рыба в воде, и не сказал ни слова”.
  - Да, - заметил химик, - ни воображения, ни острот, ничего такого, что делает общество человеком.
  - Но говорят, что у него есть части тела, - возразила хозяйка.
  “ Партс! ” ответил г-н Омэ. “ Он, партс! В его профессии это возможно, - добавил он более спокойным тоном. И он пошел дальше —
  -Ах! То, что торговец с большими связями, юрисконсульт, врач, химик должны быть настолько рассеянными, что они становятся капризными или даже сварливыми, я могу понять; такие случаи приведены в истории. Но, по крайней мере, это потому, что они о чем-то думают. Мне самому, например, как часто случалось искать на бюро ручку, чтобы написать этикетку, и обнаруживать, в конце концов, что я засунул ее за ухо!”
  В этот момент мадам Лефрансуа подошла к двери посмотреть, не подадут ли “Жирондель”. Она вздрогнула. Внезапно в кухню вошел мужчина, одетый в черное. В последних сумерках было видно, что у него румяное лицо и атлетическая фигура.
  “Чем могу быть вам полезна, месье ле Кюри?” - спросила хозяйка, доставая из камина один из медных подсвечников, расставленных в ряд со свечами. “ Ты что-нибудь возьмешь? Наперсток черной смородины*? Бокал вина?
  * Ликер из черной смородины.
  Священник очень вежливо отказался. Он зашел за своим зонтиком, который забыл на днях в монастыре Эрнемон, и, попросив мадам Лефрансуа прислать его вечером в дом священника, отправился в церковь, откуда звонил Ангел.
  Когда аптекарь больше не слышал стука его сапог по площади, он подумал, что поведение священника сейчас очень неподобающее. Этот отказ от какого-либо угощения казался ему самым отвратительным лицемерием; все священники пили потихоньку и пытались вернуть времена десятины.
  Хозяйка встала на защиту своего кюре.
  “ Кроме того, он мог бы перекинуть четверых таких, как ты, через колено. В прошлом году он помогал нашим людям привозить солому; он нес целых шесть связок сразу, такой он сильный”.
  “Браво!” - воскликнул химик. “А теперь просто пошлите своих дочерей признаться ребятам, у которых такой темперамент!" Я, если бы я был правительством, приказывал бы пускать священникам кровь раз в месяц. Да, мадам Лефрансуа, каждый месяц — хорошая кровопускание, в интересах полиции и морали.
  “ Успокойтесь, месье Оме. Вы неверующий, у вас нет религии.
  Химик ответил: “У меня есть религия, моя религия, и у меня даже больше, чем у всех этих других с их ряжеными и жонглерством. Напротив, я обожаю Бога. Я верю в Высшее Существо, в Творца, кем бы он ни был. Меня мало волнует, кто поместил нас здесь, внизу, выполнять наши обязанности граждан и отцов семейств; но мне не нужно ходить в церковь, чтобы целовать серебряные тарелки и откармливать из своего кармана кучу ни на что не годных людей, которые живут лучше, чем мы. Ибо с таким же успехом можно познать Его в лесу, в поле или даже созерцая вечный склеп, как древние. Боже мой! Мой Бог - Бог Сократа, Франклина, Вольтера и Беранже! Я за исповедание веры ‘савойского викария’ и бессмертных принципов 89-го года! И я не могу допустить, чтобы старый сын Бога гулял по своему саду с тростью в руке, поселял своих друзей в брюхе кита, умирал, издавая крик, и воскресал по истечении трех дней; вещи абсурдные сами по себе и, более того, полностью противоречащие всем физическим законам, которые, кстати, доказывают нам, что священники всегда погрязали в скверном невежестве, в которое они хотели бы погрузить людей вместе с собой ”.
  Он замолчал, оглядываясь в поисках слушателей, потому что в своей болтовне аптекарь на мгновение вообразил себя посреди городского совета. Но хозяйка больше не обращала на него внимания; она прислушивалась к отдаленному раскату. Можно было различить шум кареты, смешанный со стуком расшатанных подков о землю, и наконец “Жирондель” остановился у дверей.
  Это была желтая коробка на двух больших колесах, которая, наклонившись, мешала путешественникам видеть дорогу и пачкала их плечи. Маленькие стекла узких окон дребезжали в своих створках, когда карета закрывалась, и на них тут и там среди старых слоев пыли оставались пятна грязи, которые не смогли полностью смыть даже проливные дожди. Его тянули три лошади, первая была вожаком, и когда он спускался с холма, его днище тряслось о землю.
  Несколько жителей Ионвиля вышли на площадь; все они заговорили разом, спрашивая о новостях, объяснениях, корзинах с продуктами. Хиверт не знал, кому ответить. Именно он выполнял поручения этого заведения в городе. Он ходил по магазинам и привозил рулоны кожи для сапожника, старое железо для кузнеца, бочонок сельди для своей хозяйки, шляпки от модистки, локоны от парикмахера, а на обратном пути всю дорогу раздавал свои свертки, которые бросал, выпрямившись на сиденье и крича во весь голос, через ограждения дворов.
  Его задержал несчастный случай. Борзая мадам Бовари перебежала поле. Они свистели ему четверть часа; Хиверт даже вернулся на полторы мили назад, каждую минуту ожидая увидеть ее; но нужно было идти дальше.
  Эмма заплакала, рассердилась; она обвинила Чарльза в этом несчастье. Мсье Лере, торговец тканями, случайно оказавшийся с ней в карете, попытался утешить ее, приведя ряд примеров того, как потерявшиеся собаки узнают своих хозяев по прошествии долгих лет. По его словам, ему рассказывали об одном человеке, который вернулся в Париж из Константинополя. Другой прошел сто пятьдесят миль по прямой и переплыл четыре реки; а у его собственного отца был пудель, который после двенадцатилетнего отсутствия внезапно прыгнул ему на спину на улице, когда он собирался пообедать в городе.
  OceanofPDF.com
  Глава Вторая
  Содержание
  Эмма вышла первой, затем Фелиситэ, месье Леро и медсестра, и им пришлось будить Шарля в его углу, где он крепко спал с наступлением ночи.
  Омэ представился; он засвидетельствовал свое почтение мадам и свое почтение месье; сказал, что был польщен возможностью оказать им небольшую услугу, и добавил с сердечным видом, что осмелился пригласить сам, поскольку его жена была в отъезде.
  Когда мадам Бовари была на кухне, она подошла к дымоходу.
  Кончиками пальцев она подхватила платье у колена и, задрав его до щиколотки, протянула ногу в черном сапоге к огню над вертящейся бараньей ножкой. Пламя освещало ее всю, проникая грубым светом сквозь ткань ее платья, тонкие поры ее светлой кожи и даже веки, которыми она время от времени моргала. Огромное красное сияние окутало ее вместе с дуновением ветра через полуоткрытую дверь.
  По другую сторону камина светловолосый молодой человек молча наблюдал за ней.
  Поскольку ему было очень скучно в Ионвиле, где он работал клерком у нотариуса, месье Гийомена, месье Леон Дюпюи (именно он был вторым завсегдатаем “Золотого льва”) часто откладывал свой обеденный перерыв в надежде, что в гостиницу зайдет какой-нибудь путешественник, с которым он мог бы поболтать вечером. В те дни, когда он заканчивал работу рано, ему приходилось, за неимением других дел, приходить вовремя и терпеть от супа до сыра тет-а-тет с Бине. Поэтому он с радостью принял предложение хозяйки поужинать в компании новоприбывших, и они прошли в большую гостиную, где мадам Лефрансуа, чтобы покрасоваться, велела накрыть стол на четверых.
  Омэ попросил разрешения не снимать тюбетейку, опасаясь насморка; затем, повернувшись к своему соседу, сказал:
  - Мадам, без сомнения, немного устала; в нашем “Жиронделе” так ужасно трясет.
  “ Это правда, ” ответила Эмма, “ но переезды всегда меня забавляют. Я люблю перемену мест.
  “Это так утомительно, - вздохнул клерк, - всегда быть прикованным к одним и тем же местам”.
  “Если бы ты был таким, как я, — сказал Чарльз, - постоянно вынужденным находиться в седле”...
  — Но, - продолжал Леон, обращаясь к мадам Бовари, - мне кажется, нет ничего приятнее, когда есть такая возможность, - добавил он.
  “Более того, ” сказал аптекарь, “ медицинская практика в наших краях не очень тяжелая работа, поскольку состояние наших дорог позволяет нам пользоваться двуколками, и вообще, поскольку фермеры зажиточны, они неплохо платят. С медицинской точки зрения, у нас, помимо обычных случаев энтерита, бронхита, желчных поражений и т. Д., Время от времени возникают перемежающиеся лихорадки во время сбора урожая; но в целом, ничего серьезного, ничего особенного, на что стоило бы обратить внимание, если только это не распространенная золотуха, вызванная, без сомнения, плачевными гигиеническими условиями наших крестьянских жилищ. Ах, господин Бовари, вам придется бороться со многими предрассудками, с упрямством рутины, с которой все усилия вашей науки будут ежедневно сталкиваться; ибо люди по-прежнему обращаются к новинам, к реликвиям, к священнику, а не прямо к врачу или аптекарю. Климат, однако, по правде говоря, не такой уж плохой, и у нас даже есть несколько неагенариев в нашем приходе. Термометр (я сделал несколько наблюдений) зимой показывает снаружи 4 градуса по Цельсию, что дает нам максимум 24 градуса по шкале Реомюра, или, в противном случае, 54 градуса по Фаренгейту (английская шкала), не более. И, на самом деле, мы защищены от северных ветров лесом Аргей с одной стороны, от западных ветров хребтом Сен—Жан с другой; и, кроме того, эта жара, которая из—за водяных паров, выделяемых рекой, и значительного количества скота на полях, которые, как вы знаете, выделяют много аммиака, то есть азота, водорода и кислорода (нет, только азота и водорода), и которая всасывает в себя гумус из земли, смешивая все эти различные эманации, объединяет их в единое целое. накопление, так сказать, и соединение с электричеством, рассеянным в атмосфере, если таковое имеется, может в долгосрочной перспективе, как в тропических странах, породить вредные миазмы — эта жара, говорю я, оказывается совершенно умеренной с той стороны, откуда она приходит, или, скорее, откуда она должна приходить, то есть с южной стороны, юго-восточными ветрами, которые, охладившись, пролетая над Сеной, достигают нас иногда внезапно, как бризы из России ”.
  - Во всяком случае, вы гуляете по окрестностям? - продолжала г-жа Бовари, обращаясь к молодому человеку.
  “О, очень немногие”, - ответил он. “Есть место, которое они называют Ла Патур, на вершине холма, на опушке леса. Иногда, по воскресеньям, я прихожу и остаюсь там с книгой, любуясь закатом”.
  “Я думаю, нет ничего более восхитительного, чем закаты, - продолжила она, - но особенно на берегу моря”.
  - О, я обожаю море! - воскликнул месье Леон.
  “И потом, не кажется ли вам, - продолжала г-жа Бовари, - что разум свободнее путешествует по этому безграничному пространству, созерцание которого возвышает душу, дает представления о бесконечном, идеальном?”
  “То же самое происходит и с горными пейзажами”, - продолжал Леон. “Мой двоюродный брат, который путешествовал по Швейцарии в прошлом году, сказал мне, что человек не может представить себе поэзию озер, очарование водопадов, гигантский эффект ледников. За бурными потоками можно увидеть сосны невероятных размеров, коттеджи, нависшие над пропастями, а в тысяче футов ниже - целые долины, когда облака раскрываются. Такие зрелища должны вызывать энтузиазм, склонять к молитве, к экстазу; и я больше не восхищаюсь этим знаменитым музыкантом, который, чтобы лучше вдохновить свое воображение, имел привычку играть на пианино перед каким-нибудь внушительным местом ”.
  - Ты играешь? - спросила она.
  “Нет, но я очень люблю музыку”, - ответил он.
  “ Ах! не слушайте его, мадам Бовари, - перебил Оме, склоняясь над тарелкой. “ Это чистая скромность. Мой дорогой друг, на днях у себя в комнате вы восхитительно пели ‘Анжелику’. Я слышал вас из лаборатории. Ты сделал это как актер”.
  На самом деле Леон жил в аптеке, где у него была маленькая комнатка на втором этаже с видом на это Место. Он покраснел от комплимента своего хозяина, который уже повернулся к доктору и перечислял ему одного за другим всех главных жителей Ионвиля. Он рассказывал анекдоты, делился информацией; состояние нотариуса точно неизвестно, и “там было семейство Туваче”, которое устраивало много шоу.
  Эмма продолжила: “А какую музыку ты предпочитаешь?”
  “О, немецкая музыка, та, что заставляет тебя мечтать”.
  - Вы были в опере? - спросил я.
  - Пока нет, но я поеду в следующем году, когда буду жить в Париже, чтобы закончить чтение для the bar.
  “ Как я имел честь сообщить вашему мужу, - сказал аптекарь, “ что касается этого бедняги Яноды, который сбежал, то благодаря его расточительности вы окажетесь во владении одним из самых комфортабельных домов Ионвиля. Самое большое удобство для врача - это дверь, ведущая на дорожку, куда можно входить и выходить незамеченным. Более того, здесь есть все, что необходимо в домашнем хозяйстве — прачечная, кухня с кабинетами, гостиная, фруктовая и так далее. Он был веселым псом, которому было все равно, на что он тратит. В конце сада, у самой воды, он построил беседку как раз для того, чтобы летом пить пиво; и если мадам любит заниматься садоводством, она сможет ...
  “Мою жену это не волнует, - сказал Чарльз. - хотя ей советовали заниматься спортом, она предпочитает всегда сидеть в своей комнате и читать”.
  “ Как и я, ” ответил Леон. “И в самом деле, что может быть лучше, чем сидеть вечером у камина с книгой, пока ветер бьется в окно и горит лампа?”
  “ В самом деле, что? - спросила она, устремив на него свои большие черные глаза, широко раскрытые.
  “Ни о чем не думаешь, - продолжал он, “ часы пролетают незаметно. Неподвижно мы путешествуем по странам, которые, как нам кажется, мы видим, и ваша мысль, сливаясь с вымыслом, играя деталями, следует контуру приключений. Он сливается с персонажами, и кажется, что это вы сами трепещете под их костюмами ”.
  “ Это правда! Это правда? - спросила она.
  - Случалось ли вам когда-нибудь, - продолжал Леон, - натыкаться в книге на какую-нибудь собственную смутную идею, на какой-нибудь смутный образ, который приходит к вам издалека и является наиболее полным выражением вашего малейшего чувства?
  “Я испытала это на себе”, - ответила она.
  “Вот почему, - сказал он, -я особенно люблю поэтов. Я думаю, что стихи более нежны, чем проза, и что они гораздо легче доводят до слез”.
  “И все же в долгосрочной перспективе это утомительно”, - продолжила Эмма. “Сейчас я, наоборот, обожаю истории, от которых захватывает дух, которые пугают. Я ненавижу заурядных героев и умеренные чувства, какие существуют в природе”.
  “ На самом деле, ” заметил клерк, “ эти работы, не трогающие сердца, как мне кажется, не достигают истинной цели искусства. Это так сладко - среди всех жизненных разочарований иметь возможность размышлять о благородных характерах, чистых чувствах и картинах счастья. Что касается меня, живущего здесь, вдали от мира, то это мое единственное развлечение, но в Ионвиле так мало ресурсов ”.
  - Без сомнения, как Тостес, - ответила Эмма. - и поэтому я всегда подписывалась на бесплатную библиотеку.
  “Если мадам окажет мне честь воспользоваться этим, - сказал аптекарь, который только что расслышал последние слова, - я предоставлю в ее распоряжение библиотеку, состоящую из лучших авторов: Вольтера, Руссо, Делиля, Вальтера Скотта, ”Эхо фельетонов“; и вдобавок я получаю различные периодические издания, в том числе ежедневную ”Фаналь де Руан", имея преимущество быть ее корреспондентом в округах Бюши, Форж, Нефшатель, Ионвиль и окрестностях".
  Они просидели за столом два с половиной часа, потому что служанка Артемида, небрежно волоча по плитам плиты свои старые шлепанцы, приносила одну тарелку за другой, забывала обо всем и постоянно оставляла дверь бильярдной полуоткрытой, так что она ударялась крючками о стену.
  Бессознательно Леон, разговаривая, поставил ногу на одну из перекладин стула, на котором сидела мадам Бовари. На ней был маленький голубой шелковый галстук, который поддерживал, как оборка, гофрированный батистовый воротничок, и при движениях головы нижняя часть ее лица мягко погружалась в ткань или выступала из нее. Таким образом, пока Чарльз и химик болтали бок о бок, они вступили в одну из тех неопределенных бесед, когда рискованность всего сказанного возвращает вас к неизменному центру общей симпатии. Парижские театры, названия романов, новые кадрили и мир, которого они не знали; Тостес, где она жила, и Ионвиль, где они были; они изучали все, говорили обо всем до конца обеда.
  Когда подали кофе, Фелисите ушла готовить комнату в новом доме, и гости вскоре сняли осаду. Мадам Лефрансуа спала рядом с золой, а мальчик-конюх с фонарем в руке ждал, чтобы показать месье и мадам Бовари дорогу домой. В его рыжих волосах застряли соломинки, и он прихрамывал на левую ногу. Когда он взял в другую руку зонтик кюре, они тронулись в путь.
  Город спал; колонны рынка отбрасывали огромные тени; земля была вся серая, как летней ночью. Но поскольку дом доктора находился всего в каких-нибудь пятидесяти шагах от гостиницы, им пришлось почти сразу пожелать спокойной ночи, и компания разошлась.
  Как только Эмма вошла в коридор, она почувствовала, как холод штукатурки упал ей на плечи, как влажное белье. Стены были новыми, а деревянные ступеньки скрипели. В их спальне на втором этаже сквозь незанавешенные окна проникал беловатый свет.
  Она могла мельком видеть верхушки деревьев, а за ними поля, наполовину утонувшие в тумане, который стелился в лунном свете вдоль русла реки. Посреди комнаты, в беспорядке, были разбросаны ящики, бутылки, карнизы для штор, позолоченные шесты, матрасы на стульях и тазы на полу - двое мужчин, которые привезли мебель, небрежно все разбросали.
  Это был четвертый раз, когда она спала в незнакомом месте.
  Первым был день ее ухода в монастырь, вторым - день ее прибытия в Тостес, третьим - в Вобьессар, а этот был четвертым. И каждый из них как бы знаменовал начало нового этапа в ее жизни. Она не верила, что в разных местах все может выглядеть одинаково, и поскольку часть ее прожитой жизни была плохой, без сомнения, та, что еще предстоит прожить, будет лучше.
  OceanofPDF.com
  Глава Третья
  Содержание
  На следующий день, вставая, она увидела клерка на месте. На ней был халат. Он поднял глаза и поклонился. Она быстро кивнула и снова закрыла окно.
  Леон весь день ждал наступления шести часов вечера, но, войдя в гостиницу, не нашел никого, кроме г-на Бине, который уже сидел за столом. Вчерашний ужин был для него значительным событием; до тех пор он никогда не разговаривал два часа подряд с “леди”. Как же тогда он смог объяснить, да еще таким языком, множество вещей, которые раньше не смог бы сказать так хорошо? Обычно он был застенчив и сохранял ту сдержанность, которая сочетается одновременно со скромностью и лицемерием.
  В Ионвиле его считали “хорошо воспитанным”. Он прислушивался к доводам пожилых людей и, казалось, не увлекался политикой — что примечательно для молодого человека. Затем у него были некоторые достижения: он рисовал акварелью, умел читать тональность G и охотно беседовал о литературе после обеда, когда не играл в карты. Месье Оме уважал его за образованность; мадам Оме любила его за добродушие, потому что он часто водил маленьких Оме в сад - маленьких сорванцов, которые всегда были грязными, очень избалованными и несколько лимфатичными, как их мать. Помимо слуги, который присматривал за ними, у них был Жюстен, ученик аптекаря, троюродный брат месье Оме, которого взяли в дом из благотворительности и который был полезен в то же время как слуга.
  Аптекарь оказался лучшим из соседей. Он рассказал мадам Бовари о продавцах, специально послал за своим собственным продавцом сидра, сам попробовал напиток и проследил, чтобы бочки были надлежащим образом поставлены в погреб; он объяснил, как дешево достать сливочное масло, и договорился с Лестибудуа, ризничим, который, помимо своих священнических и похоронных обязанностей, ухаживал за главными садами Ионвиля по часам или в течение года, в зависимости от вкуса покупателей.
  Необходимость заботиться о других была не единственной причиной, побуждавшей химика к такой подобострастной сердечности; за всем этим скрывался план.
  Он нарушил закон 19-го Вентоза XI года, статья I, который запрещал всем лицам, не имеющим диплома, заниматься медицинской практикой; так что после нескольких анонимных доносов Омэ был вызван в Руан, чтобы встретиться со сводником короля в его личном кабинете; магистрат принял его стоя, с горностаем на плечах и шапочкой на голове. Это было утром, перед открытием суда. В коридорах слышался топот тяжелых ботинок проходящих мимо жандармов и, как будто издалека, звук закрываемых огромных замков. У аптекаря звенело в ушах, как будто его вот-вот хватил апоплексический удар; он увидел глубины подземелий, свою семью в слезах, свой магазин продан, все банки разбросаны; и ему пришлось зайти в кафе и выпить стакан рома с сельтерской, чтобы взбодриться.
  Мало-помалу воспоминание об этом выговоре стало меркнуть, и он продолжал, как и прежде, давать консультации по поводу болеутоляющих в своей задней гостиной. Но мэра это возмущало, его коллеги завидовали, всего следовало опасаться; завоевать господина Бовари своим вниманием означало заслужить его благодарность и помешать ему высказаться позже, если он что-нибудь заметит. Поэтому каждое утро Омэ приносил ему “газету” и часто после обеда покидал свой магазин на несколько минут, чтобы поболтать с Доктором.
  Чарльзу было скучно: пациенты не приходили. Он часами сидел молча, уходил в свою приемную поспать или наблюдал, как его жена шьет. Затем, чтобы отвлечься, он нанялся дома рабочим; он даже попытался покрасить чердак краской, оставшейся от маляров. Но его беспокоили денежные вопросы. Он потратил столько денег на ремонт в Тостесе, на туалет мадам и на переезд, что все приданое, более трех тысяч крон, растаяло за два года.
  Тогда сколько вещей было испорчено или утеряно во время их перевозки из Тостеса в Ионвиль, не считая гипсовой кюре, которая, выпав из кареты при слишком сильном толчке, разлетелась на тысячу осколков на тротуарах Квинкампуа! Более приятная неприятность отвлекла его, а именно беременность его жены. По мере приближения срока ее родов он заботился о ней все больше. Это были еще одни узы плоти, устанавливающие себя, и, так сказать, продолжающееся чувство более сложного союза. Когда издалека он увидел ее томную походку и фигуру без корсета, мягко покачивающуюся на бедрах; когда они сидели друг напротив друга, он непринужденно смотрел на нее, пока она принимала усталые позы в своем кресле, тогда его счастью не было предела; он встал, обнял ее, провел руками по ее лицу, назвал ее маленькой мамой, хотел заставить ее танцевать и, наполовину смеясь, наполовину плача, произносил всевозможные ласковые шутки, которые приходили ему в голову. Мысль о рождении ребенка приводила его в восторг. Теперь он ничего не хотел. Он знал человеческую жизнь от начала до конца и безмятежно взялся за нее.
  Эмма сначала была очень удивлена; затем ей не терпелось освободиться, чтобы узнать, что значит быть матерью. Но, не имея возможности потратить столько, сколько ей хотелось бы, на люльку-качалку с розовыми шелковыми занавесками и вышитыми чепчиками, в приступе горечи она отказалась от приданого и заказала все это у деревенской рукодельницы, ничего не выбирая и не обсуждая. Таким образом, она не развлекала себя теми приготовлениями, которые возбуждают материнскую нежность, и поэтому ее привязанность с самого начала, возможно, в какой-то степени ослабла.
  Однако, поскольку Чарльз говорил о мальчике за каждым приемом пищи, она вскоре начала думать о нем более последовательно.
  Она надеялась на сына; он был бы сильным и смуглым; она назвала бы его Джорджем; и эта идея родить ребенка мужского пола была как ожидаемая месть за все ее бессилие в прошлом. Мужчина, по крайней мере, свободен; он может путешествовать по страстям и странам, преодолевать препятствия, вкушать самые далекие удовольствия. Но женщине всегда мешают. Одновременно инертная и гибкая, она имеет против себя слабость плоти и юридическую зависимость. Ее воля, подобно вуали ее шляпки, удерживаемой на нитке, развевается на каждом ветру; всегда есть какое-то желание, которое привлекает ее, какая-то условность, которая сдерживает.
  Ее заперли в воскресенье около шести часов, на восходе солнца.
  - Это девочка! - воскликнул Чарльз.
  Она отвернула голову и упала в обморок.
  Мадам Оме, а также мадам Лефрансуа из "Золотого льва" почти сразу же подбежали, чтобы обнять ее. Аптекарь, как человек осмотрительный, лишь поздравил провинциалов через приоткрытую дверь. Он хотел увидеть ребенка и подумал, что он хорошо сделан.
  Пока она выздоравливала, она много занималась поиском имени для своей дочери. Сначала она перебрала все те, у которых есть итальянские окончания, такие как Клара, Луиза, Аманда, Атала; ей очень понравилась Галсуинде, а еще больше Изольда или Леокади.
  Чарльз хотел, чтобы девочку назвали в честь ее матери; Эмма воспротивилась этому. Они пробежались по календарю из конца в конец, а затем проконсультировались с посторонними.
  “Месье Леон, ” сказал аптекарь, “ с которым я говорил об этом на днях, удивляется, что вы не выбрали Мадлен. Сейчас это очень модно”.
  Но госпожа Бовари-старшая громко протестовала против этого имени грешницы. Что касается месье Омэ, то он отдавал предпочтение всем тем, которые напоминали о каком-то великом человеке, выдающемся факте или благородной идее, и именно по этой системе он крестил своих четверых детей. Таким образом, Наполеон олицетворял славу, а Франклин свободу; Ирма, возможно, была уступкой романтизму, но Аталия была данью уважения величайшему шедевру французской сцены. Ибо его философские убеждения не мешали его художественным вкусам; в нем мыслитель не подавлял сентиментального человека; он мог проводить различия, делать скидку на воображение и фанатизм. В этой трагедии, например, он придирался к идеям, но восхищался стилем; он ненавидел концепцию, но аплодировал всем деталям, и ненавидел персонажей, в то время как их диалоги приводили его в восторг. Когда он читал прекрасные отрывки, он приходил в восторг, но когда он думал, что ряженые извлекут из них что-нибудь для своего представления, он впадал в уныние; и в этой путанице чувств, в которую он был вовлечен, ему хотелось сразу же увенчать Расина обеими руками и дискутировать с ним добрых четверть часа.
  Наконец Эмма вспомнила, что в замке Вобьессар она слышала, как маркиза называла молодую леди Бертой; с этого момента было выбрано это имя; и поскольку старик Руо не смог прийти, месье Оме попросили стать крестным отцом. Все его подарки были продуктами его заведения, а именно: шесть коробок мармелада, целая банка ракахаута, три пирожных с пастилой из зефира и шесть палочек леденцов в придачу, которые он нашел в буфете. Вечером в день церемонии был устроен грандиозный ужин; кюре присутствовал; царило большое оживление. Месье Оме перед началом ликерной церемонии запел “Жизнь прекрасного рода”. Г-н Леон спел баркаролу, а г-жа Бовари-старшая, которая была крестной матерью, романс времен Империи; наконец, г-н Бовари-старший настоял на том, чтобы ребенка принесли вниз, и начал крестить его бокалом шампанского, который вылил ему на голову. Это издевательство над первым из таинств рассердило аббата Бурнизьена; старик Бовари ответил цитатой из “Героя смерти”; кюре хотел уйти; дамы умоляли, вмешался Оме; им удалось заставить священника снова сесть, и он спокойно продолжал пить недопитый кофе на блюдце.
  Господин Бовари-старший пробыл в Ионвиле месяц, поразив местных жителей великолепной полицейской фуражкой с серебряными кисточками, которую он надевал по утрам, когда курил трубку на площади. Кроме того, имея привычку употреблять много бренди, он часто посылал слугу в "Золотой лев" купить ему флакон, который записывал на счет своего сына, а для надушивания носовых платков израсходовал весь запас одеколона своей невестки.
  Последнему вовсе не было неприятно его общество. Он объездил весь мир, рассказывал о Берлине, Вене и Страсбурге, о своих солдатских временах, о любовницах, которые у него были, о роскошных обедах, на которых он бывал; тогда он был любезен и иногда даже, на лестнице или в саду, хватал ее за талию, восклицая: “Шарль, береги себя”.
  Тогда госпожа Бовари-старшая встревожилась за счастье своего сына и, опасаясь, что ее муж в конечном итоге может оказать безнравственное влияние на мысли молодой женщины, позаботилась о том, чтобы ускорить их отъезд. Возможно, у нее были более серьезные причины для беспокойства. Месье Бовари был не из тех людей, которые что-либо уважают.
  Однажды Эмму внезапно охватило желание увидеть свою маленькую девочку, которую отдали нянчиться жене плотника, и, не взглянув на календарь, чтобы узнать, прошли ли еще шесть недель от Рождества Пресвятой Богородицы, она отправилась в дом Роллетов, расположенный на самом краю деревни, между большой дорогой и полями.
  Был полдень, ставни в домах были закрыты, и шиферные крыши, блестевшие под яростным светом голубого неба, казалось, выбивали искры из верхушек фронтонов. Дул сильный ветер; Эмма чувствовала слабость при ходьбе; камни мостовой причиняли ей боль; она сомневалась, не пойдет ли она снова домой или куда-нибудь отдохнет.
  В этот момент из соседней двери вышел месье Леон со связкой бумаг подмышкой. Он подошел поприветствовать ее и остановился в тени перед магазином Лере под выступающим серым тентом.
  Мадам Бовари сказала, что собирается навестить своего ребенка, но начинает уставать.
  — Если... - начал Леон, не осмеливаясь продолжать.
  - У вас есть какие-нибудь неотложные дела? - спросила она.
  И, услышав ответ клерка, она попросила его сопровождать ее. В тот же вечер об этом стало известно в Ионвиле, и мадам Тюваш, жена мэра, заявила в присутствии своей служанки, что “мадам Бовари компрометирует себя”.
  Чтобы попасть к медсестре, нужно было свернуть налево при выезде с улицы, как будто направляясь к кладбищу, и пройти между домиками и дворами по узкой тропинке, окаймленной живой изгородью из бирючины. Они были в цвету, как и спидвеллы, эглантины, чертополох и шиповник, росший в зарослях. Через проемы в живой изгороди можно было заглянуть в хижины, увидеть свиней на навозной куче или привязанных коров, трущихся рогами о стволы деревьев. Они медленно шли бок о бок, она опиралась на него, а он сдерживал свой шаг, который регулировал ее; перед ними порхал рой мошек, жужжа в теплом воздухе.
  Они узнали дом по старому ореховому дереву, которое затеняло его.
  Низкий, покрытый коричневой черепицей, снаружи, под слуховым окном на чердаке, висела связка лука. Хворост, прислоненный к колючей изгороди, окружал грядку с листьями салата, несколько квадратных футов лаванды и душистый горошек, нанизанный на палочки. Грязная вода текла тут и там по траве, а вокруг валялось несколько неопределенного вида тряпок, вязаные чулки, красная ситцевая кофта и большая простыня из грубого полотна, перекинутая через изгородь. На шум открываемых ворот появилась медсестра с младенцем, которого она кормила грудью на одной руке. Другой рукой она тащила за собой бедного тщедушного малыша с золотухой на лице, сына руанской чулочницы, которого его родители, слишком увлеченные своим делом, оставили в деревне.
  - Иди в дом, - сказала она. - там спит твой малыш.
  В комнате на первом этаже, единственной в доме, в дальнем конце, у стены, стояла большая кровать без пологов, а сбоку от окна стояло корыто для замешивания теста, одно стекло которого было заклеено листом синей бумаги. В углу за дверью, под плитой умывальника, рядом с бутылкой масла с воткнутым в горлышко пером в ряд стояли туфли с начищенными гвоздями; на пыльной каминной полке среди ружейных кремней, подсвечных огарков и кусочков амаду лежал Матье Ленсберг.
  Наконец, последней роскошью в квартире была “Слава”, трубившая в свои трубы, - фотография, вырезанная, без сомнения, из проспекта какого-нибудь парфюмера и прибитая к стене шестью деревянными прищепками для обуви.
  Ребенок Эммы спал в плетеной колыбели. Она взяла его в оберточную бумагу и начала тихонько напевать, раскачиваясь взад-вперед.
  Леон ходил взад и вперед по комнате; ему казалось странным видеть эту красивую женщину в нанковом платье посреди всей этой нищеты. Мадам Бовари покраснела; он отвернулся, подумав, что, возможно, в его глазах мелькнуло дерзкое выражение. Затем она положила обратно на воротник маленькую девочку, которую только что вырвало.
  Медсестра сразу же подошла вытереть ее, заявив, что это не будет заметно.
  “Она дает мне другие дозы”, - сказала она. - “Я всегда умываюсь от нее. Если бы вы были так добры и приказали Камю, бакалейщику, дать мне немного мыла, это было бы действительно удобнее для вас, так как тогда мне не нужно было бы вас беспокоить.
  “ Очень хорошо! очень хорошо! ” сказала Эмма. - Доброе утро, мадам Ролле, - и она вышла, вытирая туфли у двери.
  Добрая женщина проводила ее до конца сада, все время рассказывая о том, как ей трудно вставать по ночам.
  “Иногда я настолько выматываюсь, что засыпаю прямо на стуле. Я уверен, что вы могли бы, по крайней мере, дать мне всего фунт молотого кофе; этого мне хватило бы на месяц, и я бы пил его по утрам с небольшим количеством молока ”.
  Поблагодарив ее, мадам Бовари ушла. Она прошла немного по тропинке, когда услышала стук деревянных башмаков и обернулась. Это была медсестра.
  - В чем дело? - спросил я.
  Тогда крестьянка, отведя ее в сторонку за вяз, заговорила с ней о ее муже, который со своим ремеслом и шестью франками в год, что капитан...
  - О, только побыстрее! - сказала Эмма.
  — Ну, - продолжала медсестра, прерывисто вздыхая между каждым словом, - боюсь, он будет недоволен, увидев, что я пью кофе в одиночестве, вы же знаете мужчин ...
  “ Но ты должен получить немного, ” повторила Эмма. “ Я дам тебе немного. Ты мне надоедаешь!
  “ О боже! моя бедная, дорогая леди! видите ли, из-за ран у него ужасные спазмы в груди. Он даже говорит, что сидр ослабляет его.
  - Поторопись же, простой Ролле!
  — Ну, — продолжила та, делая реверанс, - если бы я не просила слишком многого, - и она присела в реверансе еще раз, - если бы вы могли, - и ее глаза умоляли, - принести банку бренди, - сказала она наконец, - и я бы растерла им ножки вашей малышки; они нежные, как язык.
  Избавившись от сиделки, Эмма снова взяла месье Леона под руку. Некоторое время она шла быстро, затем замедлила шаг и, глядя прямо перед собой, остановила взгляд на плече молодого человека, чей сюртук был одет с черным бархатным воротником. Его каштановые волосы спадали на лоб, прямые и тщательно уложенные. Она обратила внимание на его ногти, которые были длиннее, чем носили в Ионвиле. Подрезать их было одним из главных занятий клерка, и для этой цели он держал в своем письменном столе специальный нож.
  Они вернулись в Ионвиль берегом реки. В теплое время года берег, более широкий, чем в другое время, открывал их подножию стены сада, откуда несколько ступенек вели к реке. Она текла бесшумно, быстро и казалась глазу холодной; длинные тонкие травы сбивались в кучу, когда течение гнало их, и стелились по прозрачной воде, как струящиеся волосы; иногда на кончиках камышей или на листе кувшинки ползало или отдыхало насекомое с тонкими ножками. Солнце пронзало лучом маленькие голубые пузырьки волн, которые, разбиваясь, сменяли друг друга; старые ивы без ветвей отражали в воде свои серые спины; дальше, со всех сторон, луга казались пустыми. На фермах был обеденный перерыв, и молодая женщина и ее спутник, шагая, не слышали ничего, кроме звука своих шагов по земле тропинки, слов, которые они произносили, и шороха платья Эммы вокруг нее.
  Стены садов с осколками бутылок на них были горячими, как стеклянные окна оранжереи. Между кирпичами выросли желтофиоли, и мадам Бовари, проходя мимо, кончиком раскрытого зонтика от солнца рассыпала несколько увядших цветов в желтую пыль, а веточки жимолости и клематиса зацепились за бахрому и на мгновение повисли над шелком.
  Они говорили о труппе испанских танцоров, которых вскоре ожидали в руанском театре.
  “ Ты уходишь? - спросила она.
  “Если смогу”, - ответил он.
  Неужели им больше нечего было сказать друг другу? Тем не менее, их глаза были полны более серьезной речи, и хотя они заставляли себя подбирать тривиальные фразы, они чувствовали, как ими обоими овладевает одна и та же истома. Это был шепот души, глубокий, непрерывный, доминирующий над их голосами. Пораженные этой странной сладостью, они и не думали говорить о своем ощущении или искать его причину. Грядущие радости, подобно тропическим берегам, окутывают простирающуюся перед ними необъятность своей врожденной мягкостью, благоухающим ветром, и мы убаюкиваемся этим опьянением, не думая о горизонте, которого даже не знаем.
  В одном месте земля была вытоптана скотом; им приходилось наступать на большие зеленые камни, разбросанные тут и там по грязи.
  Она часто останавливалась на мгновение, чтобы посмотреть, куда поставить ногу, и, пошатываясь на трясущемся камне, раскинув руки и наклонившись вперед с выражением нерешительности, смеялась, боясь упасть в лужи.
  Когда они подъехали к ее саду, мадам Бовари открыла калитку, взбежала по ступенькам и исчезла.
  Леон вернулся в свой кабинет. Его начальника не было дома; он просто взглянул на сводки, затем отрезал себе ручку и, наконец, взял шляпу и вышел.
  Он отправился в Ла Патур, на вершину Аргейских холмов, в начале леса; он бросился на землю под соснами и смотрел на небо сквозь пальцы.
  “Как мне скучно! - сказал он себе. - Как мне скучно!”
  Он думал, что его следует пожалеть за то, что он живет в этой деревне, где Омэ - друг, а месье Гийомен - хозяин. Последний, всецело поглощенный своим делом, в очках в золотой оправе и с рыжими бакенбардами поверх белого галстука, ничего не понимал в утонченности ума, хотя и демонстрировал чопорные английские манеры, которые поначалу произвели впечатление на клерка.
  Что касается супруги аптекаря, то она была лучшей женой в Нормандии, кроткой, как овечка, любящей своих детей, своего отца, свою мать, своих кузин, оплакивающей чужие беды, пускающей все на самотек в своем доме и ненавидящей корсеты; но такой медлительной в движениях, такой скучной на слух, такой заурядной внешностью и таким сдержанным разговором, что, хотя ей было тридцать, а ему всего двадцать, хотя они спали в соседних комнатах и он разговаривал с ней ежедневно, он никогда не думал, что она может быть женщиной для другого или что у нее есть что-то еще. о ее поле, чем о платье.
  А что там еще было? Бине, несколько лавочников, два или три трактирщика, кюре и, наконец, месье Тюваш, мэр, с двумя сыновьями, богатые, раздражительные, тупые люди, которые обрабатывали свои собственные земли и устраивали пиры между собой, фанатичные вдобавок и совершенно невыносимые компаньоны.
  Но на общем фоне всех этих человеческих лиц Эмма выделялась изолированно и в то же время наиболее отдаленно, потому что между ней и собой он, казалось, видел смутную пропасть.
  Вначале он несколько раз навещал ее вместе с аптекарем. Чарльз, казалось, не особенно стремился увидеть его снова, и Леон не знал, что делать между страхом показаться нескромным и желанием близости, которая казалась почти невозможной.
  OceanofPDF.com
  Глава Четвертая
  Содержание
  Когда наступили первые холодные дни, Эмма перешла из спальни в гостиную, длинную комнату с низким потолком, где на каминной полке перед зеркалом стояла большая гроздь кораллов. Сидя в своем кресле у окна, она могла видеть, как по тротуару проходят жители деревни.
  Дважды в день Леон отправлялся из своего кабинета в "Золотой лев". Эмма слышала его приближение издалека; она наклонилась вперед, прислушиваясь, и молодой человек проскользнул за занавеску, всегда одетый одинаково и не поворачивая головы. Но в сумерках, когда, подперев подбородок левой рукой, она роняла начатое вышивание на колени, она часто вздрагивала при виде этой тени, внезапно скользившей мимо. Она вставала и приказывала накрыть на стол.
  Месье Оме зашел ко мне во время обеда. С тюбетейкой в руке он входил на цыпочках, чтобы никого не потревожить, всегда повторяя одну и ту же фразу: “Всем добрый вечер”. Затем, заняв свое место за столом между этой парой, он спросил доктора о своих пациентах, и последний посоветовался с ним относительно вероятности их оплаты. Затем они заговорили о том, “что было в газете”.
  К этому часу Оме знал ее почти наизусть и повторил от начала до конца, сопровождая размышлениями о пенни-эйнджерах и всеми историями отдельных катастроф, произошедших во Франции или за границей. Но тема была исчерпана, и он не замедлил высказать несколько замечаний по поводу стоявших перед ним блюд.
  Иногда даже, привстав, он деликатно указывал мадам на самый нежный кусочек или, повернувшись к служанке, давал ей несколько советов по приготовлению рагу и гигиене приправ.
  Он говорил об аромате, осмазоме, соках и желатине в сбивающей с толку манере. Более того, Омэ, у которого голова была полна рецептов больше, чем в лавке с банками, преуспел в приготовлении всевозможных варений, уксусов и сладких ликеров; он знал также все новейшие изобретения в области экономичных печей, а также искусство консервирования сыра и выдержки слабых вин.
  В восемь часов Джастин пришел за ним, чтобы закрыть лавку.
  Тогда месье Оме бросил на него лукавый взгляд, особенно если там была Фелисите, потому что он почти заметил, что его ученику нравится дом доктора.
  “У молодого пса, - сказал он, - начинают появляться идеи, и черт меня побери, если я не верю, что он влюблен в вашу служанку!”
  Но более серьезной ошибкой, в которой он упрекал Джастина, было то, что он постоянно прислушивался к разговорам. В воскресенье, например, никто не мог заставить его выйти из гостиной, куда мадам Оме позвала его за детьми, которые засыпали в креслах и стаскивали со спинок ситцевые чехлы, которые были слишком велики.
  На эти званые вечера в аптеку приходило не так уж много людей, поскольку его скандальные высказывания и политические взгляды успешно оттолкнули от него различных респектабельных людей. Клерк никогда не упускал случая побывать там. Как только он услышал звонок, он побежал навстречу мадам Бовари, взял ее шаль и спрятал под прилавок толстые листовые туфли, которые она надевала поверх сапог, когда шел снег.
  Сначала они сыграли несколько партий в trente-et-un; затем месье Оме сыграл в экарте с Эммой; Леон, стоявший позади нее, давал ей советы.
  Встав и положив руки на спинку ее стула, он увидел зубья ее расчески, впившиеся в шиньон. С каждым движением, которое она делала, чтобы бросить свои карты, правая сторона ее платья задиралась. С ее поднятых вверх волос на спину падал темный цвет, который, постепенно бледнея, мало-помалу терялся в тени. Затем ее платье упало по обе стороны от стула, раздуваясь множеством складок, и достигло земли. Когда Леон время от времени чувствовал, что на него опирается подошва его ботинка, он отступал назад, как будто на кого-то наступил.
  Когда игра в карты закончилась, аптекарь и Доктор сыграли в домино, а Эмма, поменявшись местами, облокотилась на стол, перелистывая страницы “Иллюстра-ции”. Она захватила с собой свой дамский дневник. Леон сел рядом с ней; они вместе рассматривали гравюры и ждали друг друга внизу страниц. Она часто просила его прочесть ей стихи; Леон декламировал их томным голосом, которому старательно придавал предсмертное звучание в любовных пассажах. Но стук костяшек домино раздражал его. Месье Оме был силен в игре; он мог обыграть Шарля и поставить ему двойную шестерку. Когда триста закончились, они оба растянулись перед камином и вскоре заснули. Огонь догорал в золе; чайник был пуст, Леон все еще читал.
  Эмма слушала его, машинально поворачивая абажур, на марле которого были нарисованы клоуны в каретах и танцующие на канате со своими балансирами. Леон остановился, указывая жестом на свою спящую аудиторию; затем они заговорили вполголоса, и их беседа показалась им тем приятнее, что ее никто не слышал.
  Таким образом, между ними установилась своего рода связь, постоянный обмен книгами и романами. Г-н Бовари, мало склонный к ревности, не беспокоился по этому поводу.
  На день рождения он получил красивую френологическую головку, всю покрытую рисунками на грудной клетке и выкрашенную в синий цвет. Это было проявлением внимания клерка. Он показал ему много других, даже выполнял для него поручения в Руане; а книга романиста сделала модным увлечение кактусами, и Леон купил несколько штук для мадам Бовари, пронося их на коленях в “Жиронделе”, покалывая пальцы о их жесткие волоски.
  У нее к окну была прикреплена доска с балюстрадой, на которой стояли горшки. У клерка тоже был свой маленький висячий садик; они видели друг друга ухаживающими за цветами у своих окон.
  Одно из окон в виллидж было занято еще чаще, потому что по воскресеньям с утра до вечера и каждое утро, когда стояла ясная погода, в слуховом окне мансарды можно было разглядеть профиль господина Бине, склонившегося над своим токарным станком, монотонное жужжание которого доносилось из "Золотого Льва".
  Однажды вечером, вернувшись домой, Леон обнаружил в своей комнате ковер из бархата и шерсти с листьями на бледном фоне. Он позвонил мадам Оме, месье Оме, Жюстену, детям, повару; он рассказал об этом своему шефу; каждый хотел увидеть этот ковер. Почему жена доктора дарила клерку подарки? Это выглядело странно. Они решили, что она, должно быть, его любовница.
  Он старался, чтобы это казалось вероятным, так безостановочно он говорил о ее прелестях и остроумии; настолько, что Бине однажды грубо ответил ему:
  “Какое мне до этого дело, если я не в ее окружении?”
  Он мучил себя, пытаясь сообразить, как ему сделать ей признание, и, постоянно колеблясь между страхом вызвать ее неудовольствие и стыдом за то, что был таким трусом, плакал от уныния и желания. Затем он принимал энергичные решения, писал письма, которые рвал, откладывал это до тех пор, пока снова не откладывал.
  Часто он отправлялся в путь с решимостью бросить вызов всему; но эта решимость вскоре покидала его в присутствии Эммы, и когда Шарль, зайдя в дом, предложил ему запрыгнуть в его карету, чтобы поехать с ним навестить какого-нибудь пациента по соседству, он сразу же согласился, поклонился мадам и вышел. Ее муж, разве он не был чем-то, принадлежащим ей? Что касается Эммы, она не спрашивала себя, любит ли она. Любовь, думала она, должна приходить внезапно, с сильными вспышками и молниями — небесный ураган, который обрушивается на жизнь, переворачивает ее, вырывает волю с корнем, как лист, и увлекает все сердце в бездну. Она не знала, что на террасах домов образуются озера, когда перекрывают трубы, и поэтому оставалась бы в безопасности, когда внезапно обнаружила дыру в стене.
  OceanofPDF.com
  Глава Пятая
  Содержание
  Было февральское воскресенье, днем шел снег.
  Все они - г-н и г-жа Бовари, Оме и г-н Леон - отправились посмотреть на пряжу, которую строили в долине в полутора милях от Ионвиля. Аптекарь повел Наполеона и Атали размяться, и Джастин сопровождал их, неся зонтики на плече.
  Однако ничто не могло быть менее любопытным, чем это любопытство. Огромный кусок пустыря, на котором среди массы песка и камней виднелось несколько уже заржавевших разборных колес, окруженных четырехугольным зданием, пронизанным множеством маленьких окошек. Здание было недостроено; сквозь балки крыши виднелось небо. Прикрепленный к перекладине фронтона пучок соломы вперемешку с кукурузными початками развевал на ветру трехцветные ленты.
  Оме что-то говорил. Он объяснил компании будущую важность этого заведения, подсчитал прочность полов, толщину стен и крайне пожалел, что у него нет метрической палочки, подобной той, что была у месье Бине, для его личного использования.
  Эмма, взявшая его за руку, слегка склонилась к его плечу и посмотрела на солнечный диск, пробивающийся вдали сквозь туман своим бледным великолепием. Она обернулась. Чарльз был там. Его кепка была надвинута на брови, а толстые губы дрожали, что придавало его лицу выражение глупости; сама его спина, его спокойная спина, вызывала раздражение, и она увидела, что на его пальто написана вся пошлость владельца.
  Пока она рассматривала его таким образом, испытывая в своем раздражении своего рода развратное удовольствие, Леон сделал шаг вперед. Холод, сделавший его бледным, казалось, придал его лицу более нежную истому; между галстуком и шеей слегка свободный воротник рубашки обнажал кожу; мочка уха выглядывала из-под пряди волос, а его большие голубые глаза, устремленные к облакам, показались Эмме более прозрачными и прекрасными, чем те горные озера, в которых отражаются небеса.
  - Несчастный мальчишка! - вдруг воскликнул химик.
  И он подбежал к своему сыну, который только что бросился в кучу извести, чтобы выбелить сапоги. Услышав упреки, которыми его осыпали, Наполеон начал реветь, в то время как Жюстен вытирал свои башмаки пучком соломы. Но нужен был нож; Чарльз предложил свой.
  “Ах! - сказала она себе. - он носил нож в кармане, как настоящий крестьянин”.
  Падал иней, и они повернули обратно в Ионвиль.
  Вечером мадам Бовари не пошла к соседке, и когда Шарль ушел и она почувствовала себя одна, сравнение возобновилось с ясностью ощущения, почти реального, и с тем удлинением перспективы, которое придает вещам память. Глядя со своей кровати на чистый огонь, который горел в камине, она все еще видела, как и там, внизу, Леона, стоящего, держась одной рукой за трость, а другой держащего Атали, которая спокойно сосала кусочек льда. Она находила его очаровательным; она не могла оторваться от него; она вспоминала его другие позы в другие дни, слова, которые он произносил, звук его голоса, всю его фигуру; и она повторяла, вытягивая губы, как для поцелуя:
  “Да, очарователен! очарователен! Неужели он не влюблен? - спрашивала она себя. - Но в кого? В меня?”
  Все доказательства возникли перед ней сразу; ее сердце подпрыгнуло. Пламя камина отбрасывало радостный свет на потолок; она повернулась на спину, раскинув руки.
  Затем начались вечные стенания: “О, если бы Небеса пожелали этого! А почему нет? Что помешало этому?”
  Когда Чарльз вернулся домой в полночь, она, казалось, только что проснулась, и, когда он с шумом раздевался, она пожаловалась на головную боль, а затем небрежно спросила, что произошло этим вечером.
  - Месье Леон, - сказал он, - рано ушел в свою комнату.
  Она не смогла удержаться от улыбки и заснула, ее душа наполнилась новым восторгом.
  На следующий день, в сумерках, ее навестил мсье Леруэ, торговец тканями. Он был способным человеком, этот лавочник. Рожденный гасконцем, но воспитанный нормандцем, он привил своей южной словоохотливости хитрость кошуа. Его толстое, дряблое, безбородое лицо, казалось, было подкрашено отваром лакрицы, а седые волосы еще ярче подчеркивали острый блеск маленьких черных глаз. Никто не знал, кем он был раньше; по одним данным, разносчиком, по другим - банкиром в Руто. Несомненно было то, что он производил в уме сложные вычисления, которые испугали бы самого Бине. Вежливый до подобострастия, он всегда держался с согнутой спиной в позе человека, который кланяется или приглашает.
  
  Оставив у двери шляпу, обшитую крепом, он положил на стол зеленую картонную коробку и начал с того, что со всей учтивостью пожаловался мадам, что ему следовало остаться до этого дня, так и не завоевав ее доверия. Такой бедный магазинчик, как у него, не был создан для привлечения "модной леди”; он подчеркнул эти слова; и все же ей стоило только приказать, и он брался снабдить ее всем, что она могла пожелать, будь то галантерея или белье, шляпные изделия или галантерейные изделия, поскольку он регулярно ездил в город четыре раза в месяц. Он был связан с лучшими домами. О нем можно было поговорить в “Трех братьях”, в “Барб д'Ор" или в “Гранд Соваж"; все эти джентльмены знали его так же хорошо, как свои карманы. Значит, сегодня он зашел мимоходом показать мадам различные предметы, оказавшиеся у него благодаря редчайшей возможности. И он вытащил из коробки полдюжины вышитых воротничков.
  Мадам Бовари осмотрела их. “Мне ничего не нужно”, - сказала она.
  Затем месье Лере деликатно продемонстрировал три алжирских шарфа, несколько упаковок английских иголок, пару соломенных туфель и, наконец, четыре яичных стаканчика из кокосового ореха, ажурно вырезанные заключенными. Затем, опершись обеими руками о стол, вытянув шею, наклонившись вперед, с открытым ртом, он проследил за взглядом Эммы, которая в нерешительности расхаживала взад-вперед среди этих товаров. Время от времени, словно для того, чтобы смахнуть немного пыли, он подергивал ногтем шелк шарфов, разложенных во всю длину, и они с легким шумом шуршали, отчего в зеленых сумерках золотые блестки их ткани переливались, как маленькие звездочки.
  - Сколько они стоят? - спросил я.
  “Сущий пустяк, ” ответил он, “ сущий пустяк. Но спешить некуда; когда это удобно. Мы не евреи”.
  Она задумалась на несколько мгновений и в конце концов снова отклонила предложение месье Лере. Он ответил совершенно равнодушно :
  “ Очень хорошо. Со временем мы поймем друг друга. Я всегда ладил с дамами — если не со своими собственными!
  Эмма улыбнулась.
  “ Я хотел сказать вам, ” добродушно продолжил он после своей шутки, “ что мне следует беспокоиться не о деньгах. Что ж, я мог бы дать тебе немного, если понадобится.
  Она сделала жест удивления.
  - А! - быстро и тихо сказал он. - Мне не придется далеко ходить, чтобы найти тебе немного, положись на это.
  И он начал расспрашивать о пере Телье, владельце “Кафе Франсе”, у которого в то время гостил месье Бовари.
  “Что случилось с отцом Телье? Он кашляет так, что сотрясается весь дом, и я боюсь, что скоро ему захочется прикрыться чем-нибудь, а не фланелевой жилеткой. В молодости он был таким распутником! Люди такого сорта, мадам, не отличаются ни малейшей регулярностью; он обжегся бренди. И все же грустно видеть, как уходит знакомый.
  И пока он застегивал свой чемодан, он рассуждал о пациентах доктора.
  “Несомненно, причиной этих болезней является погода”, - сказал он, хмуро глядя в пол. Я тоже этого не чувствую. На днях мне даже придется обратиться к врачу из-за болей в спине. Что ж, до свидания, мадам Бовари. К вашим услугам; ваш покорный слуга ”. И он осторожно закрыл дверь.
  Эмме подали ужин в спальню на подносе у камина; она долго за ним сидела; у нее все было хорошо.
  “Как мне было хорошо!” - сказала она себе, думая о шарфах.
  Она услышала шаги на лестнице. Это был Леон. Она встала и достала из ящика комода первую стопку тряпок для вытирания пыли, которую нужно было подшить. Когда он вошел, она казалась очень занятой.
  Беседа затянулась; г-жа Бовари прерывала ее каждые несколько минут, в то время как сам он казался весьма смущенным. Сидя на низком стуле у камина, он вертел в пальцах футляр для наперстков из слоновой кости. Она пришивала или время от времени загибала ногтем край ткани. Она ничего не сказала; он молчал, очарованный ее молчанием, как был бы очарован ее речью.
  “Бедняга!” - подумала она.
  “Чем я вызвал ее неудовольствие?” спросил он себя.
  В конце концов, однако, Леон сказал, что ему следовало бы на днях съездить в Руан по каким-то служебным делам.
  “Ваша музыкальная подписка закончилась; должен ли я продлить ее?”
  “Нет”, - ответила она.
  -Почему? -спросиля
  — Потому что ...
  И, поджав губы, она медленно сделала длинный стежок серой ниткой.
  Эта работа раздражала Леона. Казалось, от нее загрубели кончики ее пальцев. Ему пришла в голову галантная фраза, но он не рискнул.
  “Значит, ты отказываешься от этого?” он продолжил.
  “ Что? ” поспешно спросила она. “ Музыка? Ах, да! Разве у меня нет своего дома, о котором нужно заботиться, своего мужа, о тысяче вещей, о множестве обязанностей, о которых нужно подумать в первую очередь?”
  Она посмотрела на часы. Чарльз опаздывал. Затем она изобразила беспокойство. Два или три раза она даже повторила: “Он такой хороший!”
  Клерку нравился господин Бовари. Но эта нежность с его стороны неприятно удивила его; тем не менее он подхватил дифирамбы, которые, по его словам, пели все, особенно химик.
  “ Ах! он славный малый, - продолжала Эмма.
  “Конечно”, - ответил клерк.
  И он заговорил о мадам Оме, чей неопрятный вид обычно вызывал у них смех.
  “ Какое это имеет значение? ” перебила Эмма. - Хорошая домохозяйка не заботится о своей внешности.
  Затем она снова погрузилась в молчание.
  То же самое было и в последующие дни; ее разговоры, манеры - все изменилось. Она проявляла интерес к работе по дому, регулярно ходила в церковь и с большей строгостью заботилась о своей прислуге.
  Она забрала Берту у няни. Когда пришли посетители, Фелисите привела ее, и мадам Бовари раздела ее, чтобы продемонстрировать свои конечности. Она заявляла, что обожает детей; это было ее утешением, ее радостью, ее страстью, и она сопровождала свои ласки лирическими порывами, которые напомнили бы кому угодно, кроме жителей Ионвиля, Саше из “Собора Парижской Богоматери”.
  Когда Чарльз вернулся домой, он обнаружил, что его тапочки положены греться у огня. Его жилет теперь не нуждался ни в подкладке, ни в пуговицах рубашки, и было очень приятно видеть в шкафу ночные колпаки, разложенные стопками одинаковой высоты. Она больше не ворчала, как раньше, на прогулку в саду; то, что он предлагал, всегда выполнялось, хотя она и не понимала желаний, которым подчинялась безропотно; и когда Леон увидел его у камина после обеда, его руки на животе, ноги на каминной решетке, его щеки покраснели от еды, глаза увлажнились от счастья, ребенок ползал по ковру, и эта женщина с тонкой талией, которая подошла к его креслу, чтобы поцеловать его в лоб: “Какое безумие!” - сказал он себе. “И как до нее добраться!”
  И поэтому она казалась ему такой добродетельной и недоступной, что он потерял всякую надежду, даже самую слабую. Но этим отречением он вознес ее на необычайную вершину. Для него она стояла за пределами тех плотских атрибутов, от которых ему нечего было получить, и в его сердце она постоянно возвышалась и все больше отдалялась от него в величественной манере взлетающего апофеоза. Это было одно из тех чистых чувств, которые не мешают жить, которые культивируются, потому что они редки, и потеря которых огорчила бы больше, чем радует страсть.
  Эмма похудела, ее щеки побледнели, лицо вытянулось. С ее черными волосами, большими глазами, орлиным носом, птичьей походкой, всегда теперь молчаливая, разве не казалось, что она идет по жизни, едва касаясь ее, и на ее челе лежит смутный отпечаток какого-то божественного предначертания? Она была такой печальной и такой спокойной, одновременно такой нежной и такой сдержанной, что рядом с ней ощущаешь, как тебя охватывает ледяное очарование, подобно тому, как мы содрогаемся в церквях от аромата цветов, смешивающегося с холодом мрамора. Остальные даже не избежали этого соблазна. Аптекарь сказал —
  “Она выдающаяся женщина, которая не была бы неуместна в супрефектуре”.
  Домохозяйки восхищались ее экономностью, пациенты - вежливостью, бедняки - милосердием.
  Но ее снедали желания, ярость, ненависть. Это платье с узкими складками скрывало рассеянный страх, о муках которого эти целомудренные губы ничего не говорили. Она была влюблена в Леона и искала уединения, чтобы с большей легкостью наслаждаться его образом. Вид его фигуры смущал сладострастие этого посредничества. Эмма вздрогнула при звуке его шагов; затем в его присутствии волнение улеглось, и после этого у нее осталось только безмерное изумление, перешедшее в печаль.
  Леон не знал, что, когда он оставил ее в отчаянии, она встала после того, как он вышел повидаться с ним на улицу. Она беспокоилась о его приходах и уходах; она наблюдала за его лицом; она придумала целую историю, чтобы найти предлог для того, чтобы зайти к нему в комнату. Жена аптекаря казалась ей счастливой спать с ней под одной крышей, и ее мысли постоянно были сосредоточены на этом доме, подобно голубям "Золотого льва“, которые прилетали туда, чтобы окунуть свои красные лапки и белые крылья в его водосточные трубы. Но чем больше Эмма узнавала свою любовь, тем больше она подавляла ее, чтобы она не была очевидной, чтобы она могла уменьшить ее. Ей бы хотелось, чтобы Леон догадался об этом, и она представила себе шансы, катастрофы, которые должны были способствовать этому.
  Что ее сдерживало, так это, без сомнения, праздность и страх, а также чувство стыда. Она думала, что слишком сильно оттолкнула его, что время прошло, что все потеряно. Затем гордость и радость от того, что она может сказать себе: “Я добродетельна”, и смотреть на себя в зеркало, принимая смиренные позы, немного утешили ее из-за жертвы, которую, как она верила, она приносила.
  Тогда похоть плоти, жажда денег и меланхолия страсти слились в одно страдание, и вместо того, чтобы отвратить от него свои мысли, она еще больше цеплялась за него, заставляя себя страдать и повсюду выискивая для этого повод. Ее раздражало плохо поданное блюдо или приоткрытая дверь; она оплакивала бархат, которого у нее не было, счастье, которого она лишилась, свои слишком возвышенные мечты, свой тесный дом.
  Что ее раздражало, так это то, что Чарльз, казалось, не замечал ее страданий. Его убежденность в том, что он делает ее счастливой, казалась ей идиотским оскорблением, а его уверенность в этом - неблагодарностью. Тогда ради кого же она была добродетельна? Разве это не было для него препятствием на пути ко всякому счастью, причиной всех несчастий и, так сказать, острой застежкой того сложного ремня, который сжимал ее со всех сторон.
  Таким образом, только на нем одном она сосредоточила всю свою ненависть, проистекавшую из ее скуки, и каждое усилие уменьшить ее только усиливало; ибо это бесполезное беспокойство добавлялось к другим причинам отчаяния и еще больше усугубляло разлуку между ними. Ее собственная мягкость по отношению к себе заставила ее восстать против него. Домашняя посредственность подтолкнула ее к похотливым фантазиям, нежность в браке - к прелюбодейным желаниям. Ей бы хотелось, чтобы Чарльз избил ее, чтобы у нее было больше прав ненавидеть его, мстить ему. Иногда она удивлялась чудовищным предположениям, которые приходили ей в голову, и ей приходилось продолжать улыбаться, постоянно слыша, как ей повторяют, что она счастлива, притворяться счастливой, позволять в это верить.
  И все же она испытывала отвращение к этому лицемерию. Ее охватило искушение сбежать куда-нибудь с Леоном, чтобы попробовать новую жизнь; но сразу же в ее душе разверзлась смутная пропасть, полная тьмы.
  “Кроме того, он меня больше не любит”, - подумала она. “Что со мной будет? На какую помощь можно надеяться, на какое утешение, на какое утешение?”
  Она осталась сломленной, бездыханной, инертной, рыдающей тихим голосом, с текущими слезами.
  “Почему ты не скажешь хозяину?” - спросила ее служанка, когда она вошла во время этих кризисов.
  “ Это нервы, ” сказала Эмма. - Не говори ему об этом, это его встревожит.
  -Ах! да, ” продолжала Фелисите, “ ты точь-в-точь как Ла Герин, дочь отца Герена, рыбака из Поллета, которую я знала в Дьеппе до того, как пришла к тебе. Ей было так грустно, так грустно видеть ее стоящей прямо на пороге своего дома, что она казалась тебе простыней, расстеленной перед дверью. Ее болезнь, по-видимому, была своего рода туманом, который был у нее в голове, и врачи ничего не могли поделать, да и священник тоже. Когда ей становилось совсем плохо, она уходила совсем одна на берег моря, так что таможенник, совершая свой обход, часто находил ее лежащей ничком на гальке и плачущей. Говорят, потом, после ее замужества, все пошло наперекосяк.
  “Но у меня, - возразила Эмма, - это началось после замужества”.
  OceanofPDF.com
  Глава Шестая
  Содержание
  Однажды вечером, когда окно было открыто и она, сидя у него, наблюдала, как Лестибудуа, бидл, чистил шкатулку, она вдруг услышала звон колокольчика.
  Было начало апреля, когда цветут первоцветы, теплый ветер обдувает недавно вспаханные клумбы, а сады, как женщины, готовятся к летним праздникам. Сквозь прутья беседки и далеко за ее пределами в полях виднелась река, извивающаяся в траве причудливыми изгибами. Вечерний туман поднимался между голыми тополями, придавая их очертаниям фиолетовый оттенок, более бледный и прозрачный, чем тонкая кисея, натянутая на их ветви. Вдалеке бродил скот; не было слышно ни его шагов, ни мычания, а колокол, все еще звеневший в воздухе, продолжал свой мирный плач.
  Под этот повторяющийся звон мысли молодой женщины погрузились в старые воспоминания о ее юности и школьных днях. Она вспомнила огромные подсвечники, возвышавшиеся над вазами с цветами на алтаре, и дарохранительницу с ее маленькими колоннами. Ей бы хотелось еще раз затеряться в длинном ряду белых вуалей, кое-где отмеченных черными капюшонами добрых сестер, склонившихся над своей премьерой. Во время воскресной мессы, подняв глаза, она увидела нежный лик Пресвятой Девы среди голубого дыма поднимающихся благовоний. Тогда она была тронута; она почувствовала себя слабой и совершенно покинутой, как птичий пух, унесенный бурей, и бессознательно направилась к церкви, не обращая внимания ни на какие богослужения, так что ее душа была поглощена ими и все существование потеряно в них.
  На обратном пути она встретила Лестивудуа, который, чтобы не сокращать свой рабочий день, предпочитал прерывать работу, а затем начинать ее снова, так что он позвонил в "Ангелус", когда ему было удобно. Кроме того, звонок, раздавшийся чуть раньше, предупредил ребят о часе катехизации.
  Несколько человек из числа прибывших уже играли в шарики на камнях кладбища. Другие, сидя верхом на стене, болтали ногами, пиная башмаками крупную крапиву, растущую между маленькой оградой и самыми свежими могилами. Это было единственное зеленое пятно. Все остальное было всего лишь камнями, всегда покрытыми мелким порошком, несмотря на метлу в ризнице.
  Дети в листовых туфлях бегали там, как будто это было загон, созданный специально для них. Сквозь звон колокола были слышны их крики. Это становилось все меньше и меньше по мере того, как раскачивалась огромная веревка, свисавшая с вершины колокольни и волочившаяся своим концом по земле. Ласточки порхали взад и вперед, издавая негромкие крики, рассекали воздух краями крыльев и быстро возвращались в свои желтые гнезда под плитками ограждения. В дальнем конце церкви горела лампада, фитиль ночника висел в стеклянной подставке. Издали ее свет был похож на белое пятно, дрожащее в масле. Длинный луч солнца упал на неф и, казалось, затемнил нижние стены и углы.
  “Где лекарство?” - спросила мадам Бовари одного из парней, который развлекался тем, что раскачивал вертушку в слишком большом для нее отверстии.
  “Он как раз идет”, - ответил он.
  И в самом деле, дверь пресвитерии заскрипела; появился аббат Бурнизьен; дети, пелмелл, убежали в церковь.
  - Эти молодые негодяи! - пробормотал священник. - всегда одни и те же!
  Затем, подняв весь в лохмотьях катехизис, который он отбил ногой: “Они ничего не уважают!” Но как только он увидел мадам Бовари, “Извините меня”, - сказал он, - “я вас не узнал”.
  Он сунул катехизис в карман и резко остановился, держа двумя пальцами тяжелый ключ от ризницы.
  Свет заходящего солнца, падавший прямо на его лицо, побледнел на его сутане, блестевшей на локтях и распустившейся по подолу. Жирные и табачные пятна тянулись по его широкой груди вдоль линий пуговиц и становились все многочисленнее по мере удаления от шейного платка, в который упирались массивные складки его красного подбородка; он был усеян желтыми пятнами, которые исчезали под жесткими волосами его седоватой бороды. Он только что поужинал и шумно дышал.
  - Как дела? - добавил он.
  - Не очень хорошо, - ответила Эмма. - Я больна.
  “Ну, и я тоже”, - ответил священник. “Эти первые теплые дни удивительно ослабляют человека, не так ли? Но, в конце концов, мы рождены для страданий, как говорит святой Павел. Но что об этом думает месье Бовари?”
  - Он! - воскликнула она с презрительным жестом.
  “Что?! - воскликнул добрый малый, совершенно изумленный. - Разве он вам ничего не прописывает?”
  - Ах! - воскликнула Эмма. - мне не нужно никакого земного лекарства.
  Но кюре время от времени заглядывал в церковь, где коленопреклоненные мальчики толкали друг друга плечами и переворачивались, как колоды карт.
  — Я хотела бы знать ... - продолжала она.
  “ Берегись, Рибуде! ” крикнул священник сердитым голосом. “ Я отогрею тебе уши, бесенок! Затем, повернувшись к Эмме, добавила: “Он сын плотника Буде; его родители состоятельны, и пусть он делает все, что ему заблагорассудится. И все же он мог бы быстро научиться, если бы захотел, потому что он очень сообразительный. И поэтому иногда в шутку я называю его Рибудэ (как дорогу, по которой едут в Маромм) и даже говорю ‘Mon Riboudet’. Ха! Ha! ‘Монт Рибуде’. На днях я повторил это монсеньору, и он рассмеялся; он снизошел до того, чтобы посмеяться над этим. А как поживает господин Бовари?
  Она, казалось, не слышала его. А он продолжал:
  “ Без сомнения, всегда очень занят, потому что мы с ним, безусловно, самые занятые люди в приходе. Но он врач тела, - добавил он с хриплым смешком, - а я души”.
  Она устремила умоляющий взгляд на священника. - Да, - сказала она, - вы утешаете во всех печалях.
  “ Ах! не говорите мне об этом, мадам Бовари. Этим утром мне пришлось ехать в Бас-Дьевиль за больной коровой; они думали, что на нее наложено заклятие. Все их коровы, я не знаю, как это происходит, Но простите меня! Лонгемар и Буде! Благослови меня господь! Ты прекратишь?”
  И он одним прыжком вбежал в церковь.
  Мальчики как раз в этот момент столпились вокруг большого письменного стола, перелезали через скамеечку для ног регента, открывали молитвенник; а другие на цыпочках как раз собирались войти в исповедальню. Но священник внезапно осыпал их градом тумаков. Схватив их за воротники пальто, он поднял с земли и поставил на колени на камни хора, твердо, как будто намеревался посадить их там.
  - Да, - сказал он, вернувшись к Эмме, разворачивая свой большой хлопчатобумажный носовой платок, уголок которого он зажал в зубах, - фермеров очень жаль.
  - И другие тоже, - ответила она.
  “ Разумеется. Городские рабочие, например.
  — Это не они ...
  “ Простите! Я знавал там бедных матерей семейств, добродетельных женщин, уверяю вас, настоящих святых, которым не хватало даже хлеба.
  — Но те, - возразила Эмма, и уголки ее рта дрогнули, когда она заговорила, - те, господин Кюре, у кого есть хлеб и нет...
  “Огонь зимой”, - сказал священник.
  “О, какое это имеет значение?”
  “ Что? Какое это имеет значение? Мне кажется, что, когда у тебя есть огонь и пища, в конце концов...
  “ Боже мой! Боже мой! - вздохнула она.
  “ Это, без сомнения, несварение желудка? Вам пора домой, мадам Бовари; выпейте немного чая, это придаст вам сил, или стакан свежей воды с небольшим количеством сахара.
  “ Почему? И она выглядела так, словно очнулась ото сна.
  “ Ну, видишь ли, ты прижимал руку ко лбу. Мне показалось” что ты почувствовал слабость. Затем, спохватившись, добавил: - Но ты меня о чем-то спрашивал? Что это было? Я действительно не помню”.
  “ Я? Ничего! ничего! - повторила Эмма.
  И взгляд, который она окинула вокруг, медленно упал на старика в сутане. Они смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова.
  “ Тогда, мадам Бовари, - сказал он наконец, - извините меня, но долг превыше всего, вы же знаете; я должен заботиться о своих никчемушках. Скоро у нас будет первое причастие, и я боюсь, что мы все-таки опоздаем. Поэтому после Дня Вознесения я оставляю их прямо * на дополнительный час каждую среду. Бедные дети! Нельзя слишком рано наставлять их на путь Господа, как, более того, он сам рекомендовал нам сделать устами своего Божественного Сына. Доброго здоровья вам, мадам; мое почтение вашему мужу”.
  * На прямом и узком пути.
  И он вошел в церковь, преклонив колени, как только подошел к двери.
  Эмма увидела, как он исчез между двумя рядами фигур, ступая тяжелой поступью, слегка склонив голову к плечу и заложив руки наполовину за спину.
  Затем она развернулась на каблуках целиком, как статуя на оси, и пошла домой. Но громкий голос священника, звонкие голоса мальчиков все еще доносились до ее ушей и звучали у нее за спиной.
  - Вы христианин? - спросил я.
  “Да, я христианин”.
  “Что такое христианин?”
  “Тот, кто, будучи крещен -крещен-крещен... ”
  Она поднялась по ступенькам лестницы, держась за перила, и, оказавшись в своей комнате, бросилась в кресло.
  Белесый свет мягкими волнами падал на оконные стекла.
  Мебель на своих местах, казалось, стала еще более неподвижной и терялась в тени, как в океане тьмы. Огонь в камине погас, часы продолжали тикать, и Эмма смутно удивлялась этому всеобщему спокойствию, в то время как внутри нее царило такое смятение. Но маленькая Берта была там, между окном и рабочим столом, она ковыляла в своих вязаных туфельках и пыталась подойти к матери, чтобы ухватиться за концы ее передника.
  - Оставь меня в покое, - сказала та, отстраняя ее рукой.
  Вскоре маленькая девочка подошла ближе к ее коленям и, опершись на них руками, посмотрела вверх своими большими голубыми глазами, в то время как тонкая струйка чистой слюны стекала с ее губ на шелковый фартук.
  - Оставьте меня в покое, - повторила молодая женщина довольно раздраженно.
  Ее лицо напугало ребенка, и он начал кричать.
  - Ты оставишь меня в покое? - спросила она, толкая ее локтем.
  Берта упала в изножье ящиков, ударившись о медную ручку, порезав о нее щеку, которая начала кровоточить. Мадам Бовари бросилась поднимать ее, оборвала веревку звонка, изо всех сил позвала слугу и только собиралась обругать себя, как появился Шарль. Было время обеда; он вернулся домой.
  - Смотри, дорогая! - сказала Эмма спокойным голосом. - малышка упала, играя, и ушиблась.
  Чарльз успокоил ее; случай был несерьезный, и он пошел за пластырем.
  Госпожа Бовари не спустилась в столовую; она хотела остаться одна и присмотреть за ребенком. Затем, наблюдая за тем, как она спит, легкое беспокойство, которое она испытывала, постепенно прошло, и она показалась себе очень глупой, и очень хорошо, что только что так мало волновалась. Берта, на самом деле, больше не рыдала.
  Теперь ее дыхание незаметно приподнимало хлопчатобумажное покрывало. В уголках полузакрытых век виднелись крупные слезы, сквозь ресницы виднелись два бледных запавших зрачка; пластырь, приклеенный к щеке, наискось оттягивал кожу.
  “Очень странно, - подумала Эмма, - какой уродливый этот ребенок!”
  Когда в одиннадцать часов Чарльз вернулся из аптеки, куда он зашел после обеда, чтобы вернуть остатки лейкопластыря, он обнаружил свою жену стоящей у колыбели.
  “ Уверяю тебя, это ничего не значит. сказал он, целуя ее в лоб. “Не волнуйся, моя бедняжка, ты сделаешь себе плохо”.
  Он надолго задержался в аптеке. Хотя он, казалось, не был сильно взволнован, Омэ, тем не менее, приложил все усилия, чтобы приободрить его, “поддержать его дух”. Затем они поговорили о различных опасностях, угрожающих детству, о беспечности слуг. Мадам Оме кое-что знала об этом, поскольку на ее груди до сих пор виднелись следы, оставленные миской с супом, которую кухарка когда-то уронила ей на передник, и ее добрые родители не переставали хлопотать о ней. Ножи не были наточены, полы не натерты воском; на окнах были железные решетки, а на камине - крепкие прутья; маленькие Оме, несмотря на свой характер, не могли пошевелиться без того, чтобы за ними кто-нибудь не наблюдал; при малейшей простуде отец пичкал их грудными железками; и пока им не исполнилось четыре, все они без жалости должны были носить ватные головные уборы. Это, правда, было фантазией мадам Оме; ее муж был внутренне огорчен этим. Опасаясь возможных последствий такого давления на интеллектуальные органы. Он даже зашел так далеко, что спросил ее: “Ты хочешь приготовить из них карибов или Ботокудос?”
  Чарльз, однако, несколько раз пытался прервать разговор. “Я хотел бы поговорить с вами”, - прошептал он на ухо клерку, который поднялся наверх впереди него.
  “Может ли он что-нибудь заподозрить?” Спросил себя Леон. Его сердце учащенно билось, и он ломал голову над догадками.
  Наконец Шарль, закрыв за собой дверь, попросил его самого посмотреть, сколько будут стоить в Руане прекрасные дагерротипы. Это был сентиментальный сюрприз, который он предназначал своей жене, деликатное внимание — его портрет во фраке. Но сначала он хотел узнать, “сколько это будет стоить”. Расспросы не могли выбить месье Леона из колеи, поскольку он ездил в город почти каждую неделю.
  Почему? Месье Оме подозревал, что за всем этим кроется какая-то “интрижка молодого человека”, интрига. Но он ошибся. Леону не хотелось заниматься любовью. Он был печальнее, чем когда-либо, как заметила мадам Лефрансуа по количеству еды, оставленной им на тарелке. Чтобы узнать больше об этом, она обратилась к налоговому инспектору. Бине грубо ответил, что “полиция ему не платила”.
  Тем не менее его собеседник казался ему очень странным, потому что Леон часто откидывался на спинку стула и раскидывал руки. Смутно жаловался на жизнь.
  “Это потому, что вы недостаточно отдыхаете”, - сказал коллекционер.
  - Какое развлечение?
  - На твоем месте я бы обзавелся токарным станком.
  “Но я не знаю, как обратиться”, - ответил клерк.
  “ А! это правда, - сказал тот, потирая подбородок со смешанным выражением презрения и удовлетворения.
  Леон устал любить без всякого результата; более того, он начинал испытывать депрессию, вызванную повторением одного и того же образа жизни, когда никакой интерес не вдохновляет и никакая надежда не поддерживает его. Ему так наскучил Ионвиль и его обитатели, что вид некоторых людей, некоторых домов раздражал его невыносимо; а аптекарь, каким бы хорошим парнем он ни был, становился для него совершенно невыносимым. И все же перспектива новых условий жизни пугала его не меньше, чем соблазняла.
  Это опасение вскоре сменилось нетерпением, и тогда Париж издалека зазвучал фанфарами балов-маскарадов со смехом гризеток. Поскольку он должен был закончить чтение там, почему бы ему не отправиться в путь сразу? Что ему помешало? И он начал готовиться к дому; он заранее распределил свои занятия. Он обставил в своей голове квартиру. Там он будет вести жизнь художника! Он будет брать уроки игры на гитаре! У него будет халат, баскская шапочка, синие бархатные тапочки! Он даже уже любовался двумя скрещенными рапирами над своим камином, а над ними - мертвой головой на гитаре.
  Трудность заключалась в согласии его матери; однако ничто не казалось более разумным. Даже его работодатель посоветовал ему перейти в какую-нибудь другую контору, где он мог бы продвигаться быстрее. Выбрав средний курс, Леон поискал какое-нибудь место второго клерка в Руане, не нашел и, наконец, написал своей матери длинное письмо, полное подробностей, в котором изложил причины немедленного переезда в Париж. Она согласилась.
  Он не торопился. Каждый день в течение месяца Хиверт возил для него коробки, саквояжи, свертки из Ионвиля в Руан и из Руана в Ионвиль; и когда Леон собрал свой гардероб, переставил три кресла, купил запас галстуков, словом, приготовился больше, чем к кругосветному путешествию, он откладывал это неделю за неделей, пока не получил второе письмо от матери, в котором она убеждала его уехать, так как он хотел сдать экзамены перед каникулами.
  Когда наступил момент прощания, мадам Оме заплакала, Жюстен зарыдал; Оме, как человек нервный, скрыл свое волнение; он хотел сам донести пальто своего друга до ворот нотариуса, который вез Леона в Руан в своей карете.
  Последний как раз успел попрощаться с господином Бовари.
  Добравшись до верха лестницы, он остановился, так сильно у него перехватило дыхание. Когда он вошел, мадам Бовари поспешно встала.
  - Это снова я! - воскликнул Леон.
  - Я был уверен в этом!
  Она прикусила губу, и прилив крови, потекшей по ее коже, заставил ее покраснеть от корней волос до верхнего края воротника. Она осталась стоять, прислонившись плечом к деревянной панели.
  “ Доктора здесь нет? он продолжил.
  “ Его нет дома. - Его нет дома, - повторила она.
  Затем наступила тишина. Они смотрели друг на друга, и их мысли, смешанные в одной агонии, тесно прижимались друг к другу, как две трепещущие груди.
  - Я бы хотел поцеловать Берту, - сказал Леон.
  Эмма спустилась на несколько ступенек и позвала Фелисите.
  Он окинул долгим взглядом стены, украшения, камин, словно хотел проникнуть во все, унести все с собой. Но она вернулась, и слуга привел Берту, которая спускала крышу ветряной мельницы на конце веревки. Леон несколько раз поцеловал ее в шею.
  “ Прощай, бедное дитя! прощай, дорогая малышка! прощай! И он вернул ее матери.
  - Уведите ее, - сказала она.
  Они остались одни — мадам Бовари, повернувшись спиной и прижавшись лицом к оконному стеклу; Леон держал в руке кепку, тихонько постукивая ею по бедру.
  - Собирается дождь, - сказала Эмма.
  - У меня есть плащ, - ответил он.
  -Ах! -воскликнул
  Она повернулась, опустив подбородок и наклонив вперед лоб.
  Свет падал на нее, как на кусок мрамора, до изгиба бровей, и никто не мог догадаться, что Эмма видит на горизонте или о чем она думает про себя.
  - Ну, до свидания, - вздохнул он.
  Она быстрым движением подняла голову.
  “Да, прощай — уходи!”
  Они двинулись навстречу друг другу; он протянул руку; она колебалась.
  - Тогда на английский манер, - сказала она, полностью протягивая ему руку и принужденно смеясь.
  Леон почувствовал это между пальцами, и, казалось, вся суть его существа перешла в эту влажную ладонь. Затем он разжал руку; их глаза снова встретились, и он исчез.
  Дойдя до рыночной площади, он остановился и спрятался за колонной, чтобы в последний раз взглянуть на этот белый дом с четырьмя зелеными жалюзи. Ему показалось, что он увидел тень за окном в комнате; но занавеска, скользнув по шесту, как будто никто к ней не прикасался, медленно расправила свои длинные косые складки, которые расправились одним движением и, таким образом, висели прямо и неподвижно, как оштукатуренная стена. Леон бросился бежать.
  Издалека он увидел на дороге двуколку своего хозяина, а рядом с ней человека в грубом фартуке, придерживающего лошадь. Оме и месье Гийомен разговаривали. Они ждали его.
  “Обними меня”, - сказал аптекарь со слезами на глазах. “Вот твое пальто, мой добрый друг. Не обращай внимания на холод, береги себя, следи за собой”.
  - Давай, Леон, садись, - сказал нотариус.
  Оме склонился над брызговиком и прерывающимся от рыданий голосом произнес эти три печальных слова:
  - Приятного путешествия!
  “ Спокойной ночи, ” сказал месье Гийомен. “ Дай ему по голове. Они отправились в путь, и Омэ вернулся.
  Мадам Бовари открыла окно, выходящее в сад, и смотрела на облака. Они собрались на закате со стороны Руана, а затем быстро откатили свои черные колонны, из-за которых огромные лучи солнца выглядывали, как золотые стрелы подвешенного трофея, в то время как остальные пустые небеса были белыми, как фарфор. Но порыв ветра пригнул тополя, и внезапно хлынул дождь; он застучал по зеленым листьям.
  Затем снова выглянуло солнце, закудахтали куры, воробьи захлопали крыльями во влажных зарослях, и лужицы воды на гравии, стекая, уносили розовые цветы акации.
  “Ах! как он, должно быть, уже далеко!” - подумала она.
  Месье Оме, как обычно, пришел в половине седьмого, во время ужина.
  - Ну, - сказал он, - итак, мы отпустили нашего юного друга!
  “ Похоже на то, - ответил доктор. Затем повернулся на стуле. - Есть новости дома?
  “ Ничего особенного. Только моя жена была немного взволнована сегодня днем. Вы же знаете женщин — их ничто не расстраивает, особенно моя жена. И мы были бы неправы, возражая против этого, поскольку их нервная организация гораздо более податлива, чем наша”.
  “ Бедный Леон! - сказал Шарль. “ Как он будет жить в Париже? Привыкнет ли он к этому?
  Мадам Бовари вздохнула.
  “ Ладите! ” сказал химик, причмокивая губами. — Прогулки по ресторанам, балы-маскарады, шампанское - все это будет достаточно весело, уверяю вас.
  “Я не думаю, что он ошибется”, - возразил Бовари.
  “ Я тоже, - быстро сказал месье Оме, - хотя ему придется поступить так же, как остальным, из опасения прослыть иезуитом. И вы не представляете, какую жизнь ведут эти собаки в латинском квартале с актрисами. Кроме того, в Париже о студентах много думают. При условии, что у них есть некоторые достижения, их принимают в лучшем обществе; в них влюбляются даже дамы Сен-Жерменского предместья, что впоследствии дает им возможность составить очень хорошую партию ”.
  — Но, - сказал доктор, - я боюсь за него, потому что там, внизу...
  “ Вы правы, - перебил химик, - это обратная сторона медали. И здесь человек постоянно вынужден держать руку в кармане. Таким образом, мы предположим, что вы находитесь в общественном саду. Появляется человек, хорошо одетый, даже с орденом, которого можно было бы принять за дипломата. Он подходит к вам, вкрадывается, предлагает вам понюшку табаку или берет вашу шляпу. Тогда вы становитесь более близкими; он водит вас в кафе, приглашает к себе на дачу, знакомит вас между двумя выпивками с самыми разными людьми; и три четверти времени это делается только для того, чтобы украсть ваши часы или подтолкнуть вас к какому-нибудь пагубному шагу.
  — Это верно, - сказал Чарльз, - но я думал прежде всего о болезнях - о брюшном тифе, например, который поражает студентов из провинции.
  Эмма вздрогнула.
  “ Из-за изменения режима, ” продолжал химик, “ и вызванного этим возмущения во всей системе. И потом, вода в Париже, разве вы не знаете! Блюда в ресторанах, вся острая еда в конечном итоге разогревают кровь и не стоят, что бы о них ни говорили люди, хорошего супа. Что касается меня, то я всегда предпочитал простой образ жизни; это более полезно для здоровья. Поэтому, когда я изучал фармацию в Руане, я жил в пансионе; я обедал с профессорами”.
  И так он продолжал, излагая свое мнение в целом и свои личные пристрастия, пока не пришел Джастин, чтобы принести ему яичницу-глазунью, которую все так хотели.
  “Ни минуты покоя! ” воскликнул он. “ вечно за этим! Я не могу отлучиться ни на минуту! Подобно лошади, запряженной плугом, я всегда должен тащиться и трудиться. Какая нудная работа!” Затем, когда он был уже в дверях, спросила: “Кстати, ты знаешь новости?”
  - Какие новости? - спросил я.
  “ Что весьма вероятно, ” продолжал Оме, подняв брови и приняв одно из своих самых серьезных выражений, “ что сельскохозяйственное совещание Нижней Сены состоится в этом году в Ионвиль-л'Аббае. Слухи, во всяком случае, ходят по кругу. Сегодня утром об этом упомянули в газете. Это было бы чрезвычайно важно для нашего округа. Но мы обсудим это позже. Я могу видеть, спасибо; фонарь у Джастина.
  OceanofPDF.com
  Глава Седьмая
  Содержание
  Следующий день выдался для Эммы тоскливым. Все казалось ей окутанным черной атмосферой, смутно плывущей над внешней стороной вещей, и печаль наполняла ее душу тихими завываниями, подобными зимнему ветру в разрушенных замках. Это была та задумчивость, которую мы испытываем по отношению к вещам, которые не вернутся, усталость, которая овладевает вами после того, как все сделано; та боль, в конце концов, которую вызывает прерывание каждого привычного движения, внезапное прекращение любой продолжительной вибрации.
  Как и по возвращении из Вобьессара, когда кадрили крутились у нее в голове, она была полна мрачной меланхолии, оцепенелого отчаяния. Снова появился Леон, более высокий, красивый, обаятельный, более расплывчатый. Хотя он и был разлучен с ней, он не покинул ее; он был там, и стены дома, казалось, удерживали его тень.
  Она не могла оторвать глаз от ковра, по которому он ходил, от пустых стульев, на которых он сидел. Река все еще текла и медленно гнала свою рябь вдоль скользких берегов.
  Они часто гуляли там под рокот волн о покрытую мхом гальку. Каким ярким было солнце! Какие счастливые дни они проводили вдвоем в тени в конце сада! Он читал вслух, с непокрытой головой, сидя на скамеечке для ног из сухих веток; свежий ветер с луга заставлял трепетать листья книги и настурции в беседке. Ах! он ушел, единственное очарование ее жизни, единственная возможная надежда на радость. Почему она не воспользовалась этим счастьем, когда оно пришло к ней? Почему не удержала его обеими руками, обоими коленями, когда он был готов убежать от нее? И она проклинала себя за то, что не любила Леона. Она жаждала его губ. Ею овладело желание побежать за ним и воссоединиться с ним, броситься в его объятия и сказать ему: “Это я, я твоя”. Но Эмма заранее ужаснулась трудностям этого предприятия, и ее желания, усиленные сожалением, стали только острее.
  Отныне воспоминание о Леоне было средоточием ее скуки; оно горело там ярче, чем огонь, который путешественники оставили на снегу русской степи. Она бросилась к нему, она прижалась к нему, она осторожно ворошила угасающие угли, искала вокруг себя все, что могло бы их оживить; и самые отдаленные воспоминания, как и самые непосредственные события, что она пережила, так и то, что она вообразила, ее чувственные желания, которые остались неудовлетворенными, ее планы счастья, которые потрескивали на ветру, как сухие сучья, ее бесплодная добродетель, ее утраченные надежды, домашний тет-а-тет — она собрала все это, взяла все и превратила все это в топливо для своей меланхолии.
  Пламя, однако, утихло либо потому, что запас топлива иссяк, либо потому, что его было накоплено слишком много. Любовь мало-помалу угасала из-за разлуки; сожаление заглушалось привычкой; и этот зажигательный свет, окрасивший багрянцем ее бледное небо, постепенно разливался и угасал. В прострации своей совести она даже приняла свое отвращение к мужу за устремления к своему возлюбленному, пылающую ненависть - за тепло нежности; но поскольку буря все еще бушевала, а страсть сгорела дотла, и никакая помощь не пришла, солнце не взошло, со всех сторон была ночь, и она потерялась в пронизывающем ее ужасном холоде.
  Затем снова начались злые дни Тостеса. Теперь она считала себя гораздо более несчастной, потому что пережила горе и была уверена, что оно никогда не кончится.
  Женщина, возложившая на себя такие жертвы, вполне могла позволить себе определенные прихоти. Она купила готический туалет и за месяц потратила четырнадцать франков на лимоны для полировки ногтей; она написала в Руан о синем кашемировом платье; она выбрала один из лучших шарфов Лере и повязала его на талии поверх халата; и в этом наряде, с закрытыми шторами и книгой в руке, растянулась на кушетке.
  Она часто меняла прическу; она делала прическу в китайском стиле, ниспадающими локонами, заплетенными в косички; она делала пробор на одну сторону и закручивала его, как у мужчины.
  Она хотела выучить итальянский; она купила словари, грамматику и запас белой бумаги. Она попробовала серьезное чтение, историю и философию. Иногда по ночам Чарльз, вздрагивая, просыпался, думая, что его вызывают к пациенту. “ Я иду, - пробормотал он, запинаясь; и это был звук спички, которую Эмма чиркнула, чтобы снова зажечь лампу. Но с чтением у нее все было в порядке, как с вышиванием, которое, только что начатое, заполнило ее шкаф; она брала его, оставляла, переходила к другим книгам.
  У нее случались приступы, во время которых ее легко можно было довести до совершения любой глупости. Однажды она заявила, в противовес своему мужу, что может выпить большой бокал бренди, и, поскольку Чарльз был достаточно глуп, чтобы вызвать ее на это, она выпила бренди до последней капли.
  Несмотря на свой напускной вид (как называли их домохозяйки Ионвиля), Эмма, тем не менее, никогда не казалась веселой, и обычно уголки ее рта были неподвижно сжаты, что делает морщинами лица старых дев и мужчин, чьи амбиции потерпели крах. Она была вся бледная, белая как полотно; кожа на ее носу была натянута у ноздрей, глаза смотрели на вас рассеянно. Обнаружив у себя на висках три седых волоска, она много говорила о своей старости.
  Она часто падала в обморок. Однажды она даже сплюнула кровь, и, поскольку Чарльз суетился вокруг нее, выказывая свое беспокойство ...
  “Ба! - ответила она. - какое это имеет значение?”
  Чарльз убежал в свой кабинет и плакал там, положив локти на стол, сидя в кресле за своим бюро под кафедрой френологии.
  Затем он написал своей матери, умоляя ее приехать, и они долго совещались об Эмме.
  Что они должны были решить? Что было делать, поскольку она отказалась от любого медицинского лечения? “Вы знаете, чего хочет ваша жена?” ответила мадам Бовари-старшая.
  “ Она хочет, чтобы ее заставили заниматься каким-нибудь физическим трудом. Если бы она была вынуждена, как многие другие, зарабатывать себе на жизнь, у нее не было бы этих испарений, которые возникают у нее из-за множества идей, которые она вбивает себе в голову, и из-за праздности, в которой она живет ”.
  - И все же она всегда занята, - сказал Чарльз.
  “Ах! всегда занят чем? Читает романы, плохие книги, работы против религии, в которых они высмеивают священников в речах, взятых из Вольтера. Но все это уводит тебя далеко в сторону, мое бедное дитя. Любой, у кого нет религии, всегда плохо кончает”.
  Поэтому было решено запретить Эмме читать романы. Предприятие не казалось легким. Добрая леди взялась за него. Она должна была, проезжая через Руан, сама зайти в библиотеку и заявить, что Эмма прекратила подписку. Разве у них не было бы права обратиться в полицию, если бы библиотекарь все равно продолжал заниматься своим ядовитым ремеслом? Прощание матери и невестки было холодным. За те три недели, что они были вместе, они не обменялись и полудюжиной слов, если не считать расспросов и фраз, когда встречались за столом и вечером перед отходом ко сну.
  Мадам Бовари уехала в среду, в базарный день в Ионвиле.
  Это место с утра было перегорожено вереницей повозок, которые, встав дыбом и задрав оглобли в воздух, растянулись вдоль всего ряда домов от церкви до постоялого двора. С другой стороны стояли брезентовые киоски, где продавались хлопчатобумажные ткани, одеяла и шерстяные чулки, а также сбруя для лошадей и свертки с голубой лентой, концы которой развевались на ветру. Грубые скобяные изделия были разложены на земле между пирамидами яиц и корзинками с сыром, из которых торчала липкая солома.
  Рядом с кукурузными машинами кудахтали куры, просунув шеи сквозь прутья плоских клеток. Люди, толпившиеся на одном и том же месте и не желавшие уходить оттуда, иногда угрожали разгромить витрину аптеки. По средам его магазин никогда не пустовал, и люди приходили не столько за лекарствами, сколько за консультациями. Настолько велика была репутация Омэ в соседних деревнях. Его непоколебимый апломб очаровывал деревенских жителей. Они считали его лучшим врачом, чем все врачи.
  Эмма высунулась из окна; она часто бывала там. Окно в провинции заменяет театр и набережную, она развлекалась, наблюдая за толпой хамов, когда увидела джентльмена в зеленом бархатном сюртуке. На нем были желтые перчатки, хотя он носил тяжелые гетры; он направлялся к дому доктора, за ним шел крестьянин, опустив голову и с весьма задумчивым видом.
  “Могу я показаться врачу? - спросил я. он спросил Жюстена, который разговаривал на пороге с Фелисите, приняв его за слугу в доме: “Скажите ему, что пришел месье Родольф Буланже из Ла—Юшетт”.
  Новоприбывший добавил к своему имени “из Ла-Юшетт” не из территориального тщеславия, а чтобы сделать себя более известным.
  На самом деле Ла-Юшетт был поместьем недалеко от Ионвиля, где он только что купил замок и две фермы, которые возделывал сам, не особо, впрочем, заботясь о них. Он жил холостяком, и предполагалось, что у него “по меньшей мере пятнадцать тысяч франков в год”.
  В комнату вошел Чарльз. Месье Буланже представил своего пациента, который хотел, чтобы ему пустили кровь, потому что чувствовал “покалывание во всем теле”.
  “Это очистит меня”, - настаивал он в качестве возражения против всех рассуждений.
  Итак, Бовари приказал принести повязку и таз и попросил Жюстена подержать его. Затем, обращаясь к крестьянину, который и без того был бледен, сказал:
  - Не бойся, мой мальчик.
  - Нет, нет, сэр, - сказал другой. - Продолжайте.
  И с напускной бравадой он протянул свою огромную руку. При уколе ланцета брызнула кровь, разбрызгиваясь по зеркалу.
  - Поднесите таз поближе! - воскликнул Чарльз.
  “Боже мой! ” воскликнул крестьянин. “ Можно было бы поклясться, что это струился маленький фонтан. Какая красная у меня кровь! Это хороший знак, не так ли?
  “Иногда, - ответил доктор, - сначала человек ничего не чувствует, а потом наступает обморок, особенно у людей крепкого телосложения, таких, как этот человек”.
  При этих словах крестьянин выпустил из рук футляр для ланцета, который вертел в пальцах. От содрогания его плеч заскрипела спинка стула. У него упала шляпа.
  - Я так и думал, - сказал Бовари, нажимая пальцем на вену.
  Чаша начала дрожать в руках Джастина; колени его задрожали, он побледнел.
  “ Эмма! Эмма! - позвал Чарльз.
  Одним прыжком она спустилась по лестнице.
  “ Немного уксуса! ” воскликнул он. “ О боже! два сразу!
  И от волнения он с трудом смог наложить компресс.
  “ Ничего страшного, ” тихо сказал месье Буланже, заключая Жюстена в объятия. Он усадил его на стол, прислонив спиной к стене.
  Мадам Бовари начала снимать с него галстук. Завязки его рубашки затянулись узлом, и она в течение нескольких минут водила своими легкими пальцами по шее молодого человека. Затем она налила немного уксуса на свой батистовый носовой платок, маленькими капельками смочила ему виски, а затем тихонько подула на них. Пахарь пришел в себя, но обморок Джастина все еще продолжался, и его глазные яблоки исчезли среди бледных склеротиков, как голубые цветы в молоке.
  - Мы должны скрыть это от него, - сказал Чарльз.
  Мадам Бовари взяла таз, чтобы поставить его под стол. От движения, которое она сделала, наклоняясь, ее платье (это было летнее платье с четырьмя воланами, желтое, длинное в талии и широкое в юбке) разлетелось вокруг нее на плитах пола комнаты; и когда Эмма наклонилась, она слегка пошатнулась, протягивая руки.
  Вещи тут и там выделялись изгибами ее бюста.
  Затем она пошла за бутылкой воды и как раз растапливала несколько кусочков сахара, когда появился аптекарь. В суматохе за ним пришел слуга. Увидев вытаращенные глаза своего ученика, он глубоко вздохнул; затем, обойдя его, оглядел с головы до ног.
  “ Дурочка! ” сказал он. “ Действительно дурочка! Дурочка на четыре буквы! Кровопускание - серьезное дело, не так ли? И парень, который ничего не боится; что-то вроде белки, такой же, как он, которая взбирается на головокружительную высоту, чтобы сбросить орехи. О, да! ты просто разговариваешь со мной, хвастаешься собой! Вот прекрасная возможность для дальнейшей аптечной практики; ибо при серьезных обстоятельствах вас могут вызвать в суд, чтобы просветить умы магистратов, и тогда вам придется сохранить рассудок, рассуждать здраво, показать себя мужчиной, иначе прослывете слабоумным ”.
  Джастин не ответил. Химик продолжал:
  “Кто просил вас прийти? Вы постоянно пристаете к доктору и мадам. Более того, в среду ваше присутствие для меня необходимо. Сейчас в магазине двадцать человек. Я оставил все из-за интереса, который испытываю к тебе. Давай, действуй! Острый! Жди меня и присматривай за банками.
  Когда Джастин, который приводил в порядок свое платье, ушел, они еще немного поговорили об обмороках. Мадам Бовари никогда не падала в обморок.
  “ Это необычно для леди, ” сказал г-н Буланже, “ но некоторые люди очень восприимчивы. Так, на дуэли я видел, как секундант терял сознание при одном звуке заряжаемых пистолетов”.
  “Что касается меня, - сказал химик, - то вид крови других людей меня совершенно не трогает, но одна мысль о том, что течет моя собственная, заставила бы меня упасть в обморок, если бы я слишком много размышлял об этом”.
  Однако г-н Буланже отпустил своего слугу, посоветовав ему успокоиться, поскольку его фантазия прошла.
  “Это дало мне преимущество познакомиться с вами”, - добавил он и посмотрел на Эмму, говоря это. Затем он положил три франка на угол стола, небрежно поклонился и вышел.
  Вскоре он был на другом берегу реки (это был его обратный путь в Ла-Юшетт), и Эмма увидела его на лугу, прогуливающимся под тополями, время от времени замедляя шаг, как человек, который размышляет.
  “Она очень хорошенькая, ” сказал он себе. “ Она очень хорошенькая, жена этого доктора. Прекрасные зубы, черные глаза, изящная ножка, фигура как у парижанки. Откуда, черт возьми, она взялась? Где этот толстяк ее подцепил?
  Господину Родольфу Буланже было тридцать четыре года; он обладал жестоким темпераментом и умной проницательностью, к тому же много общался с женщинами и хорошо их знал. Эта девушка показалась ему хорошенькой, и он подумал о ней и ее муже.
  “Я думаю, он очень глупый. Она, без сомнения, устала от него. У него грязные ногти, и он не брился три дня. Пока он бегает за своими пациентами, она сидит и портит носки. И ей становится скучно! Она хотела бы жить в городе и каждый вечер танцевать польку. Бедная маленькая женщина! Она жаждет любви, как карп воды на кухонном столе. Если бы ей сказали три галантных слова, она бы обожала одно, я уверен в этом. Она была бы нежной, очаровательной. Да, но как потом от нее избавиться?
  Затем трудности занятий любовью, видимые на расстоянии, заставили его, напротив, подумать о своей любовнице. Она была актрисой в Руане, которую он содержал; и когда он поразмыслил над этим образом, которым даже в воспоминаниях был пресыщен ...
  “Ах! Мадам Бовари, “ подумал он, - гораздо красивее, особенно посвежела. Виржини решительно начинает толстеть. Она так разборчива в своих удовольствиях, и, кроме того, у нее мания есть креветки.
  Поля были пусты, и Родольф слышал только мерное шуршание травы вокруг своих сапог да стрекот кузнечика, спрятавшегося поодаль среди овса. Он снова увидел Эмму в ее комнате, одетую так же, как он видел ее раньше, и раздел ее.
  “ О, я заполучу ее! ” воскликнул он, нанося удар палкой по комьям земли перед собой. И он сразу же начал обдумывать политическую часть предприятия. Он спросил себя:
  “Где мы встретимся? Каким образом? У нас всегда будет на руках ребенок, слуга, соседи и муж, всевозможные заботы. Тьфу! из-за этого можно было бы потерять слишком много времени”.
  Затем он продолжил: “У нее действительно глаза, которые пронзают сердце, как буравчики. И этот бледный цвет лица! Я обожаю бледных женщин!”
  Когда он добрался до вершины Аргуэльских холмов, он принял решение. “Это всего лишь поиск возможностей. Что ж, я буду время от времени заходить. Я пришлю им оленины, птицы; если понадобится, я прикажу пустить себе кровь. Мы станем друзьями; я приглашу их к себе. Ей-богу! ” добавил он. - Скоро сельскохозяйственная выставка. Она там будет. Я увижу ее. Мы начнем смело, потому что это самый надежный способ”.
  OceanofPDF.com
  Глава Восьмая
  Содержание
  Наконец-то оно пришло, знаменитое сельскохозяйственное шоу. Утром в день торжества все жители, стоя у своих дверей, обсуждали приготовления. Фронтон ратуши был увит гирляндами плюща; на лугу был установлен шатер для банкета; а в центре Площади, перед церковью, должно было быть устроено нечто вроде бомбарды, возвещающей о прибытии префекта и именах преуспевающих фермеров, получивших призы. Национальная гвардия Бюши (в Ионвиле ее не было) прибыла, чтобы присоединиться к отряду пожарных, капитаном которого был Бине. В тот день он носил воротник даже выше, чем обычно; и, наглухо застегнутый на все пуговицы китель, его фигура была такой напряженной и неподвижной, что вся жизненно важная часть его тела, казалось, опустилась к ногам, которые поднимались в ритме четких шагов одним движением. Поскольку между сборщиком налогов и полковником существовало некоторое соперничество, оба, чтобы продемонстрировать свои таланты, обучали своих людей по отдельности. Можно было видеть, как красные эполеты и черные кирасы сменяли друг друга попеременно; этому не было конца, и все постоянно начиналось сначала. Никогда еще не было такой демонстрации помпезности. Накануне вечером несколько горожан обыскали свои дома; из полуоткрытых окон свисали трехцветные флаги; все трактиры были полны; в хорошую погоду накрахмаленные чепцы, золотые кресты и цветные шейные платки казались белее снега, блестели на солнце и пестрыми красками нарушали мрачное однообразие сюртуков и синих блузок. Жены соседних фермеров, слезая с лошадей, вытаскивали длинные булавки, которыми они скрепляли свои платья, из-за боязни заляпаться грязью; а мужья, со своей стороны, чтобы сберечь свои шляпы, не снимали носовых платков, зажав один уголок зубами.
  Толпа хлынула на главную улицу с обоих концов деревни. Люди хлынули из переулков, аллей, домов; и время от времени слышался стук молотков в двери, закрывающиеся за женщинами в перчатках, которые выходили посмотреть на праздник. Больше всего восхищались двумя длинными подставками, увешанными фонарями, которые стояли по бокам платформы, на которой должны были сидеть представители власти. Кроме того, у четырех колонн ратуши стояли четыре вида шестов, на каждом из которых было небольшое знамя из зеленоватой ткани, украшенное надписями золотыми буквами.
  На одном было написано “Торговле”, на другом - “Сельскому хозяйству”, на третьем - “Промышленности”, а на четвертом - “Изящным искусствам”.
  Но ликование, озарившее все лица, казалось, омрачило ликование мадам Лефрансуа, хозяйки гостиницы. Стоя на ступеньках кухни, она бормотала себе под нос: “Что за чушь! что за чушь! С их брезентовой будкой! Неужели они думают, что префекту будет приятно обедать там, внизу, под тентом, как цыганенку? Они называют всю эту суету принесением пользы заведению! Тогда не стоило посылать в Невшатель содержателя кулинарной лавки! И для кого? Для пастухов! оборванцы!”
  Мимо проходил аптекарь. На нем были сюртук, нанковые брюки, касторовые башмаки и, как ни странно, шляпа с низкой тульей.
  “ Ваш покорный слуга! Извините, я спешу. И когда толстая вдова спросила, куда он направляется...
  - Тебе это кажется странным, не так ли, я, который всегда больше заперт в своей лаборатории, чем человеческая крыса в своем сыре.
  - Какой сыр? - спросила хозяйка.
  “ О, ничего! ничего! - Продолжал Оме. “ Я просто хотел донести до вас, мадам Лефрансуа, что обычно я живу дома как отшельница. Однако сегодня, учитывая обстоятельства, необходимо...
  -О, ты собираешься туда спуститься! - сказала она презрительно.
  “Да, я иду”, - ответил удивленный аптекарь. “Разве я не член консультативной комиссии?”
  Мистер Лефрансуа несколько мгновений смотрел на него и в конце концов сказал с улыбкой:
  “Это еще одна пара туфель! Но какое значение для вас имеет сельское хозяйство? Вы что-нибудь в нем понимаете?”
  “ Конечно, я понимаю это, поскольку я фармацевт, то есть химик. А поскольку целью химии, мадам Лефрансуа, является познание взаимного и молекулярного действия всех природных тел, то из этого следует, что сельское хозяйство входит в ее сферу деятельности. И, на самом деле, состав навоза, ферментация жидкостей, анализ газов и влияние миазмов - что, я спрашиваю вас, все это такое, если не химия в чистом виде?”
  Хозяйка не ответила. Омэ продолжал:
  “Считаете ли вы, что для того, чтобы быть земледельцем, необходимо самому обрабатывать землю или откармливать домашнюю птицу? Скорее необходимо знать состав веществ, о которых идет речь, — геологические слои, атмосферные воздействия, качество почвы, минералы, воды, плотность различных тел, их капиллярность и многое другое. И нужно быть мастером всех принципов гигиены, чтобы направлять, критиковать строительство зданий, кормление животных, рацион домашней прислуги. И, более того, мадам Лефрансуа, нужно знать ботанику, уметь различать растения, понимаете, какие из них полезны, а какие вредны, какие непродуктивны, а какие питательны, хорошо ли их выдергивать здесь и пересевать там, размножать одни, уничтожать другие; короче говоря, нужно идти в ногу с наукой с помощью брошюр и общественных газет, быть всегда начеку, чтобы находить улучшения ”.
  Хозяйка не сводила глаз с “Кафе Франсуа”, а аптекарь продолжал:
  “Молил бы Бог, чтобы наши земледельцы были химиками или, по крайней мере, уделяли больше внимания советам науки. Таким образом, недавно я сам написал значительный трактат, мемуары объемом более семидесяти двух страниц, озаглавленный ‘Сидр, его производство и его действие, вместе с некоторыми новыми размышлениями на эту тему’, который я отправил в Сельскохозяйственное общество Руана и который даже обеспечил мне честь быть принятым среди его членов — Секция, Сельское хозяйство; Класс, Помологический. Что ж, если бы моя работа была представлена публике... — Но аптекарь замолчал, мадам Лефрансуа казалась такой озабоченной.
  “Вы только посмотрите на них!” - сказала она. “Это за гранью понимания! Такая кулинарная лавка!” И, пожав плечами, отчего стежки вязаного лифа расправились у нее на груди, она обеими руками указала на гостиницу своей соперницы, откуда доносились песни. “Ну, это ненадолго”, - добавила она. “Это закончится раньше, чем через неделю”.
  Оме в изумлении попятился. Она спустилась на три ступеньки и прошептала ему на ухо:
  “ Что! ты этого не знал? На следующей неделе состоится казнь. Это Лере продает его; он убил его счетами”.
  - Какая ужасная катастрофа! - воскликнул аптекарь, который всегда находил выражения, соответствующие любым мыслимым обстоятельствам.
  Затем хозяйка начала рассказывать ему историю, которую услышала от Теодора, слуги месье Гийомена, и хотя она терпеть не могла Телье, во всем винила Лере. Он был “льстецом, подхалимом”.
  “ Вон там! - воскликнула она. “ Посмотри на него! он на рынке; он кланяется мадам Бовари, на которой зеленая шляпка. Да ведь она берет месье Буланже под руку.
  “ Мадам Бовари! ” воскликнул Оме. “ Я должен немедленно отправиться засвидетельствовать ей свое почтение. Возможно, она будет очень рада занять место в ограде под перистилем. - И, не обращая внимания на мадам Лефрансуа, которая звала его вернуться, чтобы рассказать об этом подробнее, аптекарь быстро удалился с улыбкой на губах, с прямыми коленями, щедро раскланиваясь направо и налево и занимая много места широкими фалдами своего сюртука, которые развевались у него за спиной на ветру.
  Родольф, завидев его издали, поспешил дальше, но у г—жи Бовари перехватило дыхание; поэтому он пошел медленнее и, улыбнувшись ей, сказал грубым тоном:
  “ Это только для того, чтобы сбежать от того толстяка, ну, ты знаешь, аптекаря. Она сжала его локоть.
  “Что все это значит?” - спросил он себя. И он посмотрел на нее краешком глаза.
  Ее профиль был таким спокойным, что по нему ничего нельзя было угадать. Он выделялся в свете, исходящем от овала ее шляпки, украшенной светлыми лентами, похожими на листья сорняков. Ее глаза с длинными загнутыми ресницами смотрели прямо перед собой, и хотя они были широко открыты, они казались слегка сморщенными на скулах из-за мягко пульсирующей под нежной кожей крови. Розовая полоска тянулась вдоль перегородки между ее ноздрями. Голова была склонена к плечу, а между губ виднелись жемчужные кончики белых зубов.
  “Она что, смеется надо мной?” - подумал Родольф.
  Жест Эммы, однако, предназначался только для предупреждения, потому что месье Лере сопровождал их и время от времени заговаривал, как бы вступая в беседу.
  “Какой великолепный день! Все вышли на улицу! Ветер восточный!”
  Ни мадам Бовари, ни Родольф не ответили ему, хотя при малейшем движении с их стороны он приблизился, сказал: “Прошу прощения!” - и приподнял шляпу.
  Когда они добрались до дома кузнеца, вместо того чтобы идти по дороге до ограды, Родольф внезапно свернул на тропинку, увлекая за собой мадам Бовари. Он крикнул —
  “ Добрый вечер, месье Лере! Скоро увидимся снова.
  - Как ты от него избавился! - сказала она, смеясь.
  “Зачем, - продолжал он, - позволять другим вторгаться в свои дела? И поскольку сегодня я имею счастье быть с вами ...
  Эмма покраснела. Он не закончил фразу. Потом заговорил о прекрасной погоде и об удовольствии прогуляться по траве. Снова распустилось несколько ромашек.
  - Вот несколько прелестных пасхальных ромашек, - сказал он, - их хватит, чтобы предсказать судьбу всем влюбленным девушкам в этом заведении.
  Он добавил: “Может, мне сорвать немного? Как ты думаешь?”
  - Ты влюблен? - спросила она, слегка покашливая.
  “ Хм, хм! кто знает? - ответил Родольф.
  Луг начал заполняться, и домохозяйки стали подталкивать вас своими огромными зонтиками, корзинками и младенцами. Часто приходилось убираться с пути длинной вереницы деревенских жителей, служанок в синих чулках, туфлях на плоской подошве, с серебряными кольцами, от которых пахло молоком, когда проходил мимо них. Они шли, держа друг друга за руки, и так распространились по всему полю от ряда открытых деревьев до банкетного шатра.
  Но наступило время экзаменов, и фермеры один за другим вошли в нечто вроде ограждения, образованного длинной веревкой, опирающейся на палки.
  Звери были там, уткнувшись носами в веревку и образуя беспорядочную линию своими неравными задами. Сонные свиньи зарывались мордами в землю, телята блеяли, ягнята мычали; коровы, поджав колени, растягивались брюхом на траве, медленно пережевывая жвачку и моргая тяжелыми веками от жужжащих вокруг них мошек. Пахари с обнаженными руками держали за недоуздки гарцующих жеребцов, которые ржали с расширенными ноздрями, глядя на кобыл. Они спокойно стояли, вытянув головы и развевающиеся гривы, в то время как их жеребята отдыхали в их тени или время от времени подходили и сосали их. И над длинной волнистостью этих скопившихся животных виднелась какая-то белая грива, поднимающаяся на ветру, как волна, или торчащие острые рога, и головы бегущих людей. Поодаль, за оградой, в сотне шагов, стоял большой черный бык в наморднике, с железным кольцом в ноздрях, который двигался не больше, чем если бы был отлит из бронзы. Ребенок в лохмотьях держал его за веревку.
  Между двумя шеренгами тяжелыми шагами ходили члены комитета, осматривая каждое животное, затем вполголоса советуясь друг с другом. Тот, кто казался более важным, время от времени делал пометки в блокноте на ходу. Это был председатель жюри, месье Дерозере де ла Панвиль. Как только он узнал Родольфа, он быстро подошел к нему и, дружелюбно улыбаясь, сказал:
  “ Что? Месье Буланже, вы покидаете нас?
  Родольф возразил, что он как раз собирался прийти. Но когда президент исчез...
  “Мама, - сказал он, “ я не пойду. Твое общество лучше, чем его”.
  * Честное слово!
  И, подшучивая над представлением, Родольф, чтобы легче передвигаться, показал жандарму свою синюю карточку и даже время от времени останавливался перед каким-нибудь прекрасным животным, которым мадам Бовари нисколько не восхищалась. Он заметил это и начал насмехаться над ионвильскими дамами и их нарядами; затем извинился за свою небрежность. В нем было то несоответствие обычного и элегантного, в котором, как обычно думают вульгарные люди, они видят откровение эксцентричного существования, пертурбаций чувств, тирании искусства и всегда определенного презрения к общественным условностям, которое соблазняет или выводит из себя их. Так, его батистовая рубашка с плетеными манжетами раздувалась ветром в распахнутом жилете из серого тика, а брюки в широкую полоску открывали до щиколоток нанковые сапоги с лакированными гетрами.
  Они были настолько отполированы, что в них отражалась трава. Он топтал ими лошадиный навоз, держа одну руку в кармане куртки, а соломенную шляпу сдвинул набок.
  — Кроме того, - добавил он, - когда живешь в деревне...
  - Это пустая трата времени, - сказала Эмма.
  “ Это правда, ” ответил Родольф. “Подумать только, что ни один из этих людей не способен разобраться даже в покрое пальто!”
  Затем они поговорили о провинциальной посредственности, о разрушенных ею жизнях, о потерянных иллюзиях.
  - И я тоже, - сказал Родольф, - впадаю в депрессию.
  - Вы! - изумленно воскликнула она. - Я думала, у вас очень беззаботное сердце.
  “Ах, да. Я кажусь таким, потому что посреди мира я умею надевать на лицо маску насмешника; и все же, сколько раз при виде кладбища при лунном свете я не спрашивал себя, не лучше ли было бы присоединиться к тем, кто там спит!”
  “ О! а твои друзья? ” спросила она. - Ты о них не думаешь.
  “ Друзья мои! Какие друзья? Есть ли у меня они? Кому какое дело до меня? И последние слова он сопроводил каким-то шевелением губ.
  Но им пришлось отделиться друг от друга из-за огромной груды стульев, которые какой-то мужчина нес за ними. Он был так перегружен ими, что виднелись только кончики его деревянных башмаков и кончики двух вытянутых рук. Это был Лестибудуа, могильщик, который таскал церковные стулья среди людей. Внимательный ко всему, что касалось его интересов, он придумал этот способ обратить представление в свою пользу; и его идея увенчалась успехом, потому что он больше не знал, в какую сторону повернуть. На самом деле разгоряченные жители деревни ссорились из-за этих сидений, солома которых пахла ладаном, и они с определенным почтением прислонялись к толстым спинкам, запачканным свечным воском.
  Госпожа Бовари снова взяла Родольфа под руку; он продолжал, словно разговаривая сам с собой:
  “Да, я упустил так много вещей. Всегда один! Ах! если бы у меня была какая-то цель в жизни, если бы я встретил любовь, если бы я нашел кого-нибудь! О, как бы я потратил всю энергию, на которую способен, преодолел все, преодолел все!”
  - И все же мне кажется, - сказала Эмма, - что вас не стоит жалеть.
  “ А! вы так думаете? - сказал Родольф.
  — Ведь, в конце концов, — продолжала она, - ты свободен... - она помедлила, - богат...
  “Не смейся надо мной”, - ответил он.
  И она запротестовала, что вовсе не насмехается над ним, когда раздался пушечный выстрел. Тут же все начали подталкивать друг друга к деревне.
  Это была ложная тревога. Префект, казалось, не собирался приходить, и члены жюри чувствовали себя очень неловко, не зная, следует ли им начинать заседание или все еще ждать.
  Наконец в конце Площади показалось большое наемное ландо, запряженное двумя тощими лошадьми, которых кучер в белой шляпе яростно хлестал кнутом. Бине едва успел крикнуть: “Подайте оружие!”, а полковник последовал его примеру. Все побежали к ограде; каждый протискивался вперед. Кое-кто даже забыл о своих ошейниках; но экипаж префекта, казалось, предвосхитил толпу, и два запряженных в упряжь жадеита легкой рысцой подъехали к перистилю ратуши в тот самый момент, когда Национальная гвардия и пожарные, отбивая барабаны и топоча в такт, выстроились в ряд.
  - Подарок! - крикнул Бине.
  “ Стой! ” крикнул полковник. - Налево, марш.
  И после вручения оружия, во время которого раздался лязг оркестра, похожий на звон медного чайника, катящегося по лестнице, все ружья были опущены. Затем было видно, как из экипажа выходит джентльмен в коротком пальто с серебряной тесьмой, с лысым лбом и пучком волос на затылке, с желтоватым цветом лица и самой доброжелательной внешностью. Его глаза, очень большие и прикрытые тяжелыми веками, были полузакрыты, чтобы смотреть на толпу, в то же время он вздернул свой острый нос и изобразил улыбку на запавших губах. Он узнал мэра по шарфу и объяснил ему, что префект не смог прийти. Он сам был советником префектуры; затем он добавил несколько извинений. Г-н Тюваш отвечал им комплиментами; другой признался, что нервничает; так они и остались стоять лицом к лицу, почти соприкасаясь лбами, со всеми окружавшими их членами жюри, муниципальным советом, знатными особами, Национальной гвардией и толпой. Советник, прижимая к груди свою треуголку, повторил поклоны, в то время как Туваш, согнувшись в поклоне, тоже улыбался, заикался, пытался что-то сказать, выражая свою преданность монархии и честь, оказанную Ионвилю.
  Ипполит, конюх с постоялого двора, взял лошадей под уздцы у кучера и, прихрамывая из-за своей косолапости, подвел их к дверям "Золотого Льва", где собралось несколько крестьян, чтобы посмотреть на карету. Забил барабан, загремела гаубица, и джентльмены один за другим поднялись на помост, где сели в красные утрехтские бархатные кресла, которые одолжила мадам Туваш.
  Все эти люди были похожи друг на друга. Их светлые дряблые лица, слегка загорелые на солнце, были цвета сладкого сидра, а пышные бакенбарды торчали из-под жестких воротничков, удерживаемых белыми галстуками с широкими бантами. Все жилеты были бархатные, двубортные; на всех часах на конце длинной ленты висела овальная печатка с сердоликом; все положили руки на бедра, старательно растягивая ширинку брюк, глянцевая ткань которых без аппликаций блестела ярче, чем кожа их тяжелых сапог.
  Дамы из труппы стояли сзади, в вестибюле между колоннами, в то время как обычная публика находилась напротив, встав или сидя на стульях. На самом деле Лестибудуа привел туда всех, кого он увез с поля, и даже каждую минуту бегал обратно, чтобы забрать других из церкви. Он вызвал такую неразбериху с этим делом, что было очень трудно подняться по маленьким ступенькам платформы.
  “Я думаю, - сказал месье Лере аптекарю, который шел к своему месту, - что им следовало бы установить две венецианские мачты с чем-нибудь более строгим и богатым в качестве украшений; это был бы очень красивый эффект”.
  “Конечно, - ответил Омэ, “ но чего вы могли ожидать? Мэр взвалил все на свои плечи. У него не очень хороший вкус. Бедный Туваш! и он даже полностью лишен того, что называется гениальностью искусства”.
  Тем временем Родольф вместе с мадам Бовари поднялись на второй этаж ратуши, в “зал заседаний”, и, поскольку там было пусто, он заявил, что там им будет удобнее любоваться зрелищем. Он взял три табурета от круглого стола под бюстом монарха и, поднеся их к одному из окон, они сели друг подле друга.
  На платформе поднялась суматоха, продолжительный шепот, долгие переговоры. Наконец советник встал. Теперь они знали, что его зовут Левен, и в толпе это имя передавалось от одного к другому. Просмотрев несколько страниц и склонившись над ними, чтобы лучше видеть, он начал:
  “Джентльмены! Позвольте мне, прежде всего (прежде чем обратиться к вам о цели нашей сегодняшней встречи, и я уверен, что вы все разделяете это чувство), позвольте мне, говорю я, отдать дань уважения высшей администрации, правительству, монарху, благородным людям, нашему суверену, этому возлюбленному королю, для которого ни одна отрасль общественного или частного процветания не является безразличной, и который такой твердой и мудрой рукой направляет колесницу государства среди непрекращающихся опасностей штормового моря, зная, более того, что это не так. как добиться того, чтобы мир уважали так же, как войну, промышленность, торговлю, сельское хозяйство и изобразительное искусство?”
  - Мне следовало бы, - сказал Родольф, - вернуться немного назад.
  - Почему? - спросила Эмма.
  Но в этот момент голос советника поднялся до необычайной высоты. Он провозгласил:
  “Сейчас уже не то время, джентльмены, когда гражданские раздоры обескровливали наши общественные места, когда домовладелец, бизнесмен, сам рабочий, засыпая ночью мирным сном, дрожал, как бы его внезапно не разбудил шум набата с зажигательной смесью, когда самые подрывные доктрины дерзко подрывали основы”.
  — Ну, кто-нибудь там, внизу, может увидеть меня, - продолжал Родольф, - тогда мне пришлось бы две недели придумывать предлоги, а с моей дурной репутацией...
  - О, вы клевещете на себя, - сказала Эмма.
  “ Нет! Это ужасно, уверяю вас.
  “Но, господа, ” продолжал советник, “ если, изгнав из своей памяти воспоминание об этих печальных картинах, я обращу свой взор обратно к действительному положению нашей дорогой страны, что я там увижу? Повсюду процветают торговля и искусства; повсюду новые средства связи, подобно множеству новых артерий в теле государства, устанавливают внутри него новые отношения. Наши великие промышленные центры восстановили всю свою активность; религия, ставшая более консолидированной, улыбается во всех сердцах; наши порты переполнены, доверие возрождено, и Франция снова дышит!”
  “Кроме того, - добавил Родольф, - возможно, с точки зрения всего мира они правы”.
  “Каким образом?” - спросила она.
  “Что?” - воскликнул он. “Разве ты не знаешь, что есть души, которые постоянно подвергаются мучениям? Им поочередно нужны мечты и действия, самые чистые страсти и самые бурные радости, и поэтому они предаются всевозможным фантазиям, безумствам”.
  Затем она посмотрела на него, как смотрят на путешественника, побывавшего в чужих краях, и продолжила:
  “У нас нет даже этого развлечения, у нас, бедных женщин!”
  “Печальное развлечение, потому что в нем нет счастья”.
  “ Но его когда-нибудь найдут? - спросила она.
  “Да, однажды это произойдет”, - ответил он.
  “И это то, что вы поняли”, - сказал советник.
  “Вы, фермеры, сельскохозяйственные рабочие! вы, тихоокеанские пионеры работы, которая всецело принадлежит цивилизации! вы, люди прогресса и морали, вы поняли, говорю я, что политические бури еще более опасны, чем атмосферные потрясения!”
  “ Это приходит однажды, ” повторил Родольф, “ внезапно, когда человек уже отчаялся в этом. Затем горизонт расширяется; как будто голос кричит: ‘Это здесь!’ Вы чувствуете потребность доверить всю свою жизнь, отдать все, пожертвовать всем этому существу. Нет необходимости в объяснениях; они понимают друг друга. Они видели друг друга во сне!”
  (И он посмотрел на нее.) “В общем, вот оно, это столь желанное сокровище, здесь, перед тобой. Оно блестит, оно вспыхивает; и все же человек все еще сомневается, он не верит в это; он остается ослепленным, как будто вышел из железной тьмы на свет”.
  Закончив, Родольф соразмерил действие со словом. Он провел рукой по лицу, как человек, у которого кружится голова. Затем он позволил ей упасть на руку Эммы. Она забрала свою.
  “ И кого бы это удивило, джентльмены? Только тот, кто настолько слеп, настолько погружен (я не боюсь этого сказать), настолько погряз в предрассудках другого века, что все еще неправильно понимает дух земледельческого населения. В самом деле, где можно найти больше патриотизма, чем в деревне, большую преданность общественному благу, одним словом, больше интеллекта? И, джентльмены, я имею в виду не тот поверхностный интеллект, тщеславное украшение праздных умов, а скорее тот глубокий и уравновешенный интеллект, который прежде всего стремится к полезным целям, способствуя таким образом всеобщему благу, общему улучшению положения и поддержке государства, рожденный из уважения к закону и исполнения долга ...
  “ Ах! опять! - воскликнул Родольф. “ Вечно ‘долг’. Меня тошнит от этого слова. Это куча старых болванов во фланелевых жилетах и старух с грелками для ног и четками, которые постоянно бубнят нам в уши ‘Долг, долг!’ Ах, ей-богу! долг человека - чувствовать великое, ценить прекрасное и не принимать все условности общества с тем позором, который оно нам навязывает”.
  — И все же ... все же ... — возразила г-жа Бовари.
  “Нет, нет! Зачем взывать к страстям? Разве они не единственная прекрасная вещь на земле, источник героизма, энтузиазма, поэзии, музыки, искусства, одним словом, всего?”
  - Но человек должен, - сказала Эмма, - в какой-то степени склониться перед мнением мира и принять его моральный кодекс.
  “Ах! но их двое”, - ответил он. “Мелкое, условное, присущее людям, то, что постоянно меняется, что так громко кричит, что вызывает такой переполох здесь, внизу, на земле земной, подобно массе слабоумных, которых вы видите там, внизу. Но другое, вечное, находится вокруг нас и выше, подобно окружающему нас ландшафту и голубым небесам, которые дают нам свет”.
  Месье Левен только что вытер рот носовым платком. Он продолжал:
  “ И что я должен делать здесь, джентльмены, указывая вам на использование сельского хозяйства? Кто удовлетворяет наши потребности? Кто обеспечивает нас средствами к существованию? Разве это не земледелец? Земледелец, джентльмены, который, засевая трудолюбивой рукой плодородные борозды страны, выращивает зерно, которое, будучи измельченным, превращается в порошок с помощью хитроумных машин, выходит оттуда под названием муки, а оттуда транспортируется в наши города и вскоре попадает к пекарю, который превращает его в пищу как для бедных, так и для богатых. Опять же, разве не земледелец откармливает для нашей одежды свои обильные стада на пастбищах? Ибо как нам одеться, как прокормиться без земледельца? И, джентльмены, стоит ли вообще заходить так далеко за примерами? Кто не задумывался часто обо всех тех важных вещах, которые мы получаем от этого скромного животного, украшения птичьих дворов, которое одновременно обеспечивает нас мягкой подушкой для постели, сочным мясом для стола и яйцами? Но я никогда не закончил бы, если бы стал перечислять один за другим все различные продукты, которыми хорошо возделанная земля, подобно щедрой матери, щедро одаривает своих детей. Здесь это виноградная лоза, в другом месте яблоня для приготовления сидра, там кольза, дальше - сыры и лен. Джентльмены, давайте не будем забывать о флаксе, который добился таких больших успехов за последние годы и на который я особо обращу ваше внимание”.
  Ему не было необходимости называть это, потому что рты всех собравшихся были широко открыты, словно для того, чтобы впитать его слова. Туваче, стоявший рядом с ним, слушал его с вытаращенными глазами. Месье Дерозере время от времени тихонько прикрывал веки, а дальше химик, зажав своего сына Наполеона между колен, прикладывал руку к уху, чтобы не упустить ни единого слога. Подбородки других членов жюри медленно поднялись и опустились в своих жилетах в знак одобрения. Пожарные у подножия платформы оперлись на штыки, а Бине неподвижно стоял, расставив локти и подняв острие сабли. Возможно, он и слышал, но уж точно ничего не мог видеть из-за опустившегося на нос забрала шлема. У его помощника, младшего сына месье Тюваша, был платок побольше, потому что он был огромен и покачивался на голове, из-под него выглядывал кончик хлопчатобумажного шарфа. Он улыбался под ней с совершенно детской нежностью, и на его бледном личике, с которого стекали капли, было выражение удовольствия и сонливости.
  Площадь до самых домов была запружена людьми. Можно было видеть людей, облокотившихся на витрины, других, стоящих в дверях, а Джастин, стоявший перед аптекой, казалось, был совершенно ошеломлен тем, на что он смотрел. Несмотря на воцарившуюся тишину, голос месье Левена затерялся в воздухе. До вас доносились обрывки фраз, прерываемые то тут, то там скрипом стульев в толпе; затем вы внезапно слышали протяжное мычание быка или блеяние ягнят, которые отвечали друг другу на углах улиц. На самом деле, пастухи загнали своих животных так далеко, что те время от времени мычали, срывая языками какие-то клочки листвы, которые свисали у них изо рта.
  Родольф подошел ближе к Эмме и сказал ей тихим голосом, быстро:
  “Разве этот мировой заговор не возмущает вас? Есть ли хоть одно чувство, которое он не осуждает? Самые благородные инстинкты, самые чистые симпатии преследуются, на них клевещут; и если, наконец, две бедные души все-таки встречаются, все так организовано, что они не могут слиться воедино. И все же они предпримут попытку; они будут махать крыльями; они будут звать друг друга. О! неважно. Рано или поздно, через шесть месяцев, через десять лет, они сойдутся, полюбят друг друга, ибо так распорядилась судьба, и они рождены друг для друга”.
  Его руки были сложены на коленях, и, таким образом, подняв лицо к Эмме, он пристально посмотрел на нее. Она заметила в его глазах маленькие золотистые морщинки, расходящиеся от черных зрачков; она даже почувствовала аромат помады, которая придавала его волосам блеск.
  Затем ее охватила слабость; она вспомнила виконта, который вальсировал с ней в Вобьессаре, и его борода источала, как этот воздух, аромат ванили и цитрона, и машинально она полуприкрыла глаза, чтобы лучше вдыхать его. Но, делая это движение, откинувшись на спинку стула, она увидела вдалеке, прямо на линии горизонта, старый дилижанс “Хирондель”, который медленно спускался с холма Ле, волоча за собой длинный шлейф пыли. Именно в этом желтом экипаже Леон так часто возвращался к ней, и этим путем он уехал навсегда. Ей показалось, что она видит его напротив, в его окнах; потом все смешалось; сгустились тучи; ей показалось, что она снова кружится в вальсе под светом люстр под руку с виконтом, и что Леон недалеко, что он приближается; и все же все это время она ощущала запах головы Родольфа рядом с собой. Эта сладость ощущения пронзила ее прежние желания, и они, подобно песчинкам под порывом ветра, закружились взад и вперед в тонком дуновении аромата, наполнявшего ее душу. Она несколько раз широко раскрыла ноздри, чтобы вдохнуть свежесть плюща, обвивающего капители. Она сняла перчатки, вытерла руки, затем обмахнула лицо носовым платком, в то время как сквозь стук в висках слышала ропот толпы и голос советника, произносящего свои фразы нараспев. Он сказал: “Продолжайте, проявляйте настойчивость; не слушайте ни советов рутины, ни чересчур поспешных советов опрометчивого эмпиризма.
  “Приложите все усилия, прежде всего, к улучшению почвы, к получению хорошего навоза, к развитию пород лошадей, крупного рогатого скота, овец и поросят. Пусть эти представления станут для вас мирными аренами, где победитель, покидая их, протянет руку побежденному и побратается с ним в надежде на больший успех. И вы, престарелые слуги, скромные слуги, чей тяжкий труд ни одно правительство до сего дня не принимало во внимание, приходите сюда, чтобы получить награду за ваши молчаливые добродетели, и будьте уверены, что государство отныне не спускает с вас глаз; что оно поощряет вас, защищает вас; что оно удовлетворит ваши справедливые требования и облегчит, насколько это возможно, бремя ваших болезненных жертв ”.
  Затем месье Левен сел; месье Дерозере встал, начиная новую речь. Возможно, его речь была не такой витиеватой, как у советника, но она зарекомендовала себя более прямым стилем, то есть более специальными знаниями и более возвышенными соображениями. Таким образом, восхваление правительства занимало в нем меньше места; религия и сельское хозяйство - больше. Он показал в нем отношения этих двоих и то, как они всегда вносили вклад в развитие цивилизации. Рудольф и мадам Бовари говорили о снах, предчувствиях, магнетизме. Возвращаясь к колыбели общества, оратор описал те жестокие времена, когда люди питались желудями в глубине лесов. Затем они отказались от звериных шкур, оделись в одежду, возделали землю, посадили виноградную лозу. Было ли это благом, и не было ли в этом открытии больше вреда, чем выгоды? Месье Дерозере поставил перед собой эту задачу. От магнетизма Родольф мало-помалу перешел к симпатиям, и пока президент цитировал Цинцинната и его плуг, Диоклетиана, сажающего капусту, и императоров Китая, открывающих новый год посевом семян, молодой человек объяснял молодой женщине, что причина этой непреодолимой привлекательности кроется в каком-то предыдущем состоянии существования.
  “Итак, мы, - сказал он, - почему мы познакомились друг с другом? Какой случай пожелал этого? Это было потому, что через бесконечность, подобно двум потокам, которые текут только для того, чтобы объединиться, наши особые наклонности разума вели нас навстречу друг другу ”.
  И он схватил ее за руку; она не отдернула ее.
  “За хорошее ведение сельского хозяйства в целом!” - воскликнул президент.
  - Например, только что, когда я был у тебя дома.
  “Месье Бизе из Квинкампуа”.
  - Знал ли я, что мне следует сопровождать вас?
  -Семьдесят франков.
  “Сто раз я хотел уйти; и я последовал за тобой — я остался”.
  “Навоз!”
  “И я останусь здесь сегодня вечером, завтра, во все остальные дни, на всю свою жизнь!”
  “Месье Карону из Аргейля - золотую медаль!”
  - Потому что я никогда ни в чьем обществе не находил такого совершенного очарования.
  “Месье Бэну из Живри-Сен-Мартена”.
  - И я унесу с собой память о тебе.
  -За мериносового барана!
  “Но ты забудешь меня; я исчезну, как тень”.
  “Месье Бело из Нотр-Дама”.
  “ О нет! Я буду чем-то значимым в твоих мыслях, в твоей жизни, не так ли?
  “Свиной расы; призы — равными, Господа. Leherisse и Cullembourg, шестьдесят франков!”
  Родольф сжимал ее руку и чувствовал, что она вся теплая и трепещет, как пойманная голубка, которая хочет улететь; но то ли она пыталась отнять ее, то ли отвечала на его пожатие, но она сделала движение пальцами. Он воскликнул —
  “О, я благодарю тебя! Ты не отталкиваешь меня! Ты хороший! Ты понимаешь, что я твоя! Дай мне посмотреть на тебя, дай мне созерцать тебя!”
  Порыв ветра, ворвавшийся в окно, взъерошил скатерть на столе, и на площади под ним все большие чепцы крестьянских женщин взметнулись вверх, как крылья порхающих белых бабочек.
  “Использование жмыха”, - продолжил президент. Он торопливо продолжал: “Фламандский навоз -выращивание льна -дренаж -долгосрочная аренда -домашняя прислуга”.
  Родольф больше ничего не говорил. Они посмотрели друг на друга. Непреодолимое желание заставило их сухие губы задрожать, и устало, без усилий, их пальцы переплелись.
  “Катрин Никез Элизабет Леру из Сассето-ла-Герьер, за пятьдесят четыре года службы на одной ферме, серебряная медаль стоимостью двадцать пять франков!”
  - Где Кэтрин Леру? - повторил советник.
  Она не представилась, и было слышно, как голоса перешептываются:
  “Поднимайся!”
  “Не бойся!”
  “О, какая же она глупая!”
  “Ну что, она там?” - воскликнул Туваче.
  - Да, вот она.
  - Тогда пусть она поднимется!
  Затем на платформу вышла маленькая старушка с робкой осанкой, которая, казалось, съежилась в своей бедной одежде. На ногах у нее были тяжелые деревянные башмаки, а с бедер свисал большой синий фартук. Ее бледное лицо, обрамленное чепцом без полей, было более морщинистым, чем увядшее красноватое яблоко. А из рукавов ее красной куртки выглядывали две большие руки с узловатыми суставами, пыль амбаров, поташ от стирки, шерстяной жир так покрыли их коркой, огрубили, затвердели, что они казались грязными, хотя их ополаскивали чистой водой; и в результате долгой службы они оставались полуоткрытыми, словно сами смиренно свидетельствовали о стольких перенесенных страданиях. Что-то от монашеской суровости придавало достоинство ее лицу. Ничто из печали или эмоций не смягчало этот бледный взгляд. Постоянно живя с животными, она заразилась их немотой и спокойствием. Это был первый раз, когда она оказалась посреди такой большой компании, и, внутренне напуганная флагами, барабанами, джентльменами во фраках и орденом советника, она стояла неподвижно, не зная, наступать ей или убегать, и почему толпа толкает ее, а присяжные улыбаются ей.
  Так предстал перед этими сияющими буржуа этот полувековой период рабства.
  “Подойдите, достопочтенная Катрин Никез Элизабет Леру!” - сказал советник, взявший у президента список лауреатов; и, посмотрев поочередно на листок бумаги и на старую женщину, он повторил отеческим тоном— “Подойдите! приближайтесь!”
  “Ты что, глухая?” - спросила Туваче, ерзая в кресле; и он начал кричать ей в ухо: “Пятьдесят четыре года службы. Серебряная медаль! Двадцать пять франков! Для тебя!
  Затем, когда ей вручили медаль, она посмотрела на нее, и улыбка блаженства озарила ее лицо; и когда она уходила, они слышали, как она бормотала: “Я отдам ее нашему дому исцеления, чтобы они отслужили за меня несколько месс!”
  - Какой фанатизм! - воскликнул аптекарь, наклоняясь к нотариусу.
  Собрание закончилось, толпа разошлась, и теперь, когда речи были зачитаны, каждый вернулся на свое место, и все вернулось на круги своя; хозяева запугивали слуг, а те били животных, ленивых победителей, возвращавшихся в стойла с зеленой короной на рогах.
  Однако национальные гвардейцы поднялись на второй этаж ратуши с булочками, насаженными на штыки, а барабанщик батальона нес корзину с бутылками. Госпожа Бовари взяла Родольфа под руку; он проводил ее до дома; они расстались у ее дверей; затем он в одиночестве прогулялся по лугу, ожидая начала банкета.
  Пир был долгим, шумным, плохо обслуживался; гостей было так много, что они едва могли пошевелить локтями, а узкие доски, из которых были сделаны формы, почти ломались под их весом. Они ели с аппетитом. Каждый наедался за свой счет. На каждом лбу выступил пот, и белесый пар, похожий на пар ручья осенним утром, поплыл над столом между висячими лампами. Родольф, прислонившись к ситцевой обивке палатки, так увлеченно думал об Эмме, что ничего не слышал. Позади него на траве слуги расставляли грязные тарелки, его соседи разговаривали; он не отвечал им; они наполнили его бокал, и в его мыслях воцарилась тишина, несмотря на нарастающий шум. Он мечтал о том, что она сказала, о линии ее губ; ее лицо, как в волшебном зеркале, отражалось в бляхах киверов, складки ее платья ниспадали по стенам, и дни любви разворачивались перед ним в бесконечности будущего.
  Он снова увидел ее вечером, во время фейерверка, но она была со своим мужем, мадам Оме, и аптекарем, которого беспокоила опасность шальных ракет, и он каждую минуту покидал компанию, чтобы пойти дать какой-нибудь совет Бине.
  Пиротехнические изделия, отправленные месье Тювашу, из-за чрезмерной осторожности были заперты в его подвале, и поэтому отсыревший порох не загорелся, а основная декорация, которая должна была изображать дракона, кусающего себя за хвост, полностью провалилась. Время от времени загоралась скудная римская свеча; тогда из разинувшей рты толпы раздавался крик, который смешивался с плачем женщин, чьи талии сжимали в темноте. Эмма молча прижалась к плечу Чарльза; затем, подняв подбородок, она стала наблюдать за светящимися лучами ракет на фоне темного неба. Родольф пристально посмотрел на нее в свете горящих фонарей.
  Они погасли один за другим. На небе засияли звезды. Несколько раз прошел дождь. Она повязала фичу на непокрытую голову.
  В этот момент от гостиницы отъехала карета советника.
  Его кучер, который был пьян, внезапно задремал, и издалека, над капотом, между двумя фонарями, можно было разглядеть массу его тела, которое раскачивалось справа налево в такт движениям колес.
  “Поистине, ” сказал аптекарь, “ следует самым строгим образом бороться с пьянством! Я хотел бы видеть еженедельно у дверей ратуши на специальной доске * имена всех тех, кто в течение недели находился в состоянии алкогольного опьянения. Кроме того, что касается статистики, то таким образом у нас были бы, так сказать, общедоступные записи, к которым можно было бы обратиться в случае необходимости. Но извините меня!”
  *Специально для этого.
  И он снова побежал к капитану. Тот собирался еще раз взглянуть на свой токарный станок.
  — Может быть, вы не поступите плохо, - сказал ему Омэ, - если пошлете кого-нибудь из своих людей или отправитесь сами...
  “Оставьте меня в покое!” - ответил сборщик налогов. “Все в порядке!”
  “ Не беспокойтесь, ” сказал аптекарь, вернувшись к своим друзьям. - Господин Бине заверил меня, что приняты все меры предосторожности. Искр не упало; насосы полны. Давайте отправимся отдыхать”.
  “Ma foi! Я хочу этого, ” сказала мадам Оме, широко зевая. “Но не бери в голову, у нас был прекрасный день для нашего праздника”.
  Родольф повторил тихим голосом и с нежностью в глазах: “О да! очень красивая!”
  И, поклонившись друг другу, они разошлись.
  Два дня спустя в “Финале Руана” появилась длинная статья об этом шоу. Омэ сочинил ее с воодушевлением уже на следующее утро.
  “Зачем эти фестоны, эти цветы, эти гирлянды? Куда спешит эта толпа, подобно волнам бушующего моря, под потоками тропического солнца, изливающего свой жар на наши головы?”
  Затем он заговорил о положении крестьян. Конечно, правительство делало много, но недостаточно. “Мужайтесь! ” взывал он к нему. “ необходимы тысячи реформ; давайте осуществим их!” Затем, коснувшись появления члена совета, он не забыл ни ”воинственный вид нашего ополчения“, ни "наших самых веселых деревенских девушек”, ни “лысых стариков, похожих на патриархов, которые были там, и у некоторых из которых, остатков наших фаланг, все еще билось сердце при мужественном звуке барабанов”. Он назвал себя одним из первых членов жюри и даже обратил внимание в заметке на тот факт, что месье Омэ, химик, отправил мемуары о сидре в сельскохозяйственное общество.
  Когда дело дошло до раздачи призов, он изобразил радость призеров в дифирамбических строфах. “Отец обнял сына, брат - брата, муж - свою супругу. Не один из них с гордостью демонстрировал свою скромную медаль; и, без сомнения, вернувшись домой к своей хорошей хозяйке, он, плача, повесил ее на скромные стены своей кроватки.
  Около шести часов на банкете, устроенном на лугу месье Лигара, собрались главные действующие лица праздника. Здесь царило величайшее радушие. Были произнесены разные тосты: месье Левен - за короля; месье Тюваш - за префекта; месье Дерозере - за сельское хозяйство; месье Омэ - за промышленность и изящные искусства, этих сестер-близнецов; месье Леплиши - за Прогресс. Вечером воздух внезапно озарился ярким фейерверком. Можно было бы назвать это настоящим калейдоскопом, настоящей оперной сценой; и на мгновение нашему маленькому местечку могло показаться, что оно перенеслось в грезы из "Тысячи и одной ночи’. Позвольте нам заявить, что никакое неблагоприятное событие не помешало этой семейной встрече ”. И он добавил: “Было отмечено только отсутствие духовенства. Без сомнения, священники понимают прогресс по-другому. Как вам будет угодно, господа последователи Лойолы!”
  OceanofPDF.com
  Глава Девятая
  Содержание
  Прошло шесть недель. Родольф больше не приходил. Наконец однажды вечером он появился.
  На следующий день после шоу он сказал себе: “Мы не должны возвращаться слишком рано; это было бы ошибкой”.
  И в конце недели он ушел на охоту. После охоты он подумал, что уже слишком поздно, и тогда он рассуждал так:
  “Если она полюбила меня с первого дня, то, должно быть, из нетерпения увидеть меня снова, любит меня еще больше. Давайте продолжим в том же духе!”
  И он понял, что его расчет был верен, когда, войдя в комнату, увидел, как побледнела Эмма.
  Она была одна. День клонился к вечеру. Муслиновые занавески на окнах сгущали сумерки, и позолота барометра, на который падали солнечные лучи, сверкала в зеркале между сетками кораллов.
  Родольф остался стоять, и Эмма едва ответила на его первые условные фразы.
  “Я, ” сказал он, “ был занят. Я был болен”.
  - Серьезно? - воскликнула она.
  - Ну, - сказал Родольф, присаживаясь рядом с ней на скамеечку для ног, - нет, это потому, что я не хотел возвращаться.
  -Почему? -спросиля
  - Неужели ты не догадываешься?
  Он снова посмотрел на нее, но так пристально, что она опустила голову и покраснела. Он продолжал:
  -Эмма!-позваля
  - Сэр, - сказала она, немного отстраняясь.
  -Ах! вы видите, ” ответил он печальным голосом, - что я был прав, не вернувшись; ибо это имя, это имя, которое наполняет всю мою душу и которое вырвалось у меня, вы запрещаете мне произносить! Мадам Бовари! почему весь мир называет вас так! Кроме того, это не ваше имя, это имя другого человека!”
  Он повторил: “О другой!” И закрыл лицо руками.
  “Да, я думаю о тебе постоянно. Воспоминание о тебе приводит меня в отчаяние. Ах! прости меня! Я покину тебя! Прощай! Я уеду далеко, так далеко, что вы никогда больше не услышите обо мне; и все же — сегодня — я не знаю, какая сила толкнула меня к вам. Ибо человек не борется с Небесами; он не может устоять перед улыбкой ангелов; он увлечен тем, что прекрасно, очаровательно, восхитительно”.
  Это был первый раз, когда Эмма слышала такие слова, обращенные к себе, и ее гордость, как у человека, который отдыхает, купаясь в тепле, мягко и полно раскрылась от этого сияющего языка.
  “Но если бы я не пришел, ” продолжал он, “ если бы я не смог увидеть тебя, по крайней мере, я долго смотрел на все, что тебя окружает. Ночью - каждую ночь - я вставал; я приходил сюда; я смотрел на твой дом, на его мерцание в лунном свете, на деревья в саду, покачивающиеся перед твоим окном, и на маленькую лампу, отблеск которой пробивался сквозь оконные стекла в темноте. Ах, вы никогда не знали, что там, так близко от вас, так далеко от вас, был бедняга!
  Она повернулась к нему со всхлипом.
  - О, ты молодец! - сказала она.
  “ Нет, я люблю тебя, вот и все! Ты в этом не сомневаешься! Скажи мне — одно слово, только одно слово!
  И Родольф незаметно соскользнул со скамеечки для ног на землю; но тут из кухни послышался стук деревянных башмаков, и он заметил, что дверь в комнату не закрыта.
  “ Как было бы любезно с вашей стороны, ” продолжал он, вставая, “ если бы вы удовлетворили мою прихоть. Он должен был осмотреть ее дом; он хотел это знать; и мадам Бовари, не видя возражений, они оба встали, когда вошел Шарль.
  - Доброе утро, доктор, - поздоровался с ним Родольф.
  Доктор, польщенный этим неожиданным титулом, разразился подобострастными фразами. Собеседник воспользовался этим, чтобы немного взять себя в руки.
  “Мадам разговаривала со мной, - сказал он затем, - о своем здоровье”.
  Чарльз прервал его; у него действительно была тысяча тревог; у его жены снова начиналось учащенное сердцебиение. Затем Родольф спросил, не будет ли полезно покататься верхом.
  “ Конечно! превосходно! как раз то, что надо! Есть идея! Тебе следует ее реализовать.
  И поскольку она возразила, что у нее нет лошади, месье Родольф предложил ей свою. Она отказалась от его предложения; он не настаивал. Затем, чтобы объяснить свой визит, он сказал, что его пахарь, человек кровопускания, все еще страдает головокружением.
  - Я позвоню, - сказал Бовари.
  “ Нет, нет! Я пришлю его к вам; мы приедем; так вам будет удобнее.
  “ А! очень хорошо! Благодарю вас.
  И, как только они остались одни, спросил: - Почему бы вам не принять любезное предложение месье Буланже?
  Она напустила на себя угрюмый вид, придумала тысячу оправданий и, наконец, заявила, что, возможно, это будет выглядеть странно.
  “ А мне-то какое до этого дело? ” сказал Чарльз, делая пируэт. “ Здоровье превыше всего! Ты ошибаешься”.
  - А как, по-твоему, я могу ездить верхом, если у меня нет привычки?
  “Вы должны заказать один”, - ответил он.
  Костюм для верховой езды определил ее решение.
  Когда костюм был готов, Шарль написал месье Буланже, что его жена в полном его распоряжении и что они рассчитывают на его добродушие.
  На следующий день в полдень Родольф появился у дверей Шарля с двумя верховыми лошадьми. У одного были розовые розетки в ушах и боковое седло из оленьей кожи.
  Родольф надел высокие мягкие сапоги, сказав себе, что, без сомнения, она никогда не видела ничего подобного. На самом деле, Эмма была очарована его видом, когда он стоял на лестничной площадке в своем великолепном бархатном сюртуке и белых вельветовых бриджах. Она была готова; она ждала его.
  Джастин сбежал из аптеки, чтобы посмотреть, как она начнет, и аптекарь тоже вышел. Он давал месье Буланже небольшой полезный совет.
  “ Несчастный случай случается так легко. Будьте осторожны! Ваши лошади, возможно, норовисты.
  Она услышала какой-то шум наверху; это Фелисите барабанила по оконным стеклам, чтобы позабавить маленькую Берту. Девочка послала ей воздушный поцелуй; мать ответила взмахом хлыста.
  “ Приятной прогулки! ” воскликнул г-н Оме. “ Благоразумие! прежде всего, благоразумие! И он взмахнул газетой, увидев, что они исчезли.
  Как только он коснулся земли, лошадь Эммы пустилась галопом.
  Родольф скакал рядом с ней. Время от времени они обменивались парой слов. Ее фигура слегка согнулась, рука была высоко поднята, а правая вытянута, она отдалась ритму движения, от которого покачивалась в седле. У подножия холма Родольф дал волю своей лошади; они пустились вскачь, затем на вершине лошади внезапно остановились, и ее большая голубая вуаль упала на лицо.
  Было начало октября. Над землей висел туман. Туманные облака парили на горизонте между очертаниями холмов; другие, разорванные на части, всплывали и исчезали. Иногда сквозь разрыв в облаках, под лучом солнечного света, издалека проглядывали корни Ионвиля с садами у кромки воды, дворами, стенами и церковным шпилем. Эмма полуприкрыла глаза, чтобы разглядеть свой дом, и никогда еще эта бедная деревушка, в которой она жила, не казалась ей такой маленькой. С высоты, на которой они находились, вся долина казалась огромным бледным озером, испускающим в воздух свой пар. Группы деревьев тут и там выделялись, как черные скалы, а высокие ряды тополей, возвышавшиеся над туманом, были похожи на берег, колеблемый ветром.
  Сбоку, на газоне между соснами, в теплой атмосфере мерцал коричневый огонек. Земля, красноватая, как табачная пудра, заглушала шум их шагов, и лошади на ходу пинали подковами опавшие еловые шишки перед собой.
  Так Родольф и Эмма пошли вдоль опушки леса. Время от времени она отворачивалась, чтобы избежать его взгляда, и тогда видела только ряды сосновых стволов, от монотонной череды которых у нее немного кружилась голова. Лошади тяжело дышали, кожа седел поскрипывала.
  Как раз в тот момент, когда они входили в лес, выглянуло солнце.
  - Да хранит нас Бог! - воскликнул Родольф.
  - Ты так думаешь? - спросила она.
  “ Вперед! вперед! - продолжал он.
  Он “цокнул” языком. Два зверя пустились рысью.
  Длинные придорожные папоротники застряли в стремени Эммы.
  Родольф наклонился вперед и снял их, пока они ехали. В другой раз, чтобы раздвинуть ветки, он проходил рядом с ней, и Эмма чувствовала, как его колено касается ее ноги. Небо теперь было голубым, листья больше не шевелились. Там были поляны, полные цветущего вереска, и участки фиалок чередовались с беспорядочными участками деревьев, которые были серого, палевого или золотистого цвета, в зависимости от характера их листьев. Часто в чаще слышалось хлопанье крыльев или хриплый, тихий крик воронов, улетающих в заросли дубов.
  Они спешились. Родольф привязал лошадей. Она пошла впереди по мху между дорожками. Но длинное одеяние мешало ей, хотя она и придерживала его за юбку, и Родольф, шедший позади нее, увидел между черной тканью и черной туфлей тонкий белый чулок, который показался ему частью ее наготы.
  Она остановилась. - Я устала, - сказала она.
  “Ну же, попробуй еще раз”, - продолжал он. “Мужайся!”
  Затем, пройдя еще несколько сотен шагов, она снова остановилась, и сквозь вуаль, сбившуюся набок с мужской шляпы на бедра, ее лицо приобрело голубоватую прозрачность, как будто она плыла под лазурными волнами.
  - Но куда мы направляемся? - спросил я.
  Он не ответил. Она прерывисто дышала. Родольф огляделся, покусывая ус. Они вышли на более просторное место, где была вырублена роща. Они сели на ствол упавшего дерева, и Родольф заговорил с ней о своей любви. Он не стал пугать ее комплиментами. Он был спокоен, серьезен, меланхоличен.
  Эмма слушала его, опустив голову, и ворошила деревяшки на земле кончиком ноги. Но при словах: “Разве наши судьбы теперь не едины?”
  “О нет!” - ответила она. “Ты это прекрасно знаешь. Это невозможно!” Она поднялась, чтобы уйти. Он схватил ее за запястье. Она остановилась. Затем, несколько мгновений глядя на него влюбленным и влажным взглядом, она поспешно сказала :
  “ Ах! не говори больше об этом! Где лошади? Пойдем обратно.
  Он сделал жест гнева и раздражения. Она повторила:
  “ Где лошади? Где лошади?
  Затем, улыбаясь странной улыбкой, с неподвижным зрачком и стиснутыми зубами, он двинулся вперед, протягивая руки. Она, дрожа, отпрянула. Она пробормотала:
  “ О, ты пугаешь меня! Ты делаешь мне больно! Отпусти меня!
  “ Если это необходимо, ” продолжал он, и лицо его изменилось; он снова стал почтительным, ласковым, робким. Она подала ему руку. Они пошли обратно. Он сказал ...
  “ Что с вами случилось? Почему? Я не понимаю. Вы, без сомнения, ошиблись. В моей душе ты как Мадонна на пьедестале, в месте возвышенном, безопасном, безупречном. Но мне нужно, чтобы ты жила! Мне нужны твои глаза, твой голос, твоя мысль! Будь моим другом, моей сестрой, моим ангелом!”
  И он обнял ее за талию. Она слабо попыталась высвободиться. Так он поддерживал ее, пока они шли.
  Но они услышали, как две лошади щиплют листья.
  “ О! одну минуту! - сказал Родольф. “ Не отпускайте нас! Останьтесь!
  Он увлек ее дальше, к небольшому озеру, где ряска отливала зеленью на воде. Увядшие водяные лилии неподвижно лежали между камышами. При звуке их шагов в траве лягушки отпрыгивали, чтобы спрятаться.
  “Я не права! Я не права!” - сказала она. “Я сошла с ума, слушая тебя!”
  “ Почему? Эмма! Эмма!
  - О, Родольф! - медленно произнесла молодая женщина, опираясь на его плечо.
  Ткань ее платья зацепилась за бархат его сюртука. Она запрокинула свою белую шею, вздыхая, и, дрожа, в слезах, с долгой дрожью, пряча лицо, она отдалась ему —
  Опускались ночные тени; горизонтальное солнце, пробивающееся между ветвями, слепило глаза. Тут и там вокруг нее, в листьях или на земле, дрожали светящиеся пятна, как будто колибри, летающие вокруг, разбросали свои перья. Повсюду царила тишина; казалось, что-то сладостное исходит от деревьев; она чувствовала свое сердце, которое снова начало биться, и кровь, струящуюся по ее телу, как струя молока. Затем далеко, за лесом, на других холмах, она услышала неясный протяжный крик, голос, который задержался, и в тишине она услышала, как он сливается, как музыка, с последними пульсациями ее трепещущих нервов. Родольф с сигарой во рту чинил перочинным ножом одну из двух сломанных уздечек.
  Они вернулись в Ионвиль той же дорогой. На грязи они снова увидели рядом следы своих лошадей, те же заросли, те же камни в траве; ничто вокруг, казалось, не изменилось; и все же для нее произошло нечто более грандиозное, чем если бы горы сдвинулись со своих мест. Родольф время от времени наклонялся вперед и брал ее руку, чтобы поцеловать.
  Она была очаровательна верхом — прямая, с тонкой талией, упершись коленом в гриву лошади, ее лицо слегка раскраснелось от свежего воздуха в красноватом свете вечера.
  Въехав в Ионвиль, она заставила лошадь гарцевать на дороге. Люди смотрели на нее из окон.
  За ужином ее мужу показалось, что она хорошо выглядит, но она притворилась, что не расслышала его вопроса о том, как она прокатилась верхом, и осталась сидеть, положив локоть на край тарелки между двумя зажженными свечами.
  - Эмма! - позвал он.
  -Что? -спросиля
  “ Ну, я провела вторую половину дня у месье Александра. У него есть старый початок, все еще очень красивый, только немного с перебитыми коленками, и его можно купить, я уверен, за сотню крон. Он добавил: “И, думая, что это может понравиться вам, я заказал это — купил это. Правильно ли я поступил? Скажите мне?”
  Она кивнула головой в знак согласия; затем, четверть часа спустя ...
  - Ты куда-нибудь идешь сегодня вечером? - спросила она.
  “ Да. Почему?
  - О, ничего, ничего, моя дорогая!
  И как только она избавилась от Чарльза, она ушла и заперлась в своей комнате.
  Сначала она была ошеломлена; она увидела деревья, тропинки, канавы, Родольфа и снова почувствовала прикосновение его руки, под шелест листьев и свист тростника.
  Но когда она увидела себя в зеркале, то удивилась своему лицу. Никогда еще ее глаза не были такими большими, такими черными, такой бездонной глубины. Что-то неуловимое в ее внешности преобразило ее. Она повторила: “У меня есть любовник! любовник!” - радуясь этой идее, как будто у нее наступило второе половое созревание. Итак, наконец-то ей предстояло познать те радости любви, ту лихорадку счастья, в которой она отчаялась! Она вступала в мир чудес, где все было страстью, экстазом, безумием. Лазурная бесконечность окружала ее, высоты чувств искрились под ее мыслью, и обычное существование казалось лишь издалека, внизу, в тени, сквозь промежутки этих высот.
  Затем она вспомнила героинь книг, которые читала, и лирический легион этих неверных женщин запел в ее памяти голосом сестер, которые очаровали ее. Она стала, так сказать, действительной частью этих представлений и осуществила любовную мечту своей юности, увидев себя в этом типе влюбленных женщин, которым она так завидовала. Кроме того, Эмма испытывала удовлетворение от мести. Разве она недостаточно страдала? Но теперь она восторжествовала, и любовь, которую так долго сдерживали, вырвалась наружу бурными радостными всплесками. Она попробовала его без угрызений совести, без тревоги, без неприятностей.
  Следующий день прошел с новой сладостью. Они поклялись друг другу, что она расскажет ему о своих горестях. Родольф прервал ее поцелуями; и она, глядя на него из-под полуприкрытых век, попросила его снова называть ее по имени - сказать, что он любит ее. Они были в лесу, как и вчера, в сарае какого-то столяра. Стены были соломенными, а крыша такой низкой, что приходилось пригибаться. Они сидели бок о бок на подстилке из сухих листьев.
  С того дня они писали друг другу регулярно, каждый вечер. Эмма положила письмо в конце сада, у реки, в щель в стене. Родольф пришел за ним и положил туда другой, к которому она всегда придиралась как к слишком короткому.
  Однажды утром, когда Шарль ушел еще до рассвета, ее охватило желание немедленно увидеть Родольфа. Она быстро отправится в Ла-Юшетт, пробудет там час и снова вернется в Ионвиль, пока все еще будут спать. Эта мысль заставила ее задыхаться от желания, и вскоре она оказалась посреди поля, шагая быстрыми шагами, не оглядываясь назад.
  День только начинал рассветать. Эмма издалека узнала дом своего возлюбленного. Два его флюгера с голубиными хвостами чернели на фоне бледного рассвета.
  За двором фермы стояло отдельно стоящее здание, которое, по ее мнению, должно было быть замком, в который она вошла, — это было похоже на то, что двери при ее приближении широко распахнулись сами по себе. Большая прямая лестница вела в коридор. Эмма подняла щеколду на двери и вдруг в конце комнаты увидела спящего мужчину. Это был Родольф. Она вскрикнула.
  “ Ты здесь? Ты здесь? - повторил он. “ Как ты умудрилась прийти? Ах! у тебя платье мокрое.
  - Я люблю тебя, - ответила она, обвивая руками его шею.
  Эта первая смелая затея удалась, и теперь каждый раз, когда Чарльз рано уходил из дома, Эмма быстро одевалась и на цыпочках спускалась по ступенькам, ведущим к воде.
  Но когда настил для коров был поднят, ей пришлось идти вдоль стены вдоль реки; берег был скользким; чтобы не упасть, она ухватилась за пучки увядших желтоцветов. Затем она пошла через вспаханные поля, по которым тонула, спотыкаясь и путаясь в своих тонких туфлях. Ее шарф, повязанный вокруг головы, развевался на ветру на лугах. Она испугалась волов; она бросилась бежать; она прибежала, запыхавшись, с румяными щеками, и от всего ее тела исходил свежий аромат сока, зелени, открытого воздуха. В этот час Родольф еще спал. В его комнату словно вошло весеннее утро.
  Желтые занавески на окнах мягко пропускают тяжелый белесый свет. Эмма ощупывала себя, открывая и закрывая глаза, в то время как капли росы, свисавшие с ее волос, образовывали как бы топазовый ореол вокруг ее лица. Родольф, смеясь, привлек ее к себе и прижал к груди.
  Затем она осмотрела квартиру, выдвинула ящики столов, причесалась его расческой и посмотрела на себя в его зеркальце для бритья. Часто она даже зажимала в зубах большую трубку, которая лежала на столике у кровати, среди лимонов и кусочков сахара, рядом с бутылкой воды.
  Им потребовалось добрых четверть часа, чтобы попрощаться. Потом Эмма заплакала. Она хотела бы никогда не расставаться с Родольфом. Что-то более сильное, чем она сама, подтолкнуло ее к нему; настолько сильное, что однажды, увидев, что она неожиданно пришла, он нахмурился, словно кто-то вышел из себя.
  “ Что с тобой? - спросила она. “ Ты болен? Скажи мне!
  Наконец он с серьезным видом заявил, что ее визиты становятся неосторожными, что она компрометирует себя.
  OceanofPDF.com
  Глава Десятая
  Содержание
  Постепенно страхи Родольфа овладели ею. Сначала любовь опьянила ее, и она не думала ни о чем другом. Но теперь, когда он был необходим в ее жизни, она боялась потерять что-нибудь из этого или даже того, что это может быть нарушено. Вернувшись из его дома, она огляделась по сторонам, с тревогой наблюдая за каждой фигурой, мелькавшей на горизонте, и за каждым деревенским окном, из которого ее можно было увидеть. Она прислушалась к шагам, крикам, шуму плугов и резко остановилась, побелев и дрожа сильнее, чем листья осины, колышущиеся над головой.
  Однажды утром, возвращаясь таким образом, ей вдруг показалось, что она видит длинное дуло карабина, которое, казалось, было направлено на нее. Он торчал боком из маленькой кадки, наполовину зарытой в траву на краю канавы. Эмма, полуобморочная от ужаса, тем не менее пошла дальше, и из ванны, как Чертик из табакерки, вылез мужчина. У него были застегнутые до колен гетры, кепка, надвинутая на глаза, дрожащие губы и красный нос. Это был капитан Бине, подстерегавший диких уток в засаде.
  “Вам давно следовало крикнуть!” - воскликнул он. - “Когда видишь оружие, всегда нужно предупреждать”.
  Сборщик налогов таким образом пытался скрыть охвативший его испуг, поскольку приказ префектуры запрещал охоту на уток, кроме как на лодках, а месье Бине, несмотря на свое уважение к законам, нарушал их, и поэтому он каждую минуту ожидал появления сельской стражи. Но это беспокойство подогрело его удовольствие, и, лежа в ванне в полном одиночестве, он поздравил себя с удачей и со своей привлекательностью. При виде Эммы он, казалось, сбросил с плеч огромную тяжесть и сразу же вступил в разговор.
  “Это не тепло, это покалывает”.
  Эмма ничего не ответила. Он продолжал:
  - И ты так рано уходишь?
  “Да, - запинаясь, ответила она. - Я только что от няни, у которой находится мой ребенок”.
  “ А! очень хорошо! очень хорошо! Что касается меня, то я здесь, таким, каким вы меня видите, с рассвета; но погода такая душная, что если только не держать птицу на мушке ...
  - Добрый вечер, месье Бине, - прервала она его, поворачиваясь на каблуках.
  - К вашим услугам, мадам, - сухо ответил он и вернулся в ванну.
  Эмма пожалела, что так внезапно покинула налогового инспектора. Без сомнения, у него возникли бы неблагоприятные предположения. История о няне была наихудшим из возможных оправданий, поскольку все в Ионвиле знали, что маленькая Бовари целый год жила дома со своими родителями. Кроме того, в этом направлении никто не жил; эта тропинка вела только к Ла-Юшетт. Тогда Бине догадался бы, откуда она пришла, и не стал бы молчать; он заговорил бы, это было несомненно. Она оставалась до вечера, ломая голову над всеми мыслимыми лживыми планами, и постоянно имела перед глазами этого идиота с сумкой для игры.
  Чарльз после обеда, увидев ее мрачной, предложил, чтобы отвлечься, сводить ее в аптеку, и первым человеком, которого она увидела в магазине, снова был сборщик налогов. Он стоял перед стойкой, освещенный отблесками красной бутылки, и говорил:
  - Пожалуйста, дайте мне пол-унции купороса.
  “джастин, ” крикнул аптекарь, “ принеси нам серную кислоту. Затем обратился к Эмме, которая направлялась в комнату мадам Оме: “Нет, останься здесь; подниматься наверх не стоит; она как раз спускается. Пока погрейся у плиты. Извините. Добрый день, доктор” (химику очень нравилось произносить слово “доктор”, как будто, обращаясь к кому-то, оно отражало на нем самом часть величия, которое он находил в нем). “ А теперь смотри, не опрокинь мортиры! Вам лучше принести несколько стульев из маленькой комнаты; вы прекрасно знаете, что кресла нельзя выносить из гостиной.
  И, чтобы поставить свое кресло на место, он уже отошел от прилавка, когда Бине попросил у него пол-унции сахарной кислоты.
  “ Сахарная кислота! ” презрительно сказал химик. “ Я в этом не разбираюсь! Но, возможно, вам нужна щавелевая кислота. Это ведь щавелевая кислота, не так ли?
  Бине объяснил, что ему нужен коррозивный раствор, чтобы приготовить себе немного медной воды для удаления ржавчины со своих охотничьих принадлежностей.
  
  Эмма вздрогнула. Аптекарь начал говорить:
  - Погода и в самом деле неблагоприятная из-за сырости.
  “Тем не менее, - ответил налоговый инспектор с лукавым видом, - есть люди, которым это нравится”.
  Она задыхалась.
  — И дай мне ...
  “Неужели он никогда не уедет?” - подумала она.
  - Пол-унции смолы и скипидара, четыре унции желтого воска и три с половиной унции древесного угля, пожалуйста, для чистки лакированной кожи моей одежды.
  Аптекарь начал резать воск, когда появилась мадам Оме с Ирмой на руках, рядом с ней Наполеон, а за ним Аталия. Она села на бархатное сиденье у окна, а мальчик присел на скамеечку для ног, в то время как его старшая сестра вертелась вокруг коробки с мармеладом рядом со своим папой. Последний наполнял воронки и закупоривал флаконы, наклеивал этикетки, составлял посылки. Вокруг него все было тихо; только время от времени слышалось позвякивание гирь на весах и несколько тихих слов химика, дающего указания своему ученику.
  - А как поживает маленькая женщина? - внезапно спросила мадам Оме.
  - Молчать! - воскликнул ее муж, который записывал какие-то цифры в свою книгу учета отходов.
  - Почему ты не привел ее? - продолжала она тихим голосом.
  “ Тише! тише! - сказала Эмма, указывая пальцем на аптекаря.
  Но Бине, поглощенный разглядыванием счета, вероятно, ничего не слышал. Наконец он вышел. Затем Эмма с облегчением испустила глубокий вздох.
  - Как тяжело вы дышите! - сказала мадам Оме.
  “Ну, видишь ли, здесь довольно тепло”, - ответила она.
  Итак, на следующий день они обсудили, как организовать свое рандеву. Эмма хотела подкупить свою служанку подарком, но лучше было бы найти какое-нибудь надежное убежище в Ионвиле. Родольф пообещал поискать такое.
  Всю зиму, три или четыре раза в неделю, глубокой ночью он приходил в сад. Эмма нарочно забрала ключ от ворот, который Чарльз считал потерянным.
  Чтобы позвать ее, Родольф бросил горсть песка в ставни. Она, вздрогнув, вскочила, но иногда ему приходилось ждать, потому что у Чарльза была мания поболтать у камина, и он не останавливался. Она была вне себя от нетерпения; если бы ее глаза могли это сделать, она бы вышвырнула его в окно. Наконец она начинала раздеваться, затем брала книгу и продолжала читать очень спокойно, как будто книга ее забавляла. Но Чарльз, который был в постели, позвал ее тоже идти.
  - Ну же, Эмма, - сказал он, - пора.
  “Да, я иду”, - ответила она.
  Затем, когда свечи ослепили его, он отвернулся к стене и заснул. Она убежала, улыбаясь, трепеща, раздевшись. У Родольфа был большой плащ; он завернул ее в него и, обняв за талию, молча увлек в конец сада.
  Это было в беседке, на той самой скамейке из старых прутьев, где раньше Леон так влюбленно смотрел на нее летними вечерами. Теперь она никогда не думала о нем.
  Сквозь голые ветви жасмина просвечивали звезды. Позади них они слышали журчание реки и время от времени шелест сухого камыша на берегу. Массы теней тут и там вырисовывались в темноте, и иногда, вибрируя от одного движения, они поднимались и колыхались, как огромные черные волны, надвигающиеся, чтобы поглотить их. Ночной холод заставлял их крепче прижиматься друг к другу; вздохи, срывавшиеся с их губ, казались им глубже; их глаза, которые они едва могли видеть, стали больше; и посреди тишины были произнесены тихие слова, которые звучали в их душах звонко, кристально и отдавались многократными вибрациями.
  Когда ночь была дождливой, они укрылись в смотровой между сараем для телег и конюшней. Она зажгла одну из кухонных свечей, которые спрятала за книгами. Родольф устроился там как дома. Вид библиотеки, бюро, в целом всей квартиры вызвал у него веселье, и он не мог удержаться от шуток в адрес Чарльза, что несколько смутило Эмму. Ей бы хотелось видеть его более серьезным и даже в более драматичных случаях; как, например, когда ей показалось, что она слышит шум приближающихся шагов в переулке.
  - Кто-то идет! - сказала она.
  Он погасил свет.
  - Пистолеты у вас с собой?
  -Почему? -спросиля
  - Ну, чтобы защитить себя, - ответила Эмма.
  “ От вашего мужа? О, бедняжка! И Родольф закончил свою фразу жестом, который говорил: “Я мог бы раздавить его одним щелчком пальца”.
  Она была поражена его храбростью, хотя и чувствовала в ней какую-то непристойность и наивную грубость, которые шокировали ее.
  Родольф много размышлял о деле с пистолетами. Если бы она говорила серьезно, это было бы очень нелепо, подумал он, даже отвратительно; потому что у него не было причин ненавидеть доброго Чарльза, не будучи, что называется, снедаемым ревностью; и по этому поводу Эмма дала себе великую клятву, что он не считает ее безвкусицей.
  Кроме того, она становилась очень сентиментальной. Она настояла на том, чтобы обменяться миниатюрами; они отрезали пригоршни волос, и теперь она просила кольцо — настоящее обручальное кольцо, в знак вечного союза. Она часто говорила с ним о вечернем бое курантов, о голосах природы. Потом она говорила с ним о своей матери — своей! и о его матери — его! Родольф потерял его двадцать лет назад. Эмма, тем не менее, утешала его ласковыми словами, как утешали бы потерявшегося ребенка, и иногда даже говорила ему, глядя на луну:
  “Я уверен, что там, наверху, они вместе одобряют нашу любовь”.
  Но она была такой хорошенькой. У него было так мало женщин с такой непосредственностью. Эта любовь без разврата была для него новым опытом и, отвлекая его от ленивых привычек, одновременно ласкала его гордость и чувственность. Энтузиазм Эммы, который презирал его буржуазный здравый смысл, в глубине души казался ему очаровательным, поскольку был расточен на него. Затем, уверенный в том, что его любят, он больше не соблюдал приличий, и незаметно его поведение изменилось.
  У него больше не было, как раньше, ни таких нежных слов, которые заставляли ее плакать, ни страстных ласк, которые сводили ее с ума, так что их великая любовь, которая поглотила ее жизнь, казалось, убывала под ней, как вода ручья, втекающая в свое русло, и она могла видеть его русло. Она не поверила этому; она удвоила свою нежность, а Родольф все меньше и меньше скрывал свое безразличие.
  Она не знала, сожалеет ли о том, что уступила ему, или, напротив, не хочет наслаждаться им еще больше. Унижение от ощущения собственной слабости перерастало в злобу, смягченную их сладострастными удовольствиями. Это была не привязанность; это было похоже на постоянное соблазнение. Он подчинил ее себе; она почти боялась его.
  Видимость, тем не менее, была более спокойной, чем когда-либо, поскольку Родольфу удалось осуществить супружескую измену по своему усмотрению; и по прошествии шести месяцев, когда наступила весна, они были друг для друга как супружеская пара, спокойно поддерживающая домашний очаг.
  Это было время года, когда старик Руо присылал свою индейку в память о вправлении ноги. Подарок всегда приходил вместе с письмом. Эмма перерезала бечевку, которой он был привязан к корзинке, и прочла следующие строки: —
  “Мои дорогие дети— я надеюсь, что это письмо застанет вас в добром здравии, и что это письмо будет таким же хорошим, как и остальные. Потому что он кажется мне немного более нежным, если я осмелюсь так выразиться, и более тяжелым. Но в следующий раз, для разнообразия, я угощу вас индейкой, если, конечно, вы не предпочитаете немного помадки; и пришлите мне обратно корзину, если не возражаете, вместе с двумя старыми. У меня произошел несчастный случай с моими сараями для телег, обшивка которых слетела одной ветреной ночью с деревьев. Урожай тоже был не слишком хорошим. Наконец, я не знаю, когда я приеду повидаться с вами. Сейчас так трудно выходить из дома, потому что я одна, моя бедная Эмма.
  Здесь в строках был обрыв, как будто старик уронил перо, чтобы немного помечтать.
  Что касается меня, то я чувствую себя очень хорошо, если не считать простуды, которую я подхватил на днях на ярмарке в Ивето, куда ходил нанимать пастуха, а своего прогнал, потому что он был слишком изящным. Как нас следует жалеть при таком количестве воров! Кроме того, он был еще и груб. Я слышал от разносчика, который, путешествуя по вашей части страны этой зимой, вырвал зуб, что Бовари, как обычно, усердно работал. Это меня не удивляет; и он показал мне свой зуб; мы вместе выпили кофе. Я спросил его, видел ли он вас, и он ответил, что нет, но что видел двух лошадей в конюшнях, из чего я заключил, что дела идут на лад. Тем лучше, мои дорогие дети, и пусть Бог пошлет вам все мыслимое счастье! Меня огорчает, что я до сих пор не увидел мою дорогую маленькую внучку Берту Бовари. Я посадила для нее орлеанскую сливу в саду под твоей комнатой, и я не позволю к ней прикасаться, разве что для того, чтобы приготовить ей на прощание джем, который я оставлю в буфете для нее, когда она приедет.
  “До свидания, мои дорогие дети. Я целую тебя, моя девочка, и тебя, мой зять, и малышку в обе щеки. Я, с наилучшими пожеланиями, твой любящий отец.
  “Теодор Руо”.
  Она несколько минут держала грубую бумагу в пальцах. Орфографические ошибки переплетались одна с другой, и Эмма последовала за доброй мыслью, которая кудахтала прямо сквозь нее, как курица, наполовину спрятавшаяся в колючей изгороди. Надпись была высушена золой из очага, потому что немного серого порошка соскользнуло с письма на ее платье, и ей почти показалось, что она видит своего отца, склонившегося над очагом, чтобы взять щипцы. Как давно она не была с ним, не сидела на скамеечке для ног в углу у камина, где обычно поджигала полено в огромном пламени морской осоки! Она вспомнила летние вечера, залитые солнцем. Жеребята ржали, когда кто-нибудь проходил мимо, и скакали, скакали галопом. Под ее окном был пчелиный улей, и иногда пчелы, кружась на свету, ударялись о ее окно, как отскакивающие золотые шарики. Какое счастье было в то время, какая свобода, какая надежда! Какое изобилие иллюзий! Теперь от них ничего не осталось. Она избавилась от всего этого в жизни своей души, во всех своих последовательных жизненных условиях, в девичестве, браке и любви — таким образом, постоянно теряя их на протяжении всей своей жизни, подобно путешественнику, который оставляет что-то из своего богатства в каждой гостинице по дороге.
  Но что же тогда сделало ее такой несчастной? Что за невероятная катастрофа преобразила ее? И она подняла голову, оглядываясь по сторонам, словно пытаясь найти причину того, что заставляло ее страдать.
  Апрельский лучик плясал на фарфоровой посуде этажерки; горел камин; под своими туфлями она ощущала мягкость ковра; день был ясный, воздух теплый, и она слышала, как заливается смехом ее ребенок.
  На самом деле, маленькая девочка как раз в этот момент каталась по лужайке посреди скошенной травы. Она лежала плашмя на животе на верхушке стога. Слуга держал ее за юбку. Лестибудуа загребал землю рядом с ней, и каждый раз, когда он приближался, она наклонялась вперед, молотя воздух обеими руками.
  “Приведи ее ко мне”, - сказала ее мать, бросаясь обнимать ее. “Как я люблю тебя, мое бедное дитя! Как я люблю тебя!”
  Затем, заметив, что кончики ушей у нее довольно грязные, она сразу же позвонила, чтобы принесли теплой воды, вымыла ее, сменила белье, чулки, туфли, задала тысячу вопросов о ее здоровье, как будто вернулась из долгого путешествия, и, наконец, снова поцеловав ее и немного поплакав, вернула служанке, которая стояла, как громом пораженная таким избытком нежности.
  В тот вечер Родольф нашел ее более серьезной, чем обычно.
  “Это пройдет, - заключил он. - это просто прихоть”
  И он пропустил три встречи подряд. Когда он все-таки пришел, она вела себя холодно и почти презрительно.
  “ Ах! вы теряете время, миледи!
  А он притворился, что не заметил ни ее печальных вздохов, ни носового платка, который она достала.
  Тогда Эмма раскаялась. Она даже спросила себя, почему она ненавидит Чарльза; если бы не было лучше иметь возможность любить его? Но он не дал ей возможности для такого пробуждения чувств, так что она была очень смущена своим стремлением к самопожертвованию, когда аптекарь пришел как раз вовремя, чтобы предоставить ей такую возможность.
  OceanofPDF.com
  Глава одиннадцатая
  Содержание
  Недавно он прочитал хвалебную речь о новом методе лечения косолапости, и поскольку он был сторонником прогресса, у него возникла патриотическая идея о том, что Ионвилю, чтобы оставаться в авангарде, следует провести несколько операций по поводу стрефоподии или косолапости.
  “ Потому что, ” сказал он Эмме, “ какой здесь риск? Смотрите— (и он перечислил на пальцах преимущества попытки): “успех, почти несомненное облегчение и приукрашивание пациента, известность, приобретенная оператором. Почему, например, вашему мужу не освободить бедного Ипполита от "Золотого льва"? Обратите внимание, что он не преминул бы рассказать о своем исцелении всем путешественникам, и тогда... (Омэ понизил голос и огляделся) кто помешает мне послать короткую заметку на эту тему в газету? Боже мой! статья становится популярной; о ней говорят; она заканчивается тем, что из нее получается снежок! И кто знает? кто знает?”
  На самом деле, Бовари мог бы добиться успеха. Ничто не доказывало Эмме, что он не умен; и какое удовлетворение доставило ей то, что она подтолкнула его к шагу, который приумножил бы его репутацию и состояние! Она всего лишь хотела опереться на что-то более надежное, чем любовь.
  Чарльз, по настоянию аптекаря и ее самой, позволил себя уговорить. Он послал в Руан за томом доктора Дюваля и каждый вечер, обхватив голову обеими руками, погружался в чтение.
  Пока он изучал эквинус, варус и вальгусную деформацию, то есть катастрофоподию, эндострепоподию и экзострепоподию (или, лучше, различные повороты стопы вниз, внутрь и наружу, с гипострепоподией и анастрепоподией), иначе скручивание стопы вниз и вверх, мсье Оме, приводя всевозможные аргументы, убеждал парня в гостинице согласиться на операцию.
  “Вероятно, вы едва почувствуете легкую боль; это простой укол, похожий на небольшое кровопускание, меньший, чем удаление некоторых мозолей”.
  Ипполит, задумавшись, закатил свои глупые глаза.
  “Однако, ” продолжал химик, “ меня это не касается. Это ради вас, ради чистого человечества! Я бы хотел увидеть, как ты, мой друг, избавишься от своего отвратительного хвоста вместе с этой переваливающейся поясницей, которая, что бы ты ни говорил, должна значительно мешать тебе заниматься твоим призванием”.
  Тогда Оме изобразил ему, насколько веселее и оживленнее он почувствует себя после этого, и даже дал ему понять, что он, скорее всего, понравится женщинам; и мальчик-конюх широко улыбнулся. Тогда он напал на него из своего тщеславия:
  “Разве ты не мужчина? Черт возьми! что бы ты сделал, если бы тебе пришлось пойти в армию и сражаться под знаменами? Ах! Ипполит!”
  И Омэ удалился, заявив, что не может понять этого упрямства, этой слепоты в отказе от благодеяний науки.
  Бедняга уступил, потому что это было похоже на заговор. Бине, который никогда не вмешивался в чужие дела, мадам Лефрансуа, Артемиза, соседи, даже мэр, месье Тюваш, — все убеждали его, поучали, стыдили; но в конце концов он понял, что это ничего ему не будет стоить. Бовари даже взялся предоставить машину для этой операции. Такая щедрость была идеей Эммы, и Чарльз согласился с ней, думая в глубине души, что его жена - ангел.
  Итак, по совету химика и после трех новых попыток у него получилось нечто вроде ящика, изготовленного плотником с помощью слесаря, который весил около восьми фунтов и в котором не жалели железа, дерева, чистого железа, кожи, шурупов и гаек.
  Но чтобы знать, какое из сухожилий Ипполита перерезать, необходимо было прежде всего выяснить, какая у него косолапость.
  У него была ступня, образующая почти прямую линию с голенью, что, однако, не мешало ей быть вывернутой внутрь, так что это был эквинус вместе с чем-то вроде варуса, или же легкий варус с сильной тенденцией к эквинусу. Но с этим эквинусом, широкой ступней, похожей на лошадиное копыто, с морщинистой кожей, сухими сухожилиями и большими пальцами, черные ногти на которых казались сделанными из железа, косолапый бегал, как олень, с утра до ночи. Его постоянно можно было видеть на Площади, он прыгал вокруг телег, выставляя вперед хромающую ногу. Казалось, что на этой ноге он даже сильнее, чем на другой. Благодаря усердной службе он приобрел, так сказать, моральные качества терпения и энергии; и когда ему поручали какую-нибудь тяжелую работу, он отдавал ей предпочтение перед другими.
  Теперь, поскольку наступило равноденствие, необходимо было перерезать ахиллово сухожилие, и, если понадобится, можно было бы впоследствии использовать переднюю большеберцовую мышцу для удаления варуса; врач не осмеливался рисковать обеими операциями сразу; он даже уже дрожал от страха повредить какую-то важную область, которую он не знал.
  Ни у Амброза Паре, впервые после Цельса, с интервалом в пятнадцать столетий наложившего лигатуру на артерию, ни у Дюпюитрена, собиравшегося вскрыть абсцесс в мозгу, ни у Генсуля, когда ему впервые удалили верхнюю челюсть, не трепетали сердца, не дрожали руки, а разум был так напряжен, как у месье Бовари, когда он подошел к Ипполиту, зажав тенотом в пальцах. И, как в больницах, рядом на столе лежала куча корпии с вощеными нитками, множество бинтов — пирамида бинтов — все бинты, какие только можно найти в аптеке. Месье Оме с утра занимался всеми этими приготовлениями, как для того, чтобы ослепить толпу, так и для поддержания своих иллюзий. Шарль проткнул кожу; послышался сухой треск. Сухожилие было перерезано, операция закончена. Ипполит не мог прийти в себя от удивления, но склонился над руками Бовари, чтобы покрыть их поцелуями.
  “Ну же, успокойся, - сказал аптекарь, - позже ты выскажешь свою благодарность своему благодетелю”.
  И он спустился вниз, чтобы сообщить результат пяти или шести дознавателям, которые ждали во дворе и которым показалось, что Ипполит снова появится при правильной ходьбе. Затем Чарльз, пристегнув своего пациента к аппарату, отправился домой, где Эмма, вся в тревоге, ждала его у двери. Она бросилась ему на шею; они сели за стол; он много ел, а за десертом ему даже захотелось выпить чашечку кофе - роскошь, которую он позволял себе только по воскресеньям, когда была компания.
  Вечер был очаровательным, полным болтовни, совместных мечтаний. Они говорили о своем будущем состоянии, об улучшениях, которые предстоит сделать в их доме; он видел, как растет оценка его людьми, как растут его удобства, как его жена всегда любит его; и она была счастлива освежиться новым чувством, стать здоровее, лучше, почувствовать, наконец, хоть какую-то нежность к этому бедняге, который ее обожал. Мысль о Родольфе на мгновение промелькнула у нее в голове, но ее взгляд снова обратился к Шарлю; она даже с удивлением заметила, что у него неплохие зубы.
  Они были в постели, когда месье Оме, несмотря на присутствие слуги, внезапно вошел в комнату, держа в руке только что исписанный лист бумаги. Это был абзац, который он намеревался опубликовать в “Фанале Руана”. Он принес его, чтобы они прочитали.
  - Прочтите сами, - сказал Бовари.
  Он прочитал —
  “Несмотря на предрассудки, которые все еще опутывают часть лица Европы подобно сети, свет, тем не менее, начинает проникать в наши сельские местности. Таким образом, во вторник наш маленький городок Ионвиль оказался ареной хирургической операции, которая в то же время является актом высочайшей филантропии. Месье Бовари, один из наших самых выдающихся практиков...”
  “ О, это уж слишком! это уж слишком! - сказал Чарльз, задыхаясь от волнения.
  “ Нет, нет! вовсе нет! Что дальше?
  ”— Сделал операцию косолапому мужчине’. Я не использовал научный термин, потому что вы знаете, что в газете его, возможно, не все поняли бы. Массы должны—”
  - Без сомнения, - сказал Бовари. - Продолжайте!
  “Я продолжаю”, - сказал химик. “Месье Бовари, один из наших самых выдающихся врачей, сделал операцию косолапому мужчине по имени Ипполит Тотен, последние двадцать пять лет работавшему конюхом в отеле “Золотой Лев”, который содержала вдова Лефрансуа на площади Армии. Новизна попытки и интерес, проявленный к предмету, привлекли такое скопление людей, что на пороге заведения возникла настоящая преграда. Более того, операция была проведена как по волшебству, и на коже появилось всего несколько капель крови, как бы говоря о том, что непокорное сухожилие наконец уступило усилиям искусства. Пациент, как ни странно — мы подтверждаем это как очевидец - не жаловался на боль. Его состояние до настоящего времени не оставляет желать лучшего. Все указывает на то, что его выздоровление будет недолгим; и кто знает, даже если на нашем следующем деревенском празднестве мы не увидим, как наш добрый Ипполит танцует в вакхическом танце среди хора веселых приятелей и, таким образом, доказывает всем своим воодушевлением и выходками свое полное излечение? Честь, в таком случае, великодушным ученым! Честь тем неутомимым духам, которые посвящают свои бдения улучшению или облегчению участи себе подобных! Честь, трижды честь! Не пора ли возопить о том, что слепые прозреют, глухие услышат, хромые зайдут? Но то, что фанатизм некогда обещал своим избранным, наука теперь выполняет для всех людей. Мы будем держать наших читателей в курсе последовательных этапов этого замечательного лечения”.
  Это не помешало простому Лефрансуа прийти через пять дней испуганным и закричать:
  “Помогите! он умирает! Я схожу с ума!”
  Шарль бросился к “Золотому льву", и аптекарь, увидев его проходящим по площади без шляпы, покинул свою лавку. Он сам казался запыхавшимся, красным, встревоженным и спрашивал всех, кто поднимался по лестнице:
  “А что случилось с нашим интересным стрефоподом?”
  Стрефопод корчился в ужасных конвульсиях, так что механизм, в который была заключена его нога, ударился о стену так сильно, что сломал ее.
  Со многими предосторожностями, чтобы не нарушить положение конечности, коробку сняли, и взору предстало ужасное зрелище. Очертания ступни исчезли из-за такой опухоли, что казалось, вся кожа вот-вот лопнет, и она была покрыта экхимозом, вызванным знаменитым аппаратом. Ипполит уже жаловался на страдания от этого. На него не обратили никакого внимания; им пришлось признать, что он был не совсем неправ, и его освободили на несколько часов. Но едва отек немного уменьшился, как два ученых сочли нужным снова поместить конечность в аппарат, туго перевязав ее, чтобы ускорить дело. Наконец, через три дня, когда Ипполит был не в силах больше терпеть, они снова сняли машину и были очень удивлены увиденным результатом. Синевато-синяя опухоль распространилась по ноге, покрывшись волдырями тут и там, откуда сочилась черная жидкость. Дело принимало серьезный оборот. Ипполит и сам начал беспокоиться, и мистер Лефрансуа велел поселить его в маленькой комнате рядом с кухней, чтобы он мог хоть как-то отвлечься.
  Но сборщик налогов, который обедал там каждый день, горько жаловался на такое общество. Затем Ипполита увели в бильярдную. Он лежал, постанывая под своими тяжелыми одеялами, бледный, с длинной бородой, ввалившимися глазами, и время от времени поворачивал вспотевшую голову на грязной подушке, где садились мухи. Госпожа Бовари пошла навестить его. Она принесла ему льняное полотно для припарок; она утешала и подбадривала его. Кроме того, он не нуждался в компании, особенно в базарные дни, когда крестьяне вокруг него стучали бильярдными шарами, фехтовали киями, курили, пили, пели и дрались.
  “Как поживаешь?” - спросили они, хлопая его по плечу. “А! похоже, ты ничего особенного не умеешь, но это твоя собственная вина. Ты должен сделать это! сделай то!” А потом они рассказали ему истории о людях, которые все были вылечены другими средствами, кроме его. Затем в качестве утешения они добавили:
  “ Ты слишком много уступаешь! Вставай! Ты балуешь себя, как король! И все равно, старина, от тебя неприятно пахнет!
  Гангрена, по сути, распространялась все больше и больше. Бовари сам заболел от этого. Он приходил каждый час, каждую минуту. Ипполит смотрел на него глазами, полными ужаса, всхлипывая ...
  “Когда же я выздоровею? О, спаси меня! Как я несчастна! Как я несчастна!”
  И врач ушел, всегда рекомендуя ему самому сесть на диету.
  “Не слушай его, мой мальчик, ” сказал Мер Лефрансуа, - разве они тебя уже недостаточно пытали? Ты станешь еще слабее. Вот! проглоти это”.
  И она угощала его хорошим мясным отваром, ломтиком баранины, ломтиком бекона, а иногда маленькими рюмочками бренди, которые у него не хватало сил поднести к губам.
  Аббат Бурнизьен, услышав, что ему становится хуже, попросил о встрече. Он начал с сожаления о его страданиях, заявив в то же время, что он должен радоваться им, поскольку такова воля Господа, и воспользоваться случаем, чтобы примириться с Небесами.
  “Ибо, ” сказал священнослужитель отеческим тоном, “ вы несколько пренебрегали своими обязанностями; вас редко видели на богослужении. Сколько лет прошло с тех пор, как вы приступили к святому столу? Я понимаю, что ваша работа, что мирская суета, возможно, отвлекли вас от заботы о вашем спасении. Но сейчас самое время поразмыслить. Но не отчаивайтесь. Я знавал великих грешников, которые, собираясь предстать перед Богом (я знаю, что вы еще не достигли этого уровня), молили Его о милосердии и которые, несомненно, умерли в наилучшем расположении духа. Будем надеяться, что вы, как и они, подадите нам хороший пример. Итак, что мешает вам в качестве меры предосторожности произносить утром и вечером ‘Радуйся, Мария, благодатная" и "Отче наш, сущий на Небесах"? Да, сделай это ради меня, сделай одолжение. Тебе это ничего не будет стоить. Ты обещаешь мне?
  Бедняга обещал. Лекарство возвращалось день за днем. Он болтал с хозяйкой и даже рассказывал анекдоты вперемежку с шутками и каламбурами, которых Ипполит не понимал. Затем, как только смог, он вернулся к вопросам религии, придав лицу соответствующее выражение.
  Его усердие, по-видимому, увенчалось успехом, поскольку косолапый вскоре изъявил желание отправиться в паломничество в Бон-Секур, если вылечится; на что месье Бурнизьен ответил, что не видит возражений; две меры предосторожности лучше, чем одна; в любом случае, это не риск.
  Аптекарь был возмущен тем, что он назвал маневрами священника; по его словам, они вредили выздоровлению Ипполита, и он постоянно повторял мадам Лефрансуа: “Оставьте его в покое! оставь его в покое! Ты подрываешь его нравственность своим мистицизмом”. Но добрая женщина больше не хотела его слушать; он был причиной всего этого. Из духа противоречия она повесила у постели больного таз, наполненный святой водой, и ветку самшита.
  Однако религия, казалось, могла помочь ему не больше, чем хирургия, и непобедимая гангрена все еще распространялась от конечностей к желудку. Было очень полезно варьировать микстуры и менять припарки; мышцы с каждым днем гнили все больше и больше; и, наконец, Шарль ответил утвердительным кивком головы, когда некая Лефрансуа спросила его, не может ли она, в тщетной надежде, послать за месье Каниве из Нефшателя, который был знаменитостью.
  Пятидесятилетний доктор медицины, занимающий хорошее положение и владеющий собой, коллега Чарльза не удержался от презрительного смеха, когда обнажил ногу, омертвевшую до колена. Затем, категорически заявив, что рану необходимо ампутировать, он отправился в аптеку, чтобы обругать ослов, которые могли довести беднягу до такого состояния. Тряся месье Оме за пуговицу пальто, он крикнул на весь магазин:
  “Это изобретения Парижа! Это идеи столичных дворян! Это подобно косоглазию, хлороформу, литотриту - куче уродств, которые правительству следовало бы запретить. Но они хотят действовать по-умному, и они пичкают вас лекарствами, не беспокоясь о последствиях. Мы не такие умные, только не мы! Мы не ученые, не щеголи, не щеголихи! Мы практикующие врачи; мы лечим людей, и нам не следует мечтать оперировать тех, у кого прекрасное здоровье. Выпрямите косолапые ноги! Как будто можно выправить косолапые ноги! Это как если бы кто-то захотел, например, выпрямить горбуна!”
  Оме страдал, слушая эту речь, и скрывал свое смущение под улыбкой придворного, ибо ему нужно было ублажить месье Каниве, чьи предписания иногда доходили до Ионвиля. Поэтому он не стал защищать Бовари; он даже не сделал ни единого замечания и, поступившись своими принципами, принес свое достоинство в жертву более серьезным интересам своего бизнеса.
  Эта ампутация бедра доктором Каниве стала большим событием в деревне. В тот день все жители встали раньше, и на Большой улице, хотя и было полно народу, было что-то мрачное, как будто ожидалась казнь. В бакалейной лавке они обсудили болезнь Ипполита; магазины не работали, а мадам Тюваш, жена мэра, не отходила от окна, так ей не терпелось увидеть, как приедет оператор.
  Он приехал на своей двуколке, которую водил сам. Но пружины правой стороны наконец поддались под тяжестью его тучности, и случилось так, что карета, пока она катилась, немного накренилась, и на другой подушке рядом с ним можно было разглядеть большую шкатулку, обтянутую красной овечьей кожей, три латунные застежки которой великолепно блестели.
  После того, как он вихрем влетел на крыльцо “Золотого льва", доктор, очень громко крича, приказал им распрячь его лошадь. Затем он пошел в конюшню, чтобы убедиться, что с овсом все в порядке, потому что, приезжая к пациенту, он первым делом присматривал за своей кобылой и двуколкой. Люди даже говорили об этом —
  “ Ах! Месье Каниве - личность!
  И за это невозмутимое хладнокровие его ценили еще больше. Вселенная до последнего человека могла бы погибнуть, и он не упустил бы ни малейшей из своих привычек.
  Оме представился сам.
  “Я рассчитываю на вас”, - сказал доктор. “Мы готовы? Пойдемте!”
  Но аптекарь, покраснев, признался, что он слишком чувствителен, чтобы помогать при такой операции.
  “Когда человек является простым зрителем, ” сказал он, “ воображение, знаете ли, поражается. И потом, у меня такая нервная система!”
  “ Тьфу! ” перебил Каниве. “ Напротив, мне кажется, вы близки к апоплексическому удару. Кроме того, это меня не удивляет, потому что вы, ребята-химики, вечно копаетесь на своих кухнях, что в конечном итоге должно привести к порче вашего организма. А теперь просто посмотрите на меня. Я встаю каждый день в четыре часа; я бреюсь холодной водой (и мне никогда не бывает холодно). Я не ношу фланелевую одежду и никогда не простужаюсь; моя туша достаточно хороша! Я живу то одним образом, то другим, как философ, пользующийся удачей; вот почему я не брезглив, как вы, и разделывать христианина мне так же безразлично, как первую попавшуюся курицу. Тогда, возможно, вы скажете: привычка! привычка!”
  Затем, не обращая никакого внимания на Ипполита, который в агонии потел под простынями, эти джентльмены вступили в разговор, в ходе которого аптекарь сравнил хладнокровие хирурга с хладнокровием генерала; и это сравнение понравилось Каниве, который пустился в рассуждения о требованиях своего искусства. Он рассматривал это как священную должность, хотя обычные практикующие бесчестили ее. Наконец, вернувшись к пациенту, он осмотрел принесенные Омэ бинты, те самые, что появились для косолапости, и попросил кого-нибудь подержать ему конечность. Послали за Лестибудуа, и г-н Каниве, засучив рукава, прошел в бильярдную, а аптекарь остался с Артемизой и хозяйкой, обе были белее своих передников и прислушивались к двери.
  Все это время Бовари не осмеливался выйти из своего дома.
  Он сидел внизу, в гостиной, у потухшего камина, опустив подбородок на грудь, сцепив руки и вытаращив глаза. “Какая неудача! ” подумал он, “ какая неудача!” Возможно, он все-таки допустил какую-то оплошность. Он обдумал это, но ничего не смог придумать. Но самые известные хирурги тоже совершали ошибки; и это то, во что никто никогда не поверит! Люди, наоборот, будут смеяться, глумиться! Это распространилось бы до Форджеса, до Нефшателя, до Руана, повсюду! Кто может сказать, не напишут ли против него его коллеги. Разразится полемика; ему придется давать ответ в газетах. Ипполит может даже привлечь его к ответственности. Он видел себя обесчещенным, разоренным, потерянным; и его воображение, захваченное миром гипотез, металось среди них, как пустая бочка, вынесенная морем и плывущая по волнам.
  Эмма, сидевшая напротив, наблюдала за ним; она не разделяла его унижения; она чувствовала другое — то, что считала такого человека чего-то стоящим. Как будто уже двадцать раз она недостаточно осознавала его посредственность.
  Чарльз ходил взад-вперед по комнате; его ботинки поскрипывали по полу.
  - Сядь, - сказала она. - ты меня нервируешь.
  Он снова сел.
  Как получилось, что она — она, которая была такой умной — могла позволить снова обмануть себя? и из-за какого прискорбного безумия она разрушила свою жизнь постоянными жертвами? Она вспомнила все свои инстинкты роскоши, все лишения своей души, убожество брака, домашнего хозяйства, свою мечту, тонущую в трясине, как раненые ласточки; все, чего она жаждала, все, в чем она себе отказывала, все, что она могла бы иметь! И ради чего? ради чего?
  Посреди тишины, повисшей над деревней, в воздухе раздался душераздирающий крик. Бовари побледнел и потерял сознание. Она нервно нахмурила брови, затем продолжила. И это было ради него, ради этого существа, ради этого мужчины, который ничего не понимал, который ничего не чувствовал! Ибо он был там совершенно спокоен, даже не подозревая, что насмешка над его именем отныне запятнает не только его, но и ее. Она прилагала усилия, чтобы полюбить его, и со слезами раскаивалась в том, что уступила другому!
  “Но, возможно, это была вальгусная деформация!” - внезапно воскликнул Бовари, погруженный в раздумья.
  От неожиданного потрясения, вызванного этой фразой, упавшей на ее мысли, как свинцовая пуля на серебряное блюдо, Эмма, вздрогнув, подняла голову, чтобы узнать, что он хотел сказать; и они молча посмотрели друг на друга, почти пораженные, увидев друг друга, настолько далеко они были разделены своими внутренними мыслями. Чарльз смотрел на нее тупым взглядом пьяного человека, неподвижно прислушиваясь к последним крикам страдалицы, которые сменяли друг друга протяжными переливами, прерываемыми резкими спазмами, похожими на далекий вой какого-то убиваемого зверя. Эмма прикусила побелевшие губы и, перекатывая между пальцами кусочек коралла, который она сломала, устремила на Чарльза горящий взгляд своих глаз, похожих на две огненные стрелы, готовые вот-вот метнуться вперед. Теперь ее раздражало в нем все: его лицо, его одежда, то, чего он не говорил, вся его личность, все его существование в целом. Она раскаивалась в своей прошлой добродетели, как в преступлении, и то, что от нее еще оставалось, с грохотом рушилось под яростными ударами ее гордости. Она упивалась всей злой иронией торжествующего прелюбодеяния. Воспоминание о возлюбленном вернулось к ней с ослепительной притягательностью; она вложила в него всю душу, с новым энтузиазмом устремилась к этому образу; и Чарльз показался ей таким далеким от ее жизни, таким отсутствующим навсегда, таким невозможным и уничтоженным, как будто он был при смерти и проходил у нее на глазах.
  На тротуаре послышались шаги. Чарльз поднял глаза и сквозь опущенные жалюзи увидел на углу рынка, залитого ярким солнцем, доктора Каниве, который вытирал лоб носовым платком. Оме, шедший позади него, нес в руке большую красную коробку, и оба направлялись к аптеке.
  Затем с чувством внезапной нежности и обескураженности Чарльз повернулся к своей жене и сказал ей :
  -О, поцелуй меня, мой родной!
  - Оставь меня! - сказала она, покраснев от гнева.
  “В чем дело?” ошеломленно спросил он. “Успокойся, возьми себя в руки. Ты достаточно хорошо знаешь, что я люблю тебя. Приходи!”
  - Хватит! - закричала она с ужасным видом.
  И, выбежав из комнаты, Эмма с такой силой захлопнула дверь, что барометр упал со стены и разбился об пол.
  Чарльз ошеломленно откинулся в кресле, пытаясь понять, что с ней могло быть не так, воображая, что у нее какое-то нервное заболевание, плача и смутно чувствуя, как что-то фатальное и непостижимое кружится вокруг него.
  Когда в тот вечер Родольф пришел в сад, он обнаружил, что его любовница ждет его у подножия нижней ступеньки. Они обняли друг друга, и вся их злоба растаяла, как снег, под теплотой этого поцелуя.
  OceanofPDF.com
  Глава двенадцатая
  Содержание
  Они снова начали любить друг друга. Часто, даже в середине дня, Эмма вдруг писала ему, потом из окна делала знак Джастину, который, сняв фартук, быстро бежал к Ла Юшетт. Родольф должен был прийти; она послала за ним, чтобы сказать, что ей скучно, что ее муж отвратителен, а жизнь ужасна.
  “Но что я могу сделать?” - нетерпеливо воскликнул он однажды.
  “ Ах! если бы вы могли...
  Она сидела на полу между его коленями, ее волосы были распущены, взгляд потерянный.
  - Почему, что? - спросил Родольф.
  Она вздохнула.
  “Мы бы уехали и жили в другом месте — где-нибудь!”
  “Ты действительно сумасшедший!” - сказал он, смеясь. “Как это возможно?”
  Она вернулась к теме разговора; он притворился, что не понял, и перевел разговор в другое русло.
  Чего он не понимал, так это всего этого беспокойства по поводу такого простого дела, как любовь. У нее был мотив, рассудок и, так сказать, подвеска для ее привязанности.
  Ее нежность, по сути, росла с каждым днем вместе с отвращением к мужу. Чем больше она отдавалась одному, тем больше ненавидела другого. Никогда Шарль не казался ей таким неприятным, с такими неуклюжими пальцами, такими вульгарными манерами, таким скучным, как тогда, когда они оказались вместе после ее встречи с Родольфом. Затем, разыгрывая супругу и добродетель, она сгорала при мысли об этой голове, черные волосы которой завитками падали на загорелый лоб, об этой фигуре, одновременно такой сильной и элегантной, одним словом, об этом мужчине, у которого был такой опыт в рассуждениях, такая страсть в желаниях. Именно ради него она подпиливала ногти с тщательностью парикмахера, и у нее никогда не хватало ни кольдкрема для кожи, ни пачули для носовых платков. Она украсила себя браслетами, кольцами и ожерельями. К его приходу она наполнила розами две большие вазы из голубого стекла и привела в порядок свою комнату и саму себя, как куртизанка, ожидающая принца. Служанке приходилось постоянно стирать белье, и весь день Фелисите не отходила от кухни, где маленький Джастин, который часто составлял ей компанию, наблюдал за ней за работой.
  Опершись локтями на длинную доску, на которой она гладила, он жадно наблюдал за разложенной вокруг него женской одеждой: нижними юбками из тиснения, фихюсами, воротничками и панталонами на завязках, широкими в бедрах и становящимися уже внизу.
  “Для чего это?” - спросил молодой человек, проводя рукой по кринолину или крючкам и проушинам.
  “Почему, ты что, никогда ничего не видела?” Фелисите ответила, смеясь: “Как будто твоя хозяйка, мадам Оме, не носила то же самое”.
  “ О, осмелюсь предположить! Мадам Оме! И добавил с задумчивым видом: “Как будто она такая же леди, как мадам!”
  Но Фелисите становилось все нетерпеливее видеть, как он увивается за ней. Она была на шесть лет старше его, и Теодор, слуга месье Гийомена, начал за ней ухаживать.
  “ Оставь меня в покое, ” сказала она, отодвигая горшочек с крахмалом. “ Тебе лучше пойти и растолочь миндаль; ты вечно увиваешься за женщинами. Прежде чем лезть в такие дела, плохой мальчик, подожди, пока у тебя не отрастет борода до подбородка.
  “ О, не сердись! Я пойду почищу ей ботинки.
  И он сразу же снял с полки сапоги Эммы, все покрытые грязью, грязью свидания, которая рассыпалась в порошок под его пальцами, и он наблюдал, как она мягко поднимается в луче солнечного света.
  “Как вы боитесь их испортить!” - сказала служанка, которая не была столь разборчива, когда чистила их сама, потому что, как только материал для сапог перестал быть свежим, мадам передала их ей.
  УЭммы в шкафу лежали номерки, которые она проматывала одну за другой, и Чарльз не позволял себе ни малейшего замечания. Точно так же он потратил триста франков на деревянную ногу, которую она сочла нужным подарить Ипполиту. Его верх был покрыт пробкой, и у него были пружинящие соединения, сложный механизм, прикрытый черными брюками, заканчивающимися лакированными ботинками. Но Ипполит, не осмеливаясь пользоваться такой красивой ногой каждый день, упросил мадам Бовари достать ему другую, более удобную. Доктору, конечно, снова пришлось покрыть расходы на эту покупку.
  Так мало-помалу конюх снова взялся за свою работу. Кто-то видел, как он, как и прежде, бегал по деревне, и когда Чарльз услышал издалека резкий стук деревянной ноги, он сразу же пошел в другом направлении.
  Заказ взял на себя мсье Леро, владелец магазина; это дало ему предлог навестить Эмму. Он болтал с ней о новинках из Парижа, о тысяче женских мелочей, был очень услужлив и никогда не просил денег. Эмма поддалась этому ленивому способу удовлетворения всех своих прихотей. Поэтому она хотела иметь очень красивый хлыст для верховой езды, который был у мастера по изготовлению зонтиков в Руане, чтобы подарить его Родольфу. Через неделю после того, как месье Лере положил его ей на стол.
  Но на следующий день он явился к ней со счетом на двести семьдесят франков, не считая сантимов. Эмма была очень смущена: все ящики письменного стола были пусты; они задолжали Лестибудуа больше двухнедельного жалованья, слуге - два четвертака на всякие другие расходы, и Бовари с нетерпением ожидал отчета месье Дерозере, который он имел обыкновение выплачивать каждый год в середине лета.
  Поначалу ей удавалось отталкивать Леро. Наконец он потерял терпение; на него подали в суд; его капитал иссяк, и если он не получит немного денег, то будет вынужден забрать все, что она получила.
  - О, очень хорошо, возьми их! - сказала Эмма.
  “Я просто пошутил, - ответил он. - Единственное, о чем я жалею, - это о кнуте. Честное слово! Я попрошу месье вернуть его мне.
  - Нет, нет! - воскликнула она.
  “А! Я тебя поймал!” - подумал Лере.
  И, уверенный в своем открытии, он вышел, повторяя про себя вполголоса и со своим обычным тихим присвистом:
  “ Хорошо! посмотрим! посмотрим!
  Она размышляла, как выкрутиться из этой ситуации, когда вошедший слуга положил на каминную полку маленький рулон синей бумаги “от месье Дерозере”. Эмма набросилась на конверт и открыла его. В нем было пятнадцать наполеонов; это был счет. Она услышала шаги Чарльза по лестнице, бросила золото в дальний угол ящика и достала ключ.
  Через три дня после того, как Лере появился снова.
  - Я хочу предложить вам кое-что, - сказал он. — Если вместо оговоренной суммы вы возьмете...
  - Вот, - сказала она, вкладывая ему в руку четырнадцать наполеонов.
  Торговец был ошеломлен. Затем, чтобы скрыть свое разочарование, он рассыпался в извинениях и предложениях услуг, но Эмма все это отвергла; затем она несколько мгновений оставалась, перебирая в кармане своего фартука две пятифранковые монеты, которые он дал ей сдачей. Она пообещала себе, что будет экономить, чтобы расплатиться позже. “Тьфу ты! - подумала она. - Он больше не будет думать об этом”.
  Помимо хлыста для верховой езды с позолоченной серебряной ручкой, Родольф получил печать с девизом "Amor nel cor"*, шарф для шарфа и, наконец, портсигар, точь-в-точь такой же, как у виконта, который Шарль когда-то подобрал на дороге и который сохранила Эмма. Эти подарки, однако, унизили его; от нескольких он отказался; она настаивала, и в конце концов он подчинился, считая ее деспотичной и чересчур требовательной.
  *Любящее сердце.
  Потом ей в голову пришли странные идеи.
  “Когда пробьет полночь, - сказала она, - ты должен подумать обо мне”.
  И если он признавался, что не думал о ней, на него обрушивался поток упреков, которые всегда заканчивались вечным вопросом —
  “Ты любишь меня?”
  “Ну, конечно, я люблю тебя”, - ответил он.
  - Очень много?
  -Разумеется!
  - Ты больше никого не любила?
  - Ты думала, что заполучила девственницу? - воскликнул он, смеясь.
  Эмма плакала, и он пытался утешить ее, украшая свои протесты каламбурами.
  “О, ” продолжала она, “ я люблю тебя! Я люблю тебя так, что не могу жить без тебя, понимаешь? Бывают моменты, когда я жажду увидеть тебя снова, когда меня разрывает гнев любви. Я спрашиваю себя, где он? Возможно, он разговаривает с другими женщинами. Они улыбаются ему; он приближается. О нет, тебе больше никто не нравится. Есть более красивые, но я люблю тебя больше всего. Я знаю, как любить больше всего. Я твоя служанка, твоя наложница! Ты мой король, мой кумир! Ты хороший, ты красивый, ты умный, ты сильный!”
  Он так часто слышал подобные высказывания, что они не показались ему оригинальными. Эмма была похожа на всех его любовниц, и очарование новизны, постепенно спадающее, как одежда, обнажало вечное однообразие страсти, которая всегда имеет одни и те же формы и один и тот же язык. Этот человек со столь большим опытом не замечал разницы в чувствах под одинаковостью выражений. Поскольку губы распутные и продажные шептали ему такие слова, он мало верил в ее искренность; следует не обращать внимания на преувеличенные речи, скрывающие посредственные чувства; как будто полнота души иногда не переливается через край в самых пустых метафорах, поскольку никто никогда не может точно определить ни своих потребностей, ни своих представлений, ни своих горестей; и поскольку человеческая речь подобна треснувшему жестяному котлу, на котором мы выбиваем мелодии, заставляющие медведей танцевать, когда мы жаждем сдвинуть звезды.
  Но с тем высшим критическим суждением, которое присуще тому, кто при любых обстоятельствах сдерживается, Родольф увидел, что от этой любви можно получить и другие наслаждения. Он считал, что в этом вся скромность. Он обращался с ней совершенно безразлично.* Он сделал из нее нечто податливое и порочное. У нее была какая-то идиотская привязанность, полная восхищения им, сладострастия по отношению к ней, блаженства, которое ошеломляло ее; ее душа погрузилась в это опьянение, съежилась, утонула в нем, как Кларенс в своей ягодице Мальмси.
  * Небрежно.
  Просто под влиянием своей любви манеры мадам Бовари изменились. Ее взгляд стал смелее, речь свободнее; она даже совершила неприличие, выйдя на улицу с месье Родольфом с сигаретой в зубах, “как бы бросая вызов народу”. Наконец, те, кто все еще сомневался, перестали сомневаться, когда однажды увидели, как она выходит из “Жиронделя”, затянув талию в жилет, как мужчина; и г-жа Бовари-старшая, которая после ужасной сцены с мужем укрылась у сына, была возмущена не меньше всех женщин. Многое другое вызывало у нее неудовольствие. Сначала Чарльз не прислушался к ее совету о запрете романов; затем “домашние порядки” стали ее раздражать; она позволила себе сделать несколько замечаний, и между ними возникли ссоры, особенно из-за Фелиситэ.
  Мадам Бовари-старшая накануне вечером, проходя по коридору, застала ее врасплох в компании мужчины - мужчины с коричневым воротничком, лет сорока, который при звуке ее шагов быстро скрылся через кухню. Тогда Эмма начала смеяться, но добрая леди рассердилась, заявив, что, если не смеяться над моралью, следует заботиться о своих слугах.
  - Где вы выросли? - спросила невестка с таким дерзким видом, что г-жа Бовари спросила ее, не защищает ли она себя.
  - Покиньте комнату! - крикнула молодая женщина, одним прыжком вскакивая.
  “ Эмма! Мама! - воскликнул Чарльз, пытаясь примирить их.
  Но оба убежали в своем раздражении. Эмма топала ногами, повторяя:
  “ О! какие манеры! Какой крестьянин!
  Он подбежал к матери; она была вне себя. Она запиналась
  - Она дерзкая, легкомысленная тварь, а может, и того хуже!
  И она была за то, чтобы немедленно уйти, если другой не извинится. Итак, Чарльз снова вернулся к своей жене и умолял ее уступить; он преклонил перед ней колени; в конце концов она сказала:
  “ Очень хорошо! Я пойду к ней.
  И в самом деле, она протянула руку своей свекрови с достоинством маркизы, сказав:
  -Прошу прощения, мадам.
  Затем, снова поднявшись в свою комнату, она бросилась ничком на кровать и заплакала, как ребенок, уткнувшись лицом в подушку.
  Они с Родольфом договорились, что на случай чего-нибудь экстраординарного она приклеит к жалюзи маленький листок белой бумаги, чтобы, если он случайно окажется в Ионвиле, он мог поспешить в переулок за домом. Эмма подала знак; она ждала уже три четверти часа, когда вдруг увидела Родольфа на углу рынка. Она почувствовала искушение открыть окно и позвать его, но он уже исчез. Она в отчаянии отступила.
  Вскоре, однако, ей показалось, что кто-то идет по тротуару. Без сомнения, это был он. Она спустилась вниз, пересекла двор. Он был там, снаружи. Она бросилась в его объятия.
  - Будь осторожен! - сказал он.
  “ Ах! если бы ты знал! - ответила она.
  И она начала рассказывать ему все, торопливо, бессвязно, преувеличивая факты, много выдумывая и так расточительно используя скобки, что он ничего не понял.
  “Наберись мужества, мой бедный ангел! Утешься! наберись терпения!”
  Но я был терпелив; я страдал четыре года. Такая любовь, как наша, должна проявиться перед лицом небес. Они мучают меня! Я больше не могу этого выносить! Спасите меня!”
  Она прижалась к Родольфу. Ее глаза, полные слез, сверкали, как языки пламени под волной; грудь ее вздымалась; он никогда еще не любил ее так сильно, так, что потерял голову и сказал: “Что это? Чего ты хочешь?”
  “ Унесите меня, - закричала она, - унесите меня! О, я молю вас!
  И она бросилась к его губам, словно желая уловить там неожиданное согласие, выдохнутое в поцелуе.
  — Но ... - начал Родольф.
  -Что? -спросиля
  “Твоя маленькая девочка!”
  Она задумалась на несколько мгновений, затем ответила:
  “ Мы заберем ее! Ничего не поделаешь!
  “Что за женщина!” - сказал он себе, провожая ее взглядом. Потому что она выбежала в сад. Кто-то звал ее.
  В последующие дни госпожа Бовари-старшая была очень удивлена переменой, произошедшей в ее невестке. Эмма, на самом деле, проявила себя более послушной и даже дошла в своем почтении до того, что попросила рецепт маринования корнишонов.
  Было ли лучше обмануть их обоих? Или она хотела с помощью своего рода сладострастного стоицизма глубже прочувствовать горечь того, что ей предстояло покинуть?
  Но она не обращала на них внимания; напротив, она жила, словно потерянная, в предвкушении своего грядущего счастья.
  Это была вечная тема для разговоров с Родольфом. Она прислонилась к его плечу, бормоча:
  “ Ах! когда мы сядем в почтовую карету! Ты думаешь об этом? Может ли это быть? Мне кажется, что в тот момент, когда я почувствую, что карета тронулась, это будет так, как будто мы поднимаемся на воздушном шаре, как будто мы направляемся к облакам. Ты знаешь, что я считаю часы? А ты?
  Никогда мадам Бовари не была так красива, как в этот период; она обладала той не поддающейся описанию красотой, которая проистекает из радости, энтузиазма, успеха, а это всего лишь гармония темперамента с обстоятельствами. Ее желания, ее печали, опыт наслаждений и ее вечно юные иллюзии, которые, подобно почве, дождю, ветрам и солнцу, заставляют расти цветы, постепенно развивали ее, и в конце концов она расцвела во всей полноте своей натуры. Ее веки, казалось, были специально выточены для долгих влюбленных взглядов, в которых исчезал зрачок, в то время как сильное вдохновение раздвигало ее нежные ноздри и приподнимало мясистые уголки губ, оттененные на свету небольшим черным пушком. Можно было бы подумать, что искусный художник уложил завитки волос у нее на шее; они спадали густой массой, небрежно и с учетом меняющихся обстоятельств супружеской измены, которые распутывали их каждый день. Ее голос теперь звучал более мягко, как и ее фигура; что-то тонкое и пронзительное сквозило даже в складках ее платья и в линии ступней. Чарльз, как и тогда, когда они только поженились, считал ее восхитительной и совершенно неотразимой.
  Когда он вернулся домой посреди ночи, то не осмелился разбудить ее. Фарфоровый ночник отбрасывал круглый дрожащий отблеск на потолок, а задернутые занавески маленькой кроватки образовывали как бы белую хижину, стоявшую в тени, и Чарльз, стоя у кровати, смотрел на них. Казалось, он слышал легкое дыхание своего ребенка. Теперь она вырастет большой; каждый сезон будет приносить быстрый прогресс. Он уже видел, как на рассвете она возвращалась из школы, смеющаяся, с чернильными пятнами на куртке и корзинкой в руке. Тогда ее пришлось бы отправить в школу-интернат; это стоило бы дорого; как же это сделать? Затем он задумался. Он подумывал о том, чтобы нанять небольшую ферму по соседству, за которой он присматривал бы каждое утро по пути к своим пациентам. Он скопил бы то, что принес, и положил бы это в сберегательную кассу. Тогда он где-нибудь купит акции, неважно где; кроме того, его практика увеличится; он рассчитывал на это, потому что хотел, чтобы Берта была хорошо образована, достигла успеха, научилась играть на пианино. Ах! какой хорошенькой она станет позже, когда ей исполнится пятнадцать, когда, похожая на свою мать, она, как и она, будет носить летом большие соломенные шляпы; издалека их можно будет принять за двух сестер. Он представил себе, как она работает вечером рядом с ними при свете лампы; она вышивает ему тапочки; она присматривает за домом; она наполняет весь дом своим очарованием и весельем. Наконец-то они подумают о ее замужестве; они найдут ей какого-нибудь хорошего молодого человека с постоянным бизнесом; он сделает ее счастливой; это будет длиться вечно.
  Эмма не спала; она притворилась, что спит; и пока он дремал рядом с ней, она проснулась и увидела другие сны.
  Под галоп четырех лошадей ее на неделю унесло в новую страну, откуда они больше не вернутся. Они шли все дальше и дальше, держась за руки, не говоря ни слова. Часто с вершины горы внезапно открывался вид на какой-нибудь великолепный город с куполами, мостами и кораблями, лимонными лесами и соборами из белого мрамора, на остроконечных шпилях которых были гнезда аистов. Они шли прогулочным шагом по большим каменным плитам, а на земле лежали букеты цветов, которые предлагали вам женщины, одетые в красные корсажи. Они услышали звон колокольчиков, ржание мулов, а также рокот гитар и шум фонтанов, чьи поднимающиеся брызги освежали груды фруктов, выстроенных пирамидой у подножия бледных статуй, которые улыбались под играющей водой. И вот однажды ночью они пришли в рыбацкую деревушку, где коричневые сети сушились на ветру вдоль утесов и перед хижинами. Именно там они и остановятся; они будут жить в низком доме с плоской крышей, в тени пальмы, в самом сердце залива, на берегу моря. Они будут грести в гондолах, качаться в гамаках, и их существование будет легким и просторным, как их шелковые платья, теплым и усыпанным звездами, как ночи, о которых они будут мечтать. Однако в необъятности этого будущего, которое она рисовала в воображении, не выделялось ничего особенного; дни, все великолепные, походили друг на друга, как волны; и оно покачивалось на горизонте, бесконечное, гармоничное, лазурное, купающееся в солнечном свете. Но ребенок начинал кашлять в своей кроватке, или Бовари храпел громче, и Эмма не засыпала до утра, когда рассвет забелил окна и когда маленький Жюстен уже был на площади и снимал ставни в аптеке.
  Она послала за месье Леро и сказала ему:
  — Мне нужен плащ - большой плащ на подкладке с глубоким воротником.
  “ Ты отправляешься в путешествие? - спросил он.
  “ Нет; но — неважно. Я могу рассчитывать на вас, не так ли, и быстро?
  Он поклонился.
  — Кроме того, мне понадобится, — продолжала она, - сундук - не слишком тяжелый - под рукой.
  “ Да, да, я понимаю. Примерно три на полтора фута, как их сейчас делают.
  - И дорожную сумку.
  “Определенно, - подумал Лере, - здесь назревает скандал”.
  - И, - сказала г-жа Бовари, снимая с пояса часы, - возьмите это; вы можете расплатиться сами.
  Но торговец закричал, что она ошибается; они знали друг друга; неужели он сомневался в ней? Что за ребячество!
  Однако она настояла, чтобы он взял хотя бы цепочку, и Лере уже положил ее в карман и собирался уходить, когда она окликнула его.
  “ Ты оставишь все у себя дома. Что касается плаща, — казалось, она размышляла, — то и его не берите с собой; вы можете дать мне адрес изготовителя и сказать ему, чтобы он приготовил его для меня.
  Они должны были сбежать в следующем месяце. Она должна была покинуть Ионвиль, как будто направлялась по каким-то делам в Руан. Родольф заказал бы места, раздобыл паспорта и даже написал бы в Париж, чтобы для них была зарезервирована целая почтовая карета до Марселя, где они купили бы экипаж и оттуда, не останавливаясь, поехали бы в Геную. Она позаботилась бы отправить свой багаж в Лере, откуда его доставили бы прямо в “Жирондель”, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. И во всем этом никогда не было никакого намека на ребенка. Родольф избегал говорить о ней; возможно, он больше не думал об этом.
  Он хотел иметь в запасе еще две недели, чтобы уладить кое-какие дела; затем, в конце недели, ему понадобились еще две; затем он сказал, что болен; затем он отправился в путешествие. Прошел август, и после всех этих задержек они решили, что день должен быть окончательно назначен на 4 сентября — понедельник.
  Наконец наступила предыдущая суббота.
  Родольф пришел вечером раньше обычного.
  - Все готово? - спросила она его.
  -Да.
  Затем они обошли грядку и присели возле террасы на бордюрный камень стены.
  - Ты грустный, - сказала Эмма.
  -Нет, почему?
  И все же он смотрел на нее странно, с нежностью.
  “ Это потому, что ты уезжаешь? - продолжала она. - Потому что ты оставляешь то, что тебе дорого, — свою жизнь? Ах! Я понимаю. У меня ничего нет в этом мире! ты для меня все; таким же буду и я для тебя. Я буду твоим народом, твоей страной; я буду заботиться о тебе, я буду любить тебя!”
  - Какая ты милая! - воскликнул он, заключая ее в объятия.
  “ Правда! - сказала она со сладострастным смехом. “ Ты любишь меня? Тогда поклянись!
  “ Люблю ли я тебя... люблю ли тебя? Я обожаю тебя, любовь моя.
  Луна, полная и пурпурная, поднималась прямо из-под земли в конце луга. Она быстро поднялась между ветвями тополей, которые скрывали ее то тут, то там, как черная занавеска, пронизанная дырами. Затем она появилась ослепительной белизной в пустых небесах, которые она освещала, и теперь плыла медленнее, оставляя на реке огромное пятно, распадающееся на бесконечность звезд; и серебряное сияние, казалось, извивалось в самой глубине, как беспечная змея, покрытая светящейся чешуей; оно также напоминало какой-то чудовищный канделябр, по всей длине которого сбегались сверкающие капли алмазов. Мягкая ночь была вокруг них; густые тени заполняли ветви. Эмма, полузакрыв глаза, глубоко вдыхала свежий ветер, который дул снаружи. Они не разговаривали, погрузившись в свои грезы. Нежность прежних дней вернулась в их сердца, полная и тихая, как текущая река, вместе с мягким ароматом сиринг, и отбросила на их воспоминания тени, более огромные и мрачные, чем тени неподвижных ив, раскинувшихся над травой. Часто какой-нибудь ночной зверек, еж или ласка, отправлявшийся на охоту, беспокоил влюбленных, а иногда они слышали, как спелый персик в одиночестве падает со шпалеры.
  “ Ах! какая чудесная ночь! - сказал Родольф.
  - У нас будут другие, - ответила Эмма и, словно говоря сама с собой, добавила: - И все же путешествовать будет приятно. И все же, почему у меня так тяжело на сердце? Это страх перед неизвестным? Эффект оставшихся привычек? Или, скорее — ? Нет; это избыток счастья. Насколько я слаб, не так ли? Прости меня!”
  “Время еще есть!” - воскликнул он. “Подумай! возможно, ты раскаешься!”
  “ Никогда! ” порывисто воскликнула она. И, подойдя к нему ближе: “ Что плохого может случиться со мной? Нет ни пустыни, ни пропасти, ни океана, которые я не пересек бы с тобой. Чем дольше мы будем жить вместе, тем больше это будет похоже на объятия, с каждым днем все ближе, сердце к сердцу. Ничто не будет беспокоить нас, никаких забот, никаких препятствий. Мы будем вечно одни, сами по себе. О, говори! Ответь мне!”
  Через равные промежутки времени он отвечал: “Да — да—” Она провела руками по его волосам и повторила детским голоском, несмотря на крупные слезы: “Родольф! Родольф! Ах! Родольф! дорогой маленький Родольф!”
  Пробило полночь.
  “Полночь!” - сказала она. “Приходи, это завтра. Еще один день!”
  Он поднялся, чтобы уйти; и, как будто это движение послужило сигналом к их бегству, Эмма сказала, внезапно приняв веселый вид:
  - Паспорта у вас? - спросил я.
  -Да.
  - Ты ничего не забываешь?
  “Нет”.
  - Ты уверен? - спросил я
  -Разумеется.
  - Вы будете ждать меня в полдень в “Отель де Прованс”, не так ли?
  Он кивнул.
  - Тогда до завтра! - сказала Эмма в последней ласке и посмотрела ему вслед.
  Он не обернулся. Она побежала за ним и, перегнувшись через кромку воды между камышами...
  - Завтра! - воскликнула она.
  Он был уже на другом берегу реки и быстро шел по лугу.
  Через несколько мгновений Родольф остановился; и когда он увидел, что она в своем белом платье постепенно исчезает в тени, как призрак, у него так сильно забилось сердце, что он прислонился к дереву, чтобы не упасть.
  “Какой же я идиот!” - сказал он, страшно выругавшись. “Неважно! Она была хорошенькой любовницей!”
  И сразу же красота Эммы, со всеми радостями их любви, вернулась к нему. На мгновение он смягчился, затем взбунтовался против нее.
  “В конце концов, — воскликнул он, жестикулируя, - я не могу сам отправиться в изгнание - у меня на руках ребенок”.
  Он говорил все это, чтобы придать себе твердости.
  “ И, кроме того, беспокойство, расходы! Ах! нет, нет, нет, нет! тысячу раз нет! Это было бы слишком глупо.
  OceanofPDF.com
  Глава тринадцатая
  Содержание
  Как только Родольф оказался дома, он быстро сел за свой письменный стол под головой оленя, которая висела в качестве трофея на стене. Но когда он держал ручку между пальцами, то ни о чем не мог думать, так что, опершись на локти, погрузился в размышления. Эмма, казалось ему, отошла в далекое прошлое, как будто принятое им решение внезапно отдалило их друг от друга.
  Чтобы хоть что-то вернуть ей, он достал из шкафчика у кровати старую реймскую коробку из-под печенья, в которой обычно хранил женские письма, и от нее исходил запах сухой пыли и увядших роз. Сначала он увидел носовой платок с бледными пятнышками. Это был ее носовой платок. Однажды, когда они гуляли, у нее пошла кровь из носа; он забыл об этом. Рядом с ней, обтесанная по всем углам, стояла миниатюра, подаренная ему Эммой: ее туалет показался ему претенциозным, а томный взгляд - наихудшим из возможных вкусов. Затем, глядя на это изображение и вызывая в памяти его оригинал, черты Эммы мало-помалу смешались в его воспоминании, как будто живое и нарисованное лицо, трусь друг о друга, стерли друг друга. Наконец, он прочел несколько ее писем; они были полны объяснений, касающихся их путешествия, коротких, технических и срочных, как деловые записки. Ему захотелось снова просмотреть длинные письма, те, что были в старые времена. Чтобы найти их на дне шкатулки, Родольф потревожил все остальные и машинально начал рыться в этой груде бумаг и вещей, отыскивая изящные букеты, подвязки, черную маску, заколки и волосы — волосы! темные и светлые, некоторые даже, зацепившись за петли коробки, сломались, когда ее открыли.
  Развлекаясь таким образом со своими сувенирами, он изучал почерк и стиль букв, столь жеразнообразных, как и их орфография. Они были нежными или веселыми, шутливыми, меланхоличными; одни просили любви, другие - денег. Каждое слово напоминало ему лица, определенные жесты, звук голоса; иногда, однако, он вообще ничего не помнил.
  На самом деле, эти женщины, сразу же ворвавшись в его мысли, теснили друг друга и уменьшались, поскольку сводились к единому уровню любви, которая уравнивала их всех. Поэтому, взяв пригоршню перепутанных букв, он несколько мгновений забавлялся тем, что позволял им каскадами переливаться из правой руки в левую. Наконец, заскучав и измученный, Родольф отнес коробку обратно в шкаф, сказав себе: “Какая куча хлама!” Это подводило итог его мнению; ибо удовольствия, подобно школьникам на школьном дворе, так растоптали его сердце, что там не росло ничего зеленого, а те, кто проходил через него, более беспечные, чем дети, даже не оставляли, подобно им, имени, вырезанного на стене.
  “Ну, - сказал он, - давайте начнем”.
  Он написал —
  “ Мужайся, Эмма! мужайся! Я бы не стал приносить несчастье в твою жизнь.
  “В конце концов, это правда”, - подумал Родольф. “Я действую в ее интересах; я честен”.
  “ Ты тщательно взвесил свое решение? Ты понимаешь, в какую пропасть я тебя тащил, бедный ангел? Нет, ты не понимаешь, не так ли? Ты шел уверенный и бесстрашный, веря в счастье в будущем. Ах! несчастные мы — бесчувственные!”
  Родольф остановился здесь, чтобы придумать какое-нибудь веское оправдание.
  “ Если я скажу ей, что все мое состояние пропало? Нет! Кроме того, это ничего не остановит. Позже все придется начинать сначала. Как будто можно заставить таких женщин прислушаться к голосу разума! Он задумался, затем продолжил:
  “Я не забуду тебя, о, поверь; и я всегда буду испытывать к тебе глубокую преданность; но когда-нибудь, рано или поздно, этот пыл (такова судьба всего человеческого), без сомнения, поубавился бы. К нам пришла бы усталость, и кто знает, может быть, я даже не испытал бы ужасной боли, став свидетелем твоего раскаяния, разделив его сам, поскольку я был бы его причиной? Одна мысль о горе, которое постигнет тебя, мучает меня, Эмма. Забудь меня! Почему я вообще знал тебя? Почему ты была такой красивой? Это моя вина? О Боже мой! Нет, нет! Обвиняй только судьбу”.
  “Это слово всегда говорит само за себя”, - сказал он себе.
  “Ах, если бы вы были одной из тех легкомысленных женщин, которых можно встретить, конечно, я мог бы из эгоизма провести эксперимент, в таком случае без опасности для вас. Но эта восхитительная экзальтация, одновременно ваше очарование и ваша мука, помешали вам, очаровательная женщина, понять ложность нашего будущего положения. Поначалу я тоже не задумывался об этом и отдыхал в тени этого идеального счастья, как под сенью манчинелового дерева, не предвидя последствий”.
  “Возможно, она подумает, что я отказываюсь от него из жадности. Ну что ж! тем хуже; это нужно остановить!”
  “ Мир жесток, Эмма. Куда бы мы ни пошли, он бы преследовал нас. Тебе пришлось бы мириться с нескромными вопросами, клеветой, презрением, возможно, оскорблением. Оскорбление тебе! О! И мне, который хотел возвести тебя на трон! Я, который ношу с собой память о тебе как талисман! Ибо я собираюсь наказать себя изгнанием за все зло, которое я тебе причинил. Я ухожу. Куда, я не знаю. Я сошел с ума. Adieu! Всегда будь хорошим. Храни память о несчастном, который потерял тебя. Научи свое дитя моему имени; пусть оно повторяет его в своих молитвах”.
  Фитили свечей затрепетали. Родольф встал, закрыл окно, а когда снова сел...
  “ Я думаю, все в порядке. Ах! и это из страха, что она придет и разыщет меня.
  “Я буду далеко, когда ты будешь читать эти печальные строки, потому что я хотел бежать как можно быстрее, чтобы избежать искушения увидеть тебя снова. Никакой слабости! Я вернусь, и, возможно, позже мы очень холодно поговорим о нашей старой любви. Adieu!”
  И было последнее “прощай”, разделенное на два слова! “Боже мой!”, что, по его мнению, было сделано с отменным вкусом.
  “Как же мне теперь расписаться?” - спросил он себя. “ ‘Искренне ваш?’ Нет! ‘Ваш друг?’ Да, именно так.
  - Твой друг.
  Он перечитал свое письмо. Он счел его очень хорошим.
  “Бедная маленькая женщина!” - с волнением подумал он. “Она подумает, что я тверже скалы. По этому поводу должно было бы пролиться несколько слез, но я не могу плакать; это не моя вина ”. Затем, налив немного воды в стакан, Родольф окунул в нее палец и позволил большой капле упасть на бумагу, отчего на чернилах осталось бледное пятно. Затем, ища печать, он наткнулся на надпись “Amor nel cor”.
  “ Это совершенно не соответствует обстоятельствам. Тьфу! неважно!
  После чего он выкурил три трубки и лег спать.
  На следующий день, проснувшись (около двух часов — он проспал допоздна), Родольф собрал корзину абрикосов. Он положил свое письмо на дно, под виноградные листья, и сразу же приказал Жирару, своему пахарю, бережно отнести его мадам Бовари. Он использовал это средство для переписки с ней, посылая в зависимости от сезона фрукты или дичь.
  “Если она спросит обо мне, - сказал он, - ты скажешь ей, что я отправился в путешествие. Ты должен отдать корзину ей самой, в ее собственные руки. Ладьте и берегите себя!”
  Жирар надел свою новую блузу, повязал носовым платком абрикосы и, ступая большими тяжелыми шагами в своих толстых, окованных железом галошах, направился в Ионвиль.
  Мадам Бовари, когда он добрался до ее дома, вместе с Фелисите раскладывала на кухонном столе сверток с бельем.
  “Вот, — сказал пахарь, - кое-что для тебя - от хозяина”.
  Ее охватило дурное предчувствие, и, ища в кармане несколько медяков, она смотрела на крестьянина измученными глазами, в то время как он сам смотрел на нее с изумлением, не понимая, как такой подарок может кого-то так тронуть. Наконец он вышел. Фелисите осталась. Она больше не могла этого выносить; она побежала в гостиную, как будто хотела взять там абрикосы, опрокинула корзину, разорвала листья, нашла письмо, развернула его, и, как будто позади нее был какой-то страшный пожар, Эмма в ужасе бросилась в свою комнату.
  Чарльз был там; она видела его; он говорил с ней; она ничего не слышала и быстро поднялась по лестнице, запыхавшаяся, обезумевшая, онемевшая, все еще держа в руках этот ужасный листок бумаги, который хрустел у нее в пальцах, как листовое железо. На втором этаже она остановилась перед дверью на чердак, которая была закрыта.
  Потом она попыталась успокоиться; она вспомнила о письме; она должна закончить его; она не осмеливалась. И где? Как? Ее увидят! “О, нет! здесь, - подумала она, - со мной все будет в порядке”.
  Эмма толкнула дверь и вошла.
  Шиферные плиты обдавали ее тяжелым жаром, от которого у нее защипало в висках, она задыхалась; она потащилась к закрытому чердачному окну. Она отодвинула засов, и ослепительный свет одним прыжком ворвался внутрь.
  Напротив, за крышами, простиралась открытая местность, пока не терялась из виду. Внизу, под ней, деревенская площадь была пуста; камни мостовой блестели, флюгеры на домах были неподвижны. На углу улицы, с нижнего этажа, донеслось какое-то гудение с резкими модуляциями. Это поворачивал Бине.
  Она прислонилась к оконной раме и перечитала письмо с сердитой усмешкой. Но чем больше она сосредоточивала на этом свое внимание, тем более запутанными становились ее мысли. Она снова увидела его, услышала, обхватила руками, и биение ее сердца, которое билось в груди, как удары кувалды, учащалось с неравномерными интервалами. Она огляделась вокруг с желанием, чтобы земля рассыпалась на куски. Почему бы не покончить со всем этим? Что ее удерживало? Она была свободна. Она двинулась вперед, глядя на брусчатку, говоря себе: “Идем! идем!”
  Светящийся луч, идущий прямо снизу, притянул вес ее тела к пропасти. Ей казалось, что земля на колеблющейся площади поднимается по стенам, а пол вздымается дыбом, как качающаяся лодка. Она была прямо на краю, почти висела, окруженная огромным пространством. Синева небес окутывала ее, воздух кружился в ее пустой голове; ей оставалось только уступить, позволить взять себя; а жужжание токарного станка не прекращалось, словно сердитый голос звал ее.
  “ Эмма! Эмма! - воскликнул Чарльз.
  Она остановилась.
  “ Где ты? Иди сюда!
  Мысль о том, что она только что избежала смерти, чуть не заставила ее упасть в обморок от ужаса. Она закрыла глаза; затем вздрогнула от прикосновения руки к своему рукаву; это была Фелисите.
  - Хозяин ждет вас, мадам; суп на столе.
  И ей пришлось спуститься вниз, чтобы сесть за стол.
  Она попыталась есть. Она подавилась едой. Затем она развернула салфетку, словно для того, чтобы осмотреть штопку, и на самом деле подумала о том, чтобы заняться этой работой, пересчитывая нитки в полотне. Внезапно к ней вернулось воспоминание о письме. Как она его потеряла? Где она могла его найти? Но она чувствовала такую усталость, что даже не могла придумать предлог, чтобы выйти из-за стола. Тогда она стала трусихой; она боялась Чарльза; он знал все, это было несомненно! Действительно, он произнес эти слова в странной манере:
  - Похоже, мы вряд ли скоро снова увидим месье Родольфа.
  -Кто тебе сказал? - спросила она, содрогаясь.
  “ Кто мне сказал? ” ответил он, несколько удивленный ее резким тоном. “ Ну, Жирар, которого я только что встретил у дверей "Кафе Франсе". Он отправился в путешествие или собирается отправиться”.
  Она всхлипнула.
  “ Что тебя в этом удивляет? Время от времени он так отлучается для разнообразия, и, ma foi, я думаю, он прав, когда у человека есть состояние и он холостяк. Кроме того, у него бывают веселые времена, у нашего друга. Он немного распутник. Месье Ланглуа сказал мне...
  Он остановился ради приличия, потому что вошла служанка. Она положила обратно в корзину абрикосы, разбросанные по буфету. Чарльз, не заметив, как покраснела его жена, приказал принести их ему, взял одно и откусил от него.
  “ Ах! превосходно! - сказал он. - Только попробуйте!
  И он протянул ей корзинку, которую она осторожно отставила в сторону.
  “ Ты только понюхай! Какой аромат! - заметил он, несколько раз поднеся флакон к ее носу.
  “ Я задыхаюсь! ” закричала она, вскакивая. Но усилием воли спазм прошел; затем...
  “Это ерунда, - сказала она, - это ерунда! Это нервозность. Садись и продолжай есть”. Ибо она боялась, что он начнет расспрашивать ее, ухаживать за ней, чтобы ее не оставляли одну.
  Чарльз, повинуясь ее приказу, снова сел и выплюнул косточки абрикосов на ладони, после чего положил их себе на тарелку.
  Внезапно через площадь быстрой рысью проехал синий тильбюри. Эмма вскрикнула и упала на землю.
  На самом деле Родольф после долгих размышлений решил отправиться в Руан. Теперь, поскольку из Ла-Юшетта в Бюши нет другого пути, кроме как через Ионвиль, ему пришлось идти через деревню, и Эмма узнала его по лучам фонарей, которые, как молнии, вспыхивали в сумерках.
  Аптекарь, услышав шум, поднявшийся в доме, побежал туда. Стол со всеми тарелками был опрокинут; соус, мясо, ножи, соль и подставка для графина были разбросаны по комнате; Шарль звал на помощь; испуганная Берта плакала; а Фелисите, руки которой дрожали, расшнуровывала свою госпожу, все тело которой конвульсивно дрожало.
  “Я сбегаю в свою лабораторию за ароматическим уксусом”, - сказал аптекарь.
  Затем , когда она открыла глаза , понюхав флакон ...
  “Я был уверен в этом, - заметил он. - ради тебя это разбудило бы любого мертвеца!”
  “ Поговори с нами, ” сказал Шарль, - возьми себя в руки; это твой Шарль, он любит тебя. Ты узнаешь меня? Смотри! вот твоя маленькая девочка! О, поцелуй ее!”
  Девочка протянула ручки к матери, чтобы обнять ее за шею. Но Эмма отвернула голову и сказала прерывающимся голосом: “Нет, нет! никто!”
  Она снова потеряла сознание. Ее отнесли в постель. Она лежала, вытянувшись во весь рост, с приоткрытыми губами, закрытыми веками, с раскрытыми руками, неподвижная и белая, как восковое изваяние. Две струйки слез потекли из ее глаз и медленно упали на подушку.
  Чарльз, встав, стоял в глубине ниши, а аптекарь рядом с ним хранил то задумчивое молчание, которое приличествует в серьезных жизненных ситуациях.
  - Не беспокойтесь, - сказал он, дотрагиваясь до его локтя. - Я думаю, приступ прошел.
  “ Да, она сейчас немного отдыхает, ” ответил Чарльз, глядя, как она спит. “ Бедная девочка! бедная девочка! Теперь она уже ушла!”
  Затем Омэ спросил, как произошел несчастный случай. Шарль ответил, что ей внезапно стало плохо, когда она ела абрикосы.
  “ Невероятно! ” продолжал химик. “ Но, возможно, абрикосы вызвали обморок. Некоторые натуры настолько чувствительны к определенным запахам; и было бы даже очень хорошо изучить этот вопрос как в его патологическом, так и в физиологическом отношении. Священники знают об этом, они, которые ввели ароматические вещества во все свои церемонии. Это значит притуплять чувства и вызывать экстаз — вещь, более того, очень легкая для особ слабого пола, которые более деликатны, чем другой. Упоминаются некоторые , которые падают в обморок от запаха подгоревшего хартсхорна, свежего хлеба ... ”
  - Берегись, ты ее разбудишь! - тихо сказал Бовари.
  “ И не только люди, ” продолжал аптекарь, “ подвержены таким аномалиям, но и животные. Таким образом, вы не в неведении об исключительном возбуждающем действии непеты кошачьей, в просторечии называемой кошачьей мятой, на представителей кошачьей расы; и, с другой стороны, приведу пример, за достоверность которого я могу поручиться. У Бридо (одного из моих старых товарищей, ныне обосновавшегося на улице Мальпалу) есть собака, которая бьется в конвульсиях, как только вы протягиваете ей табакерку. Он часто даже проводит эксперимент в присутствии своих друзей в своем летнем домике в Гийом Вуд. Кто-нибудь поверит, что простая деформация грудины может оказать такое разрушительное воздействие на четвероногий организм? Это чрезвычайно любопытно, не так ли?
  - Да, - сказал Чарльз, который его не слушал.
  “Это показывает нам, ” продолжал другой, улыбаясь с добродушной самодостаточностью, “ бесчисленные нарушения нервной системы. Что касается мадам, то она, признаюсь, всегда казалась мне очень впечатлительной. И поэтому я ни в коем случае не стал бы рекомендовать вам, мой дорогой друг, какие-либо из тех так называемых средств, которые под предлогом борьбы с симптомами наносят удар по конституции. Нет, никакого бесполезного врачевания! Диета, вот и все; успокоительные, смягчающие, смягчающие средства. Тогда, тебе не кажется, что, возможно, следует поработать над ее воображением?
  “ Каким образом? Каким образом? - спросил Бовари.
  “ Ах! вот оно что. Таков действительно вопрос. ”Вот в чем вопрос", как я недавно прочел в газете.
  Но Эмма, проснувшись, закричала:
  “ Письмо! письмо!
  Они подумали, что она бредит; и к полуночи она была в бреду. Началась мозговая горячка.
  В течение сорока трех дней Чарльз не отходил от нее ни на шаг. Он отказался от всех своих пациентов; он больше не ложился в постель; он постоянно щупал ей пульс, накладывал синапизмы и компрессы с холодной водой. Он послал Джастина в Невшатель за льдом; по дороге лед растаял; он снова отправил его обратно. Он вызвал г-на Каниве на консультацию; он послал за доктором Ларивьером, своим старым учителем, из Руана; он был в отчаянии. Что встревожило его больше всего, так это прострация Эммы, потому что она не говорила, не слушала, казалось, даже не страдала, как будто ее тело и душа отдыхали вместе после всех своих невзгод.
  Примерно в середине октября она смогла сидеть в постели, опираясь на подушки. Чарльз заплакал, когда увидел, как она ест свой первый хлеб с желе. Силы вернулись к ней; она вставала на несколько часов после обеда, и однажды, когда ей стало лучше, он попытался вывести ее, опирающуюся на его руку, на прогулку по саду. Песок на дорожках исчезал под опавшими листьями; она шла медленно, волоча туфли и опираясь на плечо Чарльза. Она все время улыбалась.
  Так они дошли до конца сада возле террасы. Она медленно выпрямилась, прикрывая глаза рукой, чтобы лучше видеть. Она посмотрела вдаль, так далеко, как только могла, но на горизонте виднелись только огромные костры из травы, дымящиеся на холмах.
  “ Ты устанешь, моя дорогая! ” сказал Бовари. И, легонько подталкивая ее, чтобы она вошла в беседку, добавил: “Садись на это сиденье, тебе будет удобно”.
  “ О! нет, не там! - сказала она дрожащим голосом.
  У нее закружилась голова, и с того вечера ее болезнь возобновилась, правда, с более неопределенным характером и более сложными симптомами. Теперь у нее болело сердце, затем грудь, голова, конечности; у нее была рвота, в которой Чарльз, как ему показалось, увидел первые признаки рака.
  И, кроме того, беднягу беспокоили денежные вопросы.
  OceanofPDF.com
  Глава четырнадцатая
  Содержание
  Начнем с того, что он не знал, как сможет расплатиться с месье Омэ за все предоставленные им лекарства, и хотя, как медик, он не был обязан платить за это, тем не менее он немного покраснел от такой обязанности. Затем расходы по хозяйству, теперь, когда служанка стала хозяйкой, стали ужасающими. Счета сыпались на дом дождем; торговцы ворчали; месье Лере особенно изводил его. На самом деле, в разгар болезни Эммы последний, воспользовавшись обстоятельствами, чтобы увеличить свой счет, в спешке привез плащ, дорожную сумку, два сундука вместо одного и ряд других вещей. Со стороны Чарльза было очень хорошо сказать, что они ему не нужны. Торговец высокомерно ответил, что эти предметы были заказаны и что он не возьмет их обратно; кроме того, это расстроит выздоравливающую мадам; доктору лучше подумать над этим; короче говоря, он был полон решимости скорее подать на него в суд, чем отказаться от своих прав и забрать свой товар обратно. Впоследствии Шарль распорядился отправить их обратно в магазин. Фелисите забыла; у него были другие дела; тогда он больше не думал о них. Месье Лере вернулся к обвинению и, поочередно угрожая и скуля, добился такого успеха, что Бовари в конце концов подписал счет на шесть месяцев. Но едва он подписал этот вексель, как ему в голову пришла смелая идея: занять у Лере тысячу франков. Поэтому со смущенным видом он спросил, возможно ли их получить, добавив, что это будет на год, под любые проценты, которые он пожелает. Лере сбегал в свою лавку, принес деньги и продиктовал другой счет, по которому Бовари обязался выплатить по его заказу 1 сентября следующего года сумму в тысячу семьдесят франков, которая при уже оговоренных ста восьмидесяти составляла всего тысячу двести пятьдесят, таким образом, ссужая под шесть процентов в дополнение к одной четвертой комиссионных; а с учетом того, что товары приносили ему по меньшей мере добрую треть, это должно было принести ему прибыль в сто тридцать франков через двенадцать месяцев. Он надеялся, что бизнес на этом не остановится; что счета не будут оплачены; что они будут возобновлены; и что его скудные денежки, которые росли у доктора, как в больнице, однажды вернутся к нему значительно более пухлыми, и достаточно толстыми, чтобы лопнуть его сумка.
  Более того, у него все получалось. Он был судьей по поставкам сидра в больницу Нефшатель; месье Гийомен пообещал ему долю в дерновых карьерах Гомесниля и мечтал организовать новую почтовую службу между Аркейлем и Руаном, которая, без сомнения, вскоре разорила бы ветхий фургон “Золотого Льва”, и что, путешествуя быстрее, по более низкой цене и перевозя больше багажа, она таким образом передала бы в его руки всю торговлю Ионвиля.
  Чарльз несколько раз спрашивал себя, каким образом он сможет вернуть столько денег в следующем году. Он размышлял, воображал способы, такие как обращение к отцу или продажа чего-нибудь. Но его отец был глух, а ему— ему нечего было продать. Затем он предвидел такие опасения, что быстро выбросил из головы столь неприятную тему медитации. Он упрекал себя в том, что забыл Эмму, как будто все его мысли принадлежали этой женщине, и то, что он не думал о ней постоянно, лишало ее чего-то.
  Зима была суровой, выздоровление мадам Бовари шло медленно. Когда была хорошая погода, они подкатывали ее кресло к окну, выходившему на площадь, потому что теперь она испытывала антипатию к саду, а жалюзи с этой стороны всегда были опущены. Она хотела, чтобы лошадь была продана; то, что ей раньше нравилось, теперь вызывало у нее неудовольствие. Все ее мысли, казалось, ограничивались заботой о себе. Она оставалась в постели, ела понемногу, звонила служанке, чтобы узнать о ее каше или поболтать с ней. Снег, выпавший на крыше рынка, заливал комнату белым, неподвижным светом; затем начался дождь; и Эмма каждый день с нетерпением ждала неизбежного возвращения каких-нибудь пустяковых событий, которые, тем не менее, не имели к ней никакого отношения. Самым важным было прибытие “Хиронделя” вечером. Затем хозяйка закричала, и ей ответили другие голоса, в то время как фонарь Ипполита, когда он доставал коробки из багажника, сиял в темноте, как звезда. В полдень пришел Чарльз; потом он снова вышел; затем она выпила немного мясного бульона, и к пяти часам, когда день клонился к вечеру, дети, возвращавшиеся из школы, волоча по тротуару свои деревянные башмаки, один за другим постучали линейкой по ставням.
  Именно в этот час к ней пришел месье Бурнизьен. Он справлялся о ее здоровье, сообщал новости, обращал ее к религии вкрадчивой болтовне, которая была не лишена своего очарования. Одна мысль о его сутане успокаивала ее.
  Однажды, в разгар своей болезни, она подумала, что умирает, и попросила причастия; и пока они готовились в ее комнате к причастию, пока они превращали ночной столик, уставленный сиропами, в алтарь, и пока Фелисите разбрасывала по полу цветы георгин, Эмма почувствовала, как над ней проходит какая-то сила, которая освободила ее от боли, от всякого восприятия, от всех чувств. Ее тело, испытавшее облегчение, больше не думало; начиналась другая жизнь; ей казалось, что ее существо, восходящее к Богу, будет уничтожено в этой любви, как горящий ладан, который тает, превращаясь в пар. Постельное белье было окроплено святой водой, священник достал из священного кувшина белую облатку; и, теряя сознание от неземной радости, она протянула губы, чтобы принять подаренное ей тело Спасителя. Занавески алькова мягко колыхались вокруг нее, как облака, а лучи двух свечей, горевших на ночном столике, казалось, сияли ослепительными ореолами. Затем она откинула голову назад, воображая, что слышит в космосе музыку серафических арф, и увидела в лазурном небе на золотом троне среди святых, держащих зеленые пальмы, Бога Отца, блистающего величием, который по знаку послал на землю ангелов с огненными крыльями, чтобы они унесли ее на руках.
  Это великолепное видение запечатлелось в ее памяти как самое прекрасное, о чем только можно было мечтать, так что теперь она пыталась вспомнить свои ощущения. Однако это все еще продолжалось, но в менее эксклюзивной манере и с более глубокой сладостью. Ее душа, измученная гордыней, наконец нашла покой в христианском смирении, и, вкусив радость слабости, она увидела внутри себя разрушение своей воли, которое, должно быть, открыло широкий вход для вторжения небесной благодати. Значит, на месте счастья существовали еще более великие радости — другая любовь, превосходящая все виды любви, без перерыва и без конца, та, которая будет расти вечно! Среди иллюзий своей надежды она увидела состояние чистоты, парящее над землей, сливающееся с небом, к которому она стремилась. Она хотела стать святой. Она покупала венки и носила амулеты; она хотела иметь в своей комнате, рядом с кроватью, реликварий, оправленный в изумруды, чтобы она могла целовать его каждый вечер.
  Кюре восхитился таким юмором, хотя, по его мнению, религиозность Эммы из-за ее пылкости могла закончиться ересью, экстравагантностью. Но, не будучи особо сведущим в этих вопросах, как только они перешли определенные границы, он написал месье Булару, продавцу книг монсеньора, с просьбой прислать ему “что-нибудь хорошее для очень умной дамы”. Книготорговец с таким же безразличием, как если бы он отправлял черномазым скобяные изделия, мелко упаковал все, что было тогда в моде в благочестивой книжной торговле. Там были небольшие руководства в виде вопросов и ответов, брошюры агрессивного тона в манере месье де Местра и несколько романов в розовых переплетах с отточенным стилем, изготовленных семинаристами-трубадурами или кающимися синими чулками. Там были “Подумайте об этом; светский человек у ног Марии, мсье де ***, награжден многими орденами”; “Ошибки Вольтера, на пользу молодежи” и т.д.
  Разум мадам Бовари был еще недостаточно ясен, чтобы всерьез взяться за что-либо; более того, она начала это чтение в слишком большой спешке. Ее все больше раздражали религиозные доктрины; высокомерие полемических сочинений вызывало у нее неудовольствие из-за их заядлых нападок на людей, которых она не знала; а светские истории, наполненные религией, казались ей написанными с таким незнанием мира, что они незаметно отдаляли ее от истин, доказательств которых она искала. Тем не менее она не сдавалась; и когда книга выскользнула у нее из рук, ей показалось, что ее охватила тончайшая католическая меланхолия, какую только может вообразить неземная душа.
  Что же касается воспоминаний о Родольфе, то она запрятала их в самую глубину своего сердца, и они оставались там более торжественными и неподвижными, чем мумия короля в катакомбах. Выдох вырвался из этой забальзамированной любви, которая, проникая сквозь все, наполняла нежностью безупречную атмосферу, в которой она жаждала жить. Когда она преклонила колени на своей готической скамье подсудимых, она обратилась к Господу с теми же учтивыми словами, которые когда-то шептала своему возлюбленному во время излияний прелюбодеяния. Это должно было заставить прийти веру; но с небес не снизошло ни малейшего наслаждения, и она поднялась с усталыми конечностями и со смутным ощущением гигантского превосходства.
  Это стремление к вере, подумала она, было еще одним достоинством, и в гордости за свою набожность Эмма сравнила себя с теми знатными дамами давних времен, о славе которых она мечтала, глядя на портрет Лавальер, и которые, величественно развевая отделанные кружевами шлейфы своих длинных платьев, удалились в уединение, чтобы пролить у ног Христа все слезы сердец, израненных жизнью.
  Затем она предалась чрезмерной благотворительности. Она шила одежду для бедных, посылала дрова роженицам, а Чарльз однажды, придя домой, застал на кухне троих ни на что не годных людей, которые сидели за столом и ели суп. Она велела принести домой свою маленькую девочку, которую во время болезни муж отправил обратно к кормилице. Она хотела научить ее читать; даже когда Берта плакала, она не сердилась. Она приняла решение смириться, потворствовать всем. Ее язык по любому поводу был полон идеальных выражений. Она спросила своего ребенка: “У тебя больше не болит живот, мой ангел?”
  Мадам Бовари-старшая не нашла ничего, что можно было бы порицать, за исключением, возможно, этой мании вязать кофточки для сирот вместо того, чтобы штопать собственное постельное белье; но, измученная домашними ссорами, добрая женщина находила удовольствие в этом тихом доме и даже оставалась там до конца Пасхи, чтобы избежать сарказмов старого Бовари, который никогда не упускал случая заказать в Страстную пятницу читтерлингов.
  Помимо общества свекрови, которая немного укрепляла ее в правильности суждений и серьезности поведения, у Эммы почти каждый день были и другие посетители. Это были мадам Ланглуа, мадам Карон, мадам Дюбрей, мадам Тюваш и регулярно с двух до пяти часов дня превосходная мадам Омэ, которая, со своей стороны, никогда не верила ни одной сплетне о своей соседке. Маленькие Оме тоже пришли навестить ее; Жюстен сопровождал их. Он поднялся с ними в ее спальню и остался стоять у двери, неподвижный и безмолвный. Часто даже мадам Бовари, не обращая на него внимания, принималась за свой туалет. Она начала с того, что достала расческу, быстрым движением тряхнув головой, и когда он впервые увидел всю эту массу волос, которые ниспадали ей на колени, раскручиваясь черными локонами, это было для него, бедное дитя! как внезапный вход во что-то новое и странное, чье великолепие приводило его в ужас.
  Эмма, без сомнения, не замечала ни его молчаливого внимания, ни его робости. Она и не подозревала, что любовь, исчезнувшая из ее жизни, была здесь, трепеща рядом с ней, под этой грубой голландской рубашкой, в этом юном сердце, открытом излучениям ее красоты. Кроме того, теперь она относилась ко всему с таким безразличием, у нее были такие ласковые слова, такие надменные взгляды, такие противоречивые поступки, что больше нельзя было отличить эгоизм от милосердия, развращенность от добродетели. Например, однажды вечером она разозлилась на служанку, которая попросила разрешения выйти, и запиналась, пытаясь найти какой-нибудь предлог. И вдруг —
  - Так ты любишь его? - спросила она.
  И, не дожидаясь ответа покрасневшей Фелисите, она добавила: “Ну вот! беги, развлекайся!”
  В начале весны она привела сад в порядок из конца в конец, несмотря на протесты Бовари. Однако он был рад видеть, что она наконец-то проявила желание любого рода. По мере того, как она становилась сильнее, она проявляла все больше своенравия. Во-первых, она нашла повод выгнать Мерэ Ролле, медсестру, которая во время своего выздоровления приобрела привычку слишком часто приходить на кухню со своими двумя няньками и квартиранткой, которой лучше иметь зубы, чем быть каннибалом. Затем она избавилась от семьи Омэ, последовательно прогнала всех остальных посетителей и даже стала посещать церковь менее усердно, к большому одобрению аптекаря, который дружелюбно сказал ей :
  - Ты немного принарядился из-за сутаны!
  Как и прежде, месье Бурнизьен заходил к нам каждый день, когда выходил после занятий по катехизису. Он предпочитал оставаться на свежем воздухе, а не подышать воздухом “в роще”, как он называл беседку. В это время Чарльз вернулся домой. Им было жарко; принесли немного сладкого сидра, и они вместе выпили за полное выздоровление мадам.
  Бине был там, то есть чуть ниже, у стены террасы, ловил раков. Бовари пригласила его выпить, и он досконально разобрался в откупоривании каменных бутылок.
  - Вы должны, - сказал он, окидывая довольным взглядом все вокруг, вплоть до самого края пейзажа, - держать бутылку на столе перпендикулярно, а после того, как перережете бечевку, маленькими толчками прижимать пробку, мягко-предельно осторожно, как это делают с сельтерской водой в ресторанах.
  Но во время его демонстрации сидр часто брызгал им прямо в лица, и тогда священнослужитель с громким смехом никогда не пропускал мимо ушей эту шутку —
  “Его доброта бросается в глаза!”
  На самом деле он был хорошим парнем и однажды даже не рассердился на аптекаря, который посоветовал Шарлю отвлечь мадам, сводив ее в театр в Руане послушать знаменитого тенора Лагарди. Омэ, удивленный этим молчанием, захотел узнать его мнение, и священник заявил, что считает музыку менее опасной для морали, чем литературу.
  Но химик встал на защиту писем. Театр, утверждал он, служит для разоблачения предрассудков и под маской удовольствия учит добродетели.
  “‘Castigat ridendo mores,’* Monsieur Bournisien! Рассмотрим большую часть трагедий Вольтера; они искусно пронизаны философскими размышлениями, что сделало их обширной школой морали и дипломатии для народа ”.
  * Он исправляет обычаи с помощью смеха.
  “Я, ” сказал Бине, “ как-то видел пьесу под названием ‘Парижский гамен", в которой был персонаж старого генерала, который действительно попал в точку. Он изображает молодого щеголя, соблазнившего работающую девушку, которая в конце ...
  “Конечно, - продолжал Оме, - существует плохая литература, как и плохая аптека, но единодушное осуждение важнейшего из изящных искусств кажется мне глупостью, готической идеей, достойной тех ужасных времен, когда Галилей был заключен в тюрьму”.
  “Я очень хорошо знаю, ” возразил кюре, “ что есть хорошие произведения, хорошие авторы. Однако, если бы это были только те лица разного пола, объединенные в чарующей квартире, украшенной румянами, этими огнями, этими женоподобными голосами, все это должно было бы, в конечном счете, породить определенную душевную распущенность, породить нескромные мысли и нечистые соблазны. Таково, во всяком случае, мнение всех Отцов Церкви. В конце концов, - добавил он, внезапно обретая таинственный тон и перекатывая между пальцами щепотку нюхательного табака, - если Церковь осудила театр, значит, она права; мы должны подчиниться ее указам”.
  “Почему, ” спросил аптекарь, “ она должна отлучать актеров от церкви? Ведь раньше они открыто принимали участие в религиозных церемониях. Да, посреди алтаря они действовали; они разыгрывали своего рода фарс под названием ”Мистерии", который часто противоречил законам приличия".
  Священнослужитель ограничился тем, что издал стон, а химик продолжал:
  “Это как в Библии; там, знаете ли, больше одной пикантной детали, вопросы действительно похотливые!”
  И на жест раздражения со стороны месье Бурнизьена —
  -Ах! ты согласишься, что это не та книга, которую стоит давать в руки юной девушке, и мне было бы жаль, если бы Аталия...
  - Но протестанты, а не мы, - нетерпеливо воскликнул другой, - рекомендуют Библию.
  “ Неважно, ” сказал Оме. “Я удивлен, что в наши дни, в наш век просвещения, кто-то все еще упорствует в запрете интеллектуальной релаксации, которая безобидна, морализует, а иногда даже гигиенична; не так ли, доктор?”
  - Без сомнения, - небрежно ответил доктор, то ли потому, что, разделяя те же идеи, он не хотел никого обидеть, то ли потому, что у него не было никаких идей.
  Разговор, казалось, подошел к концу, когда химик счел нужным пустить парфянскую стрелу.
  - Я знавал священников, которые надевали обычную одежду, чтобы пойти посмотреть, как танцуют танцовщицы.
  - Идем, идем! - сказал кюре.
  “ А! Я знавал некоторых! И, разделяя слова своего предложения, Омэ повторил: “Я— знал — некоторых!”
  “Что ж, они были неправы”, - сказал Бурнизьен, смирившись со всем.
  “ Ей-богу! они идут на большее! - воскликнул аптекарь.
  “Сэр!” - ответил священнослужитель с такими сердитыми глазами, что аптекарь испугался их.
  “Я только хочу сказать, - ответил он менее грубым тоном, - что терпимость - самый надежный способ привлечь людей к религии”.
  “ Это правда! это правда! - согласился добрый малый, снова усаживаясь на свой стул. Но он оставался там всего несколько мгновений.
  Затем, как только он ушел, месье Оме сказал доктору:
  “ Это то, что я называю петушиным боем. Я победил его, ты видел, в каком-то смысле! — А теперь послушай моего совета. Отведи мадам в театр, хотя бы раз в жизни, чтобы разозлить одну из этих ворон, черт возьми! Если бы кто-нибудь мог занять мое место, я бы сам пошел с тобой. Поторопись. Лагарди собирается дать только одно представление; он помолвлен и поедет в Англию за высокую зарплату. Из того, что я слышал, он обычный пес; он купается в деньгах; он берет с собой трех любовниц и повара. Все эти великие художники сжигают свечу с обоих концов; им нужна распутная жизнь, которая в какой-то степени удовлетворяет воображение. Но они умирают в больнице, потому что в молодости у них не хватает ума лежать рядом. Что ж, приятного ужина! До свидания до завтра”.
  Идея о театре быстро зародилась в голове Бовари, поскольку он сразу же сообщил об этом своей жене, которая сначала отказалась, сославшись на усталость, беспокойство, расходы; но, как ни странно, Шарль не сдался, настолько он был уверен, что это развлечение пойдет ей на пользу. Он не видел ничего, что могло бы помешать этому: его мать прислала им триста франков, на которые он уже не рассчитывал; текущие долги были не очень велики, а до погашения счетов Лере было еще так далеко, что не было необходимости думать о них. Кроме того, вообразив, что она отказывается из деликатности, он настаивал еще сильнее, так что, заставив ее встревожиться, она наконец решилась, и на следующий день в восемь часов они отправились в путь на “Жиронделе”.
  Аптекарь, которого ничто не удерживало в Ионвиле, но который считал себя обязанным не отходить от него ни на шаг, вздохнул, провожая их взглядом.
  “Что ж, приятного путешествия!” - сказал он им. “счастливые вы смертные!”
  Затем, обращаясь к Эмме, на которой было голубое шелковое платье с четырьмя воланами, сказал:
  “ Ты прекрасна, как Венера. В Руане из тебя сделают статуэтку.
  Дилижанс остановился у "Круа-Руж" на площади Бовуазин. Это была гостиница, которая есть в каждом провинциальном предместье, с большими конюшнями и маленькими спальнями, где посреди двора можно увидеть кур, ворующих овес под грязными задницами коммивояжеров, — старый добрый дом с изъеденными червями балконами, которые зимними ночами скрипят на ветру, всегда полный людей, шума и кормежки, с черными столами, липкими от кофе и бренди, с толстыми окнами, пожелтевшими от мух, с влажными салфетками, заляпанными дешевым вином, и в котором всегда пахнет деревней, словно пахари, одетые в белое платье. Одет в воскресную одежду, имеет кафе на улице, а в сельской местности разбит огород. Чарльз сразу же отправился в путь. Он перепутал театральные ложи с галеркой, партерную с ложами; попросил объяснений, не понял их; из кассы был отправлен к актерскому менеджеру; вернулся в гостиницу, вернулся в театр и таким образом несколько раз пересек весь город от театра до бульвара.
  Мадам Бовари купила шляпку, перчатки и букет. Доктор очень боялся пропустить начало, и, не успев проглотить ни тарелки супа, они подошли к дверям театра, которые все еще были закрыты.
  OceanofPDF.com
  Глава пятнадцатая
  Содержание
  Толпа ждала у стены, симметрично заключенная между балюстрадами. На углу соседних улиц огромными афишами причудливыми буквами было выведено: “Люси де Ламмермур-Лагарди-Опера- и т.д.” Погода стояла прекрасная, людям было жарко, пот струился между кудрей, а вынутые из карманов носовые платки вытирали красные лбы; время от времени теплый ветер, дувший с реки, слегка шевелил кайму клетчатых навесов, свисавших с дверей трактиров. Однако, спустившись немного ниже, можно было освежиться потоком ледяного воздуха, пахнущего салом, кожей и маслом. Это был выдох с улицы Шаррет, полной больших черных складов, где производили бочки.
  Боясь показаться смешной, Эмма, прежде чем войти, пожелала немного прогуляться по гавани, и Бовари предусмотрительно держал билеты в руке, в кармане брюк, которые прижимал к животу.
  Ее сердце учащенно забилось, как только она вошла в вестибюль. Она невольно улыбнулась от тщеславия, увидев толпу, устремляющуюся направо по другому коридору, пока она поднималась по лестнице к зарезервированным местам. Она была рада, как ребенок, толкнуть пальцем большую, обтянутую гобеленом дверь. Она изо всех сил вдыхала пыльный запах вестибюлей, а когда уселась в своей ложе, наклонилась вперед с видом герцогини.
  Театр начинал заполняться; из футляров доставали театральные бинокли, и зрители, переглянувшись, раскланивались. Они пришли сюда, чтобы отдохнуть в изобразительном искусстве после треволнений бизнеса; но “бизнес” не был забыт; они по-прежнему говорили о хлопке, винном спирте или индиго. Можно было видеть головы стариков, невыразительные и умиротворенные, с их волосами и цветом лица, похожими на серебряные медали, потускневшие от паров свинца. Молодые кавалеры расхаживали по партере, демонстрируя в распахнутых жилетах розовые или яблочно-зеленые галстуки, а мадам Бовари сверху любовалась ими, опирающимися на трости с золотыми набалдашниками на раскрытой ладони желтых перчаток.
  Теперь зажглись огни оркестра, с потолка спустили люстру, отбрасывая мерцанием своих граней внезапное веселье на театр; затем музыканты вошли один за другим; и сначала раздался протяжный гул ворчания басов, скрипок, писка корнетов, звона флейт и флажолетов. Но на сцене раздались три удара, зазвучала барабанная дробь, духовые инструменты сыграли несколько аккордов, и поднявшийся занавес открыл сцену в стиле кантри.
  Это был перекресток дорог в лесу, с фонтаном в тени дуба слева. Крестьяне и лорды с пледами на плечах дружно распевали охотничью песню; затем внезапно появился капитан, который вызвал духа зла, подняв обе руки к небу. Появился еще один; они ушли, и "охотники" начали все сначала. Она почувствовала, что перенеслась к чтению своей юности, к Вальтеру Скотту. Ей казалось, что она слышит сквозь туман звуки шотландской волынки, разносящиеся над вереском. Затем воспоминание о романе помогло ей понять либретто, она проследила за сюжетом фразу за фразой, в то время как смутные мысли, которые возвращались к ней, тут же рассеивались вместе со взрывами музыки. Она отдалась убаюкивающим мелодиям и почувствовала, как все ее существо вибрирует, как будто смычки скрипки натягиваются на ее нервы. У нее не хватало глаз, чтобы разглядеть костюмы, декорации, актеров, раскрашенные деревья, которые тряслись, когда кто—нибудь шел, и бархатные шапочки, плащи, шпаги - все эти воображаемые вещи, которые парили среди гармонии, как в атмосфере другого мира. Но вперед вышла молодая женщина и бросила кошелек оруженосцу в зеленом. Она осталась одна, и звуки флейты были слышны, как журчание фонтана или щебет птиц. Люси храбро атаковала свою каватину соль мажор. Она жаловалась на любовь; она жаждала крыльев. Эмма тоже, убегая от жизни, хотела бы улететь в объятиях. Внезапно появился Эдгар-Лагарди.
  У него была та великолепная бледность, которая придает нечто от величия мрамора пылким расам Юга. Его могучая фигура была плотно затянута в коричневый дублет; на левом бедре висел небольшой кинжал с резьбой, и он бросал вокруг смеющиеся взгляды, обнажая белые зубы. Говорили, что польская принцесса, услышав однажды вечером его пение на пляже в Биаррице, где он чинил лодки, влюбилась в него. Она погубила себя ради него. Он бросил ее ради других женщин, и эта сентиментальная знаменитость не преминула укрепить его артистическую репутацию. Дипломатичный скоморох всегда заботился о том, чтобы вставить в свою рекламу какую-нибудь поэтическую фразу об очаровании его личности и восприимчивости его души. Прекрасный орган, невозмутимое хладнокровие, больше темперамента, чем ума, больше выразительности, чем настоящего пения, составляли очарование этой восхитительной шарлатанской натуры, в которой было что-то от парикмахера и тореадора.
  С первой сцены он вызвал энтузиазм. Он сжимал Люси в объятиях, он покидал ее, он возвращался, он казался отчаявшимся; у него были вспышки ярости, затем элегические бульканья бесконечной сладости, и ноты, вырывавшиеся из его обнаженной шеи, были полны рыданий и поцелуев. Эмма наклонилась вперед, чтобы лучше видеть его, вцепившись ногтями в бархат шкатулки. Она наполняла свое сердце этими мелодичными причитаниями, которые звучали под аккомпанемент контрабасов, подобно крикам тонущих в шуме бури. Она осознала все то опьянение и муку, которые чуть не убили ее. Голос примадонны казался ей всего лишь отголоском ее совести, и эта иллюзия очаровывала ее как нечто из ее собственной жизни. Но никто на земле не любил ее такой любовью. Он не плакал, как Эдгар, в ту последнюю лунную ночь, когда они сказали: “Завтра! завтра!” Театр огласился одобрительными криками; они возобновили все движение; влюбленные говорили о цветах на их могиле, о клятвах, изгнании, судьбе, надеждах; и когда они произносили последнее прощание, Эмма издала резкий крик, который смешался с вибрацией последних аккордов.
  “Но почему, - спросил Бовари, - этот джентльмен преследует ее?”
  “Нет, нет! - ответила она. - он ее любовник!”
  И все же он клянется отомстить ее семье, в то время как другой, который выступал раньше, сказал: "Я люблю Люси, и она любит меня!" Кроме того, он ушел с ее отцом рука об руку. Ведь он, несомненно, ее отец, не так ли — уродливый маленький человечек с петушиным пером на шляпе?
  Несмотря на объяснения Эммы, как только начался речитативный дуэт, в котором Гилберт раскрывает свои отвратительные махинации своему хозяину Эштону, Чарльз, увидев фальшивое кольцо, предназначенное для обмана Люси, подумал, что это любовный подарок, присланный Эдгаром. Более того, он признался, что не понял сюжет из-за музыки, которая очень мешала словам.
  “ Какое это имеет значение? ” спросила Эмма. - Пожалуйста, помолчи!
  - Да, но ты знаешь, - продолжал он, прислонившись к ее плечу, - мне нравится во всем разбираться.
  “ Тише! тише! ” нетерпеливо крикнула она.
  Люси двинулась вперед, наполовину поддерживаемая своими служанками, с венком из цветов апельсина в волосах, более бледная, чем белый атлас ее платья. Эмме снился день ее свадьбы; она снова видела себя дома, среди кукурузы, на тропинке, по которой они шли к церкви. О, почему она, как эта женщина, не сопротивлялась, не умоляла? Она, напротив, была радостна, не видя пропасти, в которую сама себя бросала. Ах, если бы в расцвете своей красоты, до осквернения брака и разочарований прелюбодеяния, она могла связать свою жизнь с каким-нибудь большим, сильным сердцем, тогда в ней сочетались бы добродетель, нежность, сладострастие и долг, она никогда бы не упала с такой высоты счастья. Но это счастье, без сомнения, было ложью, придуманной для отчаяния от всех желаний. Теперь она знала, как ничтожны страсти, преувеличенные искусством. Итак, стараясь отвлечься от своих мыслей, Эмма решила теперь видеть в этом воспроизведении своих горестей только пластическую фантазию, достаточно красивую, чтобы радовать глаз, и она даже улыбнулась про себя с презрительной жалостью, когда в глубине сцены под бархатными портьерами появился мужчина в черном плаще.
  Его большая испанская шляпа упала от его жеста, и тотчас же инструменты и певцы заиграли секстет. Эдгар, пылая яростью, доминировал над всеми остальными своим более чистым голосом; Эштон бросал в него убийственные провокации глубокими нотами; Люси издавала свои пронзительные жалобы, Артур стоял сбоку, его модулированные тона звучали в среднем регистре, а бас священника гремел, как орган, в то время как голоса женщин, повторявших его слова, восхитительно подхватывали их хором. Все они стояли в ряд, жестикулируя, и гнев, месть, ревность, ужас и оцепенение одновременно вырывались из их полуоткрытых ртов. Разгневанный любовник размахивал обнаженным мечом; его гипюровая оборка вздымалась рывками в такт движениям груди, и он ходил справа налево широкими шагами, стуча по доскам серебряно-позолоченными шпорами своих мягких сапог, расширяющихся у лодыжек. Он, подумала она, должно быть, обладает неистощимой любовью, раз изливает ее на толпу с таким излиянием. Все ее мелкие недостатки поблекли перед поэзией роли, которая поглотила ее; и, привлеченная иллюзией характера этого человека, она попыталась представить себе его жизнь — ту звучную, необыкновенную, великолепную, которая могла бы принадлежать и ей, если бы так захотела судьба. Они бы узнали друг друга, полюбили друг друга. Вместе с ним она проехала бы от столицы к столице все королевства Европы, разделяя его тяготы и гордость, собирая брошенные ему цветы, сама вышивая его костюмы. Тогда каждый вечер, сидя в глубине ложи, за золотой решеткой, она жадно впитывала бы излияния этой души, которая пела бы для нее одной; со сцены, даже играя, он смотрел бы на нее. Но безумная мысль овладела ею, что он смотрит на нее; это было несомненно. Ей хотелось броситься в его объятия, найти убежище в его силе, как в воплощении самой любви, и сказать ему, закричать: “Забери меня отсюда! унеси меня с собой! отпусти нас! Твое, твое! весь мой пыл и все мои мечты!”
  Занавес опустился.
  Запах газа, смешанный с запахом дыхания, хлопанье вентиляторов делали воздух еще более удушливым. Эмме захотелось выйти; толпа заполнила коридоры, и она откинулась на спинку кресла с учащенным сердцебиением, которое душило ее. Чарльз, опасаясь, что она упадет в обморок, побежал в буфетную за стаканом ячменной воды.
  Ему было очень трудно вернуться на свое место, потому что его локти дергались при каждом шаге из-за стакана, который он держал в руках, и он даже пролил три четверти на плечи руанской дамы в коротких рукавах, которая, чувствуя, как холодная жидкость стекает к ее чреслам, издавала крики павлина, как будто ее убивали. Ее муж, владелец фабрики, обругал неуклюжего парня, и пока она носовым платком вытирала пятна со своего красивого платья из вишневой тафты, он сердито бормотал что-то о возмещении ущерба, издержках, компенсации. Наконец Чарльз добрался до своей жены и, совершенно запыхавшись, сказал ей:
  “Ma foi! Я думал, мне следовало остаться там. Здесь такая толпа — ТАКАЯ толпа!”
  Он добавил —
  “ Угадай, кого я там встретил! Месье Леон!
  -Леон?
  “ Собственной персоной! Он идет засвидетельствовать свое почтение. И едва он закончил эти слова, как в ложу вошел бывший ионвильский клерк.
  Он протянул руку с непринужденностью джентльмена, и мадам Бовари протянула свою, без сомнения, повинуясь более сильному влечению. Она не чувствовала этого с того весеннего вечера, когда дождь обрушился на зеленые листья и они попрощались, стоя у окна. Но вскоре, вспомнив о необходимости сложившейся ситуации, она с усилием стряхнула с себя оцепенение воспоминаний и начала, запинаясь, торопливо произносить несколько слов.
  “ А, добрый день! Что? ты здесь?
  - Тишина! - раздался голос из партера, потому что начинался третий акт.
  - Значит, вы в Руане?
  -Да.
  - И с каких это пор?
  “Выгоните их! выгоните их!” Люди смотрели на них. Они молчали.
  Но с этого момента она больше не слушала; и хор гостей, сцена между Эштоном и его слугой, грандиозный дуэт ре мажор - все было для нее таким далеким, как будто инструменты стали менее звучными, а персонажи - более отдаленными. Она вспомнила игру в карты у аптекаря и прогулку к сиделке, чтение в беседке, тет-а-тет у камина — всю эту бедную любовь, такую спокойную и долгую, такую сдержанную, такую нежную, о которой она, тем не менее, забыла. И почему он вернулся? Какое стечение обстоятельств вернуло его в ее жизнь? Он стоял позади нее, прислонившись плечом к стенке ложи; время от времени она чувствовала, что вздрагивает от горячего дыхания из его ноздрей, падающего на ее волосы.
  “ Тебя это забавляет? ” спросил он, наклоняясь к ней так близко, что кончик его усов коснулся ее щеки. Она небрежно ответила :
  - О боже мой, нет, не очень.
  Затем он предложил им выйти из театра и пойти куда-нибудь за льдом.
  “О, не сейчас; давайте останемся”, - сказала Бовари. “У нее распущены волосы; это будет трагедия”.
  Но безумная сцена совершенно не заинтересовала Эмму, и игра певицы показалась ей преувеличенной.
  - Она слишком громко кричит, - сказала она, поворачиваясь к Чарльзу, который прислушивался.
  — Да, немного, - ответил он, колеблясь между искренностью своего удовольствия и уважением к мнению жены.
  Затем Леон со вздохом сказал :
  — Жара такая ...
  “ Невыносимо! Да!
  - Вам нехорошо? - спросил Бовари.
  - Да, мне душно; пойдем.
  Месье Леон заботливо накинул ей на плечи длинную кружевную шаль, и все трое отправились посидеть в гавани, на свежем воздухе, у окон кафе.
  Сначала они заговорили о ее болезни, хотя Эмма время от времени перебивала Шарля, опасаясь, по ее словам, наскучить месье Леону; и последний рассказал им, что приехал провести два года в Руане в большом офисе, чтобы попрактиковаться в своей профессии, которая отличалась в Нормандии и Париже. Затем он расспросил о Берте, Оме, Мерее Лефрансуа, и поскольку в присутствии мужа им больше нечего было сказать друг другу, разговор вскоре подошел к концу.
  Люди, выходившие из театра, проходили по тротуару, напевая или крича во все горло: “О милый ангел, моя Люси!” Затем Леон, разыгрывая дилетанта, заговорил о музыке. Он видел Тамбурини, Рубини, Персиани, Гризи, и по сравнению с ними Лагарди, несмотря на его грандиозные вспышки гнева, был никем.
  * О, прекрасный ангел, моя Люси.
  “ И все же, ” перебил Чарльз, медленно потягивая ромовый шербет, “ говорят, что в последнем акте он просто великолепен. Я сожалею, что ушел до конца, потому что это начинало меня забавлять”.
  “Что ж, - сказал клерк, - скоро он даст еще одно представление”.
  Но Чарльз ответил, что они возвращаются на следующий день. - Если только, - добавил он, поворачиваясь к жене, - ты не хочешь остаться одна, котенок?
  И, изменив свою тактику при этой неожиданной возможности, которая представилась ему вопреки его надеждам, молодой человек в последнем номере воспел Лагарди дифирамбы. Это было действительно превосходно, возвышенно. Тогда Чарльз настоял ...
  “ Ты бы вернулся в воскресенье. Давай, решай. Вы ошибаетесь, если чувствуете, что это приносит вам меньше всего пользы”.
  Однако столики вокруг них пустели; подошел официант и осторожно остановился рядом с ними. Чарльз, который все понял, достал свой кошелек; клерк придержал его руку и не забыл оставить еще две серебряные монеты, которые звякнули о мрамор.
  — Я действительно сожалею, - сказал Бовари, - о деньгах, которые вы...
  Тот сделал небрежный жест, полный сердечности, и, взяв шляпу, сказал :
  “ Это решено, не так ли? Завтра в шесть часов?
  Чарльз еще раз объяснил, что не может больше отсутствовать, но ничто не мешает Эмме ...
  — Но, - пробормотала она со странной улыбкой, - я не уверена...
  “ Что ж, тебе следует хорошенько подумать. Посмотрим. Ночью можно посоветоваться. Затем, обращаясь к Леону, который шел вместе с ними: “Теперь, когда вы в нашей части света, я надеюсь, вы время от времени будете приходить и приглашать нас поужинать”.
  Клерк заявил, что не преминет это сделать, поскольку, кроме того, ему необходимо съездить в Ионвиль по каким-то делам своей конторы. И они расстались перед пассажем Сент-Эрбланд как раз в тот момент, когда часы на соборе пробили половину двенадцатого.
  OceanofPDF.com
  Часть III
  Содержание
  Глава Первая
  Содержание
  Месье Леон, изучая право, довольно часто посещал танцевальные залы, где пользовался большим успехом даже у гризеток, которые считали, что у него выдающийся вид. Он был самым воспитанным из студентов; он не носил ни слишком длинных, ни слишком коротких волос, не тратил все деньги за квартал в первый день месяца и поддерживал хорошие отношения со своими профессорами. Что же касается излишеств, то он всегда воздерживался от них, как из трусости, так и из утонченности.
  Часто, когда он оставался в своей комнате почитать или сидел вечером под липами Люксембургского сада, он ронял свой Шифр на землю, и к нему возвращались воспоминания об Эмме. Но постепенно это чувство ослабевало, и над ним сгущались другие желания, хотя оно все еще сохранялось во всех них. Ибо Леон не терял всякой надежды; для него было как бы смутное обещание, витающее в будущем, подобно золотому плоду, подвешенному на каком-то фантастическом дереве.
  Затем, когда он снова увидел ее после трехлетнего отсутствия, его страсть пробудилась с новой силой. Он подумал, что должен, наконец, решиться обладать ею. Более того, его робость прошла от общения с веселыми товарищами, и он вернулся в провинцию, презирая всех, кто не ступал лакированными ботинками по асфальту бульваров. Рядом с парижанкой в кружевах, в гостиной какого-нибудь знаменитого врача, человека, управляющего каретой и носящего множество орденов, бедный клерк, без сомнения, дрожал бы как ребенок; но здесь, в Руане, на берегу гавани, с женой этого маленького доктора он чувствовал себя непринужденно, заранее уверенный, что будет блистать. Самообладание зависит от его окружения. На первом этаже мы разговариваем не так, как на четвертом; и кажется, что богатая женщина хранит свою добродетель, все свои банкноты, как кирасу в подкладке корсета.
  Уходя от Бовари накануне вечером, Леон следовал за ними по улицам на некотором расстоянии; затем, увидев, что они остановились у “Круа-Руж”, он резко повернулся и провел ночь, обдумывая план.
  Итак, на следующий день около пяти часов он вошел в кухню гостиницы с ощущением удушья в горле, бледными щеками и той решимостью труса, которая ни перед чем не останавливается.
  - Джентльмена нет дома, - ответил слуга.
  Это показалось ему добрым предзнаменованием. Он поднялся наверх.
  Его приближение не встревожило ее; напротив, она извинилась за то, что забыла сказать ему, где они остановились.
  - О, я догадался! - воскликнул Леон.
  Он притворился, что его привела к ней случайность, инстинкт. Она заулыбалась, и тут же, чтобы загладить свою глупость, Леон рассказал ей, что все утро искал ее во всех отелях города, одном за другим.
  “Значит, ты решила остаться?” добавил он.
  “Да, ” сказала она, “ и я ошибаюсь. Не следует приучать себя к невозможным удовольствиям, когда к тебе предъявляются тысячи требований”.
  “О, могу себе представить!”
  “ Ах! нет, для тебя ты мужчина!
  Но у мужчин тоже были свои испытания, и беседа перешла в русло неких философских размышлений. Эмма много распространялась о страданиях земных привязанностей и вечной изоляции, в которой остается погребенным сердце.
  Чтобы покрасоваться или из наивной имитации той меланхолии, которая вызывала у него это чувство, молодой человек заявил, что ему было ужасно скучно на протяжении всего курса учебы. Юриспруденция раздражала его, другие профессии привлекали, а мать не переставала беспокоить его в каждом из своих писем. По мере того, как они разговаривали, они все более и более полно объясняли мотивы своей печали, укрепляясь в своей растущей уверенности. Но иногда они останавливались, не доходя до полного изложения своей мысли, и тогда пытались изобрести фразу, которая все же могла бы ее выразить. Она не призналась в своей страсти к другому; он не сказал, что забыл ее.
  Возможно, он уже не помнил своих ужинов с девушками после балов-маскарадов; и, без сомнения, она не помнила давнего свидания, когда утром бежала через поля к дому своего возлюбленного. Шум города едва доходил до них, и комната казалась маленькой, словно нарочно для того, чтобы теснее ограничить их уединение. Эмма, в тусклом халате, откинула голову на спинку старого кресла; желтые обои образовывали как бы золотой фон позади нее, и в зеркале отражалась ее непокрытая голова с белым пробором посередине и кончики ушей, выглядывающие из-под складок волос.
  “Но простите меня!” - сказала она. “Это неправильно с моей стороны. Я утомляю вас своими вечными жалобами”.
  “Нет, никогда, никогда!”
  - Если бы ты знал, - продолжала она, подняв к потолку свои прекрасные глаза, в которых дрожали слезы, - все, о чем я мечтала!
  “ И я! О, я тоже страдал! Часто я уходил; я уходил. Я потащился вдоль набережных, пытаясь отвлечься среди шума толпы, не будучи в состоянии избавиться от давившей на меня тяжести. В лавке гравера на бульваре есть итальянская гравюра с изображением одной из Муз. Она одета в тунику и смотрит на луну, в ее распущенных волосах - незабудки. Что-то постоянно влекло меня туда; я оставался там часами напролет ”. Затем дрожащим голосом добавила: “Она немного была похожа на тебя”.
  Мадам Бовари отвернулась, чтобы он не увидел неудержимой улыбки, которая появилась на ее губах.
  “Часто, - продолжал он, - я писал тебе письма, которые сам рвал”.
  Она не ответила. Он продолжил:
  “ Иногда мне казалось, что какой-нибудь шанс сведет тебя. Мне казалось, что я узнаю вас на перекрестках, и я бежала за всеми экипажами, в окнах которых видела развевающуюся шаль, такую же, как у вас.
  Она, казалось, решила позволить ему говорить без перерыва. Скрестив руки на груди и склонив голову, она смотрела на розочки на своих туфельках и время от времени слегка шевелила пальцами под их атласной обивкой.
  Наконец она вздохнула.
  “Но самое жалкое, не правда ли, — влачить, как я, бесполезное существование. Если бы наши страдания были кому-то хоть немного полезны, мы нашли бы утешение в мысли о жертве”.
  Он начал с восхваления добродетели, долга и молчаливого самопожертвования, испытывая невероятную жажду самопожертвования, которую он не мог удовлетворить.
  “Я бы очень хотела, - сказала она, - стать медсестрой в больнице”.
  “ Увы! у мужчин нет ни одной из этих святых миссий, и я нигде не вижу никакого призвания — разве что, может быть, врача.
  Слегка пожав плечами, Эмма прервала его, чтобы рассказать о своей болезни, которая едва не убила ее. Какая жалость! Она не должна была сейчас страдать! Леон сразу же позавидовал спокойствию могилы и однажды вечером даже составил завещание, попросив похоронить его на том прекрасном ковре в бархатную полоску, который он получил от нее. Ибо именно такими они хотели бы быть, каждый устанавливал идеал, к которому теперь приспосабливал свою прошлую жизнь. Кроме того, речь - это прокатный стан, который всегда разжижает чувства.
  Но при этом изобретении ковра она спросила: “Но зачем?”
  “ Почему? Он колебался. “ Потому что я так любил тебя! Поздравив себя с тем, что преодолел это препятствие, Леон краем глаза наблюдал за выражением ее лица.
  Это было похоже на небо, когда порыв ветра гонит облака по нему. Масса печальных мыслей, омрачавших их, казалось, исчезла из ее голубых глаз; все ее лицо просияло. Он ждал. Наконец она ответила :
  - Я всегда это подозревал.
  Затем они перебрали все незначительные события того далекого существования, радости и горести которого они только что суммировали одним словом. Они вспоминали беседку с клематисами, платья, которые она носила, мебель в ее комнате, весь ее дом.
  - А где же наши бедные кактусы? - спросил я.
  - Холод убил их этой зимой.
  “ Ах! знаешь, как я о них думал? Я часто видел их снова, как раньше, когда летним утром солнце било в твои шторы и я видел, как твои обнаженные руки протягиваются среди цветов”.
  - Бедный друг! - сказала она, протягивая ему руку.
  Леон быстро прижался к нему губами. Затем, когда он сделал глубокий вдох...
  “В то время ты был для меня, я не знаю, какой непостижимой силой, взявшей в плен мою жизнь. Однажды, например, я был у вас, но вы, без сомнения, этого не помните.
  - Да, - сказала она. - продолжай.
  “ Ты была внизу, в приемной, готовая к выходу, стояла на последней ступеньке лестницы; на тебе была шляпка с маленькими голубыми цветочками; и без всякого приглашения с твоей стороны, вопреки себе, я пошла с тобой. Однако с каждым мгновением я все больше и больше осознавал свою глупость и продолжал идти мимо тебя, не осмеливаясь полностью последовать за тобой и не желая покидать тебя. Когда ты зашла в магазин, я ждал на улице и наблюдал через витрину, как ты снимаешь перчатки и пересчитываешь сдачу на прилавке. Потом вы позвонили к мадам Тюваш; вас впустили, и я, как идиотка, стояла перед огромной тяжелой дверью, которая закрылась за вами.
  Мадам Бовари, слушая его, удивлялась, что она такая старая. Все эти вещи, вновь появлявшиеся перед ней, казалось, расширяли ее жизнь; это было похоже на некую сентиментальную необъятность, к которой она возвращалась; и время от времени она говорила тихим голосом, полузакрыв глаза:
  “Да, это правда — правда —правда!”
  Они услышали, как часы в разных частях квартала Бовуазин, где полно школ, церквей и больших пустующих отелей, пробили восемь. Они больше не разговаривали, но, глядя друг на друга, почувствовали жужжание в головах, как будто что-то звучное вырвалось из неподвижных глаз каждого из них. Теперь они были рука об руку, и прошлое, будущее, воспоминания и мечты - все смешалось в сладости этого экстаза. Ночь сгущалась над стенами, на которых все еще сияли, наполовину скрытые тенью, грубые краски четырех афиш, изображавших четыре сцены из “Тур де Нил”, с девизом на испанском и французском внизу. В створчатое окно между остроконечными крышами виднелся клочок темного неба.
  Она встала, чтобы зажечь две восковые свечи на ящиках стола, затем снова села.
  - Ну и ну! - сказал Леон.
  “Хорошо!” - ответила она.
  Он думал, как возобновить прерванный разговор, когда она сказала ему:
  “Как же так получается, что до сих пор никто не высказывал мне подобных чувств?”
  Клерк сказал, что идеальные натуры трудно понять. Он с первого мгновения полюбил ее и приходил в отчаяние, когда думал о счастье, которое было бы у них, если бы благодаря удаче, встретив ее раньше, они были неразрывно связаны друг с другом.
  - Я иногда думала об этом, - продолжала она.
  “ Что за сон! ” пробормотал Леон. И, нежно коснувшись голубой тесьмы ее длинного белого пояса, он добавил: “А кто мешает нам начать прямо сейчас?”
  “Нет, друг мой, - ответила она, - я слишком стара, а ты слишком молод. Забудь меня! Другие будут любить тебя; ты будешь любить их”.
  - Не так, как ты! - воскликнул он.
  “ Какой же ты еще ребенок! Ну же, давай будем благоразумны. Я желаю этого.
  Она показала ему невозможность их любви и то, что они должны оставаться, как прежде, на простых условиях братской дружбы.
  Говорила ли она это серьезно? Без сомнения, Эмма и сама не знала, так как была полностью поглощена очарованием обольщения и необходимостью защищаться от него; и, растроганно глядя на молодого человека, она мягко отвергла робкие ласки, которые пытались осуществить его дрожащие руки.
  “ Ах! простите меня! - воскликнул он, отступая.
  Эмму охватил смутный страх перед этой застенчивостью, более опасной для нее, чем смелость Родольфа, когда он шел к ней с распростертыми объятиями. Ни один мужчина никогда не казался ей таким красивым. От его существа исходила изысканная искренность. Он опустил свои длинные тонкие ресницы, которые загнулись вверх. Его щека с нежной кожей покраснела, подумала она, от желания ее собственной персоны, и Эмма почувствовала непреодолимое желание прижаться к ней губами. Затем, наклоняясь к часам, как будто для того, чтобы посмотреть время, —
  “ Ах! как уже поздно! - сказала она. - Как мы умеем болтать!
  Он понял намек и взялся за шляпу.
  Это даже заставило меня забыть о театре. И бедняжка Бовари оставила меня здесь специально для этого. Месье Лормо с улицы Гран-Пон должен был отвезти меня и свою жену.
  И эта возможность была упущена, так как она должна была уехать на следующий день.
  - В самом деле! - воскликнул Леон.
  -Да.
  “ Но я должен увидеть тебя снова, ” продолжал он. — Я хотел сказать тебе...
  -Что? -спросиля
  “ Что—то ... важное — серьезное. О нет! Кроме того, ты не пойдешь; это невозможно. Если тебе нужно — послушай меня. Значит , вы меня не поняли , вы не догадались ...
  - И все же вы говорите прямо, - сказала Эмма.
  “ Ах! ты умеешь шутить. Хватит! хватит! О, ради всего святого, позволь мне увидеть тебя один—единственный раз!
  — Ну... - Она замолчала, затем, словно передумав, добавила: - О, только не здесь!
  - Где пожелаешь.
  — Не могли бы вы... - Она, казалось, задумалась, затем резко добавила: - Завтра в одиннадцать часов в соборе.
  - Я буду там! - воскликнул он, схватив ее за руки, которые она высвободила.
  И когда они оба встали, он позади нее, а Эмма склонила голову, он наклонился к ней и запечатлел долгие поцелуи на ее шее.
  “ Ты с ума сошел! Ах! ты с ума сошел! - сказала она со звонким смехом, в то время как поцелуи усилились.
  Затем, склонив голову к ее плечу, он, казалось, просил согласия в ее глазах. Они остановились на нем, полные ледяного достоинства.
  Леон отступил, чтобы выйти. Он остановился на пороге; затем прошептал дрожащим голосом: “Завтра!”
  Она ответила кивком и, как птичка, исчезла в соседней комнате.
  Вечером Эмма написала клерку бесконечное письмо, в котором отменяла встречу; все кончено; они не должны, ради их счастья, встречаться снова. Но когда письмо было закончено, поскольку она не знала адреса Леона, она была озадачена.
  “Я сама отдам ему это, - сказала она. - он придет”.
  На следующее утро, стоя у открытого окна и напевая себе под нос на балконе, Леон собственноручно покрыл лаком свои туфли-лодочки несколькими слоями. Он надел белые брюки, тонкие носки, зеленое пальто, вылил все имевшиеся у него духи в носовой платок, затем, завив волосы, снова распустил их, чтобы придать им более естественную элегантность.
  “Еще слишком рано”, - подумал он, глядя на часы с кукушкой в парикмахерской, которые показывали девять. Он прочитал старый журнал мод, вышел на улицу, выкурил сигару, прошел три улицы, подумал, что пора, и медленно направился к крыльцу Собора Парижской Богоматери.
  Это было прекрасное летнее утро. Серебряная посуда сверкала в витринах ювелира, и свет, косо падавший на собор, отражался в углах серых камней; стайка птиц порхала в сером небе над трехлистными колокольнями; площадь, оглашаемая криками, благоухала цветами, окаймлявшими ее тротуар, - розами, жасминами, гвоздиками, нарциссами и трубчатыми розами, неравномерно разбросанными между влажными травами, кошачьей мятой и курицей для птиц; фонтаны журчали в центре и под большими зонтиками, среди деревьев и кустарников. арбузы, сваленные в кучи, цветочницы с непокрытыми головами скручивали из бумаги букетики фиалок.
  Молодой человек взял одну. Это был первый раз, когда он покупал цветы для женщины, и его грудь, когда он почувствовал их запах, наполнилась гордостью, как будто это почтение, которое он оказывал другому, отшатнулось от него самого.
  Но он боялся, что его увидят; он решительно вошел в церковь. Бидл, который как раз в этот момент стоял на пороге в середине левого дверного проема под "Танцующей Марианной”, в шляпе с пером и с рапирой, болтающейся у его икр, вошел, величественный, как кардинал, и сияющий, как святой на священном пике.
  Он подошел к Леону и с той льстивой улыбкой, которую принимают священнослужители, когда расспрашивают детей...
  “ Джентльмен, без сомнения, не из здешних мест? Джентльмен хотел бы взглянуть на церковные редкости?
  - Нет! - сказал другой.
  И он сначала обошел нижние проходы. Потом вышел посмотреть на Место. Эмма еще не приходила. Он снова поднялся на клирос.
  Неф был отражен в полных шрифтах с началом арок и некоторыми частями стеклянных окон. Но отражения картин, прерываемые мраморным ободком, продолжались дальше, на каменных плитах, подобно разноцветному ковру. Яркий дневной свет извне вливался в церковь тремя огромными лучами из трех открытых порталов. Время от времени в верхнем конце проходил ризничий, преклоняя колени, как это делают набожные люди в спешке. Хрустальные люстры висели неподвижно. На хорах горела серебряная лампада, а из боковых приделов и темных уголков церкви иногда доносились звуки, похожие на вздохи, с лязгом закрывающейся решетки, эхо которой отдавалось под высокими сводами.
  Леон торжественным шагом шел вдоль стен. Жизнь никогда еще не казалась ему такой прекрасной. Она приходила прямо сейчас, очаровательная, взволнованная, оглядываясь на взгляды, которые ей вслед, в своем платье с оборками, в золотых очках, в тонких туфельках, со всевозможными элегантными безделушками, которые ему никогда не нравились, и с невыразимым обольщением уступчивой добродетели. Церковь, как огромный будуар, простиралась вокруг нее; своды наклонялись, чтобы собрать в тени признание в ее любви; окна сияли ослепительно, чтобы осветить ее лицо, и кадильницы горели, чтобы она могла казаться ангелом среди благоухающих ароматов.
  Но она не пришла. Он сел на стул, и его взгляд упал на синее витражное изображение лодочников, несущих корзины. Он долго и внимательно рассматривал его, пересчитывая рыбью чешую и петлицы на камзолах, в то время как мысли его блуждали по Эмме.
  Бидл, стоявший в стороне, внутренне злился на этого человека, который взял на себя смелость любоваться собором в одиночестве. Ему казалось, что он ведет себя чудовищным образом, в некотором роде грабит его и почти совершает святотатство.
  Но шелест шелка на флагах, кончик шляпки, плащ на подкладке - это была она! Леон встал и побежал ей навстречу.
  Эмма была бледна. Она шла быстро.
  “ Читай! - сказала она, протягивая ему бумагу. - О, нет!
  И она резко отдернула руку, чтобы войти в часовню Пресвятой Богородицы, где, опустившись на колени на стул, начала молиться.
  Молодого человека разозлила эта фанатичная фантазия; затем он, тем не менее, испытал определенное очарование, увидев ее посреди свидания, погруженную в свои молитвы, как андалузская маркиза; затем ему стало скучно, потому что ей, казалось, никогда не будет конца.
  Эмма молилась, или, вернее, пыталась молиться, надеясь, что какое-нибудь внезапное решение снизойдет к ней с небес; и, чтобы получить божественную помощь, она полностью погрузила свои глаза в великолепие скинии. Она вдыхала аромат распустившихся цветов в больших вазах и прислушивалась к тишине церкви, которая только усиливала биение ее сердца.
  Она встала, и они уже собирались уходить, когда вперед вышел бидл и торопливо сказал:
  “ Мадам, без сомнения, не из этих мест? Мадам хотела бы осмотреть церковные диковинки?
  - О нет! - воскликнул клерк.
  “Почему бы и нет?” - спросила она. Ибо она цеплялась своей угасающей добродетелью за Деву Марию, скульптуры, гробницы — за что угодно.
  Затем, чтобы действовать “по правилам”, бидл провел их прямо ко входу рядом с площадью, где, указав тростью на большой круг из каменных блоков без надписей и резьбы, сказал:
  “Это, - величественно произнес он, - окружность прекрасного колокола Амбруаза. Он весил сорок тысяч фунтов. Ему не было равных во всей Европе. Мастер, отлив его, умер от радости— ”
  - Пойдем дальше, - сказал Леон.
  Старик снова двинулся в путь; затем, вернувшись к часовне Пресвятой Богородицы, он вытянул руку всеобъемлющим демонстративным жестом и, гордый больше, чем деревенский сквайр, демонстрирующий вам свои шпалеры, продолжал:
  “Этот простой камень посвящен Пьеру де Брезе, сеньору Варенна и Бриссака, великому маршалу Пуату и губернатору Нормандии, погибшему в битве при Монлери 16 июля 1465 года”.
  Леон кусал губы, кипя от злости.
  А справа этот джентльмен, весь закованный в железо, на гарцующем коне, является его внуком, Луи де Брезе, сеньором Бреваля и Моншове, графом де Молеврье, бароном де Мони, камергером короля, кавалером ордена, а также губернатором Нормандии; умер 23 июля 1531 года — в воскресенье, как указано в надписи; и ниже эта фигура, собирающаяся спуститься в могилу, изображает того же человека. Невозможно, не так ли, увидеть более совершенное изображение уничтожения?”
  Мадам Бовари надела очки. Леон, не двигаясь, смотрел на нее, даже не пытаясь произнести ни единого слова, сделать какой-либо жест, настолько обескуражен он был этим двойным упорством - сплетнями и безразличием.
  Вечный проводник продолжал :
  “Рядом с ним эта коленопреклоненная женщина, которая плачет, - его супруга, Диана де Пуатье, графиня де Брезе, герцогиня де Валентинуа, родившаяся в 1499 году, умершая в 1566 году, а слева та, что с ребенком, - Святая Дева. Теперь повернитесь в эту сторону; вот могилы Амбруазов. Они оба были кардиналами и архиепископами Руана. Тот был министром при Людовике XII. Он много сделал для собора. В своем завещании он оставил тридцать тысяч золотых крон бедным”.
  И, не останавливаясь, продолжая говорить, он втолкнул их в часовню с балюстрадами, некоторые из которых были убраны, и обнажил нечто вроде блока, который, несомненно, когда-то мог быть плохо сделанной статуей.
  “Воистину, ” сказал он со стоном, “ она украшала гробницу Ричарда Львиное сердце, короля Англии и герцога Нормандии. Это кальвинисты, сэр, довели его до такого состояния. Они назло закопали его в землю, под епископской кафедрой монсеньора. Смотрите! это дверь, через которую монсеньор проходит в свой дом. Давайте быстро пройдем дальше, чтобы увидеть окна с горгульями.
  Но Леон поспешно достал из кармана немного серебра и схватил Эмму за руку. Бидл стоял ошеломленный, не в силах понять эту несвоевременную щедрость, когда незнакомцу еще предстояло увидеть так много интересного. Поэтому, позвав его обратно, он закричал:
  “ Сэр, сэр! Колокольня! колокольня!
  - Нет, спасибо! - сказал Леон.
  “ Вы ошибаетесь, сэр! Ее высота составляет четыреста сорок футов, что на девять меньше, чем у великой египетской пирамиды. Все это отлито; это ...
  Леон убегал, ибо ему казалось, что его любовь, которая вот уже почти два часа как окаменела в церкви, подобно камням, исчезнет, как пар, через эту усеченную воронку, продолговатую клетку, открытую дымовую трубу, которая так гротескно возвышается над собором, словно экстравагантная попытка создать какую-то фантастическую жаровню.
  “ Но куда мы направляемся? - спросила она.
  Ничего не ответив, он быстрым шагом пошел дальше; и мадам Бовари уже макала палец в святую воду, когда позади них послышалось прерывистое дыхание, прерываемое размеренным стуком трости. Леон обернулся.
  -Сэр!-позваля.
  - В чем дело? - спросил я.
  И он узнал бидла, державшего подмышками и прижимавшего к животу около двадцати больших сшитых томов. Это были работы, “в которых говорилось о соборе”.
  - Идиот! - прорычал Леон, выбегая из церкви.
  Неподалеку играл какой-то парень.
  “Иди и поймай мне такси!”
  Ребенок, как мячик, умчался по улице Катр-Ван; затем они несколько минут оставались наедине, лицом к лицу, и были немного смущены.
  “ Ах! Леон! Право, я не знаю, должна ли я, ” прошептала она. Затем с более серьезным видом добавил: — Знаете, это очень неприлично ...
  “Каким образом?” - спросил клерк. “Это делается в Париже”.
  И это, как непреодолимый аргумент, решило ее.
  Такси по-прежнему не подъезжало. Леон испугался, что она может вернуться в церковь. Наконец такси появилось.
  - Во всяком случае, выходите через северное крыльцо, - крикнул бидл, оставшийся один на пороге, - чтобы увидеть Воскресение, Страшный суд, Рай, царя Давида и приговоренных к адскому пламени.
  - Куда едем, сэр? - спросил кучер.
  - Куда хочешь, - сказал Леон, заталкивая Эмму в такси.
  И лесозаготовительная машина тронулась в путь. Он проехал по улице Гран-Пон, пересек площадь искусств, набережную Наполеона, Новый мост и остановился прямо перед статуей Пьера Корнеля.
  “Продолжай”, - крикнул голос, доносившийся изнутри.
  Кэб снова тронулся с места и, как только достиг "Карфур Лафайет", пустился вниз по склону и галопом въехал на станцию.
  - Нет, прямо! - крикнул тот же голос.
  Кэб выехал из ворот и, вскоре добравшись до Поля для гольфа, тихо затрусил под вязами. Кучер вытер пот со лба, зажал кожаную шляпу между колен и повел экипаж по боковой аллее вдоль луга к берегу реки.
  Он шел вдоль реки, по буксирной дорожке, вымощенной острой галькой, и еще долго шел в направлении Ойссела, за островами.
  Но внезапно он стремительно повернул через Катремар, Сотвиль, Гранд-Шос, улицу Эльбеф и сделал третью остановку перед Ботаническим садом.
  - Садись, ладно? - крикнул голос еще яростнее.
  И сразу же возобновив свой путь, он проехал мимо Сен-Север, мимо набережных Курандье, набережной о-Мель, снова через мост, мимо Марсова поля и за больничными садами, где старики в черных пальто прогуливались на солнце по террасе, увитой плющом. Он шел вверх по бульвару Буврей, вдоль бульвара Кошуаз, затем через весь Мон-Рибуде к холмам Девиль.
  Оно вернулось; а затем, без какого-либо определенного плана или направления, побрело наугад. Кэб видели в Сен-Поле, Лескюре, Мон-Гаргане, Ла-Руг-Марк и на площади Гайярбуа; на улицах Маладрери, Динандери, перед Сен-Ромен, Сен-Вивьен, Сен-Маклу, Сен-Никез - перед таможней, у "Вьей Тур", ”Труа Пайпс“ и у Монументального кладбища. Время от времени кучер, сидя на козлах, бросал отчаянные взгляды на трактиры. Он не мог понять, какая неистовая жажда передвижения побуждала этих людей никогда не желать останавливаться. Время от времени он пытался это сделать, и тотчас же за его спиной раздавались гневные возгласы. Затем он снова хлестал своих вспотевших джейдов, но безразличный к их тряске, натыкаясь на предметы тут и там, не заботясь о том, что это происходит, деморализованный и почти плачущий от жажды, усталости и депрессии.
  И в гавани, среди телег и бочонков, и на улицах, на углах добрые люди раскрывали большие изумленные глаза при виде этого зрелища, столь необычного для провинции, - кэба с опущенными жалюзи, который, казалось, был постоянно закрыт плотнее, чем могила, и раскачивался, как судно.
  Однажды в середине дня, на открытой местности, как раз в тот момент, когда солнце особенно сильно било в старинные позолоченные фонари, обнаженная рука просунулась под маленькие шторы из желтого полотна и выбросила несколько клочков бумаги, которые разлетелись по ветру и вспыхнули вдали, как белые бабочки на цветущем поле красного клевера.
  Около шести часов экипаж остановился в переулке квартала Бовуазен, и из него вышла женщина, которая шла с опущенной вуалью, не поворачивая головы.
  OceanofPDF.com
  Глава Вторая
  Содержание
  Добравшись до гостиницы, мадам Бовари была удивлена, не увидев усердия посетителей. Хиверт, которая ждала ее пятьдесят три минуты, наконец начала.
  Однако ничто не заставляло ее уезжать, но она дала слово, что вернется в тот же вечер. Более того, Чарльз ожидал ее, и в глубине души она уже чувствовала ту трусливую покорность, которая для некоторых женщин является одновременно наказанием и искуплением супружеской неверности.
  Она быстро упаковала свои вещи, оплатила счет, взяла во дворе такси, торопя водителя, подгоняя его, ежеминутно спрашивая о времени и пройденных милях. Ему удалось догнать “Хирондель”, когда она приближалась к первым домам Квинкампуа.
  Едва она уселась в своем углу, как закрыла глаза и открыла их у подножия холма, когда издалека узнала Фелисите, которая стояла на стреме перед лавкой кузнеца. Хиверт остановил своих лошадей, и слуга, взобравшись на подоконник, таинственно сказал:
  “ Мадам, вы должны немедленно отправиться к месье Оме. Это по важному делу.
  В деревне, как обычно, было тихо. На углу улиц лежали маленькие розовые кучки, которые дымились в воздухе, потому что в это время варили варенье, и каждый в Ионвиле готовил свой запас в один и тот же день. Но перед аптекой можно было полюбоваться гораздо большей кучей, и она превосходила остальные тем превосходством, которым лаборатория должна обладать над обычными складами, общая потребность - над индивидуальной фантазией.
  Она вошла. Большое кресло было опрокинуто, и даже “Фаналь де Руан” валялся на полу, распластавшись между двумя пестиками. Она толкнула дверь в вестибюль и посреди кухни, среди коричневых банок, полных собранной смородины, сахарной пудры и кускового сахара, весов на столе и сковородок на огне, увидела всех Домашних, маленьких и больших, в фартуках до подбородка и с вилками в руках. Джастин стоял, опустив голову, а химик кричал:
  - Кто сказал тебе пойти и принести его в Кафарнаум?
  “ В чем дело? В чем дело?
  “Что это?” - спросил аптекарь. “Мы готовим варенье; оно варится на медленном огне; но оно вот-вот должно было выкипеть, потому что сока было слишком много, и я заказала еще одну кастрюлю. Тогда он, от безделья, от лени, пошел и взял висевший на гвозде в моей лаборатории ключ от Кафарнаума”.
  Так аптекарь называл маленькую комнату под навесом, полную посуды и товаров своего ремесла. Он часто проводил там долгие часы в одиночестве, наклеивая этикетки, сцеживая и снова заправляя; и он смотрел на это заведение не как на простую лавку, а как на настоящее святилище, откуда впоследствии выпускались созданные его руками всевозможные пилюли, болюсы, настои, лосьоны и микстуры, которые прославят его повсюду. Нога человека в мире не ступала туда, и он настолько уважал это место, что сам подметал его. Наконец, если аптека, открытая для всех желающих, была местом, где он демонстрировал свою гордость, то Кафарнаум был убежищем, где, эгоистически сосредоточившись, Омэ наслаждался осуществлением своих пристрастий, так что легкомыслие Жюстена показалось ему чудовищным проявлением непочтительности, и, покраснев пуще смородины, он повторил:
  “ Да, из Кафарнаума! Ключ, который запирает кислоты и едкие щелочи! Сходить за запасной кастрюлей! кастрюлю с крышкой! и этим я, возможно, никогда не воспользуюсь! В тонких операциях нашего искусства важно все! Но, черт возьми! нужно проводить различия и не использовать для почти бытовых целей то, что предназначено для фармацевтических целей! Это все равно что разделывать птицу скальпелем ; как если бы судья ...
  - А теперь успокойтесь, - сказала мадам Оме.
  И Аталия, потянув его за куртку, закричала: “Папа! папа!”
  “ Нет, оставьте меня в покое, ” продолжал аптекарь. - Оставьте меня в покое, черт возьми! Честное слово! С таким же успехом можно устроиться к бакалейщику. Вот и все! действуй! ничего не уважай! ломайте, крушите, выпускайте пиявок, сожгите пасту из мальвы, замаринуйте корнишоны в банках на витрине, порвите бинты!”
  — Я думала , ты ... - начала Эмма.
  “ Сейчас! Вы знаете, чему вы подверглись? Вы ничего не видели в углу, слева, на третьей полке? Говори, отвечай, сформулируй что-нибудь”.
  — Я ... не ... знаю, — пробормотал молодой человек.
  “ А! ты не знаешь! Что ж, тогда я знаю! Вы видели бутылку из синего стекла, запечатанную желтым воском, в которой находится белый порошок, на котором я даже написал ‘Опасно’! И знаете ли вы, что в нем? Мышьяк! И ты подходишь и трогаешь его! Ты берешь сковороду, которая была рядом с ним!”
  “ Рядом с ним! ” воскликнула мадам Оме, всплеснув руками. “ Мышьяк! Вы могли отравить нас всех.
  И дети начали выть, как будто у них уже начались ужасные боли во внутренностях.
  “ Или отравить пациента! - продолжал аптекарь. “ Вы хотите видеть меня на скамье подсудимых вместе с преступниками в суде? Видеть, как меня тащат на эшафот? Разве ты не знаешь, с какой осторожностью я веду дела, хотя я так основательно к этому привык? Часто я сам прихожу в ужас, когда думаю о своей ответственности, потому что правительство преследует нас, а абсурдное законодательство, которое нами управляет, является настоящим дамокловым мечом над нашими головами ”.
  Эмме больше не приходило в голову спрашивать, зачем она им понадобилась, и аптекарь продолжал, задыхаясь:
  “Это твоя расплата за всю доброту, которую мы тебе проявили! Так ты вознаграждаешь меня за поистине отеческую заботу, которую я проявляю к тебе! Ибо где бы ты был без меня? Что бы ты делал? Кто обеспечивает тебя едой, образованием, одеждой и всеми средствами для того, чтобы однажды занять почетное место в рядах общества? Но ты должен изо всех сил взяться за весло, если хочешь это сделать, и нажить, как говорят люди, мозоли на руках. Fabricando подходит фаберу, возраст соответствует возрасту.*”
  * Рабочий живет, работая, делая то, что он хочет.
  Он был так взбешен, что процитировал латынь. Он процитировал бы китайский или гренландский, если бы знал эти два языка, потому что переживал один из тех кризисов, когда душа в целом смутно показывает, что в ней содержится, подобно океану, который во время шторма раскрывается от водорослей на своих берегах до песков своих бездн.
  И он продолжал :
  “Я начинаю ужасно раскаиваться в том, что взял тебя на воспитание! Мне, конечно, следовало поступить лучше, оставив тебя гнить в твоей бедности и грязи, в которой ты родился. О, ты никогда ни на что не будешь годен, кроме как пасти животных с рогами! У тебя нет способностей к науке! Ты едва ли знаешь, как наклеивать ярлыки! И вот ты здесь, живешь со мной уютно, как пастор, живешь припеваючи, отдыхаешь!”
  Но Эмма, повернувшись к мадам Оме: “Мне сказали прийти сюда ...”
  “ О боже мой! ” прервала добрая женщина с печальным видом. - Как мне вам сказать? Это несчастье!”
  Она не успела договорить, аптекарь загремел— “Вылейте это! Вымойте! Заберите это обратно! Поторопитесь!”
  И, схватив Джастина за воротник блузы, он вытряхнул у него из кармана книгу. Юноша наклонился, но Омэ оказался проворнее и, подняв том, уставился на него вытаращенными глазами и открытым ртом.
  “ СУПРУЖЕСКАЯ ЛЮБОВЬ! — произнес он, медленно разделяя два слова. “ Ах! очень хорошо! очень хорошо! очень красиво! И иллюстрации! О, это уже слишком!”
  Мадам Оме выступила вперед.
  “Нет, не прикасайся к нему!”
  Детям захотелось посмотреть на картинки.
  - Покиньте комнату, - повелительно сказал он, и они вышли.
  Сначала он ходил взад-вперед с раскрытым томом в руке, закатывая глаза, задыхаясь, опухший, его хватил апоплексический удар. Затем он подошел прямо к своему ученику и, встав перед ним со скрещенными руками...
  “ Значит, у тебя есть все пороки, маленький негодяй? Будь осторожен! ты на пути вниз. Разве вы не подумали, что эта печально известная книга может попасть в руки моих детей, зажечь искру в их умах, запятнать чистоту Аталии, развратить Наполеона. Он уже сформировался как мужчина. Во всяком случае, вы совершенно уверены, что они этого не читали? Можете ли вы подтвердить мне... ”
  — Но в самом деле, сэр, - сказала Эмма, - вы хотели сказать мне...
  “ Ах, да! мадам. Ваш тесть умер.
  На самом деле накануне вечером месье Бовари-старший внезапно скончался от апоплексического удара, когда вставал из-за стола, и в целях большей предосторожности, учитывая чувствительность Эммы, Шарль попросил Оме сообщать ей ужасную новость постепенно. Оме продумал свою речь; он округлил, отшлифовал ее, придал ей ритмичность; это был шедевр осмотрительности и переходов, тонких оборотов и деликатности; но гнев взял верх над риторикой.
  Эмма, отказавшись от всякой возможности услышать какие-либо подробности, покинула аптеку, так как г-н Оме подхватил нить его брани. Однако он становился все спокойнее и теперь ворчал отеческим тоном, обмахиваясь тюбетейкой.
  “Не то чтобы я полностью не одобрял эту работу. Ее автором был врач! В этом есть определенные научные моменты, которые мужчине не вредно знать, и я бы даже рискнул сказать, что мужчина должен знать. Но позже — позже! Во всяком случае, до тех пор, пока ты сам не станешь мужчиной и твой темперамент не сформируется.
  Когда Эмма постучала в дверь. Чарльз, который ждал ее, подошел к ней с распростертыми объятиями и сказал со слезами в голосе:
  “ Ах! моя дорогая!
  И он нежно склонился над ней, чтобы поцеловать. Но при прикосновении его губ воспоминание о другом охватило ее, и она, содрогнувшись, провела рукой по лицу.
  Но она ответила: “Да, я знаю, я знаю!”
  Он показал ей письмо, в котором его мать рассказывала об этом событии без всякого сентиментального лицемерия. Она только сожалела, что ее муж не получил религиозного утешения, поскольку он умер в Додевиле, на улице, у дверей кафе после патриотического ужина с несколькими бывшими офицерами.
  Эмма вернула ему письмо; затем за обедом, ради приличия, она изобразила некоторое отвращение. Но когда он уговорил ее попробовать, она решительно принялась за еду, в то время как Чарльз напротив нее сидел неподвижно в удрученной позе.
  Время от времени он поднимал голову и бросал на нее долгий взгляд, полный страдания. Однажды он вздохнул: “Хотел бы я увидеть его снова!”
  Она молчала. Наконец, поняв, что должна что-то сказать, она спросила: “Сколько лет было твоему отцу?”
  -Пятьдесятвосемь.
  -Ах! -воскликнул
  И это было все.
  Через четверть часа он добавил: “Бедная моя мама! что с ней теперь будет?”
  Она сделала жест, означавший, что не знает. Видя ее такой молчаливой, Чарльз вообразил, что она очень взволнована, и заставил себя промолчать, чтобы не разбудить вновь тронувшую его печаль. И, стряхнув с себя свою собственную...
  “ Тебе понравилось вчера? - спросил он.
  -Да.
  Когда скатерть была снята, Бовари не встал, как и Эмма; и пока она смотрела на него, монотонность этого зрелища мало-помалу вытеснила из ее сердца всякую жалость. Он казался ей ничтожным, слабым, ничтожеством — словом, ничтожеством во всех отношениях. Как от него избавиться? Что за бесконечный вечер! Что-то одурманивающее, похожее на пары опиума, охватило ее.
  В коридоре послышался резкий стук деревянной ноги по доскам. Это Ипполит принес багаж Эммы. Чтобы опустить его, он с трудом описал культей четверть круга.
  “Он даже больше ничего не помнит об этом”, - подумала она, глядя на беднягу, чьи жесткие рыжие волосы были мокрыми от пота.
  Бовари шарил на дне своего кошелька в поисках сантима и, казалось, не понимал, какое унижение для него представляет само присутствие этого человека, который стоял перед ним, как воплощенный укор его неизлечимой неспособности.
  “Hallo! у вас прелестный букет, - сказал он, заметив фиалки Леона на камине.
  “Да, - равнодушно ответила она. - Это букет, который я только что купила у нищего”.
  Чарльз взял цветы и, прижавшись к ним покрасневшими от слез глазами, нежно понюхал их.
  Она быстро взяла их у него из рук и опустила в стакан с водой.
  На следующий день приехала мадам Бовари-старшая. Она и ее сын много плакали. Эмма под предлогом того, что отдает распоряжения, исчезла. На следующий день они поговорили о трауре. Они пошли и сели со своими рабочими коробками у воды в беседке.
  Чарльз думал о своем отце и был удивлен, почувствовав такую сильную привязанность к этому человеку, о котором до тех пор он думал, что мало заботится. Мадам Бовари-старшая думала о своем муже. Худшие дни прошлого казались ей достойными зависти. Все было забыто из-за инстинктивного сожаления о такой давней привычке, и время от времени, пока она шила, большая слеза скатывалась по ее носу и на мгновение зависала там. Эмма думала о том, что едва ли прошло сорок восемь часов с тех пор, как они были вместе, вдали от всего мира, охваченные безумной радостью и не имея достаточно глаз, чтобы смотреть друг на друга. Она попыталась вспомнить малейшие подробности прошедшего дня. Но присутствие мужа и свекрови беспокоило ее. Она хотела бы ничего не слышать, ничего не видеть, чтобы не мешать размышлению о своей любви, которая, что бы она ни делала, потерялась во внешних ощущениях.
  Она расстегивала подкладку платья, и полоски были разбросаны вокруг нее. Мадам Бовари-старшая, не поднимая глаз, орудовала ножницами, а Шарль в своих потертых туфлях и старом коричневом сюртуке, который он использовал вместо халата, сидел, засунув обе руки в карманы, и тоже молчал; рядом с ними Берта в маленьком белом передничке сгребала лопаткой песок на дорожках. Внезапно она увидела месье Лере, торговца бельем, входящего в калитку.
  Он пришел предложить свои услуги “при печальных обстоятельствах”. Эмма ответила, что, по ее мнению, могла бы обойтись без них. Лавочника нельзя было бить.
  — Прошу прощения, - сказал он, - но я хотел бы поговорить с вами наедине. - Затем, понизив голос, добавил: - Это по поводу того дела ... вы знаете.
  Чарльз покраснел до ушей. “ О да! конечно. И в замешательстве повернулся к жене: “Не могла бы ты, моя дорогая?”
  Она, казалось, поняла его, потому что встала; и Чарльз сказал матери: “Ничего особенного. Без сомнения, какая-нибудь бытовая безделица”. Он не хотел, чтобы она знала историю со счетом, опасаясь ее упреков.
  Как только они остались одни, месье Лере в достаточно ясных выражениях начал поздравлять Эмму с наследством, затем заговорил о пустяках, о шпалерах, об урожае и о своем собственном здоровье, которое всегда было так себе, с постоянными взлетами и падениями. На самом деле ему приходилось дьявольски много работать, хотя, несмотря на все, что говорили люди, он зарабатывал недостаточно, чтобы найти масло для своего хлеба.
  Эмма позволила ему говорить дальше. За последние два дня она ужасно заскучала.
  “ И, значит, ты снова совсем здорова? ” продолжал он. “Ma foi! Я видел вашего мужа в печальном состоянии. Он хороший парень, хотя у нас и вышло небольшое недоразумение.
  Она спросила, в чем недоразумение, поскольку Чарльз ничего не сказал о споре по поводу поставленного ей товара.
  “ Ну, ты же прекрасно знаешь! ” воскликнул Лере. — Это было связано с твоими маленькими фантазиями - дорожными сундуками.
  Он надвинул шляпу на глаза и, заложив руки за спину, улыбаясь и насвистывая, смотрел прямо на нее невыносимым взглядом. Он что-нибудь заподозрил?
  Она терялась во всевозможных предчувствиях. Наконец, однако, он продолжил:
  - Тем не менее мы помирились, и я снова пришел предложить другое соглашение.
  Это было сделано для возобновления подписанного Бовари законопроекта. Доктор, конечно, поступит так, как ему заблагорассудится; он не должен утруждать себя, особенно сейчас, когда у него будет много забот. “ И ему было бы лучше передать это кому—нибудь другому - вам, например. С доверенностью этим можно было бы легко управлять, и тогда мы (вы и я) вместе проводили бы наши небольшие деловые операции ”.
  Она не поняла. Он промолчал. Затем, перейдя к своему ремеслу, Лере заявил, что мадам, должно быть, что-то нужно. Он пришлет ей черную рубашку длиной двенадцать ярдов, как раз столько, чтобы сшить платье.
  “Тот, что на тебе, достаточно хорош для дома, но тебе нужен другой для звонков. Я понял это в тот самый момент, когда вошел. У меня глаз американца!”
  Он не отправлял товар, он его принес. Затем он приходил снова, чтобы измерить его; он приходил снова под другими предлогами, всегда стараясь быть приятным, полезным, “обескураживая себя”, как сказал бы Омэ, и всегда намекая Эмме на доверенность. Он никогда не упоминал о счете; она об этом не подумала. Чарльз, в начале ее выздоровления, определенно что-то говорил ей об этом, но в ее голове промелькнуло так много эмоций, что она уже не помнила этого. Кроме того, она старалась не упоминать ни о каких денежных вопросах. Мадам Бовари, казалось, была удивлена этим и приписала перемену в своем поведении религиозным чувствам, возникшим у нее во время болезни.
  Но как только она ушла, Эмма сильно поразила Бовари своим практическим здравым смыслом. Необходимо было бы навести справки, изучить ипотечные кредиты и посмотреть, нет ли каких-либо поводов для продажи с аукциона или ликвидации. Она небрежно цитировала технические термины, произносила громкие слова о порядке, будущем, предусмотрительности и постоянно преувеличивала трудности улаживания дел его отца настолько, что, наконец, однажды показала ему черновик доверенности на управление его бизнесом, оформление всех займов, подписание и индоссаментацию всех счетов, выплату всех сумм и т.д. Уроки Лере пошли ей на пользу. Шарль наивно спросил ее, откуда взялась эта бумага.
  “Месье Гийомен”; и с предельным хладнокровием она добавила: “Я не слишком ему доверяю. У нотариусов такая плохая репутация. Возможно, нам следует посоветоваться — мы только знаем — ни с кем.
  “Если только Леон —” - ответил Чарльз, который размышлял. Но было трудно объяснить ситуацию письмом. Тогда она предложила совершить поездку, но он поблагодарил ее. Она настаивала. Это было настоящее состязание во взаимном уважении. Наконец она воскликнула с наигранным упрямством:
  “Нет, я пойду!”
  - Какая ты хорошая! - сказал он, целуя ее в лоб.
  На следующее утро она отправилась на “Жиронделе” в Руан, чтобы посоветоваться с месье Леоном, и пробыла там три дня.
  OceanofPDF.com
  Глава Третья
  Содержание
  Это были три полных, восхитительных дня - настоящий медовый месяц. Они жили в Булонском отеле на берегу гавани; и они жили там с опущенными шторами и закрытыми дверями, с цветами на полу, и им приносили замороженные сиропы ранним утром.
  Ближе к вечеру они сели в крытую лодку и отправились обедать на один из островов. Это было время, когда со стороны верфи слышен стук молотков по корпусу судов. Дым от смолы поднимался между деревьями; на воде виднелись крупные жирные капли, отливавшие на солнце пурпуром, похожие на плавающие пластины флорентийской бронзы.
  Они гребли среди пришвартованных лодок, чьи длинные наклонные тросы слегка касались дна лодки. Городской шум постепенно отдалился: грохот экипажей, гул голосов, лай собак на палубах судов. Она сняла шляпку, и они приземлились на своем острове.
  Они сели в комнате с низким потолком таверны, на двери которой висели черные сетки. Они поели жареных плавленых сырков со сливками и вишнями. Они легли на траву; они поцеловались под тополями; и они хотели бы, как два Робинзона, вечно жить в этом маленьком местечке, которое в их блаженстве казалось им самым великолепным на земле. Они не в первый раз видели деревья, голубое небо, луга; они слышали, как течет вода и ветер шелестит в листьях; но, без сомнения, они никогда не восхищались всем этим, как будто Природа не существовала раньше или стала прекрасной только после удовлетворения их желаний.
  Ночью они вернулись. Лодка скользила вдоль берегов островов. Они молча сидели на дне, оба скрытые тенью. Квадратные весла звенели о железные перекладины и в тишине, казалось, отбивали время, подобно ударам метронома, в то время как на корме руль, который тащился позади, не переставал мягко плескаться о воду.
  Как только взошла луна, они не преминули произнести прекрасные фразы, найдя шар меланхоличным и полным поэзии. Она даже начала петь —
  “Однажды ночью, помнишь, мы плыли под парусом”, и т.д.
  Ее музыкальный, но слабый голос затих вдали, уносимый волнами, и ветер унес трели, которые Леон слышал, словно хлопанье крыльев вокруг него.
  Она стояла напротив него, прислонившись к перегородке на отмели, сквозь одну из поднятых штор которой струился лунный свет. Ее черное платье, драпировка которого раскинулась веером, делало ее стройнее, выше. Ее голова была поднята, руки сложены, глаза обращены к небу. Временами тень ив полностью скрывала ее, но затем она внезапно появлялась снова, как видение в лунном свете.
  Леон, лежавший на полу рядом с ней, обнаружил у себя под рукой ленту из алого шелка. Лодочник посмотрел на него и наконец сказал:
  “ Возможно, это связано с вечеринкой, которую я устраивал на днях. Множество веселых людей, джентльменов и леди, с тортами, шампанским, корнетами — все в стиле! Особенно там был один, высокий красивый мужчина с маленькими усиками, который был таким забавным! И все они, по—моему, продолжали повторять: ”А теперь расскажи нам что-нибудь, Адольф - Дольпе".
  Она вздрогнула.
  - Тебе больно? - спросил Леон, подходя к ней ближе.
  “ О, ничего особенного! Без сомнения, это всего лишь ночной воздух.
  - И который тоже не хочет женщин, - тихо добавил моряк, думая, что делает незнакомцу комплимент.
  Затем, поплевав на руки, он снова взялся за весла.
  И все же им пришлось расстаться. Прощание было печальным. Он должен был отправлять свои письма Мер Ролле, и она дала ему такие точные инструкции относительно двойного конверта, что он очень восхитился ее любовной проницательностью.
  - Так ты можешь заверить меня, что все в порядке? - спросила она, целуя в последний раз.
  -Да, конечно.
  “Но почему, - думал он впоследствии, возвращаясь по улицам в одиночестве, - ей так не терпится получить эту доверенность?”
  OceanofPDF.com
  Глава Четвертая
  Содержание
  Вскоре Леон почувствовал себя превосходящим своих товарищей, избегал их общества и полностью пренебрегал своей работой.
  Он ждал ее писем; он перечитывал их; он писал ей. Он вспоминал ее со всей силой своих желаний и воспоминаний. Вместо того чтобы уменьшиться с разлукой, это страстное желание увидеть ее снова усилилось, так что, наконец, в субботу утром он сбежал из своего офиса.
  Когда с вершины холма он увидел в долине внизу церковный шпиль с развевающимся на ветру жестяным флагом, он почувствовал тот восторг, смешанный с торжествующим тщеславием и эгоистической нежностью, который, должно быть, испытывают миллионеры, возвращаясь в родную деревню.
  Он обошел вокруг ее дома. На кухне горел свет. Он высматривал ее тень за занавесками, но ничего не появилось.
  Мисс Лефрансуа, увидев его, издала множество восклицаний. Она думала, что он “вырос и похудел”, в то время как Артемиза, напротив, считала его полнее и темнее.
  Он обедал, как и прежде, в маленькой комнате, но один, без сборщика налогов; потому что Бине, уставший ждать “Жирондель”, определенно отложил прием пищи на час, и теперь он ужинал точно в пять, хотя обычно заявлял, что ветхое заведение “опаздывает”.
  Однако Леон решился и постучал в дверь доктора. Мадам была у себя в комнате и не спускалась вниз в течение четверти часа. Доктор, казалось, был рад его видеть, но он так и не пошевелился ни в тот вечер, ни на весь следующий день.
  Он увидел ее одну вечером, очень поздно, за садом, в переулке; в переулке, как у нее был другой! Ночь была ненастная, и они разговаривали под зонтиком при вспышках молний.
  Их разлука становилась невыносимой. “ Я бы предпочла умереть! ” сказала Эмма. Она извивалась в его объятиях, рыдая. “Adieu! adieu! Когда я увижу тебя снова?
  Они вернулись, чтобы еще раз обняться, и именно тогда она пообещала ему вскоре, во что бы то ни стало, найти регулярную возможность видеться на свободе хотя бы раз в неделю. Эмма никогда не сомневалась, что сможет это сделать. Кроме того, она была полна надежды. К ней приходили деньги.
  Исходя из этого, она купила для своей комнаты пару желтых штор в крупную полоску, дешевизну которых высоко оценил месье Лере; она мечтала приобрести ковер, и Лере, заявив, что это не “питье моря”, вежливо пообещал снабдить ее им. Она больше не могла обходиться без его услуг. По двадцать раз на дню она посылала за ним, и он сразу же безропотно заканчивал свое дело. Люди также не могли понять, почему простой Ролле завтракает с ней каждый день и даже наносит ей частные визиты.
  Примерно в это время, то есть в начале зимы, ее, казалось, охватил большой музыкальный пыл.
  Однажды вечером, когда Чарльз слушал ее, она начала одну и ту же пьесу четыре раза подряд, каждый раз с большой досадой, в то время как он, не заметив никакой разницы, воскликнул:
  “Браво! очень хорошо, что вы не правы, останавливаясь. Продолжайте!”
  “ О нет, это отвратительно! У меня совсем заржавели пальцы.
  На следующий день он попросил ее сыграть ему что-нибудь еще.
  - Очень хорошо, чтобы доставить вам удовольствие!
  И Чарльз признался, что она немного сбилась. Она взяла не те ноты и допустила ошибку; затем, резко остановившись...
  “ Ах! это бесполезно. Мне следовало бы взять несколько уроков, но... — Она закусила губу и добавила: - Двадцать франков за урок, это слишком дорого!
  “ Да, скорее всего, так оно и есть, ” сказал Чарльз, глупо хихикая. “Но мне кажется, что можно было бы сделать это и за меньшие деньги, потому что есть художники без репутации, которые часто лучше знаменитостей”.
  - Найди их! - сказала Эмма.
  На следующий день, придя домой, он застенчиво посмотрел на нее и, наконец, не смог больше сдерживаться.
  “ Какой ты иногда упрямый! Сегодня я ходил в Барфучерес. Мадам Льегар заверила меня, что три ее юные леди, которые учатся в "Мизерикорде", берут уроки по пятьдесят су за штуку, и это у превосходной учительницы!
  Она пожала плечами и больше не открывала свой рояль. Но когда она проходила мимо него (если Бовари был там), она вздыхала —
  “ Ах! мое бедное пианино!
  И когда кто-нибудь приходил навестить ее, она не преминула сообщить им, что бросила музыку и сейчас не может начать снова по важным причинам. Тогда люди посочувствовали ей —
  “ Какая жалость! у нее было столько таланта!”
  Они даже говорили об этом с Бовари. Они пристыдили его, и особенно химика.
  “Ты ошибаешься. Никогда не следует оставлять ни одно из свойств природы без присмотра. Кроме того, только подумайте, мой добрый друг, что, побуждая мадам учиться, вы экономите на последующем музыкальном образовании своего ребенка. Что касается меня, я думаю, что матери должны сами обучать своих детей. Это идея Руссо, возможно, все еще довольно новая, но в конце концов она восторжествует, я уверен в этом, подобно матерям, кормящим своих собственных детей грудью, и вакцинации ”.
  Итак, Чарльз снова вернулся к вопросу о пианино. Эмма с горечью ответила, что было бы лучше продать его. Это бедное пианино, которое так удовлетворило ее тщеславие, — увидеть, как оно исчезает, было для Бовари равносильно необъяснимому самоубийству части ее самой.
  “Если бы тебе нравилось, - сказал он, - время от времени давать уроки, это, в конце концов, было бы не так уж разорительно”.
  “Но уроки, - ответила она, - приносят пользу только тогда, когда за ними следят”.
  И таким образом она добилась от мужа разрешения раз в неделю выезжать в город, чтобы повидаться со своим любовником. К концу месяца считалось, что она даже добилась значительного прогресса.
  OceanofPDF.com
  Глава Пятая
  Содержание
  Она ходила туда по четвергам. Она вставала и одевалась тихо, чтобы не разбудить Чарльза, который мог бы сделать замечание по поводу того, что она собирается слишком рано. Затем она прошлась взад-вперед, подошла к окну и выглянула на Улицу. Ранний рассвет разгорался между колоннами рынка, и аптека с еще поднятыми ставнями показывала в бледном свете зари крупные буквы своей вывески.
  Когда часы показали четверть восьмого, она отправилась в “Золотой лев”, дверь которого Артемиза открыла, зевая. Затем девушка поворошила угли, покрытые золой, и Эмма осталась одна на кухне. Время от времени она выходила. Хиверт неторопливо запрягал своих лошадей, более того, слушая простушку Лефрансуа, которая, просунув голову и ночной колпак через решетку, давала ему поручения и объяснения, которые привели бы в замешательство любого другого. Эмма продолжала стучать подошвами своих ботинок по тротуару двора.
  Наконец, доев суп, надев плащ, раскурив трубку и взяв хлыст, он спокойно уселся на свое место.
  “Хирондель” тронулся медленной рысью и примерно милю останавливался то тут, то там, чтобы подобрать пассажиров, которые ждали его, стоя на обочине дороги перед воротами своего двора.
  Те, кто забронировал места накануне вечером, заставили себя ждать; некоторые даже еще лежали в постелях у себя дома. Хиверт звал, кричал, ругался; затем он встал со своего места, подошел и громко постучал в двери. Ветер дул в разбитые окна.
  Однако все четыре места были заняты. Экипаж тронулся; ряды яблонь сменяли друг друга, и дорога между двумя длинными канавами, полными желтой воды, поднималась вверх, постоянно сужаясь к горизонту.
  Эмма знала его из конца в конец; она знала, что за лугом будет указатель, а за ним вяз, амбар или хижина мастера по обжигу извести. Иногда даже, в надежде получить какой-нибудь сюрприз, она закрывала глаза, но никогда не теряла ясного представления о расстоянии, которое ей предстояло преодолеть.
  Наконец кирпичные дома стали теснее следовать друг за другом, земля зазвенела под колесами, “Жирондель” заскользил между садами, где через просвет виднелись статуи, барвинк, подстриженные тисы и качели. Затем внезапно показался город. Спускаясь амфитеатром и тонув в тумане, он неясно расширялся за мостами. Затем открытая местность простиралась с монотонным движением, пока не коснулась вдалеке смутной линии бледного неба. При таком взгляде сверху весь пейзаж казался неподвижным, как на картине; в одном углу стояли на якоре корабли, река огибала подножие зеленых холмов, а острова косой формы лежали на воде, похожие на больших неподвижных черных рыб. Фабричные трубы изрыгали огромные коричневые клубы дыма, которые уносились наверх. Слышался грохот литейных цехов вместе с чистым звоном церковных колоколов, видневшихся в тумане. Голые деревья на бульварах образовывали фиолетовые заросли посреди домов, а крыши, блестевшие от дождя, отбрасывали неравномерные отблески в зависимости от высоты кварталов, в которых они находились. Иногда порыв ветра гнал облака к холмам Святой Екатерины, словно воздушные волны, которые беззвучно разбивались о скалы.
  Ей показалось, что она отделилась от этой массы существования, и ее сердце наполнилось, как будто сто двадцать тысяч душ, которые трепетали там, разом наполнили его паром страстей, которые, как ей казалось, принадлежали им. Ее любовь росла в присутствии этой необъятности и с шумом распространялась на неясный ропот, доносившийся до нее. Она изливала его на площади, на прогулках, на улицах, и старый нормандский город простирался перед ее глазами как огромная столица, как Вавилон, в который она вступала. Она прислонилась обеими руками к окну, упиваясь легким ветерком; тройка лошадей скакала галопом, камни скрипели по грязи, дилижанс раскачивался, и Хиверт издалека окликал повозки на дороге, в то время как буржуа, которые провели ночь в лесу Гийом, спокойно спускались с холма в своих маленьких семейных экипажах.
  Они остановились у барьера; Эмма расстегнула галоши, надела другие перчатки, поправила шаль и, пройдя шагов двадцать, слезла с “Иронделя”.
  В это время город пробуждался. Продавщицы в кепках убирали витрины магазинов, а женщины с корзинками у бедер время от времени издавали звонкие крики на углах улиц. Она шла, опустив глаза, прижимаясь к стенам и с удовольствием улыбаясь из-под опущенной черной вуали.
  Из-за боязни быть замеченной она обычно выбирала не самую прямую дорогу. Она нырнула в темные переулки и, вся в поту, добралась до конца улицы Националь, недалеко от стоящего там фонтана. Это квартал театров, трактиров и шлюх. Часто мимо нее проезжала тележка с потрясающими пейзажами. Официанты в фартуках посыпали песком каменные плиты между зелеными кустами. Все это пахло абсентом, сигарами и устрицами.
  Она свернула на улицу; она узнала его по вьющимся волосам, выбившимся из-под шляпы.
  Леон шел по тротуару. Она последовала за ним к отелю. Он поднялся, открыл дверь, вошел — Какие объятия!
  Затем, после поцелуев, полились слова. Они делились друг с другом горестями недели, предчувствиями, тревогой из-за писем; но теперь все было забыто; они смотрели друг другу в лицо со сладострастным смехом и нежными именами.
  Кровать была большой, из красного дерева, в форме лодки. Занавески были из красного левантина, они свисали с потолка и слишком сильно выдавались к кровати в форме колокола; и ничто в мире не было так прекрасно, как ее каштановая головка и белая кожа, выделяющиеся на фоне этого пурпурного цвета, когда она стыдливо скрестила обнаженные руки, закрыв лицо ладонями.
  Теплая комната с неброским ковром, яркими орнаментами и спокойным освещением, казалось, была создана для интимной близости страсти. Карнизы для штор, заканчивающиеся стрелами, их медные колышки и огромные шары огненных псов внезапно засияли, когда выглянуло солнце. На каминной полке между канделябрами стояли две розовые ракушки, в которых, если поднести их к уху, можно услышать шум моря.
  Как они любили эту милую комнату, полную веселья, несмотря на ее несколько поблекшее великолепие! Они всегда находили мебель на одном и том же месте, а иногда и шпильки для волос, которые она забыла в предыдущий четверг, под подставкой для часов. Они пообедали у камина за маленьким круглым столиком, инкрустированным розовым деревом. Эмма резала, кокетливо подкладывала кусочки ему на тарелку и смеялась звонким и развязным смехом, когда пена шампанского стекала с бокала на кольца на ее пальцах. Они были настолько поглощены обладанием друг другом, что думали, что находятся в своем собственном доме и будут жить там до самой смерти, как два вечно молодых супруга. Они говорили “наша комната”, “наш ковер”, она даже сказала “мои тапочки”, подарок Леона, ее прихоть. Они были из розового атласа, отороченного лебяжьим пухом. Когда она села к нему на колени, ее нога, тогда еще слишком короткая, повисла в воздухе, а изящная туфелька, у которой не было задника, держалась только носками на ее босой ступне.
  Он впервые наслаждался невыразимой утонченностью женских изысков. Он никогда не встречал такого изящества речи, такой сдержанности в одежде, таких поз усталой голубки. Он восхищался возвышенностью ее души и кружевами на ее нижней юбке. Кроме того, разве она не была “леди” и замужней женщиной — настоящей любовницей, в конце концов?
  Разнообразием своего юмора, то мистического, то веселого, то разговорчивого, то молчаливого, то страстного, то беспечного, она пробуждала в нем тысячи желаний, пробуждала инстинкты или воспоминания. Она была героиней всех романов, героиней всех драм, расплывчатым “она” всех сборников стихов. Он снова обнаружил на ее плече янтарный оттенок "Купающейся одалиски”; у нее была длинная талия, характерная для феодальных шатлен, и она напоминала “Бледную женщину Барселоны”. Но прежде всего она была Ангелом!
  Часто, глядя на нее, ему казалось, что его душа, устремляясь к ней, волной растекается по очертаниям ее головы и, притянутая, спускается вниз, к белизне ее груди. Он опустился перед ней на колени и, упершись локтями в ее колени, посмотрел на нее с улыбкой, запрокинув лицо.
  Она склонилась над ним и прошептала, словно задыхаясь от опьянения:
  “О, не двигайся! не говори ничего! посмотри на меня! Что-то такое милое исходит из твоих глаз, что так помогает мне!”
  Она называла его “дитя”. “Дитя, ты любишь меня?”
  И она не стала дожидаться его ответа, торопливо приникнув губами к его рту.
  На часах был изображен бронзовый купидон, который ухмылялся, протягивая руку под золотой гирляндой. Они много раз смеялись над этим, но когда им пришлось расстаться, все казалось им серьезным.
  Неподвижно стоя друг перед другом, они повторяли: “До четверга, до четверга”.
  Внезапно она обхватила его голову руками, торопливо поцеловала в лоб, воскликнула: “Прощай!” - и бросилась вниз по лестнице.
  Она отправилась в парикмахерскую на Рю де ла Комеди, чтобы привести в порядок волосы. Наступила ночь; в магазине зажгли газ. Она услышала звонок в театре, созывающий ряженых на представление, и увидела, проходя напротив, мужчин с белыми лицами и женщин в выцветших платьях, входящих через служебный вход.
  В маленькой и слишком низкой комнате, где среди париков и помад шипела плита, было жарко. Запах щипцов вместе с жирными руками, которые держали ее за голову, вскоре оглушил ее, и она немного задремала, завернувшись в халат. Часто, делая ей прическу, мужчина предлагал ей билеты на бал-маскарад.
  Потом она ушла. Она пошла по улицам, дошла до Круа-Руж, надела галоши, которые утром спрятала под сиденье, и заняла свое место среди нетерпеливых пассажиров. Некоторые вышли у подножия холма. Она осталась в экипаже одна. С каждым поворотом городские огни становились видны все отчетливее, создавая вокруг тусклых домов огромную светящуюся дымку. Эмма опустилась коленями на подушки, и ее глаза блуждали по ослепительному свету. Она рыдала; звала Леона, посылала ему нежные слова и поцелуи, уносимые ветром.
  На склоне холма бродил бедняга со своей палкой посреди усердия. Куча тряпья покрывала его плечи, а старая бобровая шапочка, вывернутая наподобие таза, скрывала его лицо; но когда он снял ее, то обнаружил на месте век пустые и окровавленные орбиты. Плоть свисала красными клочьями, и из нее стекала жидкость, которая, превращаясь в зеленую чешую, стекала к носу, черные ноздри которого судорожно раздувались. Чтобы заговорить с вами, он запрокинул голову с идиотским смехом; затем его постоянно вращающиеся голубоватые глазные яблоки на висках ударились о края открытой раны. Следуя за экипажами , он напевал песенку —
  “Девушки в тепле летнего дня мечтают о любви, и о любви всегда”
  А все остальное было о птичках, солнечном свете и зеленых листьях.
  Иногда он внезапно появлялся позади Эммы с непокрытой головой, и она с криком отшатывалась. Хиверт смеялся над ним. Он советовал ему занять место на ярмарке в Сен-Ромене или, смеясь, спрашивал, как поживает его молодая женщина.
  Часто они начинали с того, что от резкого движения его шляпа вылетала в дилижанс через маленькое окошко, а другой рукой он цеплялся за подножку, разбрызгивая грязь между колесами. Его голос, поначалу слабый и дрожащий, становился все резче; он разносился в ночи как невнятный стон смутного горя; и сквозь звон колоколов, шелест деревьев и громыхание пустой повозки его отдаленный звук встревожил Эмму. Это пронеслось до глубины ее души, как вихрь в бездне, и унесло ее в дали безграничной меланхолии. Но Хиверт, заметив за спиной тяжесть, нанес слепому сильные удары кнутом. Ремень хлестнул его по ранам, и он с воплем рухнул обратно в грязь. Пассажиры “Иронделя” в конце концов заснули, одни с открытыми ртами, другие с опущенными подбородками, прислонившись к плечу соседа или просунув руку через лямку, мерно покачивающуюся в такт тряске вагона; и отражение фонаря, раскачивающегося снаружи, на крупе коляски, проникающее внутрь сквозь шоколадные ситцевые занавески, отбрасывало кроваво-красные тени на всех этих неподвижных людей. Эмма, опьяненная горем, дрожала в своей одежде, чувствуя, как ее ноги становятся все холоднее и холоднее, а в душе поселяется смерть.
  Дома ее ждал Шарль; “Жирондель” по четвергам всегда опаздывал. Наконец приехала мадам и едва поцеловала девочку. Ужин не был готов. Неважно! Она извинила служанку. Теперь этой девушке, казалось, было позволено делать все, что ей заблагорассудится.
  Часто ее муж, заметив ее бледность, спрашивал, не приболела ли она.
  - Нет, - ответила Эмма.
  “Но, - ответил он, - ты выглядишь такой странной сегодня вечером”.
  “ О, это ерунда! ерунда!
  Бывали даже дни, когда, едва войдя в дом, она поднималась к себе в комнату; и Джастин, случайно оказавшийся там, передвигался бесшумно, помогая ей быстрее, чем лучшая из горничных. Он приготовил спички, подсвечник, книгу, расправил ее ночную рубашку, откинул постельное белье.
  “ Пойдем! ” сказала она. - хватит. Теперь ты можешь идти.
  Ибо он стоял там, опустив руки и широко открыв глаза, словно запутавшись в бесчисленных нитях внезапной задумчивости.
  Следующий день был ужасным, а последующие - еще более невыносимыми из-за ее нетерпения снова обрести свое счастье; пылкой похоти, разжигаемой образами прошлого опыта, которая свободно вырвалась наружу на седьмой день под ласками Леона. Его пыл был скрыт за вспышками удивления и благодарности. Эмма вкушала эту любовь сдержанно, поглощенно, поддерживала ее всеми уловками своей нежности и немного дрожала, опасаясь, что позже она будет утрачена.
  Она часто говорила ему своим нежным, меланхоличным голоском:
  “ Ах! ты тоже бросишь меня! Ты выйдешь замуж! Ты будешь такой же, как все остальные.
  Он спросил: “Какие другие?”
  “ Ну, как и все мужчины, ” ответила она. Затем добавила, отталкивая его томным движением:
  “Вы все злые!”
  Однажды, когда они философски беседовали о земных разочарованиях, чтобы поэкспериментировать с его ревностью или, возможно, поддавшись чрезмерно сильной потребности излить свое сердце, она сказала ему, что раньше, до него, она кого-то любила.
  “Не такой, как ты”, - быстро продолжила она, клянясь головой своего ребенка, что “между ними ничего не было”.
  Молодой человек поверил ей, но, тем не менее, расспросил, чтобы выяснить, кто он такой.
  - Он был капитаном корабля, моя дорогая.
  Не мешало ли это какому-либо расследованию и, в то же время, возвышало ли это положение благодаря этому притворному очарованию, оказываемому на человека, который, должно быть, был воинственной натурой и привык получать почтение?
  Тогда клерк почувствовал всю низость своего положения; он затосковал по эполетам, крестам, титулам. Все это доставило бы ей удовольствие — он понял это по ее расточительности.
  Эмма, тем не менее, скрывала многие из этих экстравагантных фантазий, например, свое желание иметь голубой "тильбюри" для поездок в Руан, запряженный английской лошадью и управляемый грумом в высоких сапогах. Именно Джастин вдохновил ее на эту прихоть, умоляя взять его к себе на службу в качестве камердинера *, и если лишение этого не уменьшало удовольствия от ее прибытия на каждое рандеву, то, безусловно, усиливало горечь возвращения.
  * Слуга.
  Часто, когда они разговаривали о Париже, она заканчивала словами: “Ах! как мы были бы счастливы там!”
  “Разве мы не счастливы?” - мягко ответил молодой человек, проводя руками по ее волосам.
  “Да, это правда”, - сказала она. “Я сумасшедшая. Поцелуй меня!”
  Со своим мужем она была еще очаровательнее, чем когда-либо. Она готовила ему фисташковый крем, а после обеда играла ему вальсы. Поэтому он считал себя самым счастливым из людей, и Эмма не испытывала беспокойства, когда однажды вечером он вдруг сказал:
  - Это мадемуазель Лемперер, не так ли, дает вам уроки?
  -Да.
  “ Ну, я только что видел ее, ” продолжал Шарль, “ у мадам Льежар. Я говорил с ней о тебе, но она тебя не знает.
  Это было подобно удару грома. Однако она ответила совершенно естественно —
  “ А! без сомнения, она забыла мое имя.
  “Но, возможно, - сказал доктор, - в Руане есть несколько мадемуазель Лемперер, которые занимаются музыкой”.
  “ Возможно! Затем быстро— “ Но у меня здесь квитанции. Смотрите!
  И она подошла к письменному столу, перерыла все ящики, перерыла бумаги и, наконец, настолько потеряла голову, что Чарльз горячо умолял ее не утруждать себя этими злосчастными квитанциями.
  “О, я найду их”, - сказала она.
  И действительно, в следующую пятницу, когда Чарльз надевал один из своих ботинок в темном шкафу, где хранилась его одежда, он почувствовал листок бумаги между кожей и носком. Он достал его и прочитал :
  “Получил за трехмесячные уроки и несколько музыкальных пьес сумму в шестьдесят три франка. Фелиси Лемперер, профессор музыки”.
  - Как, черт возьми, оно попало в мои ботинки?
  “Должно быть, это выпало из старой коробки для банкнот, которая стоит на краю полки”, - ответила она.
  С этого момента ее существование стало всего лишь длинной тканью лжи, в которую она окутала свою любовь, как вуалью, чтобы скрыть ее. Это было желание, мания, удовольствие, доведенное до такой степени, что, если бы она сказала, что накануне шла по правой стороне дороги, можно было бы догадаться, что она свернула налево.
  Однажды утром, когда она ушла, как обычно, довольно легко одетая, внезапно пошел снег, и, когда Шарль наблюдал за погодой из окна, он увидел месье Бурнизьена в карете месье Тюваша, который вез его в Руан. Затем он спустился вниз, чтобы отдать священнику толстую шаль, которую тот должен был передать Эмме, как только доберется до “Круа-Руж”. Добравшись до гостиницы, г-н Бурнизьен спросил жену ионвильского врача. Хозяйка ответила, что она очень редко бывает в своем заведении. Итак, в тот вечер, узнав мадам Бовари в “Жиронделе”, кюре рассказал ей о своей дилемме, не придавая, однако, особого значения, поскольку начал восхвалять проповедника, который творил чудеса в соборе и которого все дамы спешили послушать.
  Тем не менее, если бы он не потребовал каких-либо объяснений, другие позже могли бы оказаться менее осмотрительными. Поэтому она сочла за благо каждый раз спускаться в “Круа-Руж”, чтобы добрые жители ее деревни, увидевшие ее на лестнице, ничего не заподозрили.
  Однако однажды месье Лере встретил ее, выходящей из Булонского отеля под руку с Леоном, и она испугалась, подумав, что он начнет сплетничать. Он был не такой дурак. Но через три дня после этого он пришел к ней в комнату, закрыл дверь и сказал: “Мне нужны деньги”.
  Она заявила, что ничего не может ему дать. Лере разразился причитаниями и напомнил ей обо всей доброте, которую он ей проявил.
  На самом деле из двух счетов, подписанных Чарльзом, Эмма до настоящего времени оплатила только один. Что касается второго, то владелец магазина, по ее просьбе, согласился заменить его другим, который снова был продлен на длительный срок. Затем он достал из кармана список неоплаченных товаров, а именно шторы, ковер, ткань для кресел, несколько платьев и различные предметы гардероба, счета за которые составили около двух тысяч франков.
  Она склонила голову. Он продолжал:
  “ Но если у тебя нет наличных денег, то у тебя есть поместье. И он напомнил ей жалкую маленькую лачугу, расположенную в Барневилле, недалеко от Омале, которая почти ничего не приносила. Раньше это была часть небольшой фермы, проданной месье Бовари-старшим, потому что Лере знал все, вплоть до количества акров и имен соседей.
  “Если бы я был на вашем месте, - сказал он, - я бы расплатился со своими долгами и у меня остались бы деньги”.
  Она указала на трудность поиска покупателя. Он выразил надежду найти покупателя; но она спросила его, как ей удастся это продать.
  “У вас нет доверенности?” он ответил.
  Эта фраза подействовала на нее как глоток свежего воздуха. - Оставь мне счет, - попросила Эмма.
  “О, это того не стоит”, - ответил Лере.
  Он вернулся на следующей неделе и похвастался, что после долгих хлопот наконец нашел некоего Ланглуа, который долгое время присматривал за этим участком, но не называл его цену.
  - Не обращай внимания на цену! - воскликнула она.
  Но им, напротив, пришлось бы подождать, чтобы прощупать этого парня. Дело стоило того, чтобы отправиться в путешествие, и, поскольку она не могла этого предпринять, он предложил поехать туда, чтобы побеседовать с Ланглуа. Вернувшись, он объявил, что покупатель предложил четыре тысячи франков.
  Эмма сияла от этой новости.
  “Честно говоря, - добавил он, - это хорошая цена”.
  Она сразу сняла половину суммы, и когда уже собиралась оплатить свой счет, продавец сказал:
  “ Честное слово, меня это действительно огорчает! видеть, как вы в одночасье лишаете себя такой крупной суммы.
  Затем она посмотрела на банкноты и, мечтая о неограниченном количестве свиданий, которые представляли эти две тысячи франков, пробормотала, запинаясь:
  “ Что? что?!
  “ О! ” продолжал он, добродушно рассмеявшись. - на квитанциях пишут все, что душе угодно. Думаешь, я не знаю, что такое домашние дела? И он пристально посмотрел на нее, держа в руке два длинных листка бумаги, которые зажал между ногтями. Наконец, открыв бумажник, он разложил на столе четыре счета на заказ, каждый по тысяче франков.
  “Подпишите это, - сказал он, - и сохраните все это!”
  Она вскрикнула, возмущенная.
  - Но если я отдам вам излишек, - дерзко возразил месье Лере, - разве это вам не поможет?
  И, взяв ручку, написал внизу счета: “Получено от мадам Бовари четыре тысячи франков”.
  - Кто же теперь может вас беспокоить, если через шесть месяцев вы выплатите задолженность за свой коттедж, а я не оплачу последний счет, пока вы не расплатитесь?
  Эмма немного запуталась в своих расчетах, и в ушах у нее зазвенело, как будто золотые монеты, выпавшие из сумок, зазвенели вокруг нее на полу. Наконец Лере объяснил, что у него есть очень хороший друг Винкар, брокер в Руане, который сделает скидку на эти четыре векселя. Затем он сам передаст мадам оставшуюся часть после того, как будет выплачен фактический долг.
  Но вместо двух тысяч франков он принес только тысячу восемьсот, потому что друг Винкар (что было вполне справедливо) вычел двести франков комиссионных и скидки. Затем он небрежно попросил квитанцию.
  “ Ты понимаешь — в бизнесе - иногда. И с датой, пожалуйста, с датой.
  Перед Эммой открылся горизонт осуществимых прихотей. У нее хватило благоразумия отложить тысячу крон, которыми были оплачены первые три счета, когда пришел срок; но четвертый случайно оказался в доме в четверг, и Чарльз, совершенно расстроенный, терпеливо ждал возвращения жены для объяснений.
  Если она и не сказала ему об этом счете, то только для того, чтобы избавить его от домашних забот; она села к нему на колени, приласкала его, ворковала с ним, долго перечисляла все необходимые вещи, которые были приобретены в кредит.
  - На самом деле, вы должны признать, что, учитывая количество, это не слишком дорого.
  Шарль, потерявший рассудок, вскоре обратился к вечному Лере, который поклялся, что уладит дело, если доктор подпишет ему два счета, один из которых был на семьсот франков, подлежащий оплате через три месяца. Чтобы устроить это, он написал своей матери трогательное письмо. Вместо того чтобы отправить ответ, она пришла сама; и когда Эмма захотела узнать, удалось ли ему что-нибудь вытянуть из нее, “Да”, - ответил он, - “но она хочет увидеть отчет”. На следующее утро на рассвете Эмма побежала к Лере умолять его выписать еще один счет не более чем на тысячу франков, потому что, чтобы предъявить счет на четыре тысячи, нужно было бы сказать, что она заплатила две трети, и, следовательно, признаться в продаже поместья - переговорах, превосходно проведенных лавочником, о которых, собственно, стало известно только позже.
  Несмотря на низкую цену каждого изделия, мадам Бовари-старшая, конечно, сочла расходы экстравагантными.
  “ Вы не могли обойтись без ковра? Зачем вернули кресла? В мое время в доме было единственное кресло для пожилых людей — во всяком случае, так было у моей матери, которая была хорошей женщиной, могу вам сказать. Все не могут быть богатыми! Никакое состояние не устоит перед расточительством! Мне должно быть стыдно так нянчиться с собой! И все же я стара. За мной нужен уход. И вот! вот! примерка платьев! фалалы! Что? шелк для подкладки за два франка, когда жаконет можно купить за десять су или даже за восемь, этого было бы вполне достаточно!”
  Эмма, лежавшая в шезлонге, ответила как можно тише— “Ах! Мадам, хватит! хватит!”
  Другой продолжал читать ей нотации, предсказывая, что они закончат в работном доме. Но это была вина Бовари. К счастью, он пообещал уничтожить эту доверенность.
  -Что? -спросиля
  “ Ах! он поклялся, что сделает это, - продолжала добрая женщина.
  Эмма открыла окно, позвала Чарльза, и бедняге пришлось признаться в обещании, вырванном у него матерью.
  Эмма исчезла, затем быстро вернулась и величественно протянула ей толстый лист бумаги.
  “Спасибо”, - сказала старуха. И она бросила доверенность в огонь.
  Эмма начала смеяться резким, пронзительным, непрерывным смехом; у нее был приступ истерики.
  “ Боже мой! ” воскликнул Чарльз. “ Ах! ты действительно ошибаешься! Ты приходишь сюда и устраиваешь ей сцены!
  Его мать, пожимая плечами, заявила, что “все это было притворством”.
  Но Шарль, впервые взбунтовавшись, встал на сторону своей жены, так что мадам Бовари-старшая сказала, что уходит. Она пошла на следующий же день, и на пороге, когда он пытался ее задержать, она ответила:
  “ Нет, нет! Ты любишь ее больше, чем меня, и ты прав. Это естественно. Что касается остального, тем хуже! Ты увидишь. Всего хорошего, потому что я вряд ли скоро снова приду, как вы говорите, устраивать сцены.
  Чарльз, тем не менее, был очень удручен перед Эммой, которая не скрывала негодования, которое она все еще испытывала из-за недостатка его доверия, и потребовалось много молитв, прежде чем она согласилась получить другую доверенность. Он даже сопроводил ее к месье Гийомену, чтобы составить второй, точно такой же, как предыдущий.
  - Я понимаю, - сказал нотариус. - человек науки не должен беспокоиться о практических деталях жизни.
  И Чарльз почувствовал облегчение от этих приятных размышлений, которые придавали его слабости лестный вид более серьезной озабоченности.
  А какая вспышка гнева случилась в следующий четверг в отеле в их с Леоном номере! Она смеялась, плакала, пела, посылала за шербетом, хотела выкурить сигареты, казалась ему дикой и экстравагантной, но очаровательной, превосходной.
  Он не знал, какое развлечение во всем ее существе побуждало ее все больше и больше погружаться в радости жизни. Она становилась раздражительной, жадной, сладострастной; и она ходила с ним по улицам, высоко держа голову, не боясь, по ее словам, скомпрометировать себя. Временами, однако, Эмма содрогалась при внезапной мысли о встрече с Родольфом, ибо ей казалось, что, хотя они были разлучены навсегда, она не была полностью свободна от своего подчинения ему.
  
  Однажды ночью она вообще не вернулась в Ионвиль. Чарльз потерял голову от беспокойства, а маленькая Берта не хотела ложиться спать без мамы и рыдала так, что у нее разрывалось сердце. Джастин отправился наугад искать дорогу. Месье Омэ даже покинул свою аптеку.
  Наконец, в одиннадцать часов, не в силах больше этого выносить, Шарль запряг свою карету, вскочил в нее, пришпорил лошадь и около двух часов ночи добрался до “Круа-Руж". Там никого! Он подумал, что клерк, возможно, видел ее; но где он жил? К счастью, Чарльз вспомнил адрес своего работодателя и помчался туда.
  Начинал светать, и он смог различить гербы над дверью и постучал. Кто-то, не открывая дверь, выкрикнул требуемую информацию, добавив несколько оскорблений в адрес тех, кто беспокоит людей посреди ночи.
  В доме, где жил клерк, не было ни звонка, ни дверного молотка, ни привратника. Чарльз громко постучал в ставни руками. Мимо проходил полицейский. Тогда он испугался и ушел.
  “Я сошел с ума, - сказал он. - Без сомнения, они оставили ее обедать у месье Лормо”. Но Лормо больше не жили в Руане.
  “ Вероятно, она осталась присматривать за мадам Дюбрей. Да ведь мадам Дюбрей умерла вот уже десять месяцев назад! Где она может быть?”
  Ему в голову пришла идея. В кафе он попросил Справочник и поспешно поискал имя мадемуазель Лемперер, проживавшей в доме 74 по улице Ренеллед-Марокинье.
  Когда он сворачивал на улицу, на другом конце ее появилась сама Эмма. Он скорее бросился к ней, чем обнял, плача:
  -Что тебя задержало вчера? - спрашиваю я.
  - Мне было нехорошо.
  “ Что это было? Где? Как?
  Она провела рукой по лбу и ответила: “У мадемуазель Лемперер”.
  “ Я был уверен в этом! Я собирался туда.
  “О, это того не стоит”, - сказала Эмма. “Она только что ушла, но на будущее не беспокойся. Видите ли, я не чувствую себя свободным, если знаю, что малейшая задержка так расстраивает вас.
  Это было своего рода разрешением, которое она дала себе, чтобы получить полную свободу в своих выходках. И она воспользовалась этим свободно, в полной мере. Когда ее охватило желание увидеть Леона, она отправилась в путь под любым предлогом; и поскольку он не ждал ее в этот день, она отправилась за ним в его офис.
  Сначала это доставляло ему большое удовольствие, но вскоре он больше не скрывал правду, которая заключалась в том, что его хозяин очень жаловался на эти помехи.
  “ Тьфу! пошли, - сказала она.
  И он выскользнул наружу.
  Она хотела, чтобы он одевался во все черное и отрастил острую бородку, чтобы походить на портреты Людовика XIII. Она хотела посмотреть его квартиру; она считала ее бедной. Он покраснел, увидев их, но она этого не заметила, затем посоветовала ему купить такие же занавески, как у нее, а поскольку он возражал против расходов...
  “Ах! ах! ты заботишься о своих деньгах”, - сказала она, смеясь.
  Каждый раз Леону приходилось рассказывать ей обо всем, что он сделал с момента их последней встречи. Она попросила его написать несколько стихотворений — несколько стихов “для себя”, "любовное стихотворение” в ее честь. Но ему так и не удалось подобрать рифму ко второму стиху; и в конце концов он переписал сонет в “Подарке на память”. Это было сделано не столько из тщеславия, сколько из единственного желания доставить ей удовольствие. Он не подвергал сомнению ее идеи; он принимал все ее вкусы; он скорее становился ее любовницей, чем она - его. У нее были нежные слова и поцелуи, которые волновали его душу. Где она могла научиться этому разврату, почти бесплотному в силе своей ненормативной лексики и притворства?
  OceanofPDF.com
  Глава Шестая
  Содержание
  Во время поездок к ней Леон часто обедал в аптеке и из вежливости счел своим долгом пригласить его в свою очередь.
  “ С удовольствием! “ Ответил г-н Омэ. - Кроме того, мне нужно взбодрить свой разум, потому что я здесь начинаю уставать. Мы пойдем в театр, в ресторан; мы устроим из этого вечер”.
  - О, мой дорогой! - нежно прошептала мадам Оме, встревоженная смутными опасностями, которым он готовился подвергнуться.
  “Ну и что? Ты думаешь, я недостаточно разрушаю свое здоровье, живя здесь, среди постоянных эманаций аптеки? Но вот! так всегда с женщинами! Они ревниво относятся к науке, а затем выступают против того, чтобы мы отвлекались на самые законные занятия. Неважно! Положитесь на меня. На днях я появлюсь в Руане, и мы пройдем этот путь вместе”.
  Раньше аптекарь постарался бы не употреблять подобных выражений, но он культивировал веселый парижский стиль, который, по его мнению, соответствовал высшему вкусу; и, подобно своей соседке, мадам Бовари, он с любопытством расспрашивал продавца об обычаях столицы; он даже употреблял жаргонные выражения, чтобы поразить буржуа, говоря “бендер”, “крамми”, "денди", "макароны с сыром", "отрежь мне палочку" и "я зацеплю ее", что означает "я ухожу".
  Итак, однажды в четверг Эмма была удивлена, встретив месье Оме на кухне “Золотого Льва”, одетого в костюм путешественника, то есть закутанного в старый плащ, о существовании которого у него никто не знал, в одной руке он нес саквояж, а в другой - грелку для ног своего заведения. Он никому не делился своими намерениями, опасаясь вызвать общественное беспокойство своим отсутствием.
  Мысль снова увидеть место, где прошла его юность, без сомнения, взволновала его, потому что в течение всего путешествия он не переставал болтать, а как только прибыл, быстро вскочил с места и отправился на поиски Леона. Напрасно клерк пытался избавиться от него. Месье Оме потащил его в большое кафе "Нормандия", куда он величественно вошел, не приподнимая шляпы, считая, что это очень провинциально - обнажаться в любом общественном месте.
  Эмма ждала Леона три четверти часа. Наконец она побежала в его кабинет и, теряясь во всевозможных догадках, обвиняя его в равнодушии и упрекая себя в слабости, провела вторую половину дня, прижавшись лицом к оконному стеклу.
  В два часа они все еще сидели за столиком друг напротив друга. Большая комната пустела; печная труба в форме пальмы раскинула свои позолоченные листья по белому потолку, а рядом с ними, за окном, в ярком солнечном свете в белом бассейне журчал маленький фонтанчик, где среди кресс-салата и спаржи три вялых омара тянулись к нескольким перепелам, которые грудой лежали по бокам.
  Омэ был доволен собой. Хотя роскошь опьянила его даже больше, чем богатая еда, поммарское вино все же несколько возбудило его способности, а когда появился омлет с румяной корочкой *, он начал выдвигать аморальные теории о женщинах. Что соблазняло его больше всего, так это шик. Его восхищал элегантный туалет в хорошо обставленной квартире, а что касается телесных качеств, то он не испытывал неприязни к молодой девушке.
  * В роме.
  Леон в отчаянии посмотрел на часы. Аптекарь продолжал пить, есть и разговаривать.
  “ Вам, должно быть, очень одиноко, ” внезапно сказал он, - здесь, в Руане. Чтобы быть уверенным, что твоя возлюбленная живет неподалеку.
  А другой покраснел —
  “ Ну же, будьте откровенны. Можете ли вы отрицать, что в Ионвиле...
  Молодой человек что-то пробормотал, запинаясь.
  — В “Мадам Бовари” ты не занимаешься любовью с...
  - Кому? - спросил я.
  -Слуга! - воскликнуля.
  Он не шутил, но тщеславие взяло верх над всяким благоразумием, и Леон невольно запротестовал. Кроме того, ему нравились только смуглые женщины.
  “Я одобряю это, - сказал химик. - в них больше страсти”.
  И, шепча на ухо своему другу, он указал на симптомы, по которым можно определить, есть ли у женщины страсть. Он даже пустился в этнографическое отступление: немка была напыщенной, француженка распущенной, итальянка страстной.
  - А негритянки? - спросил клерк.
  “У них художественный вкус!” - сказал Оме. “Официант! две чашки кофе!”
  - Мы идем? - наконец нетерпеливо спросил Леон.
  “Ja!”
  Но перед уходом он захотел повидаться с владельцем заведения и сделал ему несколько комплиментов. Затем молодой человек, чтобы побыть наедине, заявил, что у него какие-то деловые дела.
  “ А! Я провожу вас, - сказал Оме.
  И все время, пока они шли по улицам, он говорил о своей жене, своих детях, об их будущем и о своем бизнесе; рассказывал ему, в каком запущенном состоянии он был раньше и до какой степени совершенства он его довел.
  Подъехав к отелю "Булонь", Леон резко покинул его, взбежал по лестнице и обнаружил свою любовницу в сильном возбуждении. При упоминании химика она вспылила. Он, однако, привел веские доводы; это была не его вина; разве она не знала Оме - неужели она думала, что он предпочел бы его компанию? Но она отвернулась; он притянул ее к себе и, опустившись на колени, обхватил руками ее талию в томной позе, полной вожделения и мольбы.
  Она встала, ее большие сверкающие глаза смотрели на него серьезно, почти грозно. Затем слезы застилали их, ее красные веки опустились, она протянула ему руки, и Леон прижал их к губам, когда появился слуга, чтобы сказать джентльмену, что его ждут.
  - Ты вернешься? - спросила она.
  -Да.
  -Но когда? - спросил я.
  -Немедленно.
  “Это уловка”, - сказал химик, увидев Леона. “Я хотел прервать этот визит, мне показалось, что он вас раздражает. Пойдем выпьем по бокалу гаруса у Бриду.
  Леон поклялся, что должен вернуться в свой офис. Затем аптекарь пошутил над ним по поводу грифелей и закона.
  “ Оставь Куджаса и Бартоула ненадолго в покое. Кто, черт возьми, тебе мешает? Будь мужчиной! Пойдем к Бриду. Ты увидишь его собаку. Это очень интересно”.
  И поскольку клерк все еще настаивал ...
  “ Я пойду с тобой. Я почитаю газету, пока жду тебя, или перелистаю страницы ”Кодекса".
  Леон, сбитый с толку гневом Эммы, болтовней месье Оме и, возможно, обильным завтраком, пребывал в нерешительности и, так сказать, был очарован аптекарем, который все повторял:
  - Пойдем в "Бриду". Это совсем рядом, на улице Мальпалу.
  Затем, из-за трусости, из-за глупости, из-за того неопределимого чувства, которое толкает нас на самые отвратительные поступки, он позволил отвести себя к Бриду, которого они нашли в его маленьком дворике, наблюдающим за тремя рабочими, которые, тяжело дыша, вращали большое колесо машины для приготовления сельтерской воды. Омэ дал им несколько хороших советов. Он обнял Бриду; они выпили немного гаруса. Двадцать раз Леон пытался убежать, но другой хватал его за руку, говоря:
  “ Сейчас! Я иду! Мы пойдем в ‘Фаналь де Руан’, чтобы повидаться с тамошними ребятами. Я познакомлю тебя с Торнассеном.
  Наконец ему удалось избавиться от него, и он помчался прямо в отель. Эммы там уже не было. Она только что ушла в приступе гнева. Теперь она ненавидела его. То, что он не пришел на их свидание, казалось ей оскорблением, и она пыталась найти другие причины, чтобы расстаться с ним. Он был неспособен на героизм, слаб, банален, более бездуховен, чем женщина, к тому же алчен и труслив.
  Затем, успокоившись, она наконец обнаружила, что, без сомнения, оклеветала его. Но пренебрежительное отношение к тем, кого мы любим, всегда в какой-то степени отдаляет нас от них. Мы не должны прикасаться к нашим идолам; позолота прилипает к нашим пальцам.
  Постепенно они стали чаще говорить о вещах, не связанных с их любовью, и в письмах, которые Эмма писала ему, она говорила о цветах, стихах, луне и звездах - наивных источниках угасающей страсти, стремящейся поддерживать себя всеми внешними средствами. Она постоянно обещала себе глубокое блаженство в своем следующем путешествии. Затем она призналась себе, что не чувствует ничего экстраординарного. Это разочарование быстро уступило место новой надежде, и Эмма вернулась к нему более разгоряченной, более нетерпеливой, чем когда-либо. Она грубо разделась, разорвав тонкие шнурки корсета, который обвился вокруг ее бедер, как скользящая змея. Она подошла на цыпочках, босиком, чтобы еще раз убедиться, что дверь закрыта, затем, бледная, серьезная, не говоря ни слова, одним движением бросилась ему на грудь, содрогаясь всем телом.
  
  И все же на этом лбу, покрытом холодными каплями, на этих дрожащих губах, в этих безумных глазах, в напряжении этих рук было что-то смутное и тоскливое, что, как показалось Леону, неуловимо скользнуло между ними, словно разделяя их.
  Он не осмеливался расспрашивать ее; но, видя ее такой искусной, он подумал, что она, должно быть, прошла через все виды страданий и удовольствий. То, что когда-то очаровывало, теперь немного пугало его. Кроме того, он восставал против своего поглощения, с каждым днем все более заметного, ее личностью. Он завидовал Эмме за эту постоянную победу. Он даже старался не любить ее; потом, услышав скрип ее сапог, струсил, как пьяницы при виде крепких напитков.
  По правде говоря, она не преминула осыпать его всевозможными знаками внимания - от изысканной еды до кокетства в одежде и томных взглядов. Она принесла из Ионвиля розы к своей груди и швырнула их ему в лицо; беспокоилась о его здоровье, давала ему советы относительно его поведения; и, чтобы надежнее удержать его, надеясь, быть может, что небеса встанут на ее сторону, она повесила ему на шею медаль Пресвятой Девы. Она расспрашивала, как добродетельная мать, о его спутниках. Она сказала ему:
  “Не смотри на них, не выходи на улицу, думай только о себе, люби меня!”
  Ей бы хотелось иметь возможность следить за его жизнью, и ей пришла в голову мысль следить за ним на улицах. Возле отеля всегда находился какой-нибудь бездельник, который приставал к путешественникам и который не отказывал. Но ее гордость восстала против этого.
  “ Ба! тем хуже. Пусть он меня обманывает! Какое мне до этого дело? Как будто он мне небезразличен!”
  Однажды, когда они рано расстались и она возвращалась одна по бульвару, она увидела стены своего монастыря; затем она села на скамью в тени вязов. Каким спокойным было то время! Как она тосковала по невыразимым чувствам любви, которые пыталась постичь сама по книгам! Первый месяц ее замужества, прогулки верхом по лесу, вальсирующий виконт и поющий Лагарди - все снова промелькнуло у нее перед глазами. И Леон внезапно показался ей таким же далеким, как и остальные.
  “И все же я люблю его”, - сказала она себе.
  Неважно! Она не была счастлива — она никогда не была. Откуда эта недостаточность в жизни, это мгновенное превращение в распад всего, на что она опиралась? Но если где-то есть существо сильное и красивое, доблестная натура, полная одновременно экзальтации и утонченности, сердце поэта в образе ангела, лира со звучными аккордами, возносящими элегическую эпиталамию небесам, то почему, возможно, она не должна найти его? Ах! как это невозможно! Кроме того, ничто не стоило труда искать это; все было ложью. За каждой улыбкой скрывался зевок скуки, за каждой радостью - проклятие, за любым удовольствием - пресыщение, а самые сладкие поцелуи оставляли на ваших губах только недостижимое желание большего наслаждения.
  В воздухе раздался металлический звон, и монастырские часы пробили четыре удара. Четыре часа! И ей показалось, что она провела в этой форме вечность. Но бесконечность страстей можно вместить в минуту, как толпу в маленьком пространстве.
  Эмма жила, полностью поглощенная своими делами, и денежные вопросы волновали ее не больше, чем эрцгерцогиню.
  Однако однажды к ней домой пришел жалкого вида мужчина, румяный и лысый, сказав, что его прислал месье Винкар из Руана. Он вынул булавки, которыми были скреплены боковые карманы его длинного зеленого пальто, воткнул их в рукав и вежливо протянул ей бумагу.
  Это был счет на семьсот франков, подписанный ею, и который Лере, несмотря на все свои уверения, выплатил Винкарту. Она послала за ним своего слугу. Он не смог прийти. Тогда незнакомец, который остался стоять, бросая направо и налево любопытные взгляды, которые скрывали его густые светлые брови, спросил с наивным видом :
  - Какой ответ я должен принять от месье Винкара?
  “О, - сказала Эмма, -скажи ему, что у меня этого нет. Я пришлю на следующей неделе; он должен подождать; да, до следующей недели”.
  И парень ушел, не сказав больше ни слова.
  Но на следующий день в двенадцать часов она получила повестку, и вид гербовой бумаги, на которой несколько раз крупными буквами было напечатано: “Мэтр Харенг, судебный пристав в Бюши”, так напугал ее, что она опрометью бросилась к торговцу бельем. Она нашла его в магазине, когда он разбирал посылку.
  - Ваш покорный слуга! - сказал он. - Я к вашим услугам.
  Но Лере, тем не менее, продолжал свою работу, ему помогала горбатая девушка лет тринадцати, которая была одновременно его приказчиком и служанкой.
  Затем, стуча башмаками по доскам лавки, он подошел впереди мадам Бовари к первой двери и ввел ее в узкий чулан, где в большом бюро из сапонового дерева лежали какие-то бухгалтерские книги, защищенные горизонтальной железной решеткой с висячим замком. У стены, под остатками ситца, виднелся сейф, но таких размеров, что в нем должно было храниться что-то еще, кроме банкнот и денег. Месье Лере действительно занялся закладом, и именно туда он положил золотую цепочку мадам Бовари вместе с серьгами бедного старого Телье, который, в конце концов, был вынужден все продать и купил скудную бакалейную лавку в Кинкампуа, где умирал от катара среди своих свечей, которые были менее желтыми, чем его лицо.
  Леро сел в большое плетеное кресло и спросил: “Какие новости?”
  “Смотри!”
  И она показала ему газету.
  “Ну и что я могу с этим поделать?”
  Затем она разозлилась, напомнив ему о данном им обещании не оплачивать ее счета. Он признал это.
  - Но на меня самого давили; нож был приставлен к моему собственному горлу.
  - И что теперь будет? - продолжала она.
  “О, это очень просто: суждение, а затем отвращение — вот и все!”
  Эмма подавила желание ударить его и мягко спросила, нет ли какого-нибудь способа утихомирить месье Винкара.
  “ Осмелюсь сказать! Тихий Винкар! Ты его не знаешь; он свирепее араба!
  И все же месье Леро должен вмешаться.
  “ Ну, послушай. Мне кажется, до сих пор я был очень добр к тебе. - И, открыв одну из своих бухгалтерских книг, сказал: - Видишь, - сказал он. Затем провел пальцем вверх по странице: “Давайте посмотрим! давайте посмотрим! 3 августа - двести франков; 17 июня - сто пятьдесят; 23 марта - сорок шесть. В апреле ... ”
  Он остановился, словно боясь совершить какую-то ошибку.
  “ Не говоря уже о векселях, подписанных господином Бовари, один на семьсот франков, другой на триста. Что же касается ваших небольших взносов с процентами, то им нет конца; человек совершенно запутывается в них. Я больше не желаю иметь с этим ничего общего”.
  Она плакала; она даже называла его “ее добрый мсье Лере”. Но он всегда отзывался об “этом негодяе Винкаре”. Кроме того, у него не было ни медного фартинга; теперь ему никто не платил; они съедали его куртку со спины; такой бедный лавочник, как он, не мог ссудить деньги.
  Эмма молчала, и месье Лере, который грыз перо, без сомнения, почувствовал себя неловко из—за ее молчания, потому что продолжал:
  — Если в один прекрасный день мне что-нибудь не придет, я, возможно ...
  — Кроме того, - добавила она, - как только баланс Барневилля...
  -Что?! -воскликнуля.
  И, услышав, что Ланглуа еще не заплатил, он, казалось, был очень удивлен. Затем медовым голосом:
  - И вы говорите, мы согласны?
  “ О! на все, что захочешь.
  На этом он закрыл глаза, чтобы поразмыслить, записал несколько цифр и, заявив, что ему будет очень трудно, что дело темное и что у него пускают кровь, выписал четыре счета по двести пятьдесят франков каждый, срок погашения которых должен был наступать месяц за месяцем.
  “ При условии, что Винкарт послушает меня! Однако, это решено. Я не валяю дурака; я достаточно натурал.
  Затем он небрежно показал ей несколько новых вещей, ни одна из которых, однако, не была, по его мнению, достойна мадам.
  “Когда я думаю, что есть платье по три пенса-полпенни за ярд, и гарантированные яркие цвета! И все же они действительно проглатывают это! Конечно, ты понимаешь, что никто не говорит им, что это на самом деле! ” Он надеялся этим признанием в нечестности перед другими вполне убедить ее в своей честности по отношению к ней.
  Затем он перезвонил ей, чтобы показать три ярда гипюра, которые недавно купил “на распродаже”.
  “Разве это не прелесть?” - сказал Лере. “Сейчас его очень часто используют для отделки спинок кресел. Это настоящий писк моды”.
  И, ловкий, как жонглер, он завернул гипюр в синюю бумагу и вложил его в руки Эммы.
  — Но , по крайней мере , дай мне знать ...
  - Да, в другой раз, - ответил он, поворачиваясь на каблуках.
  В тот же вечер она убедила Бовари написать матери и попросить ее как можно скорее выслать всю сумму, причитающуюся по наследству отца. Свекровь ответила, что у нее больше ничего нет, дело закрыто, и им, помимо Барневилля, причитается доход в шестьсот франков, который она будет выплачивать им в срок.
  Затем мадам Бовари разослала отчеты двум или трем пациентам и широко использовала этот метод, который оказался очень успешным. Она всегда старалась добавить постскриптум: “Не говорите об этом моему мужу; вы знаете, как он горд. Извините меня. Покорно ваш”. Поступило несколько жалоб; она их пресекла.
  Чтобы раздобыть денег, она начала продавать свои старые перчатки, старые шляпы, всякую всячину и торговалась жадно, ее крестьянская кровь сослужила ей хорошую службу. Затем, по дороге в город, она купила подержанные вещи, которые, за неимением кого-либо другого, месье Лере, несомненно, снял бы с ее рук. Она покупала страусиные перья, китайский фарфор и сундуки; она брала взаймы у Фелисите, у мадам Лефрансуа, у хозяйки "Круа-Руж", у всех, где бы ни была.
  Деньгами, которые она наконец получила от Барневилля, она оплатила два счета; остальные полторы тысячи франков были причитающимися. Она возобновляла счета, и так было постоянно.
  Иногда, это правда, она пыталась произвести расчеты, но обнаруживала вещи настолько непомерные, что не могла поверить в их возможность. Затем она возобновила работу, вскоре запуталась, бросила все это и больше не думала об этом.
  Теперь дом был очень унылым. Видели, как торговцы покидали его с сердитыми лицами. На печах валялись носовые платки, а маленькая Берта, к великому возмущению мадам Оме, надела дырявые чулки. Если Чарльз робко осмеливался сделать замечание, она грубо отвечала, что это не ее вина.
  Что означали все эти вспышки гнева? Он объяснял все ее старой нервной болезнью и, упрекая себя в том, что принимал ее немощи за недостатки, обвинял себя в эгоизме и страстно желал подойти и заключить ее в объятия.
  “О нет! - сказал он себе. - Я должен был бы ее встревожить”.
  И он не пошевелился.
  После обеда он один прогулялся по саду; он посадил маленькую Берту к себе на колени и, развернув свой медицинский журнал, попытался научить ее читать. Но ребенок, у которого никогда не было никаких уроков, вскоре поднял большие печальные глаза и заплакал. Затем он утешал ее; ходил за водой в ее канистре, чтобы сделать ручейки на песчаной дорожке, или обрывал ветки с живой изгороди из бирючины, чтобы посадить деревья на клумбах. Это не сильно испортило сад, теперь он весь зарос длинными сорняками. Они были должны Лестибудуа столько дней. Потом девочка похолодела и позвала свою мать.
  “ Позови слугу, ” сказал Чарльз. - Ты же знаешь, дорогуша, мама не любит, когда ее беспокоят.
  Наступала осень, и листья уже опадали, как и два года назад, когда она болела. Чем все это закончится? И он расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину.
  Мадам была в своей комнате, в которую никто не входил. Она оставалась там весь день, вялая, полуодетая, и время от времени обжигалась турецкими пастилами, которые купила в Руане в магазине алжирца. Чтобы не видеть ночью этого спящего мужчину, растянувшегося рядом с ней, ей с помощью маневров удалось, наконец, изгнать его на второй этаж, где она до утра читала экстравагантные книги, полные картинок оргий и захватывающих ситуаций. Часто, охваченная страхом, она вскрикивала, и Чарльз спешил к ней.
  “О, уходи!” - говорила она.
  Или в другое время, более пылко, чем когда-либо, охваченная тем внутренним пламенем, которому подливала масла супружеская измена, задыхающаяся, трепещущая, полная желания, она распахивала окно, вдыхала холодный воздух, распускала по ветру свои слишком тяжелые волосы и, глядя на звезды, жаждала какой-нибудь королевской любви. Она подумала о нем, о Леоне. Тогда она отдала бы все на свете за одну из тех встреч, которые ее пресыщали.
  Это были ее торжественные дни. Она хотела, чтобы они были роскошными, и когда он один не мог оплатить расходы, она щедро восполняла дефицит, что случалось довольно успешно каждый раз. Он пытался дать ей понять, что им было бы так же комфортно где-нибудь в другом месте, в отеле поменьше, но она всегда находила какие-нибудь возражения.
  Однажды она достала из своей сумки шесть маленьких серебряных ложечек с позолотой (это был свадебный подарок старого Руалта) и попросила его немедленно заложить их для нее, и Леон подчинился, хотя это вызвало у него раздражение. Он боялся скомпрометировать себя.
  Затем, поразмыслив, он начал думать, что поведение его любовницы становится все более странным и что, возможно, они были не так уж неправы, желая разлучить его с ней.
  На самом деле кто-то прислал его матери длинное анонимное письмо с предупреждением, что он “губит себя с замужней женщиной”, и добрая леди, сразу же вызвав в воображении вечное семейное пугало, смутное пагубное создание, сирену, чудовище, фантастически живущее в глубинах любви, написала адвокату Дюбокажу, его работодателю, который вел себя безупречно в этом деле. Он продержал его три четверти часа, пытаясь открыть ему глаза, предупредить о пропасти, в которую тот падал. Такая интрига повредила бы ему позже, когда он устроился сам. Он умолял его порвать с ней и, если он не хочет принести эту жертву в своих собственных интересах, сделать это хотя бы ради него, Дюбокаджа.
  В конце концов Леон поклялся, что больше не увидит Эмму, и упрекал себя в том, что не сдержал своего слова, учитывая все тревоги и нотации, которые эта женщина все еще могла обрушить на него, не принимая во внимание шутки его товарищей, когда они утром сидели у плиты. Кроме того, скоро ему предстояло стать старшим клерком; пора было остепениться. Так он отказался от своей флейты, возвышенных чувств и поэзии; ибо каждый буржуа в расцвете своей юности, пусть даже на день, на мгновение, считал себя способным на безмерные страсти, на возвышенные предприятия. Самый заурядный распутник мечтал о султанах; каждый нотариус носит в себе обломки поэта.
  Теперь ему стало скучно, когда Эмма внезапно разрыдалась у него на груди, и его сердце, подобно людям, способным выносить лишь определенное количество музыки, задремало под звуки любви, деликатности которой он больше не замечал.
  Они слишком хорошо знали друг друга для любого из тех сюрпризов обладания, которые стократно увеличивают радость обладания. Она устала от него так же, как и он от нее. Эмма снова обнаружила в супружеской измене все банальности брака.
  Но как от него избавиться? Затем, хотя она могла чувствовать себя униженной низостью такого наслаждения, она цеплялась за него по привычке или из испорченности, и с каждым днем она жаждала их все больше, истощая все блаженство, желая слишком многого. Она обвиняла Леона в своих несбывшихся надеждах, как будто он предал ее; и она даже мечтала о какой-нибудь катастрофе, которая привела бы к их расставанию, поскольку у нее не хватало смелости решиться на это самой.
  Тем не менее она продолжала писать ему любовные письма, исходя из того, что женщина должна писать своему возлюбленному.
  Но пока она писала, она видела другого мужчину, призрак, созданный из ее самых пылких воспоминаний, из ее лучшего чтения, из ее сильнейших вожделений, и, наконец, он стал таким реальным, таким осязаемым, что она затрепетала, удивляясь, не имея, однако, возможности ясно представить его, настолько он был потерян, подобно богу, под изобилием своих атрибутов. Он жил в той лазурной стране, где шелковые лестницы свисают с балконов под дыханием цветов, в свете луны. Она чувствовала, что он рядом; он приближался и сразу же унесет ее в поцелуе.
  Затем она в изнеможении упала на спину, ибо эти порывы смутной любви утомили ее больше, чем великий разврат.
  Теперь она чувствовала постоянную боль во всем теле. Часто она даже получала повестки - бумагу с печатью, на которую едва смотрела. Ей бы хотелось не быть живой или всегда спать.
  В середине поста она не вернулась в Ионвиль, но вечером отправилась на бал-маскарад. На ней были бархатные бриджи, красные чулки, клубный парик и треуголка, сдвинутая набок. Она танцевала всю ночь под дикие звуки тромбонов; вокруг нее собрались люди, и утром она оказалась на ступенях театра вместе с пятью или шестью масками, дебардезусами* и матросами, товарищами Леона, которые разговаривали об ужине.
  * Люди, одетые как портовые грузчики.
  Соседние кафе были переполнены. Им попался на глаза один из них в гавани, очень скромный ресторан, владелец которого показал им маленькую комнатку на четвертом этаже.
  Мужчины шептались в углу, без сомнения обсуждая расходы. Там были клерк, два студента-медика и продавец - что за компания для нее! Что касается женщин, то по тону их голосов Эмма вскоре поняла, что они, должно быть, принадлежат чуть ли не к самому низкому классу. Затем она испугалась, отодвинула стул и опустила глаза.
  Остальные принялись за еду; она ничего не ела. Голова у нее горела, глаза щипало, а кожа была ледяной. Ей казалось, что она мысленно ощущает, как пол бального зала снова содрогается под ритмичной пульсацией тысяч танцующих ног. И теперь от запаха пунша и дыма сигар у нее кружилась голова. Она потеряла сознание, и ее отнесли к окну.
  Начинался день, и на бледном горизонте над холмами Святой Екатерины расплывалось большое пурпурное пятно. Мертвенно-бледная река дрожала на ветру; на мостах никого не было; уличные фонари гасли.
  Она пришла в себя и стала думать о Берте, спящей там, в комнате для прислуги. Затем мимо проехала повозка, груженная длинными полосами железа, и она издала оглушительный металлический стук о стены домов.
  Она внезапно ускользнула, сбросила костюм, сказала Леону, что должна возвращаться, и наконец осталась одна в Булонском отеле. Все, даже она сама, теперь было для нее невыносимо. Ей хотелось, чтобы, расправив крылья, как птица, она могла улететь куда-нибудь далеко, в края чистоты, и там снова стать молодой.
  Она вышла, пересекла бульвар, площадь Кошуаз и Предместье до открытой улицы, выходившей на несколько садов. Она шла быстро; свежий воздух успокаивал ее; и мало-помалу лица толпы, маски, кадрили, огни, ужин, эти женщины - все исчезло, как рассеивается туман. Затем, добравшись до “Круа-Руж”, она бросилась на кровать в своей маленькой комнате на втором этаже, где висели фотографии "Тур де Нель”. В четыре часа ее разбудил Хиверт.
  Когда она вернулась домой, Фелисите показала ей за часами листок серой бумаги. Она прочла:
  “В силу ареста во исполнение судебного решения”.
  Какое суждение? На самом деле, накануне вечером принесли другую газету, которую она еще не видела, и она была ошеломлена этими словами:
  “По приказу короля, закону и справедливости - мадам Бовари”. Затем, пропустив несколько строк, она прочла: “В течение двадцати четырех часов, в обязательном порядке—” Но что? “Выплатить сумму в восемь тысяч франков”. И даже внизу было написано: “К этому ее будут принуждать все формы закона, и особенно судебный приказ о наложении ареста на ее мебель и имущество”.
  Что нужно было делать? Через двадцать четыре часа — завтра. Лере, подумала она, хотел снова напугать ее, потому что она видела насквозь все его уловки, объект его доброты. Что ее успокоило, так это сама величина суммы.
  Однако, покупая и не платя, занимая, подписывая счета и возобновляя эти счета, которые росли с каждым новым поступлением, она в конце концов собрала капитал для месье Лере, которого он с нетерпением ждал для своих спекуляций.
  Она явилась к нему с небрежным видом.
  “Ты знаешь, что со мной случилось? Без сомнения, это шутка!”
  “Каким образом?”
  Он медленно отвернулся и, скрестив руки на груди, сказал ей:
  “Моя добрая леди, неужели вы думали, что я должен всю вечность быть вашим поставщиком и банкиром, ради всего Святого? Теперь будьте справедливы. Я должен вернуть то, что изложил. А теперь будь справедлив.
  Она протестовала против долга.
  “ Ах! тем хуже. Суд признал это. Есть судебное решение. Вам сообщено о нем. Кроме того, это не моя вина. Это принадлежит Винкарту.
  — Не могли бы вы ... ?
  -О, ровным счетом ничего.
  “Но все же, теперь обсуди это”.
  И она начала ходить вокруг да около; она ничего об этом не знала; это было неожиданно.
  “ Кто в этом виноват? ” спросил Лере, иронически кланяясь. “Пока я вкалываю, как ниггер, ты разгуливаешь по округе”.
  “ А! никаких нотаций.
  “Это никогда не причиняет вреда”, - ответил он.
  Она струсила; она умоляла его; она даже прижала свою хорошенькую белую и тонкую ручку к колену лавочника.
  “ Ну вот, хватит! Любой бы подумал, что ты хочешь меня соблазнить!
  - Ты негодяй! - воскликнула она.
  “ О, о! давай! давай!
  “ Я провожу вас наверх. Я скажу своему мужу.
  “ Хорошо! Я тоже. Я кое-что покажу твоему мужу.
  И Лере достал из своего сейфа квитанцию на тысячу восемьсот франков, которую она дала ему, когда Винкар списал счета.
  - Неужели ты думаешь, - добавил он, - что он, бедняга, не поймет твоей маленькой кражи?
  Она рухнула, более подавленная, чем если бы была срублена ударом шестового топора. Он ходил взад—вперед от окна к бюро, все время повторяя:
  “ Ах! Я ему покажу! Я ему покажу! — Затем он подошел к ней и тихим голосом сказал:
  — Это неприятно, я знаю; но, в конце концов, кости целы, и, поскольку это единственный оставшийся у вас способ вернуть мои деньги ...
  - Но где мне их взять? - спросила Эмма, ломая руки.
  “Бах! когда у тебя есть такие друзья, как ты!”
  И он посмотрел на нее таким пристальным, таким ужасным взглядом, что она содрогнулась до глубины души.
  — Я обещаю вам, - сказала она, - подписать...
  - У меня достаточно ваших подписей.
  - Я кое-что продам.
  - Валяй! - сказал он, пожимая плечами. - У тебя ничего нет.
  И он крикнул в глазок, который выходил в магазин :
  - Аннет, не забудь три купона на номер 14.
  Появился слуга. Эмма поняла и спросила, сколько денег потребуется, чтобы положить конец разбирательству.
  - Уже слишком поздно.
  — А если я принесу вам несколько тысяч франков ... четверть суммы... треть... может быть, всю?
  - Нет, это бесполезно!
  И он мягко подтолкнул ее к лестнице.
  “ Умоляю вас, месье Лере, еще несколько дней! Она рыдала.
  “ Ну вот! теперь слезы!
  “Ты доводишь меня до отчаяния!”
  - Какое мне дело? - сказал он, закрывая дверь.
  OceanofPDF.com
  Глава Седьмая
  Содержание
  На следующий день она проявила стойкость, когда судебный пристав мэтр Харенг с двумя помощниками явился к ней домой, чтобы составить опись причиненного ущерба.
  Они начали с кабинета Бовари и не стали записывать френологическую голову, которая считалась "инструментом его профессии”; но на кухне они пересчитали тарелки, кастрюли, стулья, подсвечники, а в спальне - все зарубки на всякой всячине. Они осмотрели ее платья, белье, гардеробную; и все ее существование, вплоть до самых интимных подробностей, было распростерто перед глазами этих троих мужчин, подобно трупу, над которым производится вскрытие.
  Мэтр Харенг, застегнутый на все пуговицы в своем тонком черном сюртуке, с белым колье и очень тугими ремешками на ногах, время от времени повторял— “Позвольте мне, мадам. Вы позволяете мне? Часто он издавал восклицания. “Очаровательно! очень хорошенькая”. Затем он снова начал писать, макая перо в роговую чернильницу, которую держал в левой руке.
  Покончив с комнатами, они поднялись на чердак. Там у нее был письменный стол, в котором хранились письма Родольфа. Его нужно было открыть.
  “ А! корреспонденция, - сказал мэтр Харенг со сдержанной улыбкой. “ Но позвольте, я должен убедиться, что в коробке больше ничего нет. И он слегка приподнял бумаги, словно вытряхивал наполеоны. Затем она разозлилась, увидев, как эта грубая рука с пальцами, красными и мясистыми, как слизняки, прикасается к этим страницам, о которые билось ее сердце.
  Наконец они ушли. Вернулась Фелисите. Эмма послала ее присматривать за Бовари, чтобы не подпускать его близко, и они поспешно поселили этого человека под крышей, где он поклялся оставаться.
  Весь вечер Чарльз казался ей измученным. Эмма наблюдала за ним с выражением страдания, ей казалось, что в каждой черточке его лица она видит обвинение. Затем, когда ее взгляд скользнул по камину, украшенному китайскими ширмами, по большим занавескам, креслам, словом, по всем тем вещам, которые смягчали горечь ее жизни, ее охватило раскаяние или, скорее, безмерное сожаление, которое не только не сокрушало, но и разжигало ее страсть. Чарльз безмятежно поворошил угли в камине, поставив обе ноги на подставки для камина.
  Однажды мужчина, без сомнения скучавший в своем укрытии, издал легкий шум.
  “ Кто-нибудь поднимается наверх? - спросил Чарльз.
  “Нет, - ответила она. - Это окно, которое оставили открытым, и оно дребезжит на ветру”.
  На следующий день, в воскресенье, она отправилась в Руан, чтобы обзвонить всех известных ей брокеров. Они были на даче или в командировках. Она не была обескуражена; и у тех, кого ей все-таки удавалось увидеть, она просила денег, заявляя, что у нее должны быть какие-то деньги и что она их вернет. Некоторые смеялись ей в лицо; все отказывались.
  В два часа она поспешила к Леону и постучала в дверь. Никто не ответил. Наконец он появился.
  - Что привело вас сюда? - спросил я.
  - Я вам не мешаю? - спросил я
  — Нет, но ... - И он признался, что хозяину квартиры не нравится, что у него там “женщины”.
  - Я должна поговорить с вами, - продолжала она.
  Затем он достал ключ, но она остановила его.
  “ Нет, нет! Там, внизу, в нашем доме!
  И они отправились в свой номер в Булонском отеле.
  По прибытии она выпила большой стакан воды. Она была очень бледна. Она сказала ему:
  - Леон, ты окажешь мне услугу?
  И, пожимая ему обе руки, которые она крепко сжала, она добавила:
  - Послушайте, я хочу восемь тысяч франков.
  - Но ты сумасшедший! - воскликнул я.
  - Пока нет.
  И вслед за этим, рассказав ему историю своего душевного расстройства, она объяснила ему свое горе, потому что Шарль ничего не знал об этом; ее свекровь ненавидела ее; старый Руо ничего не мог поделать; но он, Леон, он постарается найти эту необходимую сумму.
  - Как, черт возьми, я могу? - спросил я.
  - Какой же ты трус! - воскликнула она.
  Затем он глупо сказал: “Вы преувеличиваете сложность. Возможно, с тысячей крон или около того этого парня можно было бы остановить”.
  Тем более нужно было попытаться что-то предпринять; было невозможно, чтобы они не смогли найти три тысячи франков. Кроме того, Леон мог бы быть охранником вместо нее.
  “Иди, попробуй, попробуй! Я буду так любить тебя!”
  Он вышел и вернулся через час, сказав с серьезным лицом:
  “Я был у трех человек, но безуспешно”.
  Затем они остались сидеть лицом к лицу по обоим углам камина, неподвижно, в тишине. Эмма пожала плечами и топнула ногой. Он услышал , как она пробормотала :
  - Если бы я был на твоем месте, я скоро бы их получил.
  -Но где?-спросил я.
  “ В твоем офисе. И она посмотрела на него.
  Адская дерзость светилась в ее горящих глазах, и их веки сомкнулись в похотливом и ободряющем взгляде, так что молодой человек почувствовал, что слабеет под безмолвной волей этой женщины, которая подталкивала его к преступлению. Тогда он испугался и, чтобы избежать каких—либо объяснений, ударил себя по лбу, крича:
  “Морель должен вернуться сегодня вечером; я надеюсь, он мне не откажет” (это был один из его друзей, сын очень богатого торговца); “и я принесу это вам завтра”, - добавил он.
  Эмма, казалось, не восприняла эту надежду со всей радостью, которую он ожидал. Заподозрила ли она ложь? Он продолжал, покраснев:
  Однако, если ты не увидишь меня к трем часам, не жди меня, моя дорогая. Мне пора, прости меня! До свидания!”
  Он пожал ее руку, но она казалась совершенно безжизненной. У Эммы не осталось сил ни на какие сантименты.
  Пробило четыре часа, и она встала, чтобы вернуться в Ионвиль, машинально повинуясь силе старых привычек.
  Погода стояла прекрасная. Это был один из тех мартовских дней, ясных и пронзительных, когда солнце сияет в идеально белом небе. Жители Руана, одетые по-воскресному, прогуливались со счастливыми лицами. Она дошла до площади Парви. Люди выходили после вечерни; толпа вытекала через три двери, как поток через три арки моста, и в середине, неподвижнее скалы, стоял бидл.
  Затем она вспомнила тот день, когда, взволнованная и полная надежды, вошла под этот большой неф, который открылся перед ней, менее глубокий, чем ее любовь; и она пошла дальше, рыдая под вуалью, головокружительная, шатающаяся, почти теряющая сознание.
  - Берегитесь! - крикнул голос, доносившийся из распахнутых ворот внутреннего двора.
  Она остановилась, чтобы пропустить вороную лошадь, бившую копытом между оглоблями тильбюри, которой правил джентльмен в соболиных мехах. Кто это был? Она узнала его. Карета промчалась мимо и исчезла.
  Да ведь это был он — виконт. Она отвернулась; улица была пуста. Она была так подавлена, так опечалена, что ей пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.
  Тогда она подумала, что ошиблась. Во всяком случае, она не знала. Все внутри и вокруг нее покидало ее. Она чувствовала себя потерянной, наугад погружающейся в необъяснимую пропасть, и была почти счастлива, когда, добравшись до “Круа-Руж”, увидела доброго Оме, который наблюдал, как на “Жирондель” поднимают большую коробку, полную аптечных припасов. В руке он держал завязанные в шелковый носовой платок шесть чеминотов для своей жены.
  Мадам Оме очень любила эти маленькие, тяжелые буханки в форме тюрбана, которые едят в Великий пост с соленым маслом; последний пережиток готической кухни, восходящий, возможно, ко временам Крестовых походов, и которыми в былые времена объедались крепкие норманны, воображая, что видят на столе, при свете желтых факелов, между кружками с гиппократом и огромными кабаньими головами, головы сарацин, предназначенные на съедение. Жена аптекаря разгрызла их так, как они это делали, — героически, несмотря на свои жалкие зубы. И поэтому всякий раз, когда Омэ приезжал в город, он неизменно приносил ей домой что-нибудь из того, что покупал в большой булочной на улице Резня.
  “ Рад вас видеть, ” сказал он, предлагая Эмме руку, чтобы помочь ей забраться в “Хирондель”. Затем он повесил свои шемино на веревки сетки и остался с непокрытой головой в позе задумчивого наполеона.
  Но когда слепой , как обычно , появился у подножия холма , он воскликнул :
  “Я не могу понять, почему власти терпят такие преступные отрасли. Таких несчастных следует сажать за решетку и заставлять работать. Прогресс, честное слово! ползет со скоростью улитки. Мы барахтаемся в простом варварстве ”.
  Слепой протянул свою шляпу, которая развевалась у двери, как будто это был мешок с подкладкой, который не был прибит гвоздями.
  “Это, - сказал аптекарь, - золотушное заболевание”.
  И хотя он знал беднягу, он притворился, что видит его впервые, пробормотал что—то о “роговице”, “непрозрачной роговице”, “склерозированной”, “фации”, а затем спросил его отеческим тоном:
  “Друг мой, давно ли ты страдаешь этим ужасным недугом? Вместо того чтобы напиваться в общественном месте, тебе лучше умереть самому”.
  Он посоветовал ему выпить хорошего вина, хорошего пива и хороших косяков. Слепой продолжал петь; более того, он казался почти идиотом. Наконец месье Оме открыл свой кошелек ...
  - Вот тебе су; верни мне два лэрда и не забудь моего совета: тебе от этого только лучше станет.
  Хиверт открыто выразил некоторое сомнение в его эффективности. Но аптекарь сказал, что он вылечит себя противовоспалительной помадой собственного приготовления, и назвал свой адрес: “Месье Оме, недалеко от рынка, довольно известный”.
  - А теперь, - сказал Хиверт, - за все эти хлопоты ты покажешь нам свое представление.
  Слепой опустился на корточки, запрокинув голову, закатил зеленоватые глаза, высунул язык и потер живот обеими руками, издав какой-то глухой вопль, как у голодной собаки. Эмма, преисполнившись отвращения, бросила ему через плечо пятифранковую монету. Это было все ее состояние. Ей казалось, что выбросить ее таким образом - очень хорошо.
  Карета уже тронулась дальше, как вдруг месье Оме высунулся из окна и крикнул:
  “Не употребляйте мучную или молочную пищу, надевайте шерстяную одежду поверх кожи и подвергайте больные места воздействию дыма ягод можжевельника”.
  Вид хорошо знакомых предметов, которые мелькали перед ее глазами, постепенно отвлек Эмму от ее теперешних проблем. Невыносимая усталость охватила ее, и она добралась до своего дома ошеломленная, обескураженная, почти заснувшая.
  “Будь что будет!” - сказала она себе. “А потом, кто знает? Почему в любой момент не может произойти какое-нибудь экстраординарное событие?" Лере даже может умереть!”
  В девять часов утра ее разбудил звук голосов в Доме. Вокруг рынка собралась толпа, читающая большой счет, прикрепленный к одному из столбов, и она увидела Джастина, который взбирался на камень и срывал счет. Но в этот момент сельский стражник схватил его за шиворот. Г-н Омэ вышел из своей лавки, и мерея Лефрансуа, стоявшая посреди толпы, казалось, разглагольствовала.
  “ Сударыня! - сударыня! - воскликнула вбежавшая Фелисите. - Это отвратительно!
  И бедная девушка, глубоко тронутая, протянула ей желтую бумажку, которую она только что оторвала от двери. Эмма с первого взгляда поняла, что вся ее мебель выставлена на продажу.
  Затем они молча посмотрели друг на друга. У служанки и хозяйки не было секретов друг от друга. Наконец Фелисите вздохнула:
  - На вашем месте, мадам, я бы обратился к месье Гийомену.
  — Ты думаешь ...
  И этот вопрос означал сказать —
  - Вы, кто знает дом со слов слуги, говорил ли хозяин когда-нибудь обо мне?
  - Да, тебе не мешало бы съездить туда.
  Она оделась, надела свое черное платье и капюшон с гагатовыми бусинами и, чтобы ее не заметили (на Площади все еще была толпа), пошла по тропинке вдоль реки, за пределы деревни.
  Она добралась до ворот нотариуса, совсем запыхавшись. Небо было хмурым, шел небольшой снег. При звуке колокольчика на ступеньках появился Теодор в красном жилете; он подошел, чтобы открыть дверь почти фамильярно, как знакомому, и провел ее в столовую.
  Большая фарфоровая плита потрескивала под кактусом, заполнявшим нишу в стене, а в черных деревянных рамах на фоне дубовых обоев с пятнами висели “Эсмеральда” Штойбена и “Потифар” Шопена. Накрытый стол, две серебряные жаровни, хрустальные дверные ручки, паркет и мебель - все сияло скрупулезной английской чистотой; окна по углам были украшены витражами.
  “Вот такая, - подумала Эмма, - у меня должна быть столовая”.
  Нотариус вошел, прижимая левой рукой к груди халат из пальмовых листьев, а другой рукой приподнял и быстро надел свою коричневую бархатную шапочку, претенциозно сдвинутую набок с правой стороны, из-под которой выглядывали кончики трех белокурых локонов, зачесанных с затылка по линии его лысого черепа.
  Предложив ей сесть, он сел завтракать, рассыпаясь в извинениях за свою грубость.
  — Я пришла, - сказала она, - просить вас, сэр...
  “ Что, мадам? Я слушаю.
  И она начала объяснять ему свою позицию. Месье Гийомен знал это, поскольку был тайно связан с торговцем бельем, у которого он всегда получал капитал для ссуд по закладным, которые его просили выдавать.
  Итак, он знал (и лучше, чем она сама) долгую историю векселей, поначалу небольших, с разными именами индоссантов, выписанных с большими датами и постоянно обновляемых вплоть до того дня, когда, собрав все опротестованные векселя, лавочник велел своему другу Винкарту оформить все необходимые процедуры от своего имени, не желая прослыть тигром среди своих сограждан.
  Она перемежала свой рассказ упреками в адрес Лере, на которые нотариус время от времени отвечал каким-нибудь незначительным словом. Доедая котлету и запивая чаем, он уткнулся подбородком в свой небесно-голубой галстук, в который были воткнуты две бриллиантовые булавки, скрепленные маленькой золотой цепочкой; и он улыбнулся странной улыбкой, слащавой, двусмысленной. Но, заметив, что у нее промокли ноги, он сказал:
  - Подойди поближе к плите, положи ноги на фарфоровую плиту.
  Она боялась испачкать его. Нотариус ответил галантным тоном:
  “Красивые вещи ничего не портят”.
  Затем она попыталась растрогать его и, растрогавшись сама, начала рассказывать ему о бедности своего дома, о своих заботах, о своих желаниях. Он мог это понять: элегантная женщина! и, не переставая есть, он полностью повернулся к ней, так что его колено задело ее ботинок, подошва которого изогнулась, дымясь у плиты.
  Но когда она попросила тысячу су, он сжал губы и заявил, что очень сожалеет, что не распоряжался ее состоянием раньше, поскольку существуют сотни способов, очень удобных даже для леди, перевести свои деньги на счет. Они могли бы либо на торфяниках Грумниля, либо на стройплощадке в Гавре, почти без риска, рискнуть на какие-нибудь превосходные спекуляции; и он позволил ей прийти в ярость при мысли о баснословных суммах, которые она, несомненно, заработала бы.
  - Как же так получилось, - продолжал он, - что ты не пришла ко мне?
  - Едва ли знаю, - ответила она.
  “ Эй, почему? Я тебя так сильно напугал? Напротив, это я должен жаловаться. Мы едва знаем друг друга, но я очень предан вам. Надеюсь, вы в этом не сомневаетесь?
  Он протянул руку, взял ее, покрыл жадным поцелуем, затем положил к себе на колено; он нежно играл с ее пальцами, бормоча тысячи ласковых слов. Его пресный голос журчал, как журчащий ручей; в его глазах сквозь мерцающие стекла очков загорелся огонек, а его рука потянулась к рукаву Эммы, чтобы сжать ее руку. Она чувствовала на своей щеке его прерывистое дыхание. Этот мужчина ужасно угнетал ее.
  Она вскочила и сказала ему :
  - Сэр, я жду.
  - За что? - спросил нотариус, внезапно сильно побледнев.
  - Эти деньги.
  — Но... - Затем, поддавшись вспышке слишком сильного желания, добавила: - Ну, да!
  Он подполз к ней на коленях, несмотря на халат.
  “ Ради бога, останься. Я люблю тебя!
  Он схватил ее за талию. Лицо мадам Бовари побагровело. Она отшатнулась с ужасным видом, крича:
  “ Вы бессовестно пользуетесь моим горем, сэр! Меня следует пожалеть, а не продавать.
  И она вышла.
  Нотариус оставался совершенно ошеломленным, его взгляд был прикован к своим изящным вышитым туфелькам. Это был подарок любви, и вид их наконец утешил его. Кроме того, он подумал, что такое приключение могло завести его слишком далеко.
  “ Какой негодяй! какой негодяй! какой позор!” - сказала она себе, нервными шагами убегая под осинами по тропинке. Разочарование от своей неудачи усилило возмущение ее оскорбленной скромности; ей казалось, что Провидение неумолимо преследует ее, и, укрепившись в своей гордыне, она никогда не испытывала ни такого уважения к себе, ни такого презрения к другим. Дух войны преобразил ее. Ей хотелось ударить всех мужчин, плюнуть им в лицо, раздавить их, и она быстро шла вперед, бледная, дрожащая, обезумевшая, обшаривая пустой горизонт затуманенными слезами глазами и как бы радуясь душившей ее ненависти.
  Когда она увидела свой дом, ею овладело оцепенение. Она не могла идти дальше; и все же она должна. Кроме того, куда она могла убежать?
  Фелисите ждала ее у двери. - Ну?
  - Нет! - воскликнула Эмма.
  И в течение четверти часа они вдвоем перебирали различных людей в Ионвиле, которые, возможно, были бы склонны помочь ей. Но каждый раз , когда Фелисите называла кого —то по имени , Эмма отвечала :
  “ Невозможно! они этого не сделают!
  - И хозяин скоро придет.
  “ Я знаю это достаточно хорошо. Оставь меня в покое.
  Она перепробовала все; теперь уже ничего нельзя было поделать; и когда Чарльз войдет, ей придется сказать ему:
  “Уходи! Этот ковер, по которому ты идешь, больше не наш. В твоем собственном доме у тебя нет ни стула, ни булавки, ни соломинки, и это я, бедняга, разорил тебя”.
  Затем раздавались громкие рыдания; затем он заливался слезами навзрыд и, наконец, после того, как сюрприз проходил, прощал ее.
  “ Да, ” прошептала она, стиснув зубы, “ он простит меня, тот, кто отдал бы миллион, если бы я простила его за то, что он знал меня! Никогда! никогда!”
  Эта мысль о превосходстве Бовари над ней привела ее в ярость. Тогда, сознается она или не сознается, сейчас, немедленно, завтра, он все равно узнает о катастрофе; поэтому она должна дождаться этой ужасной сцены и вынести всю тяжесть его великодушия. Ею овладело желание вернуться к Леро - какой от этого был бы прок? Написать отцу — было уже слишком поздно; и, возможно, теперь она начала раскаиваться, что не уступила тому, другому, когда услышала топот лошади в переулке. Это был он; он открывал ворота; он был белее оштукатуренной стены. Бросившись к лестнице, она быстро выбежала на площадь, и жена мэра, разговаривавшая с Лестибудуа перед церковью, увидела, как она вошла к сборщику налогов.
  Она поспешила сообщить об этом мадам Карон, а обе дамы поднялись на чердак и, укрывшись за бельем, разбросанным по подпоркам, удобно расположились, откуда открывался вид на всю комнату Бине.
  Он был один в своей мансарде, занятый имитацией в дереве одного из тех неописуемых кусков слоновой кости, составленных из полумесяцев, сфер, выдолбленных одна в другой, в целом прямых, как обелиск, и совершенно бесполезных; и он приступал к последнему изделию — он приближался к своей цели. В полумраке мастерской белая пыль летела с его инструментов, как сноп искр из-под копыт скачущей лошади; два колеса вращались, гудя; Бине улыбался, опустив подбородок, раздувая ноздри, - словом, казался погруженным в одно из тех полных счастья состояний, которые, без сомнения, присущи только обычным занятиям, которые развлекают ум легкими трудностями и удовлетворяют осознанием того, о чем такие умы не мечтают.
  “ А! вот и она! - воскликнула мадам Тюваш.
  Но из-за токарного станка было невозможно расслышать, что она говорила.
  Наконец этим дамам показалось, что они разобрали слово “франки”, и мадам Тюваш тихо прошептала:
  - Она умоляет его дать ей время на уплату налогов.
  - Очевидно! - ответил другой.
  Они видели, как она ходила взад-вперед, рассматривая кольца для салфеток, подсвечники, перила на стенах, в то время как Бине удовлетворенно поглаживал бороду.
  - Как ты думаешь, она хочет что-нибудь заказать у него? - спросила мадам Тюваш.
  - Да ведь он ничего не продает, - возразила ее соседка.
  Сборщик налогов, казалось, слушал с широко открытыми глазами, как будто не понимал. Она продолжала в нежной, просящей манере. Она подошла к нему ближе, грудь ее вздымалась; они больше не разговаривали.
  “ Она заигрывает с ним? - спросила мадам Тюваш. Бине покраснел до ушей. Она взяла его за руки.
  “О, это уже слишком!”
  И, без сомнения, она предлагала ему что—то отвратительное, потому что сборщик налогов — хотя он был храбр, сражался при Бауцене и при Лютцене, прошел французскую кампанию и даже был представлен к кресту — внезапно, как при виде змеи, отпрянул от нее как можно дальше, крича:
  “ Мадам! что вы имеете в виду?
  “Таких женщин следовало бы выпороть”, - сказала мадам Тюваш.
  - Но где же она? - продолжала мадам Карон, так как она исчезла, пока они разговаривали; затем, увидев, что она поднимается по Большой улице и сворачивает направо, словно направляясь к кладбищу, они терялись в догадках.
  “ Сестра Ролле, - сказала она, добравшись до комнаты медсестры, “ я задыхаюсь, расшнуруйте меня! Она упала на кровать, рыдая. Няня Ролле накрыла ее нижней юбкой и осталась стоять рядом. Затем, поскольку она не ответила, добрая женщина отошла, взяла колесо и начала прясть лен.
  - О, перестаньте! - пробормотала она, воображая, что слышит токарный станок Бине.
  “Что ее беспокоит?” - спросила себя медсестра. “Зачем она пришла сюда?”
  Она бросилась туда, движимая каким-то ужасом, который выгнал ее из дома.
  Лежа на спине, неподвижно, с вытаращенными глазами, она видела окружающее, но смутно, хотя и пыталась видеть с идиотской настойчивостью. Она посмотрела на чешуйки на стенах, на две дымящиеся головешки и на длинного паука, ползущего по ее голове в дыре в балке. Наконец она начала собираться с мыслями. Она вспомнила— Однажды — Леон— О! как давно это было— солнце сияло над рекой, и воздух был наполнен ароматом ломоноса. Затем, уносимая, словно стремительным потоком, она вскоре начала вспоминать вчерашний день.
  -Который час? - спросила она.
  Мисс Ролле вышла, подняла пальцы правой руки к той стороне неба, которая была ярче всего, и медленно вернулась, сказав:
  -Почти три.
  “Ах, спасибо, спасибо!”
  Потому что он бы пришел; он бы нашел немного денег. Но он, возможно, спустился бы туда, не догадываясь, что она здесь, и она велела медсестре сбегать к ней домой за ним.
  “Быстрее!”
  - Но, моя дорогая леди, я ухожу, ухожу!
  Теперь она удивлялась, что не подумала о нем с самого начала. Вчера он дал слово и не нарушит его. И она уже видела себя у Лере, раскладывающей свои три банкноты на его бюро. Тогда ей придется придумать какую-нибудь историю, чтобы объяснить ситуацию Бовари. Каким он должен быть?
  Медсестры, однако, долго не было. Но, поскольку в кроватке не было часов, Эмма опасалась, что она, возможно, преувеличивает время. Она начала обходить сад, шаг за шагом; она вышла на тропинку у изгороди и быстро вернулась, надеясь, что женщина вернулась другой дорогой. Наконец, устав от ожидания, охваченная страхами, которые она гнала от себя, уже не сознавая, пробыла ли она здесь столетие или мгновение, она села в угол, закрыла глаза и заткнула уши. Калитка скрипнула; она вскочила. Прежде чем она успела заговорить, Мер Ролле сказал ей:
  “В твоем доме никого нет!”
  -Что? -спросиля
  “О, никто! И доктор плачет. Он зовет тебя; они ищут тебя”.
  Эмма ничего не ответила. У нее перехватило дыхание, когда она огляделась по сторонам, в то время как крестьянка, испугавшись ее лица, инстинктивно отпрянула, решив, что она сошла с ума. Внезапно она ударила себя по лбу и вскрикнула, потому что мысль о Родольфе, подобно вспышке молнии в темную ночь, пронзила ее душу. Он был так добр, так деликатен, так великодушен! И кроме того, если бы он не решился оказать ей эту услугу, она бы достаточно хорошо знала, как принудить его к этому, в одно мгновение пробудив их утраченную любовь. Итак, она направилась к Ла-Юшетт, не замечая, что спешит предложить себя тому, что совсем недавно так разозлило ее, нисколько не сознавая своего проституирования.
  OceanofPDF.com
  Глава Восьмая
  Содержание
  На ходу она спрашивала себя: “Что я собираюсь сказать? С чего мне начать?” И по мере того, как она шла дальше, она узнавала заросли, деревья, камыш на холме, замок вон там. Все ощущения ее первой нежности вернулись к ней, и ее бедное измученное сердце раскрылось от любви. Теплый ветер дул ей в лицо; тающий снег капля за каплей падал с почек на траву.
  Она вошла, как обычно, через маленькую парковую калитку. Она дошла до аллеи, окаймленной двойным рядом густых лип. Они раскачивали свои длинные шелестящие ветви взад и вперед. Все собаки в своих конурах залаяли, и шум их голосов разнесся по округе, но никого не привлек.
  Она поднялась по большой прямой лестнице с деревянными балясинами, которая вела в коридор, вымощенный пыльными плитами, в который открывалось несколько дверей в ряд, как в монастыре или гостинице. Его рука была вверху, в самом конце, слева. Когда она взялась за замок, силы внезапно покинули ее. Она боялась, почти желала, чтобы его там не было, хотя это была ее единственная надежда, ее последний шанс на спасение. На мгновение она собралась с мыслями и, укрепив себя чувством насущной необходимости, вошла внутрь.
  Он сидел перед камином, закинув ноги на каминную полку, и курил трубку.
  “ Что? это ты! - воскликнул он, поспешно вставая.
  “ Да, это я, Родольф. Я хотел бы спросить вашего совета.
  И, несмотря на все ее усилия, она не могла разомкнуть губ.
  - Ты не изменилась, ты очаровательна, как всегда!
  “О, - с горечью ответила она, - это жалкие чары, раз ты ими пренебрег”.
  Затем он пустился в пространные объяснения своего поведения, оправдываясь в туманных выражениях, поскольку не мог придумать ничего лучшего.
  Она поддалась его словам, еще больше его голосу и виду, так что притворилась, что верит, или, возможно, верила; в предлог, который он привел для их разрыва; это была тайна, от которой зависела честь, сама жизнь третьего лица.
  “ Неважно! - сказала она, печально глядя на него. - Я много страдала.
  Он ответил философски :
  “Такова жизнь!”
  - Была ли жизнь, - продолжала Эмма, - по крайней мере, благосклонна к тебе с тех пор, как мы расстались?
  - О, ни хорошо, ни плохо.
  - Возможно, было бы лучше никогда не расставаться.
  - Да, возможно.
  “ Ты так думаешь? ” спросила она, подходя ближе, и вздохнула. “ О, Родольф! если бы ты только знал! Я так любила тебя!”
  Именно тогда она взяла его за руку, и они некоторое время оставались так, их пальцы переплелись, как в тот первый день на Шоу. Гордым жестом он боролся с этим чувством. Но, припав к его груди, она сказала ему:
  “Как, по-твоему, я мог жить без тебя? Нельзя отвыкнуть от счастья. Я был опустошен. Я думал, что умру. Я расскажу тебе обо всем этом, и ты увидишь. А ты — ты сбежал от меня!”
  Все три года он старательно избегал ее из-за той природной трусости, которая свойственна сильному полу. Эмма продолжала, изящно кивая, более ласково, чем влюбленный котенок :
  “ Ты любишь других, признайся в этом! О, я понимаю их, дорогая! Я их прощаю. Ты, вероятно, соблазнила их так же, как соблазнила меня. Ты действительно мужчина; у тебя есть все, чтобы тебя полюбили. Но мы начнем сначала, не так ли? Мы будем любить друг друга. Смотри! Я смеюсь; я счастлив! О, говори!”
  И на нее было приятно смотреть, на ее глаза, в которых дрожали слезинки, похожие на капли дождя во время грозы в голубом венчике.
  Он усадил ее к себе на колени и тыльной стороной ладони стал гладить ее гладкие волосы, в которых, как золотая стрела, отражался последний луч солнца. Она нахмурилась; наконец он очень нежно поцеловал ее в веки кончиками губ.
  “ Да ты что, плакала! Зачем?
  Она разрыдалась. Родольф подумал, что это вспышка ее любви. Поскольку она ничего не сказала, он принял это молчание за последний признак сопротивления, а затем закричал:
  “О, прости меня! Ты единственный, кто доставляет мне удовольствие. Я был глуп и жесток. Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда. Что это. Скажи мне! Он стоял на коленях рядом с ней.
  “ Ну, я разорен, Родольф! Ты должен одолжить мне три тысячи франков.
  — Но ... но... — сказал он, медленно вставая, и лицо его приняло серьезное выражение.
  “ Вы знаете, ” быстро продолжила она, “ что мой муж вложил все свое состояние в нотариальную контору. Он сбежал. Итак, мы заняли; пациенты нам не платят. Более того, оформление наследства еще не завершено; деньги будут у нас позже. Но сегодня, из-за отсутствия трех тысяч франков, нас продадут. Это должно произойти немедленно, сию же минуту, и, рассчитывая на вашу дружбу, я пришел к вам”.
  “Ах! ” подумал Родольф, сильно побледнев. - Так вот зачем она приходила“. Наконец он сказал с невозмутимым видом:
  - Дорогая мадам, у меня их нет.
  Он не лгал. Если бы они у него были, он, без сомнения, отдал бы их, хотя обычно заниматься такими прекрасными вещами неприятно: требование денег - самый холодный и разрушительный из всех ветров, которые дуют на любовь.
  Сначала она несколько мгновений смотрела на него.
  “ У тебя их нет! - повторила она несколько раз. “ У тебя их нет! Я должна была избавить себя от этого последнего позора. Ты никогда не любил меня. Ты ничем не лучше других.
  Она предавала, губила себя.
  Родольф прервал ее, заявив, что ему самому “тяжело”.
  “ Ах! Мне жаль вас, - сказала Эмма. — Да, очень жаль.
  И устремила взгляд на рельефный карабин, сиявший на фоне доспехов. - Но когда человек так беден, у него нет серебра на прикладе ружья. Никто не покупает часы, инкрустированные панцирем черепахи, - продолжала она, указывая на часы фирмы buhl, - ни серебряные свистульки с позолотой для своих хлыстов, - и она дотронулась до них, - ни брелоки для своих часов. О, он ни в чем не нуждается! даже в настойке в своей комнате! Потому что ты любишь себя; ты живешь хорошо. У тебя есть замок, фермы, леса; ты ходишь на охоту; ты путешествуешь в Париж. Да если бы дело было только в этом, - воскликнула она, беря с каминной полки две запонки, - но это были бы самые незначительные из этих мелочей, за них можно было бы получить деньги. О, они мне не нужны, оставь их себе!”
  И она отбросила два звена от себя, золотая цепочка порвалась, ударившись о стену.
  “ Но я! Я бы отдал тебе все. Я бы все продал, работал для тебя своими руками, я бы умолял на больших дорогах об улыбке, о взгляде, о том, чтобы услышать, как ты говоришь ‘Спасибо’! А ты спокойно сидишь в своем кресле, как будто ты и так не заставил меня достаточно страдать! Если бы не ты, и ты это знаешь, я могла бы жить счастливо. Что заставило тебя это сделать? Это было пари? И все же ты любил меня — ты так сказал. И всего минуту назад— Ах! лучше было бы прогнать меня. Мои руки горячи от твоих поцелуев, и вот то место на ковре, где, стоя у меня на коленях, ты клялся в вечной любви! Ты заставил меня поверить тебе; два года ты держал меня в самом великолепном, самом сладком сне! Эх! Ты помнишь наши планы относительно путешествия? О, твое письмо! твое письмо! это разрывало мне сердце! А потом, когда я возвращаюсь к нему — к нему, богатому, счастливому, свободному, — чтобы умолять о помощи, которую оказал бы первый встречный, просящий, и возвращаю ему всю свою нежность, он отталкивает меня, потому что это обошлось бы ему в три тысячи франков!”
  - У меня их нет, - ответил Родольф с тем совершенным спокойствием, которым смиренный гнев прикрывается, как щитом.
  Она вышла. Стены задрожали, потолок давил на нее, и она пошла обратно по длинной аллее, спотыкаясь о кучи сухих листьев, разбросанных ветром. Наконец она добралась до живой изгороди перед воротами; она сломала ногти о замок, торопясь открыть его. Затем, пройдя сотню шагов, запыхавшаяся, почти падающая, она остановилась. И теперь, обернувшись, она еще раз увидела невозмутимый замок с парком, садами, тремя двориками и всеми окнами фасада.
  Она оставалась погруженной в оцепенение и осознавала себя не больше, чем сквозь биение своих артерий, которое, казалось, она слышала, вырываясь наружу подобно оглушительной музыке, заполняющей все поля. Земля под ее ногами была более податливой, чем море, и борозды казались ей огромными коричневыми волнами, разбивающимися в пену. Все, что было в ее голове, воспоминания, идеи, взорвалось одновременно, как тысяча фейерверков. Она увидела своего отца, шкаф Лере, их комнату дома, другой пейзаж. На нее надвигалось безумие; она испугалась и сумела прийти в себя, правда, смутно, потому что она ни в малейшей степени не помнила причину того ужасного состояния, в котором находилась, то есть вопрос о деньгах. Она страдала только в своей любви и чувствовала, как ее душа покидает ее при этом воспоминании; как раненые, умирая, чувствуют, как жизнь покидает их кровоточащие раны.
  Опускалась ночь, вокруг летали вороны.
  Внезапно ей показалось, что огненные сферы взрываются в воздухе, как молниеносные шары при ударе, и кружатся, кружатся, чтобы наконец растаять на снегу между ветвями деревьев. Посреди каждого из них возникало лицо Родольфа. Они множились и приближались к ней, проникая в нее. Все это исчезло; она узнала огни домов, которые просвечивали сквозь туман.
  Теперь ее положение, как бездна, встало перед ней. Она задыхалась, как будто ее сердце готово было разорваться. Затем в экстазе героизма, который сделал ее почти радостной, она сбежала с холма, пересекла выгон для коров, пешеходную дорожку, переулок, рынок и добралась до аптеки. Она уже собиралась войти, но при звуке колокольчика кто-то мог войти, и, проскользнув через калитку, затаив дыхание, ощупью пробираясь вдоль стен, она дошла до двери кухни, где горела свеча, воткнутая в плиту. Джастин, без пиджака, выносил блюдо.
  “ А! они ужинают, я подожду.
  Он вернулся; она постучала в окно. Он вышел.
  “ Ключ! тот, что наверху, где он хранит...
  -Что? -спросиля
  И он посмотрел на нее, пораженный бледностью ее лица, которое белым цветом выделялось на черном фоне ночи. Она казалась ему необычайно красивой и величественной, как призрак. Не понимая, чего она хочет, он предчувствовал что-то ужасное.
  Но она быстро продолжила голосом любви, нежным, тающим: “Я хочу этого; дай это мне”.
  Поскольку перегородка была тонкой, они могли слышать стук вилок о тарелки в столовой.
  Она притворилась, что хочет убить крыс, которые мешали ей спать.
  - Я должен сказать хозяину.
  “Нет, останься!” Затем с безразличным видом: “О, это того не стоит; я сейчас скажу ему. Пойдем, посвети мне наверх.
  Она вошла в коридор, в который открывалась дверь лаборатории. У стены висел ключ с надписью "Кафарнаум".
  - Джастин! - нетерпеливо позвал аптекарь.
  - Давайте поднимемся наверх.
  И он последовал за ней. Ключ повернулся в замке, и она направилась прямо к третьей полке, настолько хорошо ее вела память, схватила синюю банку, сорвала пробку, запустила в нее руку и, насыпав в нее белого порошка, начала есть.
  - Стой! - закричал он, бросаясь к ней.
  “ Тише! кто-нибудь придет.
  Он был в отчаянии, звал.
  - Ничего не говори, или вся вина ляжет на твоего хозяина.
  Затем она отправилась домой, внезапно успокоенная и с чем-то вроде безмятежности человека, выполнившего свой долг.
  Когда Чарльз, сбитый с толку известием о душевном расстройстве, вернулся домой, Эмма только что вышла. Он громко кричал, рыдал, потерял сознание, но она не вернулась. Где она могла быть? Он посылал Фелисите к Омэ, к месье Тювашу, к Лере, в “Золотого льва", куда угодно, и в промежутках своей агонии видел, как разрушается его репутация, теряется их состояние, разрушается будущее Берты. Чем? — Ни слова! Он ждал до шести вечера. Наконец, не в силах больше этого выносить и думая, что она уехала в Руан, он вышел на большую дорогу, прошел милю, никого не встретил, снова подождал и вернулся домой. Она вернулась.
  - В чем дело? Почему? Объясни мне.
  Она села за письменный стол и написала письмо, которое медленно запечатала, добавив дату и час. Затем она сказала торжественным тоном:
  “ Прочтите это завтра; до тех пор, прошу вас, не задавайте мне ни единого вопроса. Нет, ни одного!
  — Но ...
  “О, оставь меня!”
  Она растянулась во весь рост на своей кровати. Ее разбудил горький привкус, который она почувствовала во рту. Она увидела Чарльза и снова закрыла глаза.
  Она с любопытством изучала себя, не страдает ли. Но нет! пока ничего. Она услышала тиканье часов, потрескивание огня в камине и дыхание Чарльза, когда он выпрямился у ее кровати.
  “Ах! смерть - это всего лишь мелочь!” - подумала она. “Я засну, и все будет кончено”.
  Она набрала полный рот воды и отвернулась к стене. Отвратительный вкус чернил сохранялся.
  “ Я хочу пить, о! так хочу пить, - вздохнула она.
  - Что это? - спросил Чарльз, протягивая ей стакан.
  “ Ничего страшного! Открой окно, я задыхаюсь.
  Ее так внезапно затошнило, что она едва успела вытащить носовой платок из-под подушки.
  - Убери это, - быстро сказала она, - выброси.
  Он заговорил с ней, она не ответила. Она лежала неподвижно, боясь, что от малейшего движения ее вырвет. Но она почувствовала, как ледяной холод пробирается от ее ног к сердцу.
  “ Ах! начинается, ” пробормотала она.
  - Что ты сказал? - спросил я.
  Она поворачивала голову из стороны в сторону нежным движением, полным агонии, постоянно приоткрывая рот, как будто что-то очень тяжелое давило ей на язык. В восемь часов снова началась рвота.
  Чарльз заметил, что на дне чаши к фарфоровым стенкам прилипло что-то вроде белого осадка.
  “Это необычно, очень необычно”, — повторил он.
  Но она сказала твердым голосом: “Нет, вы ошибаетесь”.
  Затем нежно, почти лаская ее, он провел рукой по ее животу. Она резко вскрикнула. Он в ужасе отшатнулся.
  Затем она начала стонать, сначала слабо. Ее плечи сотрясала сильная дрожь, и она становилась бледнее простыни, в которую зарылись ее стиснутые пальцы. Ее неравномерный пульс теперь был почти незаметен.
  Капли пота стекали с ее синеватого лица, которое казалось застывшим от выдоха металлических паров. Ее зубы стучали, расширенные глаза рассеянно смотрели по сторонам, и на все вопросы она отвечала только покачиванием головы; один или два раза она даже улыбнулась. Постепенно ее стоны становились все громче; из нее вырвался глухой крик; она притворилась, что ей лучше и что она сейчас встанет. Но ее охватили конвульсии , и она закричала :
  “ Ах! Боже мой! Это ужасно!
  Он бросился на колени у ее кровати.
  “ Скажи мне! что ты ел? Ответь, ради всего святого!
  И он посмотрел на нее с нежностью в глазах, какой она никогда не видела.
  “ Ну, вот так— вот так! ” сказала она слабым голосом. Он подлетел к письменному столу, сорвал печать и прочитал вслух: “Никого не обвиняйте”. Он остановился, провел руками по глазам и перечитал письмо еще раз.
  “ Что? помогите, помогите!
  Он мог только повторять одно и то же слово: “Отравлен! отравлен!” Фелисите побежала к Оме, который объявил об этом на рыночной площади; мадам Лефрансуа услышала это в “Золотом Льве”; некоторые встали, чтобы пойти и рассказать об этом своим соседям, и всю ночь деревня была начеку.
  Обезумевший, спотыкающийся, пошатывающийся Чарльз бродил по комнате. Он стучал по мебели, рвал на себе волосы, и химик никогда не верил, что может быть такое ужасное зрелище.
  Он отправился домой, чтобы написать месье Каниве и доктору Ларивьеру. Он потерял голову и сделал более пятнадцати черновых копий. Ипполит отправился в Нефшатель, а Жюстен так пришпорил лошадь Бовари, что оставил ее сбитую с ног и убитую на три части у холма в Буа-Гийоме.
  Чарльз попытался заглянуть в свой медицинский словарь, но не смог его прочесть; строчки плясали.
  “ Успокойтесь, ” сказал аптекарь, “ нам нужно только ввести сильное противоядие. Что это за яд?
  Чарльз показал ему письмо. Это был мышьяк.
  “Очень хорошо, - сказал Омэ, - мы должны провести анализ”.
  Потому что он знал, что в случаях отравления необходимо провести анализ; а другой, который не понимал, ответил:
  “ О, сделайте что-нибудь! спасите ее!
  Затем, вернувшись к ней, он опустился на ковер и лежал там, прислонившись головой к краю ее кровати и рыдая.
  “Не плачь”, - сказала она ему. “Скоро я больше не буду тебя беспокоить”.
  “ Почему это было? Кто довел тебя до этого?
  Она ответила. “Так должно было быть, моя дорогая!”
  “ Разве ты не был счастлив? Это моя вина? Я сделал все, что мог!
  “Да, это правда — ты хороший — ты”.
  И она медленно провела рукой по его волосам. Сладость этого ощущения усилила его печаль; он почувствовал, как все его существо растворяется в отчаянии при мысли, что он должен потерять ее, как раз тогда, когда она признавалась ему в большей любви, чем когда-либо. И он ни о чем не мог думать; он не знал, он не смел; настоятельная потребность в каком-то немедленном решении нанесла завершающий удар смятению его ума.
  Так она и поступила, подумала она, несмотря на все предательство, и низость, и бесчисленные желания, которые мучили ее. Теперь она никого не ненавидела; сумеречный сумрак окутывал ее мысли, и из всех земных шумов Эмма не слышала ничего, кроме прерывистых стенаний этого бедного сердца, сладких и невнятных, как эхо замирающей симфонии.
  - Принеси мне ребенка, - сказала она, приподнимаясь на локте.
  - Тебе ведь не стало хуже? - спросил Чарльз.
  “Нет, нет!”
  Девочку, серьезную и все еще полусонную, служанка внесла на руках в длинной белой ночной рубашке, из-под которой выглядывали ее босые ножки. Она с удивлением оглядела беспорядок в комнате и полуприкрыла глаза, ослепленная свечами, горевшими на столе. Они, без сомнения, напомнили ей утро Нового года и середины поста, когда, проснувшись таким образом рано при свете свечей, она подошла к постели своей матери, чтобы взять подарки, потому что начала говорить:
  “ Но где же он, мама? И, поскольку все молчали, добавила: - Но я не вижу своего чулочка.
  Фелисите держала ее над кроватью, в то время как она все еще смотрела на каминную полку.
  - Медсестра приняла это? - спросила она.
  И при этом имени, которое вернуло ее к воспоминаниям о ее супружеских изменах и ее бедствиях, мадам Бовари отвернула голову, словно почувствовав отвращение к другому, более горькому яду, подступившему к ее губам. Но Берта осталась сидеть на кровати.
  “О, какие у тебя большие глаза, мама! Какая ты бледная! какая ты горячая!”
  Мать посмотрела на нее. - Мне страшно! - воскликнула девочка, отшатываясь.
  Эмма взяла ее руку, чтобы поцеловать; девочка сопротивлялась.
  “ Хватит. Уведите ее! - крикнул Шарль, рыдавший в нише.
  Затем симптомы на мгновение прекратились; она казалась менее взволнованной; и с каждым незначительным словом, с каждым вздохом, делавшимся немного легче, к нему возвращалась надежда. Наконец, когда Каниве вошел, он бросился в его объятия.
  “ А! это ты. Спасибо! Ты хорош! Но она лучше. Смотри! посмотри на нее.”
  Его коллега ни в коем случае не придерживался такого мнения и, как он сам говорил о себе, “никогда не ходил вокруг да около” и прописал рвотное средство, чтобы полностью опорожнить желудок.
  Вскоре ее начало рвать кровью. Ее губы сжались. Ее конечности сотрясались в конвульсиях, все тело покрылось коричневыми пятнами, а пульс скользил под пальцами, как натянутая нить, как струна арфы, которая вот-вот порвется.
  После этого она начала ужасно кричать. Она проклинала яд, проклинала его, умоляла, чтобы он был побыстрее, и отталкивала окоченевшими руками все, что Чарльз, испытывая еще большую агонию, чем она сама, пытался заставить ее выпить. Он встал, прижимая носовой платок к губам, с хриплым звуком в горле, плача и захлебываясь рыданиями, которые сотрясали все его тело. Фелисите бегала взад и вперед по комнате. Оме, не шелохнувшись, испустил тяжкий вздох, а г-н Каниве, всегда сохранявший самообладание, тем не менее начал чувствовать себя неловко.
  “ Дьявол! и все же она очищена, и с того момента, как дело прекращено...
  “Эффект должен прекратиться, - сказал Омэ, - это очевидно”.
  - О, спасите ее! - воскликнул Бовари.
  И, не слушая аптекаря, который все еще выдвигал гипотезу: “Возможно, это спасительный пароксизм”, Каниве собирался ввести немного териака, когда они услышали щелчок кнута; все окна задребезжали, и почтовая карета, запряженная тройкой лошадей, по уши в грязи, галопом въехала за угол рынка. Это был доктор Ларивьер.
  Появление бога не вызвало бы большего переполоха. Бовари поднял руки; Каниве резко остановился, а Оме снял свою тюбетейку задолго до того, как вошел доктор.
  Он принадлежал к той великой школе хирургии, зародившейся в Биша, к тому поколению, ныне вымершему, философов-практиков, которые, фанатично любя свое искусство, применяли его с энтузиазмом и мудростью. Все в его больнице дрожали, когда он злился; и его ученики так почитали его, что старались, как только сами начинали практиковать, как можно больше подражать ему. Так что во всех окрестных городках их можно было встретить одетыми в его длинное стеганое мериносовое пальто и черный сюртук, застегнутые манжеты которого слегка прикрывали его мускулистые руки — очень красивые руки, никогда не знавшие перчаток, - как будто для большей готовности погрузиться в страдания. Пренебрегающий почестями, титулами и академиями, подобно одному из старых рыцарей-госпитальеров, щедрый, по-отечески относящийся к бедным и практикующий добродетель, не веря в нее, он почти сошел бы за святого, если бы острота его интеллекта не заставляла бояться его как демона. Его взгляд, более проницательный, чем его бистури, заглядывал прямо в вашу душу и вскрывал любую ложь, несмотря на все утверждения и недомолвки. И так он шел, полный того жизнерадостного величия, которое дается сознанием большого таланта, удачи и сорока лет трудолюбивой и безупречной жизни.
  Он нахмурился, как только миновал дверь, увидев мертвенно-бледное лицо Эммы, распростертое на спине с открытым ртом. Затем, явно слушая Каниве, он потер пальцами вверх и вниз под ноздрями и повторил:
  “ Хорошо! хорошо!
  Но он медленно повел плечами. Бовари наблюдал за ним; они смотрели друг на друга; и этот человек, привыкший видеть боль, не смог сдержать слезу, которая упала на оборку его рубашки.
  Он попытался увести Каниве в соседнюю комнату. Шарль последовал за ним.
  “Она очень больна, не так ли? Если мы поставим синапизмы? Что угодно! О, подумайте о чем-нибудь, вы, кто спас стольких людей!”
  Чарльз обхватил его обеими руками и посмотрел на него диким, умоляющим взглядом, почти теряя сознание у него на груди.
  “ Ну же, мой бедный друг, наберись мужества! Ничего больше не поделаешь.
  И доктор Ларивьер отвернулся.
  - Ты уходишь? - спросил я.
  “Я вернусь”.
  Он вышел только для того, чтобы отдать распоряжение кучеру вместе с месье Каниве, которому тоже не хотелось, чтобы Эмма умерла у него на руках.
  Аптекарь присоединился к ним на Месте. По своему темпераменту он не мог держаться подальше от знаменитостей, поэтому попросил месье Ларивьера оказать ему честь и позавтракать.
  Он быстро послал в “Золотой лев” за голубями; в мясную лавку за всеми котлетами, которые можно было заказать; к Тювашу за сливками; к Лестибудуа за яйцами; и аптекарь сам помогал в приготовлении, пока мадам Оме говорила, затягивая завязки жакета:
  — Вы должны извинить нас, сэр, потому что в этом бедном месте, если вам не сказали накануне вечером ...
  - Бокалы для вина! - прошептал Оме.
  - Если бы только мы были в городе, мы могли бы снова заняться чучелами рысаков.
  “ Успокойтесь! Сядьте, доктор!
  После первых нескольких глотков он счел нужным сообщить некоторые подробности катастрофы.
  “Сначала у нас появилось ощущение саднения в глотке, затем невыносимые боли в эпигастрии, сильное очищение, кома”.
  - Но как она отравилась? - спросил я.
  - Я не знаю, доктор, и я даже не знаю, где она могла раздобыть мышьяковистую кислоту.
  Джастин, который как раз вносил стопку тарелок, начал дрожать.
  - В чем дело? - спросил химик.
  Услышав этот вопрос, молодой человек с грохотом уронил все это на землю.
  “ Идиот! ” воскликнул Оме. - неуклюжий мужлан! болван! проклятый осел!
  Но внезапно взяв себя в руки —
  — Я хотел, доктор, сделать анализ, и сначала я осторожно ввел пробирку...
  “Вам было бы лучше, - сказал врач, - ввести свои пальцы ей в горло”.
  Его коллега хранил молчание, незадолго до этого в частном порядке выслушав суровую лекцию о своем рвотном средстве, так что этот добрый Каниве, такой высокомерный и многословный во времена косолапости, сегодня был очень скромен. Он не переставая одобрительно улыбался.
  Оме распирало от амфитрионической гордости, и трогательная мысль о Бовари смутно добавляла ему удовольствия, своего рода эгоистическим рефлексом по отношению к самому себе. Затем присутствие доктора увлекло его. Он продемонстрировал свою эрудицию, процитировал пелмелла кантаридеса, упаса, манчинеля, гадюк.
  Я даже читал, что у разных людей были токсикологические симптомы, и они были, так сказать, поражены кровяной колбасой, которую подвергли слишком тщательной фумигации. По крайней мере, так было заявлено в прекрасном отчете, составленном одним из наших фармацевтических руководителей, одним из наших наставников, прославленным кадетом де Гассикуром!”
  Мадам Оме появилась снова, неся в руках одну из тех шатких машинок, которые подогреваются винными спиртами; Оме любил готовить кофе за столом, более того, он сам поджаривал его, измельчал в порошок и смешивал.
  - Сахару, доктор? - спросил он, предлагая сахар.
  Затем он приказал привести всех своих детей, желая узнать мнение врача об их телосложении.
  Наконец месье Ларивьер собрался уходить, когда мадам Оме попросила совета по поводу своего мужа. Он делал свою кровь слишком густой, ложась спать каждый вечер после ужина.
  “О, это не его кровь слишком густая”, - сказал врач.
  И, слегка улыбнувшись своей незамеченной шутке, доктор открыл дверь. Но аптека была полна народу; ему было очень трудно избавиться от месье Тюваша, который боялся, что у его супруги воспаление легких, потому что у нее была привычка плевать на золу; затем от месье Бине, у которого иногда случались внезапные приступы сильного голода; и от мадам Карон, которая страдала от покалывания; от Лере, у которого было головокружение; от Лестибудуа, у которого был ревматизм; и от мадам Лефрансуа, у которой была изжога. Наконец три лошади тронулись в путь, и по общему мнению, он вовсе не проявил себя услужливым.
  Внимание общественности было отвлечено появлением месье Бурнизьена, который шел через рынок со святым маслом.
  Омэ, следуя своим принципам, сравнил священников с воронами, привлеченными запахом смерти. Вид священнослужителя был лично ему неприятен, потому что сутана наводила его на мысль о плащанице, и он ненавидел одного из-за некоторого страха перед другим.
  Тем не менее, не отказавшись от того, что он называл своей миссией, он вернулся в "Бовари" в сопровождении Каниве, которого г-н Ларивьер перед отъездом настойчиво уговаривал нанести этот визит; и он бы, если бы не возражения жены, взял с собой двух своих сыновей, чтобы приучить их к важным событиям; чтобы это стало уроком, примером, торжественной картиной, которая впоследствии запечатлелась в их памяти.
  Комната, когда они вошли, была полна скорбной торжественности. На рабочем столе, покрытом белой скатертью, на серебряном блюде лежали пять или шесть маленьких шариков ваты, рядом с большим распятием между двумя зажженными свечами.
  Эмма опустила подбородок на грудь, глаза ее были необычайно широко открыты, а ее бедные руки блуждали по простыням тем отвратительным и мягким движением умирающей, которое, кажется, уже хотело накрыть себя саваном. Бледный, как статуя, с глазами, красными, как огонь, Чарльз, не плача, стоял напротив нее в изножье кровати, в то время как священник, преклонив одно колено, тихим голосом бормотал какие-то слова.
  Она медленно повернула лицо и, казалось, преисполнилась радости, внезапно увидев фиалковый палантин, без сомнения, вновь обретя, посреди временного затишья в своей боли, утраченную сладострастность своих первых мистических переживаний, с зарождающимися видениями вечного блаженства.
  Священник встал, чтобы взять распятие; затем она вытянула вперед шею, как человек, испытывающий жажду, и, прильнув губами к телу Человека-Бога, прижалась к нему со всей своей изнемогающей силой самым полным поцелуем любви, который она когда-либо дарила. Затем он прочел "Misereatur" и "Indulgentiam", окунул большой палец правой руки в масло и начал совершать соборования. Сначала на глаза, которые так жаждали всего мирского великолепия; затем на ноздри, которые были жадны до теплого ветерка и любовных запахов; затем на рот, который произносил ложь, который изгибался от гордости и кричал от похоти; затем на руки, которые наслаждались чувственными прикосновениями; и, наконец, на подошвы ног, такие быстрые в былые времена, когда она бежала, чтобы удовлетворить свои желания, и которые теперь больше не хотели ходить.
  Кюре вытер пальцы, бросил в огонь кусочек ваты, смоченный в масле, подошел и сел рядом с умирающей женщиной, чтобы сказать ей, что теперь она должна соединить свои страдания с страданиями Иисуса Христа и вверить себя божественному милосердию.
  Закончив свои увещевания, он попытался вложить ей в руку благословенную свечу, символ небесной славы, которой она вскоре будет окружена. Эмма, слишком слабая, не смогла сомкнуть пальцы, и свеча, если бы не месье Бурнизьен, упала бы на землю.
  Однако она была не так бледна, и на ее лице застыло выражение безмятежности, как будто причастие исцелило ее.
  Священник не преминул указать на это; он даже объяснил Бовари, что Господь иногда продлевает жизнь людей, когда считает это нужным для их спасения; и Шарль вспомнил день, когда она, будучи при смерти, приняла причастие. "Возможно, не стоит отчаиваться", - подумал он.
  В самом деле, она медленно огляделась вокруг, как человек, пробуждающийся ото сна; затем отчетливым голосом попросила принести ей зеркало и некоторое время стояла, склонившись над ним, пока крупные слезы не полились у нее из глаз. Затем она со вздохом отвернула голову и откинулась на подушки.
  Вскоре ее грудь начала учащенно вздыматься; весь язык высунулся изо рта; ее глаза, закатившись, побледнели, как два огонька гаснущей лампы, так что можно было бы подумать, что она уже мертва, если бы не страшное напряжение ее ребер, сотрясаемых неистовым дыханием, как будто душа пыталась освободиться. Фелисите опустилась на колени перед распятием, и сам аптекарь слегка согнул колени, в то время как г-н Каниве рассеянно оглядывал это Место. Бурнизьен снова начал молиться, склонив лицо к краю кровати, его длинная черная сутана волочилась за ним по комнате. Чарльз стоял с другой стороны, на коленях, протянув руки к Эмме. Он взял ее за руки и сжал их, содрогаясь при каждом ударе ее сердца, как при сотрясении падающих руин. По мере того как предсмертный хрип становился сильнее, священник молился быстрее; его молитвы смешивались со сдавленными рыданиями Бовари, а иногда все это, казалось, терялось в приглушенном бормотании латинских слогов, которые звенели, как проходящий мимо колокол.
  Внезапно на тротуаре послышался громкий стук башмаков и стук палки; и раздался голос — хриплый голос, — который запел:
  “Девушки в тепле летнего дня мечтают о любви, и о любви всегда”
  Эмма приподнялась, как гальванизированный труп, ее волосы были распущены, глаза неподвижны.
  “Там, где были лезвия серпа, Наннет, собирая колосья, Проходит, склонившись, моя королева, К земле, где они родились”.
  “ Слепой! ” воскликнула она. И Эмма начала смеяться ужасным, неистовым, отчаянным смехом, думая, что видит отвратительное лицо бедняги, которое выделялось на фоне вечной ночи, как угроза.
  - В этот летний день сильный ветер, у нее улетела нижняя юбка.
  Она упала спиной на матрас в конвульсиях. Они все придвинулись ближе. Она была мертва.
  OceanofPDF.com
  Глава Девятая
  Содержание
  После смерти любого человека всегда наступает своего рода оцепенение; так трудно осознать это наступление небытия и смириться с тем, что мы в него верим. Но все же, увидев, что она не двигается, Чарльз бросился к ней с криком:
  “Прощай! прощай!”
  Оме и Каниве выволокли его из комнаты.
  “Держи себя в руках!”
  “ Да. ” сказал он, вырываясь. - Я буду вести себя тихо. Я ничего не буду делать. Но оставь меня в покое. Я хочу ее видеть. Она моя жена!”
  И он заплакал.
  “Плачьте, - сказал химик. - позвольте природе идти своим чередом; это вас утешит”.
  Слабый, как ребенок, Шарль позволил отвести себя вниз, в гостиную, и месье Оме вскоре ушел домой. На Месте к нему пристал слепой, который, добравшись до Ионвиля в надежде раздобыть противовоспалительную помаду, спрашивал каждого прохожего, где живет аптекарь.
  “ Ну вот! как будто у меня нет других дел. Что ж, тем хуже; тебе придется прийти позже.
  И он поспешно вошел в магазин.
  Ему пришлось написать два письма, приготовить успокаивающее снадобье для Бовари, придумать какую-нибудь ложь, которая скрыла бы отравление, и оформить ее в статью для "Фаналь“, не считая людей, которые ждали от него новостей; и когда все йонвильцы услышали его историю о мышьяке, который она приняла за сахар при приготовлении ванильного крема. Оме снова вернулся к Бовари.
  Он застал его одного (мсье Каниве ушел), сидящего в кресле у окна и с идиотским видом уставившегося на каменный пол.
  - А теперь, - сказал аптекарь, - вам следует самому назначить время церемонии.
  “ Почему? Что за церемония? Затем заикающимся, испуганным голосом: “О, нет! только не это. Нет! Я хочу видеть ее здесь.
  Оме, чтобы сохранить самообладание, взял стоявшую на этажерке бутылку с водой, чтобы полить герань.
  “ А! спасибо, - сказал Чарльз. - Вы молодец.
  Но он не договорил, задыхаясь от нахлынувших воспоминаний, которые вызвал в нем этот поступок аптекаря.
  Затем, чтобы отвлечь его, Омэ счел нужным немного поговорить о садоводстве: растениям нужна влажность. Чарльз склонил голову в знак одобрения.
  - Кроме того, скоро снова наступят погожие деньки.
  - А! - воскликнул Бовари.
  Аптекарь, окончательно растерявшись, начал тихонько отодвигать маленькую занавеску на окне.
  “Hallo! мимо проходит месье Тюваш.
  Чарльз повторил , как автомат : —
  - Мимо проходит месье Тюваш!
  Омэ не осмелился снова заговорить с ним о приготовлениях к похоронам; именно священнику удалось примирить его с ними.
  Он заперся в своем кабинете, взял ручку и, поплакав некоторое время, написал:
  “Я хочу, чтобы ее похоронили в подвенечном платье, белых туфлях и венке. Ее волосы должны быть распущены по плечам. Три гроба, один из дуба, другой из красного дерева, третий из свинца. Пусть никто мне ничего не говорит. У меня будут силы. Поверх всего этого нужно положить большой кусок зеленого бархата. Таково мое желание; проследи, чтобы оно было исполнено”.
  Двое мужчин были очень удивлены романтическими идеями Бовари. Аптекарь сразу же подошел к нему и сказал:
  “ Этот бархат кажется мне роскошным. Кроме того, расходы...
  - Тебе-то что до этого? - воскликнул Шарль. “ Оставь меня! Ты ее не любил. Уходи!
  Священник повел его под руку по саду. Он рассуждал о тщете земных вещей. Бог был очень велик, был очень добр: человек должен безропотно подчиняться его указам; более того, он должен даже благодарить его.
  Чарльз разразился богохульствами: “Я ненавижу вашего Бога!”
  “Дух мятежа все еще витает в вас”, - вздохнул священнослужитель.
  Бовари был далеко. Он шел большими шагами вдоль стены, рядом со шпалерой, и скрипел зубами; он возводил к небу проклятые взгляды, но ни один лист не шелохнулся.
  Шел мелкий дождь; Чарльз, у которого была обнажена грудь, наконец начал дрожать; он вошел в дом и сел на кухне.
  В шесть часов на Площади послышался шум, похожий на лязг старого железа; это входил “Хирондель”, и он остался стоять, прижавшись лбом к оконному стеклу, наблюдая, как один за другим выходят пассажиры. Фелисите постелила ему матрас в гостиной. Он бросился на него и заснул.
  Несмотря на то, что месье Оме был философом, он уважал мертвых. Поэтому, не держа зла на беднягу Чарльза, он вернулся вечером, чтобы посидеть с телом, прихватив с собой три тома и записную книжку для записей.
  Месье Бурнизьен был там, и в изголовье кровати горели две большие свечи, которые вынесли из алькова. Аптекарь, над которым тяготело молчание, вскоре начал выражать некоторые сожаления по поводу этой “несчастной молодой женщины”. и священник ответил, что сейчас ему ничего не остается, кроме как молиться за нее.
  — И все же, - продолжал Омэ, - одно из двух: либо она умерла в состоянии благодати (как говорит Церковь), и тогда она не нуждается в наших молитвах; либо она ушла дерзкой (это, я полагаю, церковное выражение), и тогда...
  Бурнизьен прервал его, раздраженно ответив, что молиться тем не менее необходимо.
  “Но, - возразил химик, - поскольку Бог знает все наши нужды, какая польза от молитвы?”
  “Что? ” воскликнул священнослужитель. “ молитва! Как, разве вы не христианин?”
  “ Извините меня, ” сказал Омэ, “ я восхищаюсь христианством. Начнем с того, что она предоставила рабам гражданские права, ввела в мир мораль — ”
  “ Вопрос не в этом. Все сообщения...
  “ О! о! Что касается текстов, обратитесь к истории; известно, что все тексты были фальсифицированы иезуитами”.
  Вошел Чарльз и, подойдя к кровати, медленно задернул занавески.
  Голова Эммы была повернута к правому плечу, уголок ее приоткрытого рта казался черной дырой в нижней части лица; два больших пальца были зажаты в ладонях; на ресницах виднелась какая-то белая пыль, а глаза начинали исчезать в той вязкой бледности, которая похожа на тонкую паутину, как будто ее оплели пауки. Простыня натянулась от груди до колен, а затем поднялась до кончиков пальцев ног, и Чарльзу показалось, что на нее навалилась бесконечная масса, огромный груз.
  Церковные часы пробили два. Они могли слышать громкое журчание реки, текущей в темноте у подножия террасы. Г-н Бурнизьен время от времени шумно сморкался, а перо Оме царапало по бумаге.
  “Пойдем, мой добрый друг, - сказал он, - уйдем; это зрелище разрывает тебя на части”.
  Как только Чарльз ушел, химик и кюре возобновили свои обсуждения.
  “Читайте Вольтера, - сказал один, - читайте Гольбаха, читайте ”Энциклопедию“!”
  - Прочтите “Письма некоторых португальских евреев”, - сказал другой. - Прочтите “Значение христианства” Николаса, бывшего мирового судьи.
  Им стало жарко, они покраснели, они оба заговорили сразу, не слушая друг друга. Бурнизьен был возмущен такой дерзостью; Оме изумился такой глупости; и они были готовы оскорбить друг друга, когда Шарль внезапно появился снова. Его привлекло очарование. Он постоянно поднимался наверх.
  Он встал напротив нее, чтобы лучше видеть, и погрузился в созерцание, такое глубокое, что оно больше не причиняло боли.
  Он вспомнил рассказы о каталепсии, чудесах магнетизма и сказал себе, что, пожелав этого изо всех сил, ему, возможно, удастся оживить ее. Однажды он даже наклонился к ней и тихо воскликнул: “Эмма! Эмма!” От его сильного дыхания пламя свечей на стене дрожало.
  На рассвете прибыла мадам Бовари-старшая. Шарль, обнимая ее, разразился новым потоком слез. Она попыталась, как это сделал аптекарь, высказать ему несколько замечаний по поводу расходов на похороны. Он так разозлился, что она замолчала, и даже приказал ей немедленно отправиться в город и купить все необходимое.
  Шарль оставался один весь день; они отвели Берту к мадам Оме; Фелисите была наверху, в комнате с мадам Лефрансуа.
  Вечером у него были посетители. Он встал, пожал им руки, не в силах говорить. Затем они сели рядом друг с другом и образовали большой полукруг перед огнем. С опущенными лицами, перекидывая одну ногу через колено другой, они время от времени глубоко вздыхали; каждому было невыносимо скучно, и все же ни один не собирался уходить первым.
  Оме, когда он вернулся в девять часов (последние два дня, казалось, на Месте был только Оме), был нагружен запасом камфары, бензина и ароматических трав. Он также нес большую банку, полную хлорной воды, чтобы уберечь от всех миазмов. Как раз в это время служанка, мадам Лефрансуа, и мадам Бовари-старшая хлопотали вокруг Эммы, заканчивая ее одевание, и опускали длинную жесткую вуаль, прикрывавшую ее до самых атласных туфелек.
  Фелисите всхлипывала— “Ах! моя бедная госпожа! моя бедная госпожа!”
  “ Посмотрите на нее, ” сказала хозяйка, вздыхая, “ какая она все еще хорошенькая! А теперь, не могли бы вы поклясться, что она собиралась встать через минуту?
  Затем они склонились над ней, чтобы надеть венок. Им пришлось немного приподнять голову, и изо рта у нее потекла черная жидкость, как будто ее рвало.
  “О боже! Берегите платье!” - воскликнула мадам Лефрансуа. “А теперь просто подойдите и помогите”, - сказала она аптекарю. - Может быть, ты боишься?
  “Я боюсь?” - ответил он, пожимая плечами. “Осмелюсь сказать! Я много чего повидал в больнице, когда изучал фармацию. Раньше мы готовили пунш в анатомической! Ничто не пугает философа; и, как я часто говорю, я даже намерен оставить свое тело больницам, чтобы позже служить науке”.
  Кюре по прибытии осведомился о самочувствии господина Бовари и, услышав ответ аптекаря, продолжил: “Удар, видите ли, еще слишком свеж”.
  Затем Омэ поздравил его с тем, что он не был подвержен, как другие люди, потере любимого товарища; отсюда последовала дискуссия о безбрачии священников.
  “ Потому что, - сказал химик, - это противоестественно, что мужчина обходится без женщин! Имели место преступления...
  “Но, боже милостивый! - воскликнул священнослужитель. - Как вы ожидаете, что человек, состоящий в браке, будет хранить секреты исповеди, например?”
  Омэ нарушил "исповедь". Бурнизьен защищал ее; он подробно остановился на актах реституции, к которым это привело. Он приводил различные анекдоты о ворах, которые внезапно стали честными. Военные, приближаясь к покаянному трибуналу, чувствовали, как пелена спадает с их глаз. Во Фрибурге был министр —
  Его спутник спал. Затем он почувствовал, что ему немного душно от слишком тяжелой атмосферы комнаты; он открыл окно; это разбудило химика.
  “Ну-ка, понюхай табаку”, - сказал он ему. “Возьми, тебе станет легче”.
  Вдалеке был слышен непрерывный лай. “Вы слышите, как воет собака?” сказал химик.
  “Они чуют запах мертвеца”, - ответил священник. “Это как пчелы: они покидают свои ульи при смерти любого человека”.
  Омэ ничего не сказал по поводу этих предрассудков, потому что снова заснул. Господин Бурнизьен, более сильный, чем он, некоторое время продолжал тихонько шевелить губами, затем его подбородок незаметно опустился, он уронил свой большой черный ботинок и захрапел.
  Они сидели друг против друга с выпирающими животами, одутловатыми лицами и хмурыми взглядами, после стольких разногласий объединившись наконец в одной человеческой слабости, и двигались не больше, чем труп рядом с ними, который, казалось, спал.
  Чарльз, войдя, не разбудил их. Это был последний раз; он пришел попрощаться с ней.
  Ароматные травы все еще дымились, и спирали голубоватого пара смешивались у оконной рамы с наползающим туманом. Звезд было мало, и ночь была теплой. Воск от свечей крупными каплями падал на простыни кровати. Чарльз смотрел, как они горят, утомляя глаза от яркого желтого пламени.
  Влага на атласном платье отливала белизной, как лунный свет. Эмма терялась под этим; и ему казалось, что, выходя за пределы самой себя, она смутно сливалась со всем окружающим — с тишиной, ночью, проносящимся ветром, влажными запахами, поднимающимися от земли.
  И вдруг он видел ее в саду Тостеса, на скамейке у колючей изгороди, или на улицах Руана, на пороге их дома, во дворе Берто. Он снова услышал смех счастливых мальчиков под яблоневыми деревьями; комната наполнилась ароматом ее волос; и ее платье зашуршало в его руках с шумом, подобным электрическому разряду. Платье было все тем же.
  Таким образом, он долгое время вспоминал все свои утраченные радости, ее позы, движения, звук ее голоса. За одним приступом отчаяния следовал другой, и даже другие, неистощимые, как волны разлившегося моря.
  Ужасное любопытство охватило его. Медленно, кончиками дрожащих пальцев, он приподнял ее вуаль. Но он издал крик ужаса, который разбудил двух других.
  Они потащили его вниз, в гостиную. Потом подошла Фелисите и сказала, что он хочет немного ее волос.
  “Отрежьте немного”, - ответил аптекарь.
  И поскольку она не осмеливалась, он сам шагнул вперед с ножницами в руке. Он задрожал так, что проколол кожу на виске в нескольких местах. Наконец, сдерживая эмоции, Омэ наугад нанес два или три больших пореза, от которых в его прекрасных черных волосах остались белые пятна.
  Химик и кюре снова погрузились в свои занятия, время от времени засыпая, в чем взаимно обвиняли друг друга при каждом новом пробуждении. Затем месье Бурнизьен окропил комнату святой водой, а Омэ плеснул на пол немного хлорной воды.
  Фелисите позаботилась поставить на комод для каждого из них бутылку бренди, немного сыра и большую булочку. И аптекарь, который больше не мог терпеть, около четырех утра вздохнул :
  “ Честное слово! Я бы хотел немного подкрепиться.
  Священника не нужно было уговаривать; он вышел отслужить мессу, вернулся, и они поели и подружились, сами не зная почему, слегка хихикая, воодушевленные той неопределенной веселостью, которая приходит на нас после печальных моментов, и за последней рюмкой священник сказал аптекарю, хлопнув его по плечу:
  “В конце концов, мы поймем друг друга”.
  В коридоре внизу они встретили людей из похоронного бюро, которые входили в дом. Затем Чарльзу в течение двух часов пришлось терпеть пытку, слыша, как молоток ударяет по дереву. На следующий день они опустили ее в дубовый гроб, который был вставлен в два других; но так как носилки были слишком большими, им пришлось заполнить щели шерстяным матрасом. Наконец, когда все три крышки были обструганы, прибиты гвоздями, припаяны, ее выставили снаружи перед дверью; дом распахнулся настежь, и жители Ионвиля начали стекаться вокруг.
  Приехал старина Руо и упал в обморок на Месте, когда увидел черную ткань!
  OceanofPDF.com
  Глава Десятая
  Содержание
  Он получил письмо аптекаря всего через тридцать шесть часов после происшествия; и из уважения к его чувствам Оме сформулировал его так, что было невозможно разобрать, о чем идет речь.
  Сначала старик упал, словно пораженный апоплексическим ударом. Затем он понял, что она не умерла, но может быть мертва. Наконец он надел блузу, взял шляпу, пристегнул шпоры к сапогам и пустился во весь опор; и всю дорогу старик Руо, тяжело дыша, терзался тоской. Однажды даже ему пришлось спешиться. У него кружилась голова; он слышал голоса вокруг себя; он чувствовал, что сходит с ума.
  Наступил день. Он увидел трех черных куриц, спящих на дереве. Он вздрогнул, испуганный этим предзнаменованием. Затем он пообещал Святой Деве три ризы для церкви и что пойдет босиком с кладбища в Берто до часовни Вассонвиля.
  Он вошел в Маромм, зовя на помощь обитателей постоялого двора, распахнул дверь ударом плеча, схватил мешок овса, вылил в ясли бутылку сладкого сидра и снова вскочил на свою клячу, копыта которой на бегу били в огонь.
  Он сказал себе, что, без сомнения, они спасут ее; врачи наверняка найдут какое-нибудь средство. Он вспомнил все чудесные исцеления, о которых ему рассказывали. Затем она показалась ему мертвой. Она была там; перед его глазами, лежала на спине посреди дороги. Он натянул поводья, и галлюцинация исчезла.
  В Куинкампуа, чтобы приободриться, он выпил одну за другой три чашки кофе. Ему показалось, что они ошиблись в написании названия. Он поискал письмо в кармане, нащупал его там, но не осмелился вскрыть.
  Наконец он начал думать, что все это была шутка; чья-то злоба, розыгрыш какого-то остряка; и, кроме того, если бы она была мертва, об этом бы знали. Но нет! В этой местности не было ничего необычного; небо было голубым, деревья покачивались; мимо проходило стадо овец. Он увидел деревню; было видно, как он приближался, наклонившись вперед на своем коне, нанося ему сильные удары, с подпруг капала кровь.
  Придя в себя, он, рыдая, упал в объятия Бовари: “Девочка моя! Эмма! Дитя мое! скажи мне ...
  Другой ответил, рыдая: “Я не знаю! Я не знаю! Это проклятие!”
  Аптекарь разнял их. “Эти ужасные подробности бесполезны. Я все расскажу этому джентльмену. Сюда идут люди. Достоинство! Идите сейчас же! Философия!”
  Бедняга попытался показать себя храбрым и повторил несколько раз. “Да! храбрость!”
  “О, ” воскликнул старик, “ клянусь Богом, я так и сделаю! Я пойду с ней до конца!”
  Зазвонил колокол. Все было готово; они должны были начинать. И, сидя бок о бок в кабинке хора, они видели, как перед ними непрерывно проходят три поющих певчих.
  Игрок со змеями дул изо всех сил. Господин Бурнизьен в полном облачении пел пронзительным голосом. Он склонился перед дарохранительницей, подняв руки, простер их. Лестибудуа ходил по церкви со своей палкой из китового уса. Носилки стояли рядом с кафедрой, между четырьмя рядами свечей. Чарльзу захотелось встать и потушить их.
  И все же он пытался пробудить в себе чувство преданности, проникнуться надеждой на будущую жизнь, в которой он снова увидит ее. Он представил себе, что она отправилась в долгое путешествие, далеко-далеко, надолго. Но когда он подумал о том, что она лежит там, и что все кончено, что они предадут ее земле, его охватила яростная, мрачная, безысходная ярость. Временами ему казалось, что он больше ничего не чувствует, и он наслаждался этим затишьем в своей боли, в то же время упрекая себя в том, что был несчастным.
  Послышался резкий стук окованной железом палки по камням, ударявшей по ним через неравные промежутки времени. Звук доносился из конца церкви и резко оборвался у нижних проходов. Мужчина в грубой коричневой куртке с трудом опустился на колени. Это был Ипполит, конюх из “Золотого Льва”. Он надел новую ногу.
  Один из хористов обошел неф, собирая пожертвования, и медяки один за другим зазвенели на серебряном блюде.
  “ О, поторопитесь! Мне больно! ” воскликнул Бовари, сердито бросая ему пятифранковую монету. Священник поблагодарил его глубоким поклоном.
  Они пели, они преклоняли колени, они вставали - это было бесконечно! Он вспомнил, что однажды, в незапамятные времена, они вместе ходили к мессе и сели по другую сторону, справа, у стены. Снова зазвонил колокол. Раздался грохот передвигаемых стульев; носильщики просунули свои три посоха под гроб, и все покинули церковь.
  Затем в дверях магазина появился Джастин. Внезапно он снова вошел, бледный, пошатывающийся.
  Люди стояли у окон, чтобы посмотреть, как проходит процессия. Чарльз шел во главе, выпрямившись. Он напустил на себя храбрый вид и приветствовал кивком головы тех, кто, выйдя из переулков или из своих дверей, стоял в толпе.
  Шестеро мужчин, по трое с каждой стороны, шли медленно, слегка запыхавшись. Священники, хористы и два мальчика из церковного хора декламировали De profundis*, и их голоса эхом разносились над полями, поднимаясь и опадая в такт их колебаниям. Иногда они исчезали за изгибами тропинки, но большой серебряный крест всегда возвышался над деревьями.
  *Псалом CXXX.
  За ними следовали женщины в черных плащах с опущенными капюшонами; каждая из них несла в руках большую зажженную свечу, и Чарльз почувствовал, что слабеет от этого постоянного повторения молитв и факелов, от этого удушливого запаха воска и сутан. Дул свежий ветерок; рожь и рапсодия прорастали, маленькие капельки росы дрожали на обочинах дорог и на живых изгородях из боярышника. Всевозможные радостные звуки наполняли воздух: тряска телеги, катящейся вдалеке по колеям, крик петуха, повторявшийся снова и снова, или азартное ржание жеребенка, убегавшего под яблоневые деревья; чистое небо было затянуто розовыми облаками; голубоватая дымка лежала на кроватях, покрытых ирисом. Проходя мимо, Чарльз узнавал каждый двор. Он помнил такие утра, когда, навестив какую-нибудь пациентку, он выходил из одного и возвращался к ней.
  Черная ткань, расшитая белыми бусинами, время от времени вздувалась, обнажая гроб. Усталые носильщики шли медленнее, и корабль продвигался постоянными рывками, как лодка, которая раскачивается на каждой волне.
  Они добрались до кладбища. Мужчины направились прямо к тому месту в траве, где была вырыта могила. Они расположились кругом, и пока священник говорил, красная земля, разбросанная по бокам, продолжала бесшумно осыпаться по углам.
  Затем, когда были натянуты четыре веревки, гроб поставили на них. Он наблюдал, как он опускается; казалось, что опускаться будет вечно. Наконец послышался глухой удар; веревки заскрипели, когда их натягивали. Тогда Бурнизьен взял лопату, врученную ему Лестибудуа; левой рукой он все время разбрызгивал воду, правой он энергично набрал полную лопату; и дерево гроба, ударившись о гальку, издало тот ужасный звук, который кажется нам отзвуком вечности.
  Священнослужитель передал кропильницу со святой водой своему соседу. Это был Оме. Он серьезно помахал им, затем передал Чарльзу, который опустился на колени в землю и стал бросать его пригоршнями, крича: “Прощай!” Он посылал ей воздушные поцелуи; он потащился к могиле, чтобы слиться с ней воедино. Они увели его, и вскоре он успокоился, возможно, чувствуя, как и остальные, смутное удовлетворение от того, что все закончилось.
  
  Старик Руо на обратном пути начал спокойно курить трубку, что Омэ в глубине души считал не совсем уместным. Он также заметил, что месье Бине не присутствовал, и что Тюваш “удрал” после мессы, и что Теодор, слуга нотариуса, был одет в синее пальто, “как будто нельзя было раздобыть черное пальто, поскольку таков обычай, ей-богу!” И чтобы поделиться своими наблюдениями с другими, он ходил от группы к группе. Они сожалели о смерти Эммы, особенно Лере, который не преминул прийти на похороны.
  - Бедная маленькая женщина! Какое горе для ее мужа!
  Аптекарь продолжал: “Знаете ли вы, что, если бы не я, он совершил бы какое-нибудь смертельное покушение на себя?”
  “Такая хорошая женщина! Подумать только, я видел ее только в прошлую субботу в своем магазине”.
  “У меня не было времени, - сказал Омэ, - подготовить несколько слов, которые я бы произнес на ее могиле”.
  Шарль, придя домой, разделся, а старина Руо надел свою голубую блузу. Оно было новым, и поскольку он часто во время путешествия вытирал глаза рукавом, краска запачкала его лицо, и следы слез образовали морщины на покрывшем его слое пыли.
  С ними была мадам Бовари-старшая. Все трое молчали. Наконец старик вздохнул:
  “Ты помнишь, мой друг, что я однажды был в Тостесе, когда ты только что потерял своего первого умершего? Тогда я утешал тебя. Тогда я думал, что сказать, но теперь— - Затем, с громким стоном, который сотряс всю его грудь, “ Ах! это конец для меня, ты видишь! Я видел, как ушла моя жена, потом мой сын, а сегодня это моя дочь”.
  Он хотел немедленно вернуться в Берто, сказав, что не может спать в этом доме. Он даже отказался видеться со своей внучкой.
  “ Нет, нет! Это меня слишком огорчило бы. Только ты много раз поцелуешь ее за меня. Прощай! ты хороший парень! И я никогда этого не забуду, ” сказал он, хлопнув себя по бедру. “Не бойся, у тебя всегда будет твоя индейка”.
  Но, достигнув вершины холма, он повернул назад, как уже однажды повернул на дороге Сен-Виктор, когда расставался с ней. Все окна деревни горели под косыми лучами заходящего за поле солнца. Он прикрыл глаза рукой и увидел на горизонте ограду из стен, где деревья тут и там образовывали черные гроздья между белыми камнями; затем он продолжил свой путь легкой рысью, потому что его кляча захромала.
  Несмотря на усталость, Чарльз и его мать в тот вечер очень долго разговаривали. Они говорили о днях прошедших и о будущем. Она переедет жить в Ионвиль; она будет вести для него хозяйство; они больше никогда не расстанутся. Она была изобретательна и ласкова, в глубине души радуясь тому, что снова обрела привязанность, которой избегала столько лет. Пробило полночь. Деревня, как обычно, была безмолвна, и Чарльз, проснувшись, все время думал о ней.
  Родольф, который, чтобы отвлечься, весь день бродил по лесу, спокойно спал в своем замке, а Леон, там, внизу, всегда спал.
  Был еще один человек, который в этот час не спал.
  На могиле между соснами плакал ребенок, стоя на коленях, и его сердце, разрываемое рыданиями, билось в тени под грузом безмерного сожаления, более сладкого, чем луна, и бездонного, как ночь. Внезапно заскрипели ворота. Это был Лестибудуа; он пришел за своей лопатой, которую забыл. Он узнал Джастина, перелезающего через стену, и наконец понял, кто был преступником, укравшим его картошку.
  OceanofPDF.com
  Глава одиннадцатая
  Содержание
  На следующий день Чарльз вернул девочку. Она попросила позвать ее маму. Ей сказали, что ее нет дома; что она привезет ей какие-нибудь игрушки. Берта еще несколько раз заговорила о ней, но в конце концов больше о ней не вспоминала. Веселость ребенка разбивала сердце Бовари, и, кроме того, ему приходилось терпеть невыносимые утешения аптекаря.
  Вскоре снова начались денежные затруднения, месье Лере снова обратился за помощью к своему другу Винкарту, и Шарль пообещал за себя непомерные суммы, ибо он никогда не позволил бы продать даже самую малую из принадлежавших ЕЙ вещей. Его мать рассердилась на него; он рассердился еще больше, чем она. Он совершенно изменился. Она ушла из дома.
  Затем все начали “пользоваться” им. Мадемуазель Лемперер предъявила счет за шестимесячное обучение, хотя Эмма ни разу не брала уроков (несмотря на квитанцию, которую она показала Бовари); это была договоренность между двумя женщинами. Служащий библиотеки потребовал подписки на три года; Мерэ Ролле потребовала оплатить почтовые расходы примерно за двадцать писем, и когда Чарльз потребовал объяснений, у нее хватило деликатности ответить :
  “О, я не знаю. Это было из-за ее деловых вопросов”.
  С каждым выплаченным долгом Чарльз думал, что с ними покончено. Но за ними непрерывно следовали другие. Он отправлял счета за профессиональную помощь. Ему показали письма, написанные его женой. Затем ему пришлось извиниться.
  Фелиситэ теперь носила платья мадам Бовари, но не все, потому что некоторые из них он сохранил и, запершись там, пошел посмотреть на них в ее гардеробную; она была примерно ее роста, и часто Шарлю, видевшему ее сзади, чудилось, что он кричит:
  “О, останься, останься!”
  Но на Троицу она сбежала из Ионвиля, уведенная Теодором, украв все, что осталось от гардероба.
  Примерно в это же время вдова Дюпюи имела честь сообщить ему о “женитьбе месье Леона Дюпюи, ее сына, нотариуса из Ивето, на мадемуазель Леокади Лебеф из Бондевиля”. Чарльз, среди других поздравлений, которые он ему прислал, написал эту фразу —
  - Как была бы рада моя бедная жена!
  Однажды, бесцельно бродя по дому, он поднялся на чердак и почувствовал у себя под туфлей комочек тонкой бумаги. Он открыл его и прочел: “Мужайся, Эмма, мужайся. Я бы не стал приносить несчастья в твою жизнь”. Это было письмо Родольфа, упавшее на землю между ящиками, где оно и осталось, и которое ветер из слухового окна только что подул к двери. А Чарльз стоял, неподвижно уставившись в одну точку, на том самом месте, где давным-давно Эмма, в отчаянии и еще более бледная, чем он, думала о смерти. Наконец он обнаружил маленькую букву "Р" внизу второй страницы. Что это означало? Он вспомнил знаки внимания Родольфа, его внезапное исчезновение, его скованный вид, когда они встречались два или три раза с тех пор. Но уважительный тон письма обманул его.
  “Возможно, они любили друг друга платонически”, - сказал он себе.
  Кроме того, Чарльз был не из тех, кто вникает в суть вещей; он уклонялся от доказательств, и его смутная ревность терялась в безмерности его горя.
  Все, подумал он, должно быть, обожали ее; все мужчины, несомненно, вожделели ее. От этого она казалась ему еще прекраснее; его охватило непреходящее, неистовое желание к ней, которое воспламенило его отчаяние, и оно было безграничным, потому что теперь было нереализуемо.
  Чтобы угодить ей, как будто она все еще была жива, он перенял ее пристрастия, ее идеи; он купил лакированные ботинки и стал носить белые галстуки. Он накладывал косметику на усы и, как и она, подписывал записки от руки. Она совратила его с того света.
  Ему пришлось продавать свое серебро по частям; затем он продал мебель в гостиной. Все комнаты были убраны, но спальня, ее собственная комната, осталась такой же, как прежде. После ужина Чарльз поднялся туда. Он пододвинул круглый столик к камину и придвинул к ней кресло. Сам сел напротив. В одном из позолоченных подсвечников горела свеча. Берта, стоявшая рядом с ним, рисовала гравюры.
  Он страдал, бедняга, видя ее так плохо одетой, в ботинках без шнуровки и с проймами в переднике, разорванными до бедер, потому что уборщица о ней не заботилась. Но она была такой милой, такой хорошенькой, и ее маленькая головка так грациозно наклонилась вперед, позволив дорогим светлым волосам упасть на румяные щеки, что его охватила бесконечная радость, счастье, смешанное с горечью, как у плохо приготовленного вина, отдающего смолой. Он чинил ее игрушки, делал кукол из картона или зашивал наполовину разорванных кукол. Затем, если его взгляд падал на коробку для рукоделия, валявшуюся повсюду ленту или даже булавку, оставленную в трещине стола, он начинал мечтать и выглядел таким печальным, что ей становилось так же грустно, как и ему.
  Теперь их никто не навещал, потому что Жюстен сбежал в Руан, где работал помощником бакалейщика, и дети аптекаря виделись с ребенком все реже и реже, а месье Оме, видя разницу в их социальном положении, не стремился поддерживать близость.
  Слепой, которого он не смог вылечить с помощью помады, вернулся на холм Буа-Гийом, где рассказал путешественникам о тщетной попытке аптекаря до такой степени, что Омэ, отправляясь в город, прятался за занавесками ”Жиронделя", чтобы избежать встречи с ним. Он ненавидел его и, желая в интересах своей репутации избавиться от него любой ценой, направил против него тайную атаку, которая выдавала глубину его интеллекта и низменность тщеславия. Таким образом, в течение шести месяцев подряд в “Фаналь де Руан” можно было читать передовицы, подобные этой —
  “Все, кто направляется к плодородным равнинам Пикардии, без сомнения, замечали у холма Буа-Гийом несчастного, страдающего от ужасной раны на лице. Он докучает, преследует человека и взимает регулярный налог со всех путешественников. Неужели мы все еще живем в чудовищные времена средневековья, когда бродягам разрешалось демонстрировать в наших общественных местах проказу и золотуху, которые они привезли с собой из крестовых походов?”
  Или —
  “Несмотря на законы против бродяжничества, подступы к нашим большим городам по-прежнему кишат бандами попрошаек. Некоторых можно увидеть разгуливающими в одиночку, и они, возможно, не самые опасные. Чем занимаются наши эдилы?”
  Тогда Омэ придумал анекдоты —
  - Вчера у холма Буа—Гийом норовистая лошадь... - И далее последовал рассказ о несчастном случае, вызванном присутствием слепого.
  Он справился так хорошо, что парень оказался взаперти. Но его выпустили. Он начал снова, и Омэ начал снова. Это была борьба. Омэ выиграл его, поскольку его враг был приговорен к пожизненному заключению в сумасшедшем доме.
  Этот успех придал ему смелости, и отныне в приходе больше не было сбитой собаки, сожженного амбара, избитой женщины, о чем он не сразу сообщил общественности, всегда руководствуясь любовью к прогрессу и ненавистью к священникам. Он проводил сравнения между начальной и духовной школами в ущерб последней; вспоминал резню святого Варфоломея в качестве предложения о выделении церкви ста франков и осуждал злоупотребления, высказывал новые взгляды. Это была его фраза. Омэ копал и вникал; он становился опасным.
  Однако ему было душно в узких рамках журналистики, и вскоре ему понадобилась книга, произведение. Затем он составил “Общую статистику кантона Ионвиль, сопровождаемую климатологическими замечаниями”. Статистика подтолкнула его к философии. Он занимался важными вопросами: социальная проблема, морализация беднейших классов, рыбоводство, каучук, железные дороги, и т.д. Он даже начал краснеть оттого, что был буржуа. Он повлиял на художественный стиль, он курил. Он купил две шикарные статуэтки помпадур, чтобы украсить ими свою гостиную.
  Он ни в коем случае не бросил свой магазин. Напротив, он был в курсе новых открытий. Он следил за великим продвижением шоколадных конфет; он был первым, кто ввел “какао” и “реваленту” в ассортимент Seine-Inferieure. Он был в восторге от гидроэлектрических цепей Пульвермахера; он сам носил такую, и когда ночью снимал фланелевый жилет, мадам Оме стояла совершенно ослепленная перед золотой спиралью, под которой он был спрятан, и чувствовала, как ее пыл удваивается к этому человеку, более забинтованному, чем скиф, и великолепному, как один из Магов.
  У него были прекрасные идеи насчет могилы Эммы. Сначала он предложил сломанную колонну с какой-нибудь драпировкой, затем пирамиду, затем Храм Весты, что-то вроде ротонды или же “груду развалин”. И во всех своих планах Омэ всегда придерживался плакучей ивы, которую считал непременным символом скорби.
  Они с Шарлем вместе отправились в Руан, чтобы посмотреть на несколько надгробий в похоронной мастерской, в сопровождении художника, некоего Вофрилара, друга Бриду, который все время придумывал каламбуры. Наконец, изучив несколько сотен проектов, заказав смету и совершив еще одно путешествие в Руан, Карл остановился на мавзолее, у которого с двух главных сторон должен был быть “дух, несущий потухший факел”.
  Что касается надписи, Омэ не мог придумать ничего прекраснее, чем Sta viator*, и дальше он не продвинулся; он ломал голову, он постоянно повторял Sta viator. Наконец он наткнулся на Amabilen conjugem calcas**, который был принят.
  
  
  * Отдыхай путник.
  ** Наступать на любящую жену.
  
  
  Странным было то, что Бовари, постоянно думая об Эмме, забывал о ней. Он пришел в отчаяние, почувствовав, что этот образ стирается из его памяти, несмотря на все усилия сохранить его. И все же каждую ночь она снилась ему; это всегда был один и тот же сон. Он приблизился к ней, но когда уже собирался обнять, она обмякла в его объятиях.
  В течение недели его видели по вечерам в церкви. Месье Бурнизьен даже нанес ему два или три визита, а затем оставил его. Более того, старик становился нетерпимым, фанатичным, сказал Омэ. Он гневался на дух эпохи и никогда не упускал случая раз в две недели в своей проповеди рассказать о предсмертных муках Вольтера, который умер, пожирая свои экскременты, как всем известно.
  Несмотря на экономность, с которой жил Бовари, он был далек от того, чтобы расплачиваться со своими старыми долгами. Лере отказался продлевать какие-либо счета. Душевное расстройство стало неминуемым. Тогда он обратился к своей матери, которая согласилась позволить ему взять закладную на ее имущество, но с множеством упреков в адрес Эммы; и в обмен на свою жертву она попросила шаль, которая уцелела от грабежей Фелисите. Чарльз отказался отдать его ей; они поссорились.
  Она сделала первые попытки к примирению, предложив маленькой девочке, которая могла бы помогать ей по дому, жить с ней. Чарльз согласился на это, но когда пришло время расставаться, все его мужество покинуло его. Затем произошел окончательный разрыв.
  Когда его привязанность исчезла, он еще крепче прижался к любви своего ребенка. Однако она заставляла его беспокоиться, потому что иногда кашляла, а на щеках у нее появлялись красные пятна.
  Напротив его дома, цветущего и веселого, жила семья аптекаря, у которого все процветало. Наполеон помогал ему в лаборатории, Аталия вышила ему тюбетейку, Ирма вырезала кружочки из бумаги, чтобы покрыть варенье, а Франклин на одном дыхании процитировал таблицу Пифагора. Он был счастливейшим из отцов, самым удачливым из мужчин.
  Это не так! Его снедало тайное честолюбие. Оме мечтал о кресте Почетного легиона. У него было много претензий к этому.
  “Во-первых, во время холеры я отличился безграничной преданностью делу; во-вторых, опубликовал за свой счет различные общественно полезные работы, такие как” (и он вспомнил свою брошюру, озаглавленную “Сидр, его производство и действие”, помимо наблюдений над ланьгероидной тлей, отправленных в Академию; его том статистических данных и вплоть до диссертации по фармацевтике); “не считая того, что я являюсь членом нескольких ученых обществ” (он был членом только одного).
  - Короче говоря! - воскликнул он, делая пируэт. - Если бы только отличиться на пожарах!
  Затем Омэ склонился к правительству. Он тайно оказал префекту большую услугу во время выборов. Он продавал себя — одним словом, занимался проституцией. Он даже обратился к государю с петицией, в которой умолял его “воздать ему должное”; он называл его “нашим добрым королем” и сравнивал с Генрихом IV.
  И каждое утро аптекарь бросался за газетой, чтобы посмотреть, есть ли в ней его номинация. Ее там никогда не было. Наконец, не в силах больше терпеть, он разбил в своем саду газон в виде Звезды Почетного Креста с двумя маленькими полосками травы, спускающимися сверху и имитирующими ленту. Он обошел его, скрестив руки на груди, размышляя о безумии правительства и неблагодарности людей.
  Из уважения или из какой-то чувственности, которая заставляла его вести свои расследования медленно, Чарльз еще не открывал потайной ящик письменного стола розового дерева, которым обычно пользовалась Эмма. Однако однажды он сел перед ним, повернул ключ и нажал на пружину. Все письма Леона были на месте. На этот раз сомнений быть не могло. Он пожирал их до последнего, обшаривал каждый уголок, всю мебель, все ящики, за стенами, рыдая, громко рыдая, обезумевший, безумный. Он нашел коробку и пинком открыл ее. Портрет Родольфа полетел ему прямо в лицо среди перевернутых любовных писем.
  Люди удивлялись его унынию. Он никогда не выходил на улицу, ни с кем не встречался, отказывался даже навещать своих пациентов. Потом они сказали: “он заперся, чтобы напиться”.
  Иногда, однако, какой-нибудь любопытный забирался на садовую изгородь и с изумлением видел этого длиннобородого, бедно одетого дикаря, который громко плакал, расхаживая взад и вперед.
  Летним вечером он взял с собой свою маленькую девочку и повел ее на кладбище. Они вернулись с наступлением темноты, когда единственным источником света в Доме оставался свет в окне Бине.
  Однако сладострастие его горя было неполным, поскольку рядом с ним не было никого, кто мог бы разделить его, и он нанес визиты мадам Лефрансуа, чтобы иметь возможность поговорить о ней.
  Но хозяйка слушала вполуха, у нее были такие же проблемы, как и у него самого. Дело в том, что Лере наконец основал “Фаворитов торговли”, а Хиверт, пользовавшийся большой репутацией человека, выполняющего поручения, настаивал на повышении заработной платы и угрожал перейти “в лавку оппозиции”.
  Однажды, отправившись на рынок в Аргей, чтобы продать лошадь — последнее, что у него оставалось, — он встретил Родольфа.
  Они оба побледнели, когда увидели друг друга. Родольф, который прислал только свою карточку, сначала пробормотал какие-то извинения, затем осмелел и даже расширил свои заверения (дело было в августе месяце и очень жарко) до того, что пригласил его выпить бутылочку пива в трактире.
  Облокотившись на стол напротив, он жевал сигару, пока говорил, и Чарльз погрузилась в размышления над этим лицом, которое она любила. Казалось, он снова увидел в нем что-то от нее. Для него это было чудом. Он хотел бы быть этим человеком.
  Другой продолжал говорить о сельском хозяйстве, скотоводстве, выпасе скота, заполняя банальными фразами все пробелы, где мог проскользнуть намек. Шарль не слушал его; Родольф заметил это и проследил за чередой воспоминаний, промелькнувших на его лице. Оно постепенно становилось все краснее; ноздри учащенно трепетали, губы дрожали. Наконец наступил момент, когда Шарль, полный мрачной ярости, устремил взгляд на Родольфа, который в некотором испуге замолчал. Но вскоре все то же выражение усталости вернулось на его лицо.
  - Я тебя не виню, - сказал он.
  Родольф был нем. А Шарль, обхватив голову руками, продолжал прерывающимся голосом и с покорным акцентом бесконечной скорби:
  - Нет, сейчас я тебя не виню.
  Он даже добавил прекрасную фразу, единственную в своей жизни:
  “В этом виноват фатализм!”
  Родольф, который руководил смертельным исходом, счел это замечание слишком бесцеремонным для человека в его положении, даже комичным и немного подлым.
  На следующий день Чарльз пошел посидеть на скамейке в беседке. Лучи света пробивались сквозь решетку, виноградные листья отбрасывали тени на песок, воздух был наполнен ароматом жасмина, небеса были голубыми, шпанские мушки жужжали над цветущими лилиями, а Чарльз задыхался, как юноша, под влиянием смутной любви, наполнившей его ноющее сердце.
  В семь часов маленькая Берта, которая не видела его весь день, пошла за ним ужинать.
  Его голова была откинута к стене, глаза закрыты, рот открыт, а в руке он сжимал длинную прядь черных волос.
  - Пойдем, папа, - сказала она.
  И, думая, что он хочет поиграть, она легонько толкнула его. Он упал на землю. Он был мертв.
  Тридцать шесть часов спустя, по просьбе аптекаря, туда пришел месье Каниве. Он произвел вскрытие и ничего не нашел.
  Когда все было продано, осталось двенадцать франков семьдесят пять сантимов, которые пошли на оплату отъезда мадемуазель Бовари к ее бабушке. Добрая женщина умерла в том же году; старую Руо разбил паралич, и заботу о ней взяла на себя тетя. Она бедна, и ее отправляют на хлопчатобумажную фабрику зарабатывать на жизнь.
  После смерти Бовари в Ионвиле три врача сменяли друг друга, но безуспешно, настолько жестоко на них напал Оме. У него огромная практика; власти относятся к нему с уважением, и общественное мнение защищает его.
  Он только что получил крест Почетного легиона.
  OceanofPDF.com
  Salammbô
  Содержание
  Глава I ПИР
  Глава II НА СИККЕ
  Глава III САЛАМБО
  Глава IV ПОД СТЕНАМИ КАРФАГЕНА
  Глава V ТАНИТ
  Глава VI ГАННОН
  Глава VII ГАМИЛЬКАР БАРКА
  Глава VIII БИТВА При МАКАРАСЕ
  Глава IX В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ
  Глава X ЗМЕЙ
  Глава XI В ПАЛАТКЕ
  Глава XII АКВЕДУК
  Глава XIII МОЛОХ
  Глава XIV ПРОХОЖДЕНИЕ ТОПОРА
  Глава XV МАТО
  OceanofPDF.com
  Глава I
   ПИР
  Содержание
  Это было в Мегаре, пригороде Карфагена, в садах Гамилькара. Солдаты, которыми он командовал на Сицилии, устроили большой пир в честь годовщины битвы при Эриксе, и поскольку хозяин был в отъезде, а их было много, они ели и пили совершенно свободно.
  Капитаны в бронзовых котурнах расположились на центральной дорожке, под пурпурным навесом с золотой бахромой, который тянулся от стены конюшен до первой террасы дворца; простые солдаты рассредоточились под деревьями, где виднелись многочисленные здания с плоскими крышами: винные прессы, погреба, амбары, пекарни и арсеналы, со двором для слонов, логовами для диких зверей и тюрьмой для рабов.
  Фиговые деревья окружали кухни; платановая роща тянулась вдаль, переходя в густую зелень, где гранат сиял среди белых пучков хлопчатника; виноградные лозы, увитые виноградом, вросли в ветви сосен; под платанами цвело поле роз; тут и там на траве покачивались лилии; дорожки были посыпаны черным песком, смешанным с толченым кораллом, а в центре кипарисовая аллея образовывала как бы двойную колоннаду зеленых обелисков из одного дерева в другое. от крайности к другой.
  Далеко на заднем плане возвышался дворец, построенный из желтого нумидийского мрамора в крапинку, широкие ряды поддерживали его четыре террасных этажа. С его большой, прямой лестницей из черного дерева, с носом побежденной галеры по углам каждой ступеньки, с красными дверями, украшенными черными крестами, с медными решетками, защищающими его от скорпионов внизу, и решетками из позолоченных прутьев, закрывающими отверстия наверху, он казался солдатам в своей надменной роскоши таким же торжественным и непроницаемым, как лицо Гамилькара.
  Совет назначил его дом для проведения этого праздника; выздоравливающие, лежавшие в храме Эшмуна, отправились в путь на рассвете и дотащились туда на своих костылях. Каждую минуту прибывали новые. Они непрерывно вливались по всем тропинкам, как потоки, устремляющиеся в озеро; сквозь деревья можно было разглядеть, как бегут перепуганные полуголые кухонные рабы; газели с блеянием разбегались по лужайкам; солнце садилось, и от аромата цитроновых деревьев дыхание потной толпы становилось еще тяжелее.
  Там были люди всех наций: лигурийцы, лузитанцы, балеарцы, негры и беглецы из Рима. Рядом с тяжелым дорийским диалектом были слышны звучные кельтские слоги, грохочущие, как боевые колесницы, в то время как ионические окончания вступали в противоречие с согласными пустыни, такими же резкими, как крик шакала. Грека можно было узнать по его стройной фигуре, египтянина - по приподнятым плечам, кантабрийца - по широким икрам. Там были карийцы, гордо покачивающие плюмажами шлемов, каппадокийские лучники, демонстрирующие большие цветы, нарисованные на их телах соком трав, и несколько лидийцев в женских одеждах, обедающих в тапочках и серьгах. Другие были нарочито вымазаны киноварью и напоминали коралловые статуэтки.
  Они растягивались на подушках, ели, сидя на корточках вокруг больших подносов, или, лежа лицом вниз, вытаскивали куски мяса и насыщались, опершись на локти в мирной позе львов, разрывающих свою добычу. Последние пришедшие стояли, прислонившись к деревьям, и смотрели на низкие столики, наполовину скрытые алыми скатертями, в ожидании своей очереди.
  Поскольку кухонь у Гамилькара было недостаточно, Совет прислал им рабов, посуду и постели, а посреди сада, как на поле битвы, где сжигают мертвых, горели большие яркие костры, на которых жарились быки. Хлебцы, посыпанные анисом, чередовались с великолепными сырами, тяжелее ломтиков, кратерами, наполненными вином, и кантарусами, наполненными водой, а также корзинками золотой филигранной работы с цветами. Все глаза расширились от радости, что наконец-то можно насытиться в свое удовольствие, и то тут, то там зазвучали песни.
  Сначала их подали с птицей и зеленым соусом в тарелках из красной глины, украшенных рисунками черного цвета, затем со всеми видами моллюсков, которых собирают на пунических побережьях, пшеничной кашей, фасолью и ячменем, а также улитками, приправленными тмином, на блюдах из желтого янтаря.
  После этого столы были уставлены мясом, антилопами с их рогами, павлинами с их перьями, целыми баранами, приготовленными в сладком вине, бедрами верблюдиц и буйволов, ежами с гарумом, жареными кузнечиками и консервированными сонями. Большие куски жира плавали в окружении шафрана в чашах из дерева тамрапанни. Все было залито вином, трюфелями и асафетидой. Пирамиды фруктов рассыпались по сотам, и они не забыли о нескольких пухлых собачках с розовой шелковистой шерстью, откормленных на оливковом осадке, — карфагенском блюде, вызывавшем отвращение у других народов. Удивление от необычного блюда возбудило жадность желудка. Галлы с длинными волосами, собранными на макушке, хватали арбузы и лимоны и хрустели ими вместе с кожурой. Негры, никогда не видевшие омара, разодрали себе лица его красными колючками. Но бритые греки, белее мрамора, бросали остатки со своих тарелок за спину, в то время как пастухи из Брутиума, одетые в одежды из волчьих шкур, молча поглощали пищу, уткнувшись лицами в свои порции.
  Наступила ночь. Велариум, раскинувшийся над кипарисовой аллеей, убрали и принесли факелы.
  Обезьяны, посвященные луне, были напуганы на верхушках кедров колеблющимся светом нефти, горевшей в порфировых вазах. Они издавали крики, которые доставляли удовольствие солдатам.
  Продолговатые языки пламени дрожали в медных кирасах. На блюдах, инкрустированных драгоценными камнями, переливались всевозможные блики. Кратеры с их границами из выпуклых зеркал множили и увеличивали изображения предметов; солдаты толпились вокруг, с изумлением глядя на свои отражения и гримасничая, чтобы заставить себя рассмеяться. Они перебрасывали друг другу через столы табуретки из слоновой кости и золотые лопаточки. Они залпом выпили все греческие вина в своих кожаных бутылках, кампанское вино в амфорах, кантабрийские вина, привезенные в бочках, а также вина из мармелада, корицы и лотоса. На земле были такие лужи, что нога скользила. Дым от мяса поднимался в листву вместе с паром от дыхания. Одновременно были слышны щелканье челюстей, шум речи, песен и звон кубков, грохот кампанских ваз, разлетающихся на тысячи осколков, или прозрачный звон большого серебряного блюда.
  По мере того, как усиливалось их опьянение, они все больше и больше вспоминали о несправедливости Карфагена. Республика, фактически измученная войной, позволила всем вернувшимся бандам собраться в городе. Гиско, их генерал, однако был достаточно благоразумен, чтобы отправить их обратно по отдельности, чтобы облегчить ликвидацию их жалованья, и Совет полагал, что они в конце концов согласятся на некоторое сокращение. Но в настоящее время недоброжелательность была вызвана невозможностью их выплатить. Этот долг был перепутан в умах людей с 3200 эвбейскими талантами, взысканными Лутацием, и наравне с Римом они считались врагами Карфагена. Наемники понимали это, и их возмущение находило выход в угрозах и вспышках. Наконец они потребовали разрешения собраться, чтобы отпраздновать одну из своих побед, и сторонники мира уступили, в то же время отомстив Гамилькару, который так решительно поддерживал войну. Оно было прекращено, несмотря на все его усилия, так что, отчаявшись в Карфагене, он поручил управление наемниками Гискону. Назначить свой дворец для их приема означало навлечь на него часть ненависти, которую питали к ним. Более того, расходы должны быть чрезмерными, и он возьмет на себя почти все.
  Гордые тем, что заставили Республику подчиниться, Наемники думали, что наконец-то они вернутся в свои дома с платой за пролитую кровь в капюшонах своих плащей. Но, если смотреть сквозь туман опьянения, их усталость казалась им чудовищной, но не вознагражденной. Они показывали друг другу свои раны, рассказывали о своих сражениях, путешествиях и охоте в родных краях. Они подражали крикам и прыжкам диких зверей. Затем начались грязные пари; они зарывались головами в амфоры и пили без перерыва, как измученные жаждой верблюды. Лузитанец гигантского роста пробежал между столами, держа в каждой руке по человеку на расстоянии вытянутой руки и выплевывая огонь через ноздри. Некоторые лакедемоняне, не снявшие кирас, тяжело переступали с ноги на ногу. Некоторые приближались, как женщины, делая непристойные жесты; другие раздевались догола, чтобы драться среди кубков на манер гладиаторов, а группа греков танцевала вокруг вазы, на которой были изображены нимфы, в то время как негр постукивал бычьей костью по медному щиту.
  Внезапно они услышали жалобную песню, громкую и тихую, поднимающуюся и опускающуюся в воздухе, как взмах крыльев раненой птицы.
  Это был голос рабов в эргастуле. Несколько солдат вскочили, чтобы освободить их, и исчезли.
  Они вернулись, пробираясь сквозь пыль под крики, двадцать человек, отличавшихся еще большей бледностьюлиц. Маленькие черные войлочные шапочки конической формы покрывали их бритые головы; все они были в деревянных башмаках, и все же производили звук, похожий на скрежет старого железа, как от движущихся колесниц.
  Они дошли до кипарисовой аллеи, где затерялись в толпе допрашивавших их. Один из них остался стоять в стороне. Сквозь прорехи в тунике виднелись исполосованные длинными шрамами плечи. Опустив подбородок, он недоверчиво огляделся вокруг, слегка прикрыв веки от ослепительного света факелов, но когда он увидел, что никто из вооруженных людей не настроен к нему враждебно, из его груди вырвался тяжелый вздох; он заикался, он усмехался сквозь яркие слезы, заливавшие его лицо. Наконец он схватил наполненный до краев кантар за кольца, поднял его прямо в воздух своими вытянутыми руками, с которых свисали его цепи, а затем, глядя на небо и все еще держа чашу, сказал:
  “Приветствую прежде всего тебя, Баал-Эшмун, избавитель, которого люди моей страны называют Эскулапом! и за вас, гении фонтанов, света и лесов! и за вас, вы, боги, скрытые под горами и в пещерах земли! и вам, сильные мужчины в сияющих доспехах, которые освободили меня!”
  Затем он уронил чашу и рассказал свою историю. Его звали Спендий. Карфагеняне взяли его в плен в битве при Эгине, и он еще раз поблагодарил наемников на греческом, лигурийском и пуническом языках; он поцеловал им руки; наконец, он поздравил их с пиршеством, выразив при этом свое удивление по поводу того, что они не заметили кубков Священного Легиона. Эти кубки, на каждой из шести золотых граней которых была изображена изумрудная виноградная лоза, принадлежали корпусу, состоящему исключительно из молодых патрициев самого высокого роста. Они были привилегией, почти священническим отличием, и, соответственно, ничто из сокровищ Республики не было более желанным для наемников. Из-за этого они ненавидели Легион, и было известно, что некоторые из них рисковали своими жизнями ради непостижимого удовольствия пить из этих чаш.
  Соответственно, они приказали принести чашки. Они находились на попечении сисситий, компаний торговцев, у которых был общий стол. Рабы вернулись. В этот час все члены Сисситии спали.
  “Пусть они пробудятся!” - ответили наемники.
  После второй экскурсии им объяснили, что чаши были заперты в храме.
  “Пусть она будет открыта!” - ответили они.
  И когда рабы, дрожа, признались, что находятся во владении генерала Гиско, они закричали:
  -Пусть он их принесет!“
  Вскоре в дальнем конце сада появился Гиско в сопровождении Священного Легиона. Его широкий черный плащ, который был прикреплен на голове к золотой митре, усыпанной драгоценными камнями, и который ниспадал на него со всех сторон, вплоть до копыт его лошади, сливался на расстоянии с цветом ночи. Видны были только его белая борода, сияние головного убора и тройное ожерелье из широких голубых пластин, бьющихся о его грудь.
  Когда он вошел, солдаты приветствовали его громкими криками, все кричали:
  “ Чашки! Чашки!
  Он начал с заявления, что если говорить об их мужестве, то они его достойны.
  Толпа зааплодировала и завыла от радости.
  ОН знал это, тот, кто командовал ими там и вернулся с последней когортой на последней галере!
  “Верно! Верно!” - сказали они.
  Тем не менее, продолжал Гиско, Республика уважала их национальные различия, их обычаи и способы отправления культа; в Карфагене они были свободны! Что касается кубков Священного Легиона, то они были частной собственностью. Внезапно галл, находившийся рядом со Спендием, перепрыгнул через столы и подбежал прямо к Гискону, жестикулируя и угрожая ему двумя обнаженными мечами.
  Не прерывая своей речи, Военачальник ударил его по голове своим тяжелым посохом из слоновой кости, и Варвар упал. Галлы взвыли, и их неистовство, передавшееся остальным, вскоре смело бы и легионеров. Гиско пожал плечами, увидев, как они побледнели. Он подумал, что его мужество будет бесполезно против этих разъяренных зверей. Было бы лучше отомстить им каким-нибудь хитрым способом позже; соответственно, он подал знак своим солдатам и медленно удалился. Затем, повернувшись в воротах к наемникам, он крикнул им, чтобы они раскаялись в этом.
  Пир возобновился. Но Гиско мог вернуться и, окружив предместье, находившееся у последних валов, прижать их к стенам. Затем они почувствовали себя одинокими, несмотря на толпу, и огромный город, спящий под ними в тени, внезапно внушил им страх, с его нагромождениями лестниц, высокими черными домами и его смутными богами, более свирепыми, чем его жители. Вдалеке по гавани скользили фонари нескольких кораблей, и в храме Хамона горели огни. Они подумали о Гамилькаре. Где он был? Почему он оставил их, когда был заключен мир? Его разногласия с Советом, несомненно, были лишь предлогом, чтобы уничтожить их. Их неудовлетворенная ненависть обрушилась на него, и они проклинали его, раздражая друг друга своим собственным гневом. В этот момент они собрались под платанами, чтобы посмотреть на раба, который с вытаращенными глазами, перекошенной шеей и губами, покрытыми пеной, катался по земле и колотил по ней конечностями. Кто-то закричал, что его отравили. Все тогда считали себя отравленными. Они набросились на рабов, поднялся ужасный шум, и головокружение от разрушения вихрем обрушилось на пьяную армию. Они наносили удары наугад, они крушили, они убивали; одни швыряли факелы в листву; другие, перегнувшись через балюстраду со львами, убивали животных стрелами; самые смелые подбежали к слонам, желая срубить им хоботы и съесть слоновую кость.
  Однако несколько балеарских пращников, которые зашли за угол дворца, чтобы удобнее было грабить, были остановлены высоким барьером, сделанным из индийского тростника. Они перерезали ремни своими кинжалами, а затем оказались под фасадом, обращенным к Карфагену, в другом саду, полном подстриженной растительности. Ряды белых цветов, следующих друг за другом в правильной последовательности, образовывали длинные параболы, похожие на звездные ракеты на лазурной земле. Мрачные кусты источали теплые и сладкие ароматы. Там были стволы деревьев, вымазанные киноварью, которые напоминали колонны, залитые кровью. В центре стояли двенадцать пьедесталов, каждый из которых поддерживал большой стеклянный шар, и эти полые сферы были смутно наполнены красноватыми огоньками, похожими на огромные и все еще трепещущие глазные яблоки. Солдаты освещали себя факелами, спотыкаясь на склоне с глубоко обработанной почвой.
  Но они увидели небольшое озеро, разделенное на несколько бассейнов стенами из голубых камней. Волна была такой прозрачной, что пламя факелов трепетало в ней на самом дне, на ложе из белой гальки и золотистой пыли. Она начала пузыриться, мимо проплыли светящиеся блестки, и у поверхности появились огромные рыбы с драгоценными камнями во рту.
  Солдаты со смехом просунули пальцы в жабры и поднесли их к столам. Это были рыбы семейства Барка, и все они произошли от тех изначальных лотов, которые высидели мистическое яйцо, в котором была скрыта богиня. Мысль о святотатстве разожгла жадность наемников; они быстро поднесли огонь к нескольким медным вазам и развлекались, наблюдая за прекрасными рыбками, барахтающимися в кипящей воде.
  Поток солдат продолжался. Они больше не боялись. Они снова начали пить. Их рваные туники промокли от духов, которые крупными каплями стекали с их лбов, и, упершись обоими кулаками в столы, которые, как им казалось, раскачивались, как корабли, они вращали своими огромными пьяными глазами по сторонам, пожирая взглядом то, что не могли взять. Другие ходили среди блюд на пурпурных скатертях, разбивая ногами табуретки из слоновой кости и склянки из тирского стекла вдребезги. Песни смешивались с предсмертным хрипом рабов, умирающих среди разбитых чаш. Они требовали вина, мяса, золота. Они звали женщин. Они бредили на сотне языков. Некоторые думали, что они находятся в паровых банях из-за пара, который клубился вокруг них, или же, завидев листву, воображали, что они на охоте, и бросались на своих товарищей, как на диких зверей. Пожар охватил все деревья, одно за другим, и высокие зеленые заросли мха, испускавшие длинные белые спирали, были похожи на вулканы, начинающие дымиться. Шум усилился; раненые львы зарычали в тени.
  В одно мгновение самая высокая терраса дворца осветилась, центральная дверь открылась, и на пороге появилась женщина, сама дочь Гамилькара, одетая в черное. Она спустилась по первой лестнице, которая шла наискось вдоль первого этажа, затем по второму, третьему и остановилась на последней террасе у начала лестницы, ведущей на камбуз. Неподвижно, склонив голову, она смотрела на солдат.
  Позади нее, с каждой стороны, виднелись две длинные тени бледных мужчин, одетых в белые одежды с красной бахромой, которые ниспадали прямо к их ногам. У них не было ни бороды, ни волос, ни бровей. В руках, украшенных кольцами, они держали огромные лиры и пронзительными голосами пели гимн карфагенскому божеству. Это были жрецы-евнухи храма Танит, которых Саламбо часто вызывала к себе домой.
  Наконец она спустилась по камбузной лестнице. Жрецы последовали за ней. Она вошла в кипарисовую аллею и медленно прошла между столиками капитанов, которые несколько отступили назад, провожая ее взглядом.
  Ее волосы, припудренные фиолетовым песком и уложенные в виде башни по моде ханаанских дев, увеличивали ее рост. Жемчужные пряди были приколоты к ее вискам и ниспадали на уголки рта, который был таким же розовым, как наполовину раскрытый гранат. На груди у нее была коллекция светящихся камней, их пестрота имитировала чешую мурены. Ее руки были украшены бриллиантами и обнажены из туники без рукавов, украшенной красными цветами на совершенно черном фоне. Между лодыжек у нее была продета золотая цепочка, регулировавшая ее походку, а ее просторная темно-фиолетовая мантия, сшитая из неизвестного материала, волочилась за ней, создавая, так сказать, при каждом шаге широкую волну, которая следовала за ней.
  Время от времени жрецы наигрывали приглушенные аккорды на своих лирах, и в перерывах между музыкой можно было услышать позвякивание маленькой золотой цепочки и размеренный перестук ее сандалий из папируса.
  С ней еще никто не был знаком. Было известно только, что она вела уединенный образ жизни, занимаясь благочестивыми делами. Несколько солдат видели ее ночью на вершине своего дворца, преклонившей колени перед звездами среди вихрей от зажженных сковородок с благовониями. Это луна сделала ее такой бледной, и было что-то от богов, что окутывало ее, как тонкий пар. Казалось, ее глаза смотрят далеко за пределы земного пространства. На ходу она склоняла голову, а в правой руке держала маленькую лиру из черного дерева.
  Они услышали, как она прошептала:
  “ Мертвы! Все мертвы! Вы больше не будете послушны моему голосу, как тогда, когда, сидя на берегу озера, я бросал вам в рот арбузные семечки! Тайна Танит таилась в глубине твоих глаз, которые были прозрачнее, чем капли рек”. И она назвала их по именам, которые были названиями месяцев— “Сив! Сиван! Tammouz, Eloul, Tischri, Schebar! Ах! сжалься надо мной, богиня!”
  Солдаты столпились вокруг нее, не понимая, что она говорит. Они удивились ее наряду, но она окинула их всех долгим испуганным взглядом, затем втянула голову в плечи и, размахивая руками, несколько раз повторила:
  “ Что ты наделал? что ты наделал?
  “ И все же у вас были хлеб, и мясо, и масло, и весь малобатрум из амбаров для вашего удовольствия! Я пригнала быков из Гекатомпила; я послала охотников в пустыню! Ее голос сорвался, щеки побагровели. Она добавила: “Скажи на милость, где ты сейчас?" В завоеванном городе или во дворце повелителя? И какого повелителя? Гамилькар суффет, мой отец, слуга Ваалов! Это он отобрал у Лутация твое оружие, теперь обагренное кровью его рабов! Знаешь ли ты в своих землях кого-нибудь более искусного в ведении сражений? Смотри! ступени нашего дворца устланы нашими победами! Ах! не останавливайся! сожги это! Я унесу с собой гения моего дома, моего черного змея, дремлющего вон там, на листьях лотоса! Я свистну, и он последует за мной, и если я сяду на галеру, он помчится вслед за моим кораблем по пене волн”.
  Ее нежные ноздри затрепетали. Она пощипала ногтями драгоценные камни на своей груди. Ее глаза опустились, и она продолжила:
  “ Ах! бедный Карфаген! жалкий город! У тебя больше нет защиты от сильных людей прежних дней, которые отправлялись за океаны, чтобы строить храмы на их берегах. Все земли трудились вокруг тебя, и морские равнины, вспаханные твоими веслами, качались от твоих урожаев”. Затем она начала петь о приключениях Мелькарта, бога сидонийцев и отца ее семьи.
  Она рассказала о восхождении на горы Эрсифонии, путешествии в Тартесс и войне против Масисабала, чтобы отомстить за царицу змей:
  Он погнался за женщиной-чудовищем, чей хвост струился по опавшим листьям, как серебряный ручей, до самого леса и вышел на равнину, где женщины с драконьими головами сидели вокруг большого костра, выпрямившись на концах своих хвостов. Кроваво-красная луна сияла в бледном круге, и их алые языки, раздвоенные, как рыбацкие гарпуны, тянулись, извиваясь, к самому краю пламени ”.
  Затем Саламбо, не останавливаясь, рассказала, как Мелькарт, победив Масисабала, водрузил ее отрубленную голову на нос своего корабля. “При каждом ударе волн она погружалась в пену, но солнце бальзамировало ее; она стала тверже золота; тем не менее глаза не переставали плакать, и слезы постоянно капали в воду”.
  Все это она пропела на древнем ханаанском наречии, которого варвары не понимали. Они спрашивали друг друга, что она хотела сказать им теми устрашающими жестами, которые сопровождали ее речь, и, взобравшись вокруг нее на столы, кровати и ветви платана, они пытались с открытыми ртами и вытянутыми шеями уловить смутные истории, витающие перед их воображением сквозь полумрак теогоний, подобно призракам, окутанным облаками.
  Только безбородые жрецы понимали Саламбо; их морщинистые руки, перебиравшие струны лир, дрожали, и время от времени они извлекали заунывный аккорд; ибо, будучи слабее старых женщин, они дрожали одновременно от мистического волнения и от страха, внушаемого мужчинами. Варвары не обращали на них внимания, но постоянно прислушивались к песне девы.
  Никто не смотрел на нее так, как молодой нумидийский вождь, которого посадили за капитанский стол среди солдат его собственного народа. Его пояс так ощетинился дротиками, что образовал выпуклость на его просторном плаще, который был застегнут на висках кожаным шнурком. Ткань разошлась в стороны, упав ему на плечи, и окутала его лицо тенью, так что были видны только огни двух неподвижных глаз. Он оказался на пиру случайно, его отец поселил его в семье Барка, согласно обычаю, по которому короли обычно посылали своих детей в дома великих, чтобы проложить путь для союзов; но Нарр Гавас прожил там шесть месяцев, до сих пор не видя Саламбо, и теперь, сидя на корточках, положив голову на рукояти своих дротиков, он наблюдал за ней с расширенными ноздрями, как леопард, притаившийся среди бамбука.
  По другую сторону столов сидел ливиец колоссального роста с короткими черными вьющимися волосами. На нем была только военная куртка, медные пластины которой портили пурпур кушетки. На волосатой груди запуталось ожерелье из серебряных лун. Его лицо было испачкано брызгами крови; он опирался на левый локоть с улыбкой на большом открытом рту.
  Саламбо отказалась от священного ритма. С женской утонченностью она одновременно использовала все диалекты варваров, чтобы успокоить их гнев. С греками она говорила по-гречески; затем она обратилась к лигурийцам, кампанцам, неграм, и, слушая ее, каждый снова находил в ее голосе сладость своей родной земли. Теперь она, увлеченная воспоминаниями о Карфагене, пела о древних битвах с Римом; они аплодировали. Она воспламенилась при виде блеска обнаженных мечей и громко закричала, простирая руки. Ее лира упала, она замолчала; и, прижав обе руки к сердцу, она несколько минут оставалась с закрытыми веками, наслаждаясь волнением всех этих мужчин.
  Ливиец Мато наклонился к ней. Невольно она приблизилась к нему и, движимая благодарной гордостью, налила ему вина в золотую чашу, чтобы умиротворить армию.
  - Пей! - сказала она.
  Он взял чашу и уже подносил ее к губам, когда галл, тот самый, которого ранил Гиско, ударил его по плечу, в то время как он в веселой манере отпускал шутки на своем родном языке. Спендий был недалек от истины и вызвался истолковать их.
  - Говори! - приказал Мато.
  “Боги хранят тебя; ты станешь богатой. Когда состоится свадьба?”
  - Какое бракосочетание?
  “Твой! ибо у нас, - сказал галл, - когда женщина поит солдата, это означает, что она предлагает ему свое ложе.
  Он еще не закончил, когда Нар Гавас одним прыжком выхватил из-за пояса дротик и, упершись правой ногой в край стола, метнул его в Мато.
  Дротик просвистел среди чаш и, пронзив руку ливийца, так крепко пригвоздил ее к ткани, что древко задрожало в воздухе.
  Мато быстро выхватил его; но он был безоружен и наг; наконец он поднял перегруженный стол обеими руками и швырнул его в Нар Гаваса, в самый центр толпы, которая бросилась между ними. Солдаты и нумидийцы прижались друг к другу так близко, что не могли обнажить мечи. Мато двинулся вперед, нанося сильные удары головой. Когда он поднял ее, Нар Гавас исчез. Он поискал его глазами. Саламбо тоже исчезла.
  Затем, устремив взгляд на дворец, он заметил, что красная дверь с черным крестом закрывается далеко вверху, и бросился прочь.
  Они видели, как он пробежал между носами галер, а затем снова появился на трех лестницах, пока не достиг красной двери, о которую ударился всем телом. Тяжело дыша, он прислонился к стене, чтобы не упасть.
  Но какой-то человек последовал за ним, и в темноте, поскольку огни пиршества были скрыты углом дворца, он узнал Спендия.
  - Убирайся! - сказал он.
  Раб, не отвечая, начал рвать зубами свою тунику; затем, опустившись на колени рядом с Мато, он нежно взял его за руку и ощупал ее в тени, чтобы обнаружить рану.
  
  При свете луны, которая в это время скользила между облаками, Спендий увидел зияющую рану посередине руки. Он покрутил в руках кусок материи, но тот раздраженно сказал: “Оставь меня! оставь меня!”
  “О нет!” - ответил раб. “Ты освободил меня из эргастула. Я твой! ты мой господин! приказывай мне!”
  Мато обошел террасу, задевая стены. При каждом шаге он прислушивался, заглядывая в тихие покои сквозь щели между позолоченными камышами. Наконец он остановился с выражением отчаяния на лице.
  “Послушай!” - сказал ему раб. “О! не презирай меня за мою слабость! Я жил во дворце. Я могу извиваться, как гадюка, сквозь стены. Идем! в Комнате Предков под каждой каменной плитой находится слиток золота; подземный ход ведет к их гробницам”.
  “ Ну! какое это имеет значение? - сказал Мато.
  Спендий промолчал.
  Они были на террасе. Огромная масса теней простиралась перед ними, выглядя так, словно в ней были расплывчатые скопления, похожие на гигантские волны черного и окаменевшего океана.
  Но на Востоке поднималась светящаяся полоса; далеко внизу, слева, каналы Мегары начинали окрашивать зелень садов своими белыми извилинами. Конические крыши семиугольных храмов, лестницы, террасы и крепостные валы постепенно вырисовывались на бледной заре; пояс белой пены колыхался вокруг Карфагенского полуострова, в то время как изумрудное море казалось свернувшимся в утренней свежести. Затем, когда розовое небо стало больше, высокие дома, склонившиеся над пологой почвой, встали на дыбы и сгрудились, как стадо черных коз, спускающихся с гор. Пустынные улицы удлинились; пальмы, росшие тут и там на стенах, были неподвижны; наполненные до краев цистерны казались серебряными ведрами, затерянными во дворах; маяк на мысе Гермеум начинал бледнеть. Лошади Эшмуна, на самой вершине Акрополя, в кипарисовом лесу, почувствовав приближение света, поставили копыта на мраморный парапет и заржали навстречу солнцу.
  Оно появилось, и Спендий с криком воздел руки.
  Все вокруг залилось красным, ибо бог, словно раздирая самого себя, теперь в полную силу изливал на Карфаген золотой дождь из своих вен. Носы галер сверкали, крыша Хамона, казалось, была вся объята пламенем, в то время как далеко внутри храмов, двери которых открывались, виднелись отблески света. Большие колесницы, прибывшие из деревни, катили колесами по каменным плитам улиц. По пандусам спускались дромадеры, нагруженные багажом. Менялы возвели пятиэтажки своих лавок на перекрестке дорог, взлетели аисты, затрепетали белые паруса. В лесу Танит можно было услышать пение священных куртизанок, а на Маппалианском мысе начали дымить печи для обжига глиняных гробов.
  Спендий перегнулся через террасу; зубы его стучали, и он повторял:
  “ Ах! да —да, хозяин! Я понимаю, почему вы только что с презрением отнеслись к разграблению дома.
  Мато выглядел так, словно его только что разбудил шипящий голос, и, казалось, он ничего не понимал. Спендий продолжил:
  “ Ах! какие богатства! а у людей, которые ими владеют, нет даже стали, чтобы защитить их!
  Затем, указывая вытянутой правой рукой на нескольких человек, которые ползали по песку возле мола в поисках золотой пыли:
  “Смотри! - сказал он ему. - Республика подобна этим негодяям: склонившись на краю океана, она протягивает свои жадные руки ко всем берегам, и шум волн так наполняет ее слух, что она не слышит за своей спиной поступи каблука повелителя!”
  Он отвел Мато совсем на другой конец террасы и показал ему сад, где солдатские мечи, развешанные на деревьях, сверкали на солнце, как зеркала.
  “ Но здесь есть сильные люди, чья ненависть возбуждена! и ничто не связывает их с Карфагеном - ни семьи, ни клятвы, ни боги!”
  Мато остался стоять, прислонившись к стене; Спендий подошел ближе и продолжал тихим голосом:
  “ Ты понимаешь меня, солдат? Мы должны ходить в пурпурных одеждах, как сатрапы. Мы должны купаться в благовониях; и у меня, в свою очередь, должны быть рабы! Разве ты не устал спать на твердой земле, пить лагерный уксус и постоянно слышать звук трубы? Но ты отдохнешь позже, не так ли? Когда они снимут с тебя кирасу, чтобы бросить твой труп стервятникам! или, возможно, слепой, хромой и слабый, ты будешь ходить, опираясь на палку, от двери к двери, чтобы рассказывать о своей юности продавцам маринадов и маленьким детям. Вспомните всю несправедливость ваших вождей, лагеря в снегу, марши под солнцем, тиранию дисциплины и вечную угрозу креста! И после всех этих страданий они подарили тебе почетное ожерелье, как вешают пояс с колокольчиками на грудь ослу, чтобы оглушить его в пути и не дать ему почувствовать усталость. Такой человек, как ты, храбрее Пирра! Если бы ты только пожелал этого! Ах! как счастливы вы будете в больших прохладных залах, под звуки лир, лежа на цветах, с женщинами и шутами! Не говорите мне, что это предприятие невыполнимо. Разве наемники уже не овладели Региумом и другими укрепленными местами в Италии? Кто может вам помешать? Гамилькар в отъезде; народ ненавидит богатых; Гиско ничего не может поделать с окружающими его трусами. Командуй ими! Карфаген наш, давайте обрушимся на него!”
  “ Нет! ” сказал Мато. “ проклятие Молоха тяготеет надо мной. Я почувствовал это в ее глазах, и только сейчас я увидел черного барана, отступающего в храме”. Оглядевшись, он добавил: “Но где она?”
  Тогда Спендий понял, что им овладело сильное беспокойство, и не осмелился заговорить снова.
  Деревья позади них все еще дымились; время от времени с их почерневших ветвей падали наполовину сгоревшие туши обезьян прямо посреди тарелок. Пьяные солдаты храпели с открытыми ртами рядом с трупами, а те, кто не спал, опустили головы, ослепленные дневным светом. Утоптанная земля была скрыта под красными пятнами. Слоны просунули окровавленные хоботы между кольями своих загонов. В открытых амбарах виднелись мешки с просыпанной пшеницей, под воротами стояла густая вереница колесниц, наваленных варварами, а павлины, сидевшие на кедрах, распускали хвосты и начинали громко кричать.
  Неподвижность Мато, однако, поразила Спендия; он был еще бледнее, чем недавно, и следил за чем-то на горизонте неподвижными глазами, опершись обоими кулаками о край террасы. Спендий присел на корточки и так наконец обнаружил то, на что смотрел. Вдалеке в пыли на дороге в Утику вращалось золотое пятнышко; это была ступица колесницы, запряженной двумя мулами; на конце шеста бежал раб, держа их под уздцы. В колеснице сидели две женщины. Гривы животных были убраны между ушами по персидской моде под сетку из голубого жемчуга. Спендий узнал их и сдержал крик.
  Большая вуаль развевалась на ветру.
  OceanofPDF.com
  Глава II
   НА СИККЕ
  Содержание
  Через два дня наемники покинули Карфаген.
  Каждый из них получил по золотой монете с условием, что они отправятся в лагерь на Сикке, и им было сказано со всевозможными ласками:
  “Вы спасители Карфагена! Но вы заморите его голодом, если останетесь там; он станет неплатежеспособным. Уходите! Республика позже будет благодарна вам за всю эту снисходительность. Мы собираемся немедленно взимать налоги; ваше жалованье будет выплачено в полном объеме, и будут снаряжены галеры, чтобы доставить вас обратно в ваши родные земли”.
  Они не знали, что ответить на все эти разговоры. Эти люди, привыкшие к войне, были утомлены пребыванием в городе; убедить их было трудно, и люди взобрались на стены, чтобы посмотреть, как они уходят.
  Они дефилировали по улице Хамона и воротам Цирты, пелмеллу, лучники с гоплитами, военачальники с солдатами, лузитанцы с греками. Они маршировали смелым шагом, гремя тяжелыми котурнами по камням мостовой. Их доспехи были помяты катапультой, а лица почернели от ожогов сражений. Хриплые крики вырывались из их толстых когтей, изодранные кольчуги хлопали по навершиям мечей, а сквозь дыры в меди виднелись их обнаженные конечности, устрашающие, как боевые машины. Сариссы, топоры, копья, войлочные шапки и бронзовые шлемы - все взмахнуло одним движением. Они заполнили улицу настолько густо, что стены потрескались, и длинная масса вооруженных солдат растеклась между высокими, вымазанными битумом домами высотой в шесть этажей. За железными или тростниковыми решетками женщины с закрытыми головами молча наблюдали за проходящими варварами.
  Террасы, укрепления и стены были скрыты под толпой карфагенян, одетых в черные одежды. Туники моряков казались каплями крови среди темной толпы, а почти обнаженные дети, чья кожа блестела под медными браслетами, жестикулировали в листве колонн или среди ветвей пальмы. Некоторые из Древних были размещены на платформе башен, и люди не знали, почему персонаж с длинной бородой стоит в такой мечтательной позе то тут, то там. Он появился вдалеке на фоне неба, расплывчатый, как призрак, и неподвижный, как камень.
  Всех, однако, угнетала одна и та же тревога; опасались, что варвары, видя себя такими сильными, могут захотеть остаться. Но они уходили с такой доброй верой, что карфагеняне осмелели и смешались с солдатами. Они осыпали их протестами и объятиями. Некоторые с преувеличенной вежливостью и дерзким лицемерием даже пытались убедить их не покидать город. Они бросали им духи, цветы и серебряные монеты. Они дали им амулеты, отвращающие болезни; но они трижды плюнули на них, чтобы привлечь смерть, или вложили в них шерсть шакала, чтобы вселить трусость в их сердца. Вслух они взывали к благосклонности Мелькарта, а шепотом - к его проклятию.
  Затем появилась толпа с поклажей, вьючными животными и отставшими. Больные стонали на спинах дромадеров, в то время как другие ковыляли, опираясь на сломанные пики. Пьяницы несли кожаные бутылки, жадные куски мяса, лепешки, фрукты, масло, завернутые в фиговые листья, и снег в полотняных мешочках. Некоторых можно было увидеть с зонтиками в руках и попугаями на плечах. За ними следовали мастифы, газели и пантеры. Женщины ливийской расы, сидевшие верхом на ослах, проклинали негритянок, которые оставили лупанарии Малки ради солдат; многие из них кормили грудью детей, подвешенных к груди на кожаных ремешках. Мулов подгоняли острием меча, их спины сгибались под грузом палаток, в то время как было много слуг и водоносов, истощенных, измученных лихорадкой и грязных от паразитов, отбросов карфагенского населения, которые примкнули к варварам.
  Когда они прошли, ворота за ними закрылись, но люди не спустились со стен. Вскоре армия распространилась по всей ширине перешейка.
  Она разделилась на неравные массы. Затем копья показались похожими на высокие травинки, и, наконец, все исчезло в облаке пыли; те из солдат, кто оглянулся на Карфаген, теперь могли видеть только его длинные стены с пустыми зубцами, вырисовывающимися на фоне неба.
  Затем варвары услышали громкий крик. Они думали, что кто-то из них (ибо они не знали своего числа) остался в городе и развлекался тем, что грабил храм. Они долго смеялись над этой мыслью, а затем продолжили свой путь.
  Они обрадовались, обнаружив, что, как и в прежние дни, маршируют все вместе по открытой местности, и кто-то из греков запел старую песню мамертинцев:
  “Своим копьем и мечом я пашу и жну; я хозяин в доме! Обезоруженный человек падает к моим ногам и называет меня Господином и Великим Королем”.
  Они кричали, они прыгали, самые веселые начали рассказывать истории; время их страданий прошло. Когда они прибыли в Тунис, некоторые из них заметили, что пропал отряд балеарских пращников. Они, несомненно, были недалеко, и на них больше не обращали внимания.
  Одни разошлись по домам, другие разбили лагерь у подножия стен, а горожане вышли поболтать с солдатами.
  В течение всей ночи на горизонте в направлении Карфагена горели костры; свет гигантскими факелами растекался по неподвижному озеру. Никто в армии не мог сказать, какой праздник отмечается.
  На следующий день варвары прошли через местность, покрытую возделанными культурами. Владения патрициев сменяли друг друга вдоль границы маршрута; ручьи текли через пальмовые рощи; тянулись длинные зеленые ряды оливковых деревьев; в ущельях холмов плавали розовые испарения, а позади вздымались голубые горы. Дул теплый ветер. По широким листьям кактуса ползали хамелеоны.
  Варвары сбавили скорость.
  Они шли отдельными отрядами или отставали друг от друга на большие промежутки времени. Они ели виноград по краям лоз. Они лежали на траве и ошеломленно смотрели на большие, искусственно закрученные бычьи рога, на овец, одетых в шкуры для защиты шерсти, на борозды, пересекающие одна другую, образуя ромбы, на лемехи плугов, похожие на корабельные якоря, на гранатовые деревья, политые сильфием. Такое богатство почвы и такие изобретения мудрости ослепили их.
  Вечером они растянулись на палатках, не разворачивая их, и, засыпая, с сожалением думали о пиршестве Гамилькара, обратив лица к звездам.
  В середине следующего дня они остановились на берегу реки, среди зарослей розовых кустов. Затем они быстро отбросили в сторону копья, щиты и пояса. Они с криками купались и набирали воду в свои шлемы, в то время как другие пили, лежа на животах, и все это посреди вьючных животных, поклажа которых ускользала от них.
  Спендий, сидевший на верблюде, украденном в парках Гамилькара, заметил Мато издали: рука его была прижата к груди, голова непокрыта, он наклонился, поил своего мула и смотрел, как течет вода. Спендий немедленно побежал сквозь толпу, зовя его: “Учитель! учитель!”
  Мато лишь скупо поблагодарил его за благословения, но Спендий не обратил на это внимания и зашагал за ним, время от времени бросая беспокойные взгляды в сторону Карфагена.
  Он был сыном греческого ритора и кампанской проститутки. Сначала он разбогател, торгуя женщинами; затем, разоренный кораблекрушением, он воевал против римлян вместе с пастухами Самния. Его схватили и он сбежал; его поймали снова, и он работал в каменоломнях, задыхался в паровых банях, кричал под пытками, прошел через руки многих мастеров и испытал все виды безумия. Наконец, однажды, в отчаянии, он бросился в море с борта триремы, на которой работал веслом. Несколько матросов Гамилькара подобрали его при смерти и доставили в мегарский эргастул в Карфагене. Но поскольку беглецов должны были вернуть римлянам, он воспользовался неразберихой, чтобы бежать вместе с солдатами.
  В течение всего похода он оставался рядом с Мато; он приносил ему еду, помогал спешиться и вечером расстилал ковер у него под головой. Мато, наконец, был тронут этим вниманием и мало-помалу разомкнул губы.
  Он родился в Сиртийском заливе. Отец взял его с собой в паломничество в храм Амона. Затем он охотился на слонов в лесах Гараманта. Впоследствии он поступил на службу к Карфагену. Он был назначен тетрархом при взятии Дрепанума. Республика задолжала ему четырех лошадей, двадцать три медимни пшеницы и зимнее жалованье. Он боялся богов и хотел умереть на своей родной земле.
  Спендий рассказал ему о своих путешествиях, о народах и храмах, которые он посетил. Он умел многое: мастерить сандалии, копья для кабанов и сети; он умел приручать диких зверей и готовить рыбу.
  Иногда он прерывал себя и издавал хриплый крик из глубины своего горла; мул Мато ускорял шаг, и другие спешили за ними, и тогда Спендий начинал снова, хотя все еще терзался агонией. Наконец, к вечеру четвертого дня это прекратилось.
  Они шли бок о бок справа от армии по склону холма; под ними простиралась равнина, терявшаяся в ночных испарениях. Шеренги солдат тоже дефилировали внизу, образуя волнообразные очертания в тени. Время от времени они пролетали над возвышенностями, освещенными луной; тогда на остриях копий дрожали звезды, шлемы на мгновение мерцали, все исчезало, и постоянно появлялись другие. Вдалеке заблеяли испуганные стада, и что-то бесконечно сладкое, казалось, опустилось на землю.
  Спендий, запрокинув голову и полузакрыв глаза, глубокими вздохами вдыхал свежесть ветра; он раскинул руки, шевеля пальцами, чтобы лучше чувствовать заботы, охватившие его тело. Надежда на месть вернулась к нему и увлекла его. Он прижал руку ко рту, чтобы сдержать рыдания, и, полуобморочный от опьянения, выпустил недоуздок своего верблюда, который двигался длинными, ровными шагами. Мато снова впал в свою прежнюю меланхолию; его ноги свисали до земли, и трава непрерывно шелестела, ударяясь о его колени.
  Однако путешествие продолжалось, так и не подойдя к концу. На краю равнины они всегда достигали плато округлой формы; затем они снова спускались в долину, и горы, которые, казалось, закрывали горизонт, по мере приближения к ним как бы удалялись со своих позиций. Время от времени среди зелени тамарисков появлялась река, которая терялась за поворотом холмов. Иногда огромная скала возвышалась, как нос корабля или пьедестал какого-нибудь исчезнувшего колосса.
  Через равные промежутки времени они встречали маленькие четырехугольные храмы, которые служили остановками для паломников, направлявшихся на Сикку. Они были закрыты, как гробницы. Ливийцы нанесли сильные удары по дверям, чтобы те открылись. Но никто внутри не отреагировал.
  Затем культивация стала более редкой. Внезапно они вышли на песчаные полосы, ощетинившиеся колючими зарослями. Среди камней паслись стада овец; женщина с голубой шерстью на поясе наблюдала за ними. Она с криком бросилась бежать, когда увидела среди камней солдатские пики.
  Они шли по чему-то вроде большого прохода, окаймленного двумя цепочками красноватых холмов, когда их ноздри уловили тошнотворный запах, и им показалось, что на верхушке рожкового дерева они увидели нечто необычное: над листьями возвышалась львиная голова.
  Они побежали туда. Это был лев, все четыре конечности которого были привязаны к кресту, как у преступника. Его огромная морда упала на грудь, а две передние лапы, наполовину скрытые пышной гривой, были широко раскинуты, как крылья птицы. Его ребра по отдельности выступали под вздувшейся кожей; его задние лапы, которые были пригвождены друг к другу, были несколько приподняты, а черная кровь, струившаяся по волосам, собралась в сталактиты на конце хвоста, который свисал совершенно прямо вдоль креста. Солдаты вокруг веселились; они называли его консулом и римским гражданином и бросали ему в глаза камешки, чтобы отогнать мошек.
  Но через сотню шагов они увидели еще два, а затем внезапно появился длинный ряд крестов со львами. Некоторые были мертвы так давно, что у дерева не осталось ничего, кроме остатков их скелетов; у других, наполовину объеденных, челюсти были искривлены в ужасных гримасах; были и огромные; древки крестов согнулись под ними, и они раскачивались на ветру, в то время как стаи ворон непрерывно кружили в воздухе над их головами. Именно так карфагенские крестьяне мстили за себя, поймав дикого зверя; они надеялись таким примером устрашить остальных. Варвары перестали смеяться и надолго погрузились в изумление. “Что это за народ, - думали они, - который развлекается тем, что распинает львов!”
  Кроме того, они были, особенно мужчины Севера, смутно встревожены и уже больны. Они раздирали себе руки дротиками алоэ; огромные комары жужжали у них в ушах, а в армии разразилась дизентерия. Они устали оттого, что еще не видели Сикку. Они боялись заблудиться и попасть в пустыню, страну песков и ужасов. Многие даже не желали продвигаться дальше. Другие отправились обратно в Карфаген.
  Наконец, на седьмой день, после долгого следования вдоль подножия горы, они резко повернули направо, и тогда показалась линия стен, опирающихся на белые скалы и сливающихся с ними. Внезапно весь город поднялся; синие, желтые и белые покрывала колыхнулись на стенах в красноватом свете вечера. Это были жрицы Танит, которые поспешили сюда, чтобы встретить мужчин. Они стояли в ряд вдоль крепостного вала, ударяя в табурины, играя на лирах и потрясая кроталами, в то время как лучи солнца, садившегося позади них в горах Нумидии, пробивались между струнами их лир, к которым были протянуты их обнаженные руки. Время от времени их инструменты внезапно замолкали, и вырывался крик - резкий, стремительный, неистовый, непрерывный, что-то вроде лая, который они издавали, ударяя языком по обоим уголкам рта. Другие, более неподвижные, чем Сфинкс, опирались на локти, подперев подбородки руками, и устремляли свои огромные черные глаза на поднимающуюся армию.
  Хотя Сикка была священным городом, она не могла вместить такое множество людей; один только храм со всеми его принадлежностями занимал половину его площади. Соответственно, варвары вольготно устроились на равнине; те, кто был дисциплинирован, служили в регулярных войсках, а остальные - в соответствии с национальностью или их собственными прихотями.
  Греки расставляли свои палатки из шкур параллельными рядами; иберийцы ставили свои брезентовые павильоны по кругу; галлы строили себе хижины из досок; ливийцы хижины из сухих камней, в то время как негры ногтями выдалбливали траншеи в песке для сна. Многие, не зная, куда идти, бродили среди багажа, а с наступлением темноты улеглись на землю в своих рваных плащах.
  Равнина, полностью ограниченная горами, простиралась вокруг них. Тут и там пальма склонялась над песчаным холмом, а сосны и дубы усеивали склоны пропастей; иногда грозовой дождь свисал с неба длинным шарфом, в то время как местность повсюду была все еще покрыта лазурью и безмятежностью; тогда теплый ветер гнал перед собой вихри пыли, и ручей каскадами низвергался с высот Сикки, где под золотой крышей на медных колоннах возвышался храм карфагенской Венеры, владычицы земли. Казалось, она наполняла его своей душой. В таких конвульсиях почвы, в таких колебаниях температуры и в таких играх света она проявляла экстравагантность своего могущества с красотой своей вечной улыбки. Горы на вершинах имели форму полумесяца; другие были похожи на женские груди, выставляющие напоказ свои набухшие груди, и варвары чувствовали тяжесть, которая была полна наслаждения, отягощая их усталость.
  Спендий купил раба на деньги, которые привез ему его верблюд. Целый день он проспал, растянувшись перед палаткой Мато. Часто он просыпался, думая во сне, что слышит свист ремней; с улыбкой он проводил руками по шрамам на ногах в том месте, где долгое время носили кандалы, а потом снова засыпал.
  Мато соглашался составить ему компанию, и, когда он выходил, Спендий сопровождал его, как ликтор, с длинным мечом на бедре; или, возможно, Мато небрежно клал руку на плечо собеседника, потому что Спендий был маленького роста.
  Однажды вечером, когда они вместе проходили по улицам лагеря, они увидели нескольких человек, закутанных в белые плащи; среди них был Нар Гавас, принц нумидийцев. Мато вздрогнул.
  - Твой меч! - крикнул он. - Я убью его!
  “ Не сейчас! ” остановил его Спендий. Нарр Гавас уже приближался к нему.
  Он поцеловал оба больших пальца в знак союза, ничем не выказав гнева, который испытал из-за пьянства на пиру; затем он пространно высказался против Карфагена, но не сказал, что привело его к варварам.
  “ Это было сделано для того, чтобы предать их или Республику? - Спрашивал себя Спендий; и так как он рассчитывал извлечь выгоду из любого беспорядка, то почувствовал благодарность Нарр'Гавасу за будущие вероломства, в которых тот его подозревал.
  Вождь нумидийцев остался среди наемников. Казалось, он хотел привязать Мато к себе. Он послал ему жирных козлят, золотой песок и страусовые перья. Ливиец, пораженный такими ласками, колебался, отвечать ли ему на них или прийти в ярость. Но Спендий успокоил его, и Мато позволил рабу управлять собой, оставаясь вечно нерешительным и в непреодолимом оцепенении, подобно тем, кто однажды выпил глоток, от которого им суждено умереть.
  Однажды утром, когда все трое отправились охотиться на львов, Нар Гавас спрятал кинжал в своем плаще. Спендий постоянно держался позади него, и когда они вернулись, кинжал не был обнажен.
  В другой раз Нар Гавас увел их далеко, до самых границ своего королевства. Они подошли к узкому ущелью, и Нар Гавас улыбнулся, заявив, что забыл дорогу. Спендий нашел ее снова.
  Но чаще всего Мато уходил на рассвете, меланхоличный, как предсказатель, бродить по окрестностям. Он растягивался на песке и оставался там неподвижным до вечера.
  Он консультировался со всеми прорицателями в армии, с теми, кто следит за змеиными следами, с теми, кто читает по звездам, и с теми, кто дышит на пепел мертвых. Он глотал гальбанум, сесели и яд гадюки, замораживающий сердце; негритянки, распевая при лунном свете варварские слова, кололи кожу его лба золотыми стилетами; он украшал себя ожерельями и амулетами; он по очереди призывал Баал-Хамона, Молоха, семерых кабиров, Танит и греческую Венеру. Он выгравировал имя на медной табличке и зарыл ее в песок у порога своей палатки. Спендий часто слышал, как он стонет и разговаривает сам с собой.
  Однажды ночью он зашел внутрь.
  Мато, голый, как труп, лежал на животе на львиной шкуре, закрыв лицо обеими руками; висячая лампа освещала его доспехи, прикрепленные к шесту палатки над его головой.
  “Ты страдаешь?” спросил его раб. “Что с тобой? Ответь мне?” И он потряс его за плечо, несколько раз позвав: “Хозяин! хозяин!”
  Наконец Мато поднял на него большие встревоженные глаза.
  “ Послушай! - сказал он тихим голосом, приложив палец к губам. “ Это гнев богов! Дочь Гамилькара преследует меня! Я боюсь ее, Спендий! Он крепко прижался к его груди, как ребенок, напуганный призраком. “ Поговори со мной! Я болен! Я хочу выздороветь! Я перепробовал все! Но ты, ты, может быть, знаешь каких-нибудь более сильных богов или какое-нибудь непреодолимое заклинание?
  - С какой целью? - спросил Спендий.
  Ударив себя обоими кулаками по голове, он ответил:
  - Чтобы избавить меня от нее!
  Затем, разговаривая сам с собой с долгими паузами, он сказал:
  “Я, без сомнения, жертва какого-то холокоста, который она пообещала богам? — Она крепко держит меня цепью, которую люди не могут видеть. Если я иду, это она приближается; когда я останавливаюсь, она отдыхает! Ее глаза обжигают меня, я слышу ее голос. Она окружает меня, она проникает в меня. Мне кажется, что она стала моей душой!
  “И все же между нами как бы невидимые волны безграничного океана! Она далеко и совершенно недоступна! Великолепие ее красоты образует вокруг нее облако света, и временами мне кажется, что я никогда ее не видел — что ее не существует - и что все это сон!”
  Так плакал Мато в темноте; варвары спали. Спендий, глядя на него, вспомнил молодых людей, которые когда—то умоляли его с золотыми футлярами в руках, когда он водил свое стадо куртизанок по городам; чувство жалости тронуло его, и он сказал:
  Будь сильным, мой господин! Призови свою волю и не взывай больше к богам, ибо они не отворачиваются от криков людей! Рыдаешь, как трус! И тебя не унижает, что женщина может причинить тебе столько страданий?”
  “Разве я ребенок?” спросил Мато. “Ты думаешь, меня трогают их лица и песни?" Мы держали их в Дрепануме, чтобы они подметали наши конюшни. Я обнимал их во время штурмов, под рушащимися потолками и пока катапульта все еще вибрировала! — Но она, Спендий, она!”
  Раб перебил его:
  — Если бы она не была дочерью Ганнона ...
  “ Нет! ” воскликнул Мато. “ У нее нет ничего общего с дочерьми других мужчин! Видели ли вы ее огромные глаза под густыми бровями, подобные солнцам под триумфальными арками? Подумайте: когда она появилась, все факелы побледнели. Ее обнаженная грудь то тут, то там просвечивала сквозь бриллианты ожерелья; за ее спиной вы ощущали как бы благоухание храма, и все ее существо излучало что-то слаще вина и ужаснее смерти. Однако она шла, а потом остановилась.
  Он так и остался стоять с разинутым ртом, опустив голову и вытаращив глаза.
  “ Но я хочу ее! Она нужна мне! Я умираю за нее! Я испытываю безумную радость при мысли о том, что заключу ее в свои объятия, и все же я ненавижу ее, Спендий! Я хотел бы избить ее! Что же делать? У меня есть намерение продать себя и стать ее рабом! ТЫ был таким! Ты смог увидеть ее; расскажи мне о ней! Каждую ночь она поднимается на террасу своего дворца, не так ли? Ах! камни, должно быть, дрожат под ее сандалиями, а звезды склоняются, чтобы увидеть ее!”
  Он отшатнулся в совершенном бешенстве, с хрипом в горле, как у раненого быка.
  Затем Мато запел: “Он преследовал в лесу женщину-чудовище, чей хвост струился по опавшим листьям, как серебряный ручей”. И протяжными интонациями он подражал голосу Саламбо, в то время как его раскинутые руки были подобны двум легким пальцам на струнах лиры.
  На все утешения, предлагаемые Спендием, он повторял одни и те же слова; ночи они проводили в этих стенаниях и увещеваниях.
  Мато пытался утопить свои мысли в вине. После приступов опьянения он был еще более меланхоличен. Он попытался развлечься игрой в кости и потерял одну за другой золотые пластинки своего ожерелья. Его самого причислили к слугам Богини, но он спустился с холма, рыдая, как человек, возвращающийся с похорон.
  Спендий, напротив, стал более смелым и веселым. Его можно было видеть в зеленых тавернах, беседующим среди солдат. Он чинил старые кирасы. Он жонглировал кинжалами. Он ходил и собирал травы в полях для больных. Он был остроумен, ловок, полон изобретательности и красноречия; варвары привыкли к его услугам, и они полюбили его.
  Однако они ожидали посла из Карфагена, который привел бы им мулов, нагруженных корзинами с золотом; и всякий раз, начиная одни и те же вычисления заново, они выводили цифры пальцами на песке. Каждый заранее устраивал свою жизнь; у них будут наложницы, рабы, земли; другие намеревались зарыть свои сокровища или рискнуть ими на корабле. Но их раздражительность была вызвана отсутствием работы; между всадниками и пехотинцами, варварами и греками происходили постоянные споры, в то время как вокруг стоял нескончаемый гул пронзительных женских голосов.
  Каждый день сюда стекались люди, почти обнаженные, с травой на головах, защищавшей их от солнца; они были должниками богатых карфагенян и были вынуждены обрабатывать земли последних, но сбежали. Ливийцы хлынули сюда вместе с крестьянами, разоренными налогами, преступниками и злоумышленниками. Тогда орда торговцев, все торговцы вином и маслом, которые были в ярости от того, что им не платили, возложили вину на Республику. Спендий выступил против этого. Вскоре провизия иссякла, и пошли разговоры о том, чтобы двинуться всем войском на Карфаген и призвать римлян.
  Однажды вечером, во время ужина, послышались приближающиеся глухие потрескивающие звуки, и вдалеке среди неровностей почвы появилось что-то красное.
  Это были большие пурпурные подстилки, украшенные по углам страусовыми перьями. Хрустальные цепочки и гирлянды жемчуга бились о задернутые шторы. За ним следовали верблюды, звонившие в большие колокола, висевшие у них на груди, а вокруг них были всадники, от плеч до пят закованные в доспехи из золотой чешуи.
  Они остановились в трехстах шагах от лагеря, чтобы достать свои круглые щиты, широкие мечи и беотийские шлемы из футляров, которые несли за седлами. Некоторые остались с верблюдами, в то время как другие продолжили свой путь. Наконец появились эмблемы Республики, то есть посохи из синего дерева, оканчивающиеся лошадиными головами или еловыми шишками. Все варвары встали с аплодисментами; женщины бросились к гвардейцам Легиона и целовали им ноги.
  Носилки продвигались на плечах двенадцати негров, которые шли в ногу короткими, быстрыми шагами; они шли наугад направо или налево, стесняясь веревок от палаток, бродящих животных или треножников, на которых готовилась еда. Иногда толстая рука, унизанная кольцами, приоткрывала носилки, и хриплый голос произносил громкие упреки; тогда носильщики останавливались и шли через лагерь в другом направлении.
  Но пурпурные занавески были приподняты, и виднелась человеческая голова, бесстрастная и раздутая, покоившаяся на большой подушке; брови, похожие на дуги из черного дерева, сходились на концах; золотистая пыль искрилась в завитых волосах, а лицо было таким бледным, что казалось, его припудрили мраморной крошкой. Остальная часть тела была скрыта под шерстью, которой были набиты подстилки.
  В человеке, лежавшем так, солдаты узнали суффета Ганнона, того, чья небрежность привела к поражению в битве при Эгатийских островах; а что касается его победы при Гекатомпиле над ливийцами, то, даже если он и проявил милосердие, думали варвары, причиной тому была алчность, поскольку он продал всех пленников за свой счет, хотя и сообщил Республике об их смерти.
  После того как он некоторое время искал удобное место, откуда можно было бы обратиться с речью к солдатам, он подал знак; носилки остановились, и Ганнон, поддерживаемый двумя рабами, опустил свои шатающиеся ноги на землю.
  На нем были сапоги из черного войлока, расшитые серебряными лунами. Ноги его были обмотаны лентами, как у мумии, и плоть проступала сквозь складки полотна; живот выступал из-под алой куртки, прикрывавшей бедра; складки шеи ниспадали на грудь, как бычьи лапы; его туника, расписанная цветами, лопалась под мышками; на нем были шарф, пояс и просторный черный плащ с зашнурованными двойными рукавами. Но обилие его одежды, огромное ожерелье из голубых камней, золотые застежки и тяжелые серьги только делали его уродство еще более отвратительным. Его можно было бы принять за какого-нибудь большого идола, грубо высеченного в каменной глыбе, потому что бледная проказа, покрывавшая все его тело, придавала ему вид неподвижного существа. Однако его нос, крючковатый, как клюв стервятника, был сильно расширен, чтобы вдохнуть воздух, а маленькие глазки с приклеенными ресницами блестели жестким металлическим блеском. В руке он держал лопаточку из дерева алоэ, которой чесал кожу.
  Наконец два герольда протрубили в свои серебряные рога; шум утих, и Ганнон начал говорить.
  Он начал с восхваления богов и Республики; варвары должны поздравить себя с тем, что послужили ей. Но они должны были проявить больше благоразумия; времена были трудные: “а если у хозяина всего три оливки, разве не правильно, что он оставил две для себя?”
  Таким образом, старый суффет перемежал свою речь пословицами и извинениями, кивая головой, чтобы получить некоторое одобрение.
  Он говорил по-пунически, и те, кто окружал его (самые бдительные, которые поспешили туда без оружия), были кампанцами, галлами и греками, так что никто в толпе его не понял. Ганнон, заметив это, остановился и задумался, тяжело покачиваясь с ноги на ногу.
  Ему пришло в голову созвать военачальников; тогда его герольды прокричали приказ по-гречески, на языке, который со времен Ксантиппа использовался для командования в карфагенских армиях.
  Стражники разогнали толпу солдат ударами кнута, и вскоре прибыли командиры спартанских фаланг и начальники варварских когорт со знаками отличия своего ранга и в доспехах своего народа. Наступила ночь, по равнине разлилось великое смятение; тут и там горели костры; и солдаты продолжали переходить от одного к другому, спрашивая, в чем дело и почему суффет не раздал деньги?
  Он возлагал на военачальников бесконечные тяготы Республики. Ее казна была пуста. Дань Риму сокрушала ее. “Мы совершенно не знаем, что делать! Ее очень жаль!”
  Время от времени он растирал свои конечности лопаточкой из дерева алоэ или, возможно, прерывался, чтобы выпить птисан, приготовленный из золы ласки и спаржи, сваренных в уксусе, из серебряной чаши, которую подавал ему раб; затем он вытирал губы алой салфеткой и продолжал:
  “То, что раньше стоило шекель серебра, теперь стоит три шекеля золота, в то время как обработанные земли, заброшенные во время войны, ничего не приносят! Наши промыслы пурпуры почти прекратились, и даже жемчуг становится непомерно дорогим; у нас едва хватает мазей для служения богам! Что же касается блюд на столе, то я ничего не буду о них говорить; это катастрофа! Из-за нехватки галер у нас нет специй, а достать сильфий очень трудно из-за восстаний на киренийской границе. Сицилия, где раньше было так много рабов, теперь закрыта для нас! Только вчера я отдал за купальщицу и четырех поварят больше денег, чем когда-то отдавал за пару слонов!”
  Он развернул длинный лист папируса и, не пропуская ни единой цифры, прочел все расходы, понесенные правительством; столько-то было потрачено на ремонт храмов, мощение улиц, постройку судов, добычу кораллов, расширение Сисситии и на двигатели в рудниках в стране кантабрийцев.
  Но капитаны понимали по-пунически так же плохо, как и солдаты, хотя наемники приветствовали друг друга на этом языке. В армиях варваров обычно находилось несколько карфагенских офицеров в качестве переводчиков; после войны они спрятались, опасаясь мести, и Ганнон не подумал взять их с собой; его глухой голос тоже был унесен ветром.
  Греки, опоясанные железными поясами, напрягали слух, пытаясь разобрать его слова, в то время как горцы, покрытые мехом, как медведи, смотрели на него с недоверием или зевали, опираясь на свои дубинки с медными гвоздями. Беспечные галлы усмехались, тряся своими пышными шевелюрами, а люди пустыни слушали неподвижно, закутанные в свои одеяния из серой шерсти; другие продолжали приближаться сзади; стражники, раздавленные толпой, пошатывались на своих лошадях; негры протягивали горящие еловые ветки на расстоянии вытянутой руки; а рослый карфагенянин, сидевший верхом на травянистом холме, продолжал свою речь.
  Однако варвары теряли терпение; поднялся ропот, и каждый обращался к нему с апострофом. Ганнон жестикулировал лопаткой, а те, кто хотел, чтобы остальные замолчали, кричали еще громче, усиливая тем самым общий гам.
  Внезапно к ногам Ганнона подскочил человек невзрачной наружности, схватил трубу герольда, затрубил в нее, и Спендий (ибо это был он) объявил, что собирается сказать нечто важное. На это заявление, которое было быстро произнесено на пяти разных языках - греческом, латинском, галльском, ливийском и балеарском, капитаны, наполовину смеясь, наполовину удивляясь, ответили: “Говорите! Говори!”
  Спендий колебался, он дрожал; наконец, обратившись к ливийцам, которых было больше всего, он сказал им:
  “Вы все слышали ужасные угрозы этого человека!”
  Ганнон не издал ни единого восклицания, следовательно, он не понимал ливийского; и, чтобы продолжить эксперимент, Спендий повторил ту же фразу на других варварских диалектах.
  Они удивленно посмотрели друг на друга; затем, словно по молчаливому соглашению и, возможно, полагая, что поняли, склонили головы в знак согласия.
  Тогда Спендий начал яростным тоном:
  “ Сначала он сказал, что все Боги других народов - всего лишь сны, кроме Богов Карфагена! Он назвал вас трусами, ворами, лжецами, собаками и собачьими сынами! Если бы не вы (он так сказал!), Республику не заставили бы платить римлянам чрезмерную дань; и своими излишествами вы лишили ее благовоний, ароматических веществ, рабов и сильфия, ибо вы в союзе с кочевниками на киренийской границе! Но виновные должны быть наказаны! Он зачитал перечень их мучений; их заставят работать на мощении улиц, снаряжении сосудов, украшении Сисситии, в то время как остальные будут отправлены копать землю в шахтах в стране кантабрийцев”.
  Спендий повторил те же заявления галлам, грекам, кампанцам и балеарцам. Наемники, узнав несколько имен собственных, которые дошли до их ушей, были убеждены, что он точно передает речь суффета. Несколько человек крикнули ему: “Ты лжешь!” - но их голоса потонули в шуме остальных; Спендий добавил:
  “ Разве ты не видел, что он оставил резерв своих всадников за пределами лагеря? По данному сигналу они поспешат сюда, чтобы убить вас всех.
  Варвары повернулись в ту сторону, и когда толпа начала рассеиваться, посреди них появилось и продвигалось с медлительностью призрака человеческое существо, согнутое, худощавое, совершенно обнаженное и до самых боков покрытое длинными волосами, ощетинившимися сухими листьями, пылью и колючками. На чреслах и коленях у него были пучки соломы и льняные лохмотья; его мягкая землистая кожа висела на истощенных конечностях, как лохмотья на сухих ветках; руки его дрожали от постоянной дрожи, и при ходьбе он опирался на посох из оливкового дерева.
  Он подошел к неграм, которые несли факелы. Его бледные десны были обнажены в каком-то идиотском хихиканье; большие испуганные глаза смотрели на толпу варваров вокруг него.
  Но, издав крик ужаса, он бросился им за спину, прикрываясь их телами. “Вот они! Вон они! ” пробормотал он, указывая на стражников суффета, которые были неподвижны в своих сверкающих доспехах. Их лошади, ослепленные светом факелов, которые потрескивали в темноте, били копытами по земле; человеческий призрак бился и выл:
  “Они убили их!”
  При этих словах, которые были выкрикнуты по-балеарски, подошли несколько балеарцев и узнали его; не отвечая им, он повторил:
  “ Да, все убиты, все! раздавлены, как виноградины! Прекрасные молодые люди! пращники! мои товарищи и твои!
  Они напоили его вином, и он заплакал; затем он разразился речью.
  Спендий едва мог сдержать свою радость, когда рассказывал об ужасах, рассказанных Зарксасом грекам и ливийцам; он не мог им поверить, настолько уместно они прозвучали. Балеарцы побледнели, узнав, как погибли их товарищи.
  Это был отряд из трехсот пращников, которые высадились накануне вечером и в тот день проспали слишком поздно. Когда они достигли площади Хамон, варваров уже не было, и они оказались беззащитными, так как их глиняные пули были навьючены на верблюдов вместе с остальной поклажей. Им позволили пройти по улице Сатеб до дубовых ворот, обшитых медью; затем люди в едином порыве бросились на них.
  Действительно, солдаты запомнили громкий крик; Спендий, летевший во главе колонн, не слышал его.
  Затем трупы были положены в объятия патекских богов, окружавших храм Хамона. Их упрекали во всех преступлениях наемников: в их обжорстве, воровстве, нечестии, презрении и убийстве рыб в саду Саламбо. Их тела подвергались позорным изуродованиям; священники сжигали их волосы, чтобы истязать их души; их развешивали по частям в мясных лавках; некоторые даже зарывали в них свои зубы, а вечером на перекрестках зажигали погребальные костры, чтобы прикончить их.
  Это были огни, которые мерцали издалека на другом берегу озера. Но некоторые дома загорелись, все оставшиеся мертвые или умирающие были быстро переброшены через стены; Зархас оставался в тростниках на берегу озера до следующего дня; затем он бродил по стране, разыскивая армию по следам в пыли. Утром он прятался в пещерах; вечером он возобновлял свой поход с кровоточащими ранами, голодный, больной, питающийся кореньями и падалью; наконец, однажды он заметил на горизонте копья и последовал за ними, потому что его рассудок помутился от ужасов и невзгод.
  Негодование солдат, сдерживаемое до тех пор, пока он говорил, вырвалось наружу подобно буре; они собирались перебить стражу вместе с суффетом. Несколько человек вмешались, сказав, что они должны выслушать его и хотя бы узнать, следует ли им заплатить. Затем все они закричали: “Наши деньги!” Ганнон ответил, что принес его сам.
  Они побежали к аванпостам, и багаж суффета оказался среди палаток, теснимый варварами. Не дожидаясь рабов, они очень быстро отвязали корзины; в них они нашли гиацинтовые халаты, губки, скребки, кисти, духи и сурьмяные карандаши для подкрашивания глаз — все это принадлежало стражникам, которые были богатыми людьми и привыкли к подобным изыскам. Затем они обнаружили большую бронзовую бадью на верблюде: она принадлежала суффету, который пользовался ею для купания во время своего путешествия; ибо он предпринял всевозможные меры предосторожности, дойдя даже до того, что привез из Гекатомпила ласк в клетках, которых сжигали заживо, чтобы приготовить его птисан. Но так как болезнь вызвала у него отличный аппетит, то было также много съестных припасов и много вин, маринадов, мяса и рыбы, консервированных в меду, с маленькими горшочками коммагена или растопленного гусиного жира, присыпанного снегом и рубленой соломой. Его было в избытке; чем больше они открывали корзинки, тем больше находили, и смех поднимался, как противоречивые волны.
  Что касается жалованья наемников, то оно почти заполнило две корзины с травой эспарто; в одной из них даже виднелись кожаные диски, которые Республика использовала для экономии денег; и поскольку варвары казались очень удивленными, Ганнон сказал им, что, поскольку их счета были очень сложными, у древних не было времени изучить их. Тем временем они прислали им это.
  Тогда все было в беспорядке: мулы, слуги, носилки, провизия и багаж. Солдаты взяли монеты в мешках, чтобы побить Ганнона камнями. С большим трудом ему удалось взобраться на осла; и он убежал, вцепившись в его шерсть, воя, рыдая, потрясенный, в синяках и призывая проклятие всех богов на армию. Его широкое ожерелье из драгоценных камней доходило ему до ушей. В своем слишком длинном плаще, волочившемся за ним, он цеплялся зубами, и издалека варвары кричали ему: “Убирайся, трус! свинья! погань Молоха! потейте свое золото и свою чуму! быстрее! быстрее! Разбитый эскорт скакал рядом с ним.
  Но ярость варваров не утихала. Они вспомнили, что несколько из них, отправившихся в Карфаген, не вернулись; без сомнения, они были убиты. Такая несправедливость привела их в ярость, и они начали поднимать колья своих палаток, свертывать плащи и взнуздывать своих лошадей; каждый взял свой шлем и меч, и мгновенно все было готово. Те, у кого не было оружия, бросились в лес рубить шесты.
  Наступил рассвет; жители Сикки проснулись и зашевелились на улицах. “Они идут на Карфаген”, - сказали они, и слух об этом вскоре распространился по стране.
  На каждой тропинке и в каждом ущелье появлялись люди. С гор сбегали пастухи.
  Затем, когда варвары выступили в путь, Спендий объехал равнину верхом на пуническом жеребце в сопровождении своего раба, который вел третью лошадь.
  Осталась единственная палатка. Спендий вошел в нее.
  “ Вставай, хозяин! вставай! мы уходим!
  - И куда ты направляешься? - спросил Мато.
  - В Карфаген! - крикнул Спендий.
  Мато вскочил на лошадь, которую раб держал у дверей.
  
  OceanofPDF.com
  Глава III
   САЛАМБО
  Содержание
  Луна поднималась прямо над волнами, и на городе, который все еще был окутан тьмой, поблескивали белые и светящиеся точки: шест колесницы, свисающий лоскут льна, угол стены или золотое ожерелье на груди бога. Стеклянные шары на крышах храмов тут и там сияли, как огромные бриллианты. Но неясные очертания руин, груды черной земли и сады казались еще более густыми во мраке, а внизу, в Малкуа, рыбацкие сети тянулись от одного дома к другому, как гигантские летучие мыши, расправляющие крылья. Скрежет гидравлических колес, подающих воду на самые высокие этажи дворцов, больше не был слышен, и верблюды, по-страусиному растянувшись на животах, мирно отдыхали посреди террас. Носильщики спали на улицах, на порогах домов; тени колоссов тянулись по пустынным площадям; время от времени вдалеке сквозь бронзовую черепицу пробивался дым все еще горящего жертвоприношения, и сильный бриз доносил ароматы благовоний, смешанные с ароматом моря и испарениями от нагретых солнцем стен. Неподвижные волны сияли вокруг Карфагена, ибо луна разливала свой свет одновременно на окруженный горами залив и на Тунисское озеро, где фламинго образовывали длинные розовые полосы среди песчаных отмелей, в то время как дальше, под катакомбами, огромная соленая лагуна мерцала, как кусок серебра. Голубой небесный свод тонул на горизонте в одной стороне пыльных равнин, а в другой - в морских туманах, а на вершине Акрополя пирамидальные кипарисы, окаймляющие храм Эшмуна, с шумом покачивались, подобно ровным волнам, которые медленно набегают на мол под крепостными валами.
  Саламбо поднялась на террасу своего дворца, поддерживаемая рабыней, которая несла железное блюдо, наполненное тлеющими углями.
  Посреди террасы стояло небольшое ложе из слоновой кости, покрытое рысьими шкурами и подушками, сделанными из перьев попугая, дикого животного, посвященного богам; а по четырем углам стояли четыре длинных кадильницы, наполненных нардом, ладаном, корицей и миррой. Рабыня зажгла благовония. Саламбо посмотрела на полярную звезду; она медленно отсалютовала четырем сторонам света и опустилась на колени в лазурную пыль, усыпанную золотыми звездами в подражание небесному своду. Затем, уперев локти в бока, выпрямив предплечья и растопырив ладони, она запрокинула голову под лучи луны и сказала:
  “O Rabetna! — Баалет! — Танит! ” и ее голос стал жалобным, как будто она звала кого-то. “ Анайтида! Астарта! Derceto! Асторет! Милитта! Атара! Элисса! Тирата! — Клянусь скрытыми символами, звучащей систрой, — бороздами земли, — вечной тишиной и вечным плодородием, — владычица мрачного моря и лазурных берегов, о Королева водного мира, приветствую тебя!”
  Она дважды или трижды покачнулась всем телом, а затем упала лицом в пыль, раскинув руки.
  Но рабыня проворно подняла ее, ибо, согласно обрядам, кто-то должен был подхватить просителя в момент его простирания ниц; это говорило ему о том, что боги приняли его, и кормилица Саламбо никогда не пренебрегала своим благочестивым долгом.
  Какие-то купцы из Даритийской Гаэтулии привезли ее в Карфаген совсем юной, и после получения избирательных прав она не захотела покидать своих старых хозяев, о чем свидетельствовало ее правое ухо, в котором была проделана большая дыра. Нижняя юбка в разноцветную полоску плотно облегала ее бедра и ниспадала до лодыжек, где соприкасались два оловянных кольца. Ее несколько плоское лицо было желтым, как и туника. Серебряные наколенники огромной длины образовывали солнце у нее за головой. В ноздре у нее была коралловая пуговица, и она стояла у кровати, выпрямившись, как Гермес, и опустив веки.
  Саламбо подошла к краю террасы; ее взгляд на мгновение скользнул по горизонту, а затем опустился на спящий город, в то время как вздох, который она испустила, раздул ее грудь и вызвал волнообразное движение по всей длине длинного белого симара, который висел на ней без застежки или пояса. Ее изогнутые и раскрашенные сандалии были скрыты под грудой изумрудов, а растрепанные волосы были перевязаны сеткой из пурпурных нитей.
  Но она подняла голову, чтобы посмотреть на луну, и пробормотала, перемежая свою речь отрывками гимнов:
  “Как легко поворачиваешься ты, поддерживаемый неосязаемым эфиром! Оно сияет вокруг тебя, и это движение твоего волнения распространяет ветры и плодотворную росу. В зависимости от того, растешь ты или убываешь, глаза кошек и пятна пантер удлиняются или укорачиваются. Жены выкрикивают твое имя в муках родов! Ты заставляешь раковины набухать, вино пузыриться, а трупы разлагаться! Ты создаешь жемчужины на дне моря!
  И каждый росток, о богиня! бродит в темных глубинах твоей влаги.
  “Когда ты появляешься, по земле разливается тишина; цветы закрываются, волны успокаиваются, усталый человек тянется к тебе грудью, и мир с его океанами и горами смотрится в твое лицо, как в зеркало. Ты белый, нежный, сияющий, непорочный, помогающий, очищающий, безмятежный!”
  Полумесяц луны был тогда над горой Горячих Источников, во впадине, образованной двумя ее вершинами, по другую сторону залива. Под ним была маленькая звездочка, а вокруг нее - бледный круг. Саламбо продолжала:
  “ Но ты ужасная хозяйка! Чудовища, ужасающие призраки и лживые сны исходят от тебя; твои глаза пожирают камни зданий, и обезьяны вечно болеют каждый раз, когда ты снова становишься молодым.
  “Куда ты идешь? Почему ты постоянно меняешь свои формы?" Теперь, стройный и изогнутый, ты скользишь в космосе, как галера без мачты; а потом, среди звезд, ты подобен пастуху, пасущему свое стадо. Сияющий и круглый, ты скользишь по горным вершинам, как колесо колесницы.
  “О Танит! ты любишь меня? Я так долго смотрел на тебя! Но нет! ты плывешь по своей лазури, а я... я остаюсь на неподвижной земле.
  “Таанах, возьми свой небал и тихонько поиграй на серебряной струне, ибо на сердце у меня печаль!”
  Рабыня подняла нечто вроде арфы из черного дерева, выше ее самой, треугольной формы, похожей на треугольник; она вставила острие в хрустальный шар и обеими руками начала играть.
  Звуки следовали один за другим, торопливые и глубокие, похожие на жужжание пчел, и с нарастающей звучностью уносились в ночь вместе с жалобным ропотом волн и шелестом огромных деревьев на вершине Акрополя.
  - Тише! - крикнула Саламбо.
  “ Что вас беспокоит, госпожа? Дуновение ветерка, проплывающее облачко - все сейчас беспокоит вас!
  - Я не знаю, - ответила она.
  “Ты устал от слишком долгих молитв!”
  “ О! Танах, я бы хотела раствориться в них, как цветок в вине!
  - Может быть, это аромат ваших духов?
  - Нет! - сказала Саламбо. - дух богов обитает в благоухающих запахах.
  Тогда рабыня рассказала ей о ее отце. Считалось, что он отправился в страну янтаря, за столпы Мелькарта. “Но если он не вернется, - сказала она, - ты все равно должна, поскольку такова была его воля, выбрать мужа среди сыновей Древних, и тогда твое горе пройдет в объятиях мужчины”.
  “Почему?” - спросила молодая девушка. Все те, кого она видела, приводили ее в ужас своим смехом ланей и грубыми конечностями.
  “Иногда, Танах, из глубин моего существа вырываются как бы горячие пары, более тяжелые, чем пары вулкана. Голоса зовут меня, огненный шар перекатывается и поднимается в моей груди, он душит меня, я на грани смерти; и затем что—то сладкое, стекающее с моего лба к ногам, проходит через мою плоть - это ласка, обволакивающая меня, и я чувствую себя раздавленным, как будто какой-то бог простерся надо мной. О, если бы я мог затеряться в ночном тумане, в водах фонтанов, в соке деревьев, если бы я мог выйти из своего тела и стать всего лишь дыханием или лучом, и скользить, подниматься к тебе, о Мать!”
  Она вытянула руки во всю длину, выгибая свою фигуру, которая в своем длинном одеянии была бледной и легкой, как луна. Затем она, тяжело дыша, упала на ложе из слоновой кости; но Таанах надела ей на шею янтарное ожерелье с зубами дельфина, чтобы прогнать страх, и Саламбо сказала почти сдавленным голосом: “Иди и приведи мне Шахабарима”.
  Ее отец не хотел, чтобы она поступала в колледж жриц и даже вообще знакомилась с популярной Танит. Он приберегал ее для какого-то союза, который мог послужить его политическим целям; так что Саламбо жила одна посреди дворца. Ее мать давно умерла.
  Она выросла в воздержании, постах и очищениях, всегда окруженная серьезными и изысканными вещами, ее тело было пропитано благовониями, а душа наполнена молитвами. Она никогда не пробовала вина, не ела мяса, не прикасалась к нечистым животным и не ступала на порог дома смерти.
  Она ничего не знала о непристойных изображениях, ибо, поскольку каждый бог проявлялся в разных формах, один и тот же принцип часто становился свидетелем противоречивых культов, и Саламбо поклонялась богине в ее звездном представлении. На деву снизошло влияние луны; когда планета, уменьшаясь, прошла мимо, Саламбо ослабела. Она томилась целый день и ожила вечером. Во время затмения она чуть не умерла.
  Но Рабетна, охваченная ревностью, отомстила за девственность, отнятую у ее жертвоприношений, и она мучила Саламбо вещами, тем более расплывчатыми, что распространялись благодаря этой вере и возбуждались ею.
  Дочь Гамилькара непрестанно беспокоилась о Танит. Она выучила свои приключения, свои путешествия и все свои имена, которые она повторяла, не имея для нее никакого определенного значения. Чтобы проникнуть в глубины своей догмы, она пожелала познакомиться в самой потаенной части храма со старым идолом в великолепной мантии, от которого зависели судьбы Карфагена, ибо идея бога не выделялась четко из его представления, и держать в руках или даже видеть изображение одного из них означало отнимать часть его добродетели и в какой-то мере управлять им.
  Но Саламбо обернулась. Она узнала звон золотых колокольчиков, которые Шахабарим носил на подоле своей одежды.
  Он поднялся по лестнице; затем на пороге террасы остановился и скрестил руки на груди.
  Его запавшие глаза сияли, как лампы в склепе; его длинное худое тело плавало в льняном одеянии, утяжеленном колокольчиками, которые чередовались с изумрудными шариками на пятках. У него были слабые конечности, скошенный череп и заостренный подбородок; его кожа казалась холодной на ощупь, а его желтое лицо, изборожденное глубокими морщинами, было таким, словно оно сжалось от тоски, от вечного горя.
  Он был верховным жрецом Танита, и именно он обучил Саламбо.
  “ Говори! ” приказал он. - Что ты хочешь?
  “ Я надеялась— Ты почти пообещал мне— ” Она запнулась и смутилась; затем внезапно спросила: “ Почему ты меня презираешь? что я забыла в ритуалах? Ты мой учитель, и ты сказал мне, что никто не был так совершенен в вещах, относящихся к богине, как я; но есть некоторые, о которых ты не хочешь говорить. Так ли это, о отец?”
  Шахабарим вспомнил приказ Гамилькара и ответил:
  - Нет, мне больше нечему тебя учить!
  “Гений, ” продолжала она, “ побуждает меня к этой любви. Я поднимался по ступеням Эшмуна, бога планет и разумных существ; я спал под золотой оливой Мелькарта, покровителя тирских колоний; я распахивал двери Баал-Хамона, просветителя и удобрения; я приносил жертвы подземным Кабири, богам лесов, ветров, рек и гор; но можете ли вы понять? все они слишком далеко, слишком высоко, слишком бесчувственны, в то время как она — я чувствую, что она вплелась в мою жизнь; она наполняет мою душу, и я трепещу от внутреннего испуга, как будто она прыгает, чтобы убежать. Мне кажется, я вот-вот услышу ее голос и увижу ее лицо, молнии ослепляют меня, а затем я снова погружаюсь во тьму”.
  Шахабарим молчал. Она умоляла его умоляющими взглядами. Наконец он сделал знак отпустить раба, который не принадлежал к ханаанской расе. Таанах исчез, а Шахабарим, подняв руку в воздух, начал:
  “Перед богами была только тьма, и дыхание шевелилось глухо и неясно, как сознание человека во сне. Оно сжималось, создавая Желание и Облако, а из Желания и Облака выделялась примитивная Материя. Это была вода, мутная, черная, ледяная и глубокая. В нем содержались бессмысленные чудовища, бессвязные фрагменты будущих форм, которые нарисованы на стенах святилищ.
  Затем материя уплотнилась. Она стала яйцом. Оно лопнуло. Одна половина образовала землю, а другая - небесный свод. Появились Солнце, луна, ветры и облака, и при раскате грома проснулись разумные существа. Затем Эшмун распростерся в звездной сфере; Хамон сиял на солнце; Мелькарт толкнул его руками за спину Гадеса; кабири спустились под вулканы, и Рабетна, подобно кормилице, склонилась над миром, изливая свой свет, как молоко, и свою ночь, как мантию ”.
  - А потом? - спросила она.
  Он рассказал ей тайну происхождения, чтобы отвлечь ее от более мрачных перспектив; но желание девушки снова разгорелось при его последних словах, и Шахабарим, наполовину уступая, продолжила:
  “Она вдохновляет мужчин и управляет их любовью”.
  - Любовь людей! - мечтательно повторила Саламбо.
  - Она - душа Карфагена, - продолжал священник, - и хотя она рассеяна повсюду, именно здесь она обитает, под священным покрывалом.
  “О отец! ” воскликнула Саламбо. “ Я увижу ее, не так ли? ты приведешь меня к ней! Я долго колебался; меня снедает любопытство увидеть ее фигуру. Пожалейте! помогите мне! отпустите нас?”
  Он оттолкнул ее резким жестом, полным гордости.
  “ Никогда! Разве ты не знаешь, что это означает смерть? Баалы-гермафродиты открыты только нам, мужчинам в понимании и женщинам в слабости. Твое желание - святотатство; довольствуйся знанием, которым ты обладаешь!”
  Она упала на колени, приложив два пальца к ушам в знак раскаяния; раздавленная словами священника и одновременно преисполненная гнева на него, ужаса и унижения, она разразилась рыданиями. Шахабарим оставался выпрямленным и более бесчувственным, чем камни террасы. Он смотрел сверху вниз на нее, дрожащую у его ног, и испытывал своего рода радость, видя, как она страдает из-за его божественности, которую он сам не мог полностью принять. Уже пели птицы, дул холодный ветер, и по бледнеющему небу плыли небольшие облачка.
  Внезапно он заметил на горизонте, за Тунисом, нечто похожее на легкий туман, стелющийся по земле; затем они превратились в огромную завесу пыли, простирающуюся перпендикулярно, и среди вихрей толпящейся массы появились головы дромадеров, копья и щиты. Это была армия варваров, наступавшая на Карфаген.
  OceanofPDF.com
  Глава IV
   ПОД СТЕНАМИ КАРФАГЕНА
  Содержание
  Несколько деревенских жителей верхом на ослах или пешком прибыли в город, бледные, запыхавшиеся и обезумевшие от страха. Они бежали впереди армии. Он проделал путь от Сикки за три дня, чтобы достичь Карфагена и полностью уничтожить его.
  Ворота были закрыты. Варвары появились почти сразу; но они остановились посреди перешейка, на берегу озера.
  Сначала они не проявляли враждебности. Несколько человек приблизились с пальмовыми ветвями в руках. Их отбросили стрелами, настолько велик был ужас.
  Утром и с наступлением темноты вдоль стен иногда бродили бродяги. Особенно привлек внимание маленький человечек, тщательно закутанный в плащ, с лицом, скрытым под очень низким забралом. Он целыми часами смотрел на акведук, причем так настойчиво, что, несомненно, хотел ввести карфагенян в заблуждение относительно своих истинных замыслов. Другой мужчина, что-то вроде великана, который ходил с непокрытой головой, обычно сопровождал его.
  Но Карфаген был защищен по всей ширине перешейка: сначала траншеей, затем поросшим травой валом и, наконец, стеной высотой в тридцать локтей, сложенной из свободного камня и в два этажа. В нем были стойла для трехсот слонов с припасами для их попоны, кандалов и продовольствия; другие конюшни для четырех тысяч лошадей с запасами ячменя и сбруи, а также казармы для двадцати тысяч солдат с доспехами и всем военным снаряжением. На втором этаже возвышались башни, все снабженные зубчатыми стенами, с бронзовыми щитами, подвешенными на скобах снаружи.
  Эта первая линия стены служила непосредственным убежищем для Малкуа, квартала моряков и красильщиков. Виднелись мачты, на которых сушились пурпурные паруса, а на самых высоких террасах виднелись глиняные печи для разогрева маринадов.
  Позади высокие дома города возвышались амфитеатром кубической формы. Они были построены из камня, досок, гальки, камыша, ракушек и утрамбованной земли. Леса, принадлежащие храмам, были похожи на зеленые озера среди этой горы разноцветных блоков. Он был выровнен на неравных расстояниях общественными площадями и сверху донизу изрезан бесчисленными пересекающимися переулками. Можно было различить ограды трех старых кварталов, ныне утраченных; они возвышались тут и там, как огромные рифы, или тянулись огромными фасадами, почерневшими, наполовину покрытыми цветами и широко испещренными грязными полосами, в то время как улицы проходили через их зияющие отверстия, как реки под мостами.
  Холм Акрополя в центре Бирсы был скрыт под беспорядочным множеством памятников. Там были храмы с венчатыми колоннами с бронзовыми капителями и металлическими цепями, конусы из сухих камней с лазурными полосами, медные купола, мраморные архитравы, вавилонские контрфорсы, обелиски, стоящие на своих концах, как перевернутые факелы. Перистили доходили до фронтонов; спирали виднелись сквозь колоннады; гранитные стены поддерживали плиточные перегородки; все сооружение, наполовину скрытое, располагалось одно над другим чудесным и непостижимым образом. В нем чувствовалась преемственность веков и, так сказать, памятники забытых отечеств.
  За Акрополем Маппалийская дорога, вдоль которой стояли гробницы, тянулась через красные земли по прямой линии от берега к катакомбам; затем в садах через определенные промежутки времени появились просторные жилища, и этот третий квартал, Мегара, который был новым городом, доходил до края утеса, где возвышался гигантский фарос, который вспыхивал каждую ночь.
  Таким образом Карфаген предстал перед солдатами, расквартированными на равнине.
  Они могли различить рынки и перекрестки на расстоянии и спорили друг с другом о том, где находятся храмы. Дом Хамона, выходящий фасадом на Сисситию, был выложен золотой черепицей; крышу Мелькарта, слева от Эшмуна, украшали коралловые ветви; за ним среди пальм возвышался медный купол Танит; темный Молох был ниже цистерн, в направлении фароса. На углах фронтонов, на верхушках стен, в углах площадей - повсюду можно было видеть божества с отвратительными головами, колоссальные или приземистые, с огромными животами или чрезмерно приплюснутые, разевающие пасть, вытягивающие руки и держащие в руках вилы, цепи или дротики; в то время как синева моря простиралась далеко за улицами, которые в перспективе казались еще круче.
  С утра до вечера они были заполнены шумным народом; мальчишки звенели колокольчиками у дверей бань; лавки с горячими напитками дымились, воздух оглашался стуком наковален, белые петухи, посвященные Солнцу, кукарекали на террасах, в храмах ревели забиваемые быки, рабы бегали с корзинами на головах; а в глубине портиков иногда появлялся священник, закутанный в темный плащ, босой и в остроконечной шапочке.
  Зрелище, представляемое Карфагеном, раздражало варваров; они восхищались им и ненавидели его, и хотели бы как уничтожить его, так и поселиться в нем. Но что было в Военной гавани, защищенной тройной стеной? Затем за городом, в задней части Мегары, и выше Акрополя, появился дворец Гамилькара.
  Взгляд Мато каждое мгновение был устремлен туда. Он взбирался на оливковые деревья и наклонялся, вытянув руку над бровями. Сады были пусты, а красная дверь с черным крестом постоянно оставалась закрытой.
  Более двадцати раз он обходил крепостные стены в поисках какой-нибудь бреши, через которую можно было бы проникнуть внутрь. Однажды ночью он бросился в залив и плавал три часа кряду. Он добрался до подножия маппалианского квартала и попытался вскарабкаться по склону утеса. Он испачкал колени в крови, обломал ногти, а затем упал обратно в волны и вернулся.
  Собственное бессилие выводило его из себя. Он ревновал к этому Карфагену, в котором находилась Саламбо, как к кому-то, кто овладел ею. Его нервозность сменилась безумным и постоянным стремлением к действию. С пылающими щеками, сердитыми глазами и хриплым голосом он быстрыми шагами ходил по лагерю; или, сидя на берегу, он счищал песок со своего огромного меча. Он пускал стрелы в пролетающих стервятников. Его сердце вылилось в неистовую речь.
  “Дай волю своему гневу, как несущейся колеснице”, - сказал Спендий. “Кричи, богохульствуй, разоряй и убивай. Горе утоляется кровью, и поскольку ты не можешь насытить свою любовь, утоли свою ненависть; это поддержит тебя!”
  Мато возобновил командование своими солдатами. Он безжалостно муштровал их. Его уважали за храбрость и особенно за силу. Более того, он внушал своего рода мистический ужас, и считалось, что он разговаривает по ночам с призраками. Другие капитаны воодушевились его примером. Вскоре в армии установилась дисциплина. Из своих домов карфагеняне могли слышать звуки горна, регулировавшие их упражнения. Наконец варвары приблизились.
  Чтобы сокрушить их на перешейке, потребовалось бы, чтобы две армии одновременно обошли их с тыла, причем одна высадилась бы в конце Утикского залива, а вторая - у горы Горячих источников. Но что можно было сделать с единственным священным Легионом, насчитывающим не более шести тысяч человек? Если враг повернет на восток, они присоединятся к кочевникам и перехватят торговлю в пустыне. Если они отступят на запад, Нумидия восстанет. Наконец, нехватка провизии рано или поздно привела бы к тому, что они опустошили бы окружающую местность, как кузнечики, и богачи дрожали за свои прекрасные загородные дома, свои виноградники и возделанные земли.
  Ганнон предложил жестокие и невыполнимые меры, такие как обещание крупной суммы за голову каждого варвара или поджог их лагеря с помощью кораблей и машин. Его коллега Гиско, с другой стороны, пожелал, чтобы им заплатили. Но древние ненавидели его из-за его популярности; ибо они боялись риска, связанного с владыкой, и, испытывая ужас перед монархией, стремились ослабить все, что способствовало ей или могло бы ее восстановить.
  За пределами укрепления находились люди другой расы неизвестного происхождения, все охотники на дикобразов и поедатели моллюсков и змей. Они ходили в пещеры, чтобы ловить гиен живьем, и развлекались тем, что заставляли их бегать по вечерам по пескам Мегары между стелами гробниц. Их хижины, сделанные из грязи и обломков, висели на утесе, как ласточкины гнезда. Там они жили, без правительства и без богов, пеллмелл, совершенно голые, одновременно слабые и свирепые, и их ненавидели люди всех времен из-за их нечистой пищи. Однажды утром часовые заметили, что все они ушли.
  Наконец некоторые члены Великого Совета пришли к решению. Они пришли в лагерь без ожерелий и поясов, в открытых сандалиях, как соседи. Они шли спокойным шагом, махали капитанам в знак приветствия или останавливались, чтобы поговорить с солдатами, говоря, что все закончено и что справедливость вот-вот восторжествует в ответ на их требования.
  Многие из них впервые увидели лагерь наемников. Вместо беспорядка, который они себе представляли, повсюду царили ужасающая тишина и порядок. Поросший травой вал образовывал высокую стену вокруг армии, неподвижную под ударами катапульт. Земля на улицах была сбрызнута свежей водой; через отверстия в палатках они могли видеть рыжевато-коричневые глазные яблоки, поблескивающие в тени. Груды копий и висячие доспехи отражали их, как зеркала. Они разговаривали вполголоса. Они боялись что-нибудь испортить своими длинными одеждами.
  Солдаты запросили провизию, обязавшись оплатить ее из причитающихся денег.
  Им присылали быков, овец, цесарку, фрукты и люпин, а также копченый скомбри, тот превосходный скомбри, который Карфаген поставлял во все порты. Но они с презрением обходили великолепный скот и, пренебрегая тем, чего они желали, предлагали голубя за барана или гранат за трех козлят. Пожиратели Нечистот выступили в качестве арбитров и заявили, что их обманули. Затем они обнажили мечи с угрозами убить.
  Комиссары Большого Совета записали количество лет, за которые каждому солдату причиталось жалованье. Но узнать, сколько наемников было задействовано, больше не представлялось возможным, и Древние были встревожены огромной суммой, которую им пришлось бы заплатить. Запасы сильфия должны были быть проданы, а торговые города обложены налогами; наемники теряли терпение; Тунис уже был с ними; и богачи, ошеломленные яростью Ганнона и упреками его коллеги, убеждали всех граждан, которые могли знать варвара, немедленно отправиться к нему, чтобы вернуть его дружбу и поговорить с ним честно. Такая демонстрация уверенности успокоила бы их.
  Торговцы, писцы, работники арсенала и целые семьи посещали варваров.
  Солдаты пропустили внутрь всех карфагенян, но через единственный проход, такой узкий, что четыре человека, стоявшие в ряд, толкали друг друга. Спендий, стоя у барьера, приказал тщательно обыскать их; стоя лицом к нему, Мато разглядывал толпу, пытаясь узнать кого-нибудь, кого он мог видеть во дворце Саламбо.
  Лагерь был похож на город, настолько он был полон людей и движения. Две разные толпы смешались, не сливаясь друг с другом: одна была одета в льняную или шерстяную одежду, в войлочных шапках, похожих на еловые шишки, а другая была закована в железо и носила шлемы. Среди слуг и странствующих торговцев двигались женщины всех наций, смуглые, как спелые финики, зеленоватые, как оливки, желтые, как апельсины, продаваемые моряками, подобранные в притонах, украденные из караванов, захваченные при разграблении городов, женщины, которые были пресыщены любовью, пока были молоды, и подвергались побоям, когда состарились, и которые умирали в перестрелках на обочинах дорог среди багажа и брошенных вьючных животных. Жены кочевников были в квадратных коричневых одеждах из шерсти дромадера, развевающихся у них на пятках; музыканты из Киренаики, закутанные в фиолетовую ткань, с накрашенными бровями, пели, сидя на корточках на циновках; старые негритянки с обвисшими грудями собирали навоз животных, который сушился на солнце, чтобы разжечь костры; у сиракузянок в волосах были золотые пластины; у лузитанцев были ожерелья из раковин; галлы носили на белой груди волчьи шкуры; а крепкие дети, покрытые паразитами, голые и необрезанные, были одеты в черные одежды. бодались головой о прохожих или подкрадывались к ним сзади, как молодые тигры, чтобы укусить их за руки.
  Карфагеняне прошли по лагерю, удивленные количеством вещей, которыми он был завален. Самые несчастные были погружены в меланхолию, а остальные скрывали свое беспокойство.
  Солдаты хлопали их по плечам и призывали веселиться. Как только они кого-нибудь видели, они приглашали его на свои забавы. Если бы они играли в метание диска, то умудрились бы раздробить ему ноги, а если в боксе - сломать челюсть с первого же удара. Пращники наводили ужас на карфагенян своими пращами, псиллы - своими гадюками, а всадники - своими лошадьми, в то время как их жертвы, пристрастившиеся к мирным занятиям, склоняли головы и пытались улыбаться всем этим безобразиям. Некоторые, чтобы показать себя храбрыми, делали знаки, что хотели бы стать солдатами. Их отправили колоть дрова и натирать мулов. Они были закованы в доспехи и катились, как бочки, по улицам лагеря. Затем, когда они уже собирались уходить, Наемники с гротескными гримасами выщипали себе волосы.
  Но многие по глупости или предубеждению наивно верили, что все карфагеняне очень богаты, и ходили за ними, умоляя их даровать им что-нибудь. Они просили все, что считали нужным: кольцо, пояс, сандалии, бахрому от одежды, и когда ограбленный карфагенянин воскликнул— “Но у меня ничего не осталось. Чего ты хочешь?” они отвечали: “Твоя жена!” Другие даже говорили: “Твоя жизнь!”
  Военные отчеты были вручены капитанам, зачитаны солдатам и окончательно утверждены. Затем они потребовали палатки; они их получили. Затем греческие полемархи потребовали несколько красивых доспехов, которые производились в Карфагене; Большой совет назначил денежные суммы для их покупки. Но было бы справедливо, и всадники сделали вид, что Республика должна возместить им ущерб за их лошадей; один потерял троих при такой осаде, другой - пятерых во время такого марша, третий - четырнадцать в пропастях. Им предлагали жеребцов из Гекатомпила, но они предпочли деньги.
  Затем они потребовали, чтобы им заплатили деньгами (денежными знаками, а не кожаными монетами) за все зерно, которое им причиталось, и по самой высокой цене, какую им удалось получить за время войны; так что они потребовали за меру муки в четыреста раз больше, чем отдали за мешок пшеницы. Такая несправедливость приводила в отчаяние, но, тем не менее, подчиниться было необходимо.
  Затем делегаты от солдат и Великого Совета поклялись в возобновлении дружбы Гением Карфагена и богами варваров. Они обменивались извинениями и ласками с восточной демонстративностью и многословием. Затем солдаты потребовали, в доказательство дружбы, наказания тех, кто отдалил их от Республики.
  Было сделано вид, что их значение не было понято, и они объяснили себя более ясно, сказав, что у них должна быть голова Ганнона.
  Несколько раз в день они покидали свой лагерь и проходили вдоль подножия стен, выкрикивая требование, чтобы им бросили голову суффета, и протягивая свои одежды, чтобы принять ее.
  Великий Совет, возможно, уступил бы, если бы не последнее требование, более возмутительное, чем остальные: они потребовали выдать замуж за своих вождей девушек, выбранных из знатных семей. Это была идея, исходившая от Спендия, и которую многие считали наиболее простой и осуществимой. Но предположение об их желании смешаться с пунической кровью возмутило народ, и им прямо сказали, что больше они ничего не получат. Тогда они воскликнули, что их обманули и что, если их жалованье не поступит в течение трех дней, они сами пойдут и возьмут его в Карфагене.
  Недобросовестность наемников была не столь полной, как думали их враги. Гамилькар дал им экстравагантные обещания, правда, туманные, но в то же время торжественные и подтвержденные. Они могли бы поверить, что, когда высадятся в Карфагене, город будет оставлен им и что сокровища будут разделены между ними; и когда они увидели, что им едва ли выплатят жалованье, разочарование затронуло их гордость не меньше, чем их жадность.
  Разве Дионисий, Пирр, Агафокл и полководцы Александра не были примерами удивительной удачи? Геракл, которого хананеи путали с солнцем, был идеалом, сиявшим на горизонте армий. Они знали, что простые солдаты носили диадемы, и отголоски рушащихся империй будут дарить мечты галлу в его дубовом лесу, эфиопу среди его песков. Но существовал народ, всегда готовый призвать мужество к ответу; и разбойник, изгнанный из своего племени, отцеубийца, скитающийся по дорогам, святотатец, преследуемый богами, - все, кто умирал с голоду или в отчаянии, стремились добраться до порта, где карфагенский посредник вербовал солдат. Обычно Республика выполняла свои обещания. Однако на этот раз ее алчность привела ее к опасной немилости. Нумидийцы, ливийцы, вся Африка были готовы обрушиться на Карфаген. Только море было открыто для него, и там он встретился с римлянами; так что, подобно человеку, на которого напали убийцы, он чувствовал смерть повсюду вокруг себя.
  Было совершенно необходимо прибегнуть к помощи Гиско, и варвары согласились на его вмешательство. Однажды утром они увидели, что цепи в гавани спущены и в озеро вошли три плоскодонные лодки, плывущие по каналу Таэния.
  Гиско был виден на первом, на носу. Позади него возвышался огромный сундук, выше катафалка, украшенный кольцами, похожими на висячие короны. Затем появился легион толкователей, с прическами, подобающими сфинксам, и с вытатуированными на груди попугаями. За ними последовали друзья и рабы, все без оружия, и в таком количестве, что они давили друг другу на плечи. Три длинные, опасно нагруженные баржи двинулись вперед под крики наблюдающей армии.
  Как только Гиско сошел на берег, солдаты подбежали к нему. Он соорудил что-то вроде трибуны из рюкзаков и объявил, что не уйдет, пока не заплатит им все сполна.
  Раздался взрыв аплодисментов, и прошло много времени, прежде чем он смог заговорить.
  Затем он осудил зло, причиненное Республике и варварам; вина лежала на нескольких мятежниках, которые встревожили Карфаген своим насилием. Лучшим доказательством добрых намерений со стороны последних было то, что именно он, вечный противник суффета Ганнона, был послан к ним. Они не должны приписывать народу ни глупость желания спровоцировать храбрецов, ни достаточную неблагодарность, чтобы не признавать их заслуг; и Гиско начал платить солдатам, начав с ливийцев. Поскольку они заявили, что списки не соответствуют действительности, он ими не воспользовался.
  Они дефилировали перед ним в соответствии с национальностью, разжимая пальцы, чтобы показать количество лет их службы; они были последовательно отмечены зеленой краской на левой руке; писцы макали в зияющий сундук, в то время как другие делали отверстия шрифтом на листе свинца.
  Мимо прошел человек, тяжело ступавший, как бык.
  - Встань рядом со мной, - сказал Суффет, подозревая какой-то обман. - сколько лет ты прослужил?
  - Двенадцать, - ответил ливиец.
  Гиско подсунул пальцы под подбородок, потому что часть подбородка шлема со временем использовалась для образования там двух мозолей; они назывались рожковыми, а выражение “иметь рожковые” использовалось для обозначения ветерана.
  “Вор! ” воскликнул Суффет. - У твоих плеч должно быть то, чего не хватает твоему лицу!” - и, сорвав с себя тунику, он обнажил спину, покрытую кровоточащими струпьями; он был чернорабочим из Гиппо-Зарита. Раздались крики, и он был обезглавлен.
  Как только наступила ночь, Спендий пошел и разбудил ливийцев и сказал им:
  “Когда лигурийцам, грекам, балеарцам и мужчинам Италии заплатят, они вернутся. Но что касается вас, вы останетесь в Африке, рассеянные по своим племенам, и без каких-либо средств защиты! Именно тогда Республика возьмет реванш! Не доверяйте путешествию! Вы собираетесь верить всему, что говорят? Оба Суффета согласны, и этот вам навязывается! Вспомни Остров Костей и Ксантиппа, которого они отправили обратно в Спарту на гнилой галере!”
  “Что нам делать дальше?” спросили они.
  - Поразмыслите! - сказал Спендий.
  Два следующих дня были потрачены на то, чтобы заплатить людям Магдалы, Лептиса и Гекатомпила; Спендий ходил среди галлов.
  “Они расплачиваются с ливийцами, а затем они освободят греков, балеарцев, азиатов и всех остальных! Но вы, малочисленные, ничего не получите! Вы больше не увидите своих родных земель! У вас не будет кораблей, и они убьют вас, чтобы спасти вашу еду!”
  Галлы пришли к суффету. Автарит, тот самый, которого он ранил во дворце Гамилькара, задавал ему вопросы, но был отвергнут рабами и исчез, поклявшись отомстить.
  Требования и жалобы множились. Самые упрямые проникали ночью в палатку суффета; они брали его за руки и пытались расшевелить, заставляя ощупывать их беззубые рты, исхудавшие руки и рубцы от ран. Те, кому еще не заплатили, начинали сердиться, те, кто получил деньги, требовали больше за своих лошадей; а бродяги и разбойники брали в руки солдатское оружие и заявляли, что о них забыли. Ежеминутно прибывали, так сказать, вихри людей; палатки натягивались и падали; толпа, плотно прижатая к крепостным валам лагеря, раскачивалась с громкими криками от ворот к центру. Когда суматоха становилась чрезмерно яростной, Гиско опирался локтем на свой скипетр из слоновой кости и неподвижно стоял, глядя на море, зарывшись пальцами в бороду.
  Мато часто уходил поговорить со Спендием; затем он снова становился перед суффетом, и Гиско постоянно чувствовал на себе его взгляд, подобный двум пылающим фаларикам, устремленным на него. Несколько раз они бросали друг другу упреки поверх голов толпы, но так, чтобы их не услышали. Раздача, тем временем, продолжалась, и Суффет нашел способы устранить все препятствия.
  Греки пытались придраться к разнице в валюте, но он снабдил их такими объяснениями, что они удалились безропотно. Негры требовали белых раковин, какими торгуют во внутренних районах Африки, но когда он предложил послать за ними в Карфаген, они приняли деньги, как и все остальные.
  Но балеарцам было обещано кое-что получше, а именно женщины. Суффет ответил, что их ожидает целый караван дев, но путешествие будет долгим и потребует еще шести лун. Когда они станут жирными и хорошенько натрются вениамином, их следует отправить на кораблях в порты балеарцев.
  Внезапно Зархас, теперь красивый и энергичный, вскочил, как фокусник, на плечи своих друзей и закричал:
  - Ты сохранил что-нибудь из них для трупов? - одновременно указывая на ворота Хамона в Карфагене.
  Медные пластины, которыми он был отделан сверху донизу, блестели в последних лучах солнца, и варвары верили, что могут различить на нем кровавый след. Каждый раз, когда Гиско хотел заговорить, крики возобновлялись. Наконец он размеренными шагами спустился вниз и заперся в своей палатке.
  Когда он покинул его на рассвете, его переводчики, которые обычно спали снаружи, не пошевелились; они лежали на спине с неподвижными глазами, высунув языки за зубы, а их лица были синеватого цвета. Из их ноздрей текла белая слизь, а конечности одеревенели, как будто все они замерзли ночью от холода. У каждого на шее была маленькая петля из тростника.
  С этого времени восстание не подавлялось. Убийство балеарцев, отозванных Зарксасом, усилило недоверие, внушенное Спендием. Они воображали, что Республика всегда пыталась обмануть их. Этому должен быть положен конец! Следует обойтись без переводчиков! Зарксас пел военные песни с повязкой на голове; Автарит размахивал своим огромным мечом; Спендий шептал слово одному или передавал кинжал другому. Самые смелые пытались заплатить сами, в то время как те, кто был менее яростен, хотели, чтобы распределение продолжалось. Теперь никто не выпускал из рук оружия, и гнев всех перерос в бурную ненависть к Гиско.
  Кто-то встал рядом с ним. Пока они выкрикивали оскорбления, их терпеливо выслушивали; но если они пытались произнести хоть малейшее слово в его защиту, их немедленно забрасывали камнями или отрубали головы ударом сабли сзади. Груда рюкзаков была краснее алтаря.
  Они стали ужасны после еды и после того, как выпили вина! Это было удовольствие, запрещенное в пунических армиях под страхом смерти, и они подняли свои кубки в сторону Карфагена в насмешку над его дисциплиной. Затем они вернулись к рабам казначейства и снова начали убивать. Слово “забастовка”, хотя и различалось в каждом языке, было понятно всем.
  Гиско прекрасно понимал, что его бросает родина, но, несмотря на ее неблагодарность, он не хотел позорить ее. Когда они напомнили ему, что им были обещаны корабли, он поклялся Молохом обеспечить их сам за свой счет и, сняв с себя ожерелье из голубых камней, бросил его в толпу в качестве залога своей клятвы.
  Затем африканцы заявили права на кукурузу в соответствии с обязательствами, принятыми Великим Советом. Гиско разложил отчеты о Сисситии, начертанные фиолетовым пигментом на овечьих шкурах, и зачитал все, что поступало в Карфаген месяц за месяцем и день за днем.
  Внезапно он остановился с вытаращенными глазами, как будто только что обнаружил среди фигур свой смертный приговор.
  Древние, по сути, обманным путем снизили их, и зерно, продававшееся в самый катастрофический период войны, было продано по такой низкой цене, что, если не считать слепоты, в это было невозможно поверить.
  “Говори!” - закричали они. “Громче! Ах! он пытается солгать, трус! Не доверяй ему”.
  Некоторое время он колебался. Наконец он вернулся к своему занятию.
  Солдаты, не подозревая, что их обманывают, приняли рассказы сисситии за правду. Но изобилие, царившее в Карфагене, вызвало у них яростную зависть. Они вскрыли платановый сундук; он был пуст на три части. Они видели, как из него выходили такие суммы, что считали его неисчерпаемым; Гиско, должно быть, закопал немного в своей палатке. Они взобрались на рюкзаки. Мато повел их, и когда они закричали: “Деньги! деньги!” Гиско наконец ответил:
  “Пусть ваш генерал даст это вам!”
  Он молча смотрел им в лицо своими большими желтыми глазами и длинным лицом, которое было светлее его бороды. Стрела, удерживаемая за оперение, свисала с большого золотого кольца в его ухе, а с диадемы на плече стекала струйка крови.
  По жесту Мато все двинулись вперед. Гиско протянул руки; Спендий связал ему запястья скользящим узлом; другой сбил его с ног, и он исчез в беспорядочной толпе, спотыкающейся о рюкзаки.
  Они разграбили его палатку. В нем не было найдено ничего, кроме вещей, необходимых для жизни; а при более тщательном осмотре - три изображения Танит и завернутый в обезьянью шкуру черный камень, упавший с луны. Многие карфагеняне решили сопровождать его; они были выдающимися людьми, и все принадлежали к военной партии.
  Их выволокли из палаток и бросили в яму, использовавшуюся для сбора нечистот. Их привязывали железными цепями к прочным кольям, и им предлагали пищу на острие копья.
  Осматривая их, Автарит осыпал их бранью, но, будучи совершенно незнаком с его языком, они ничего не отвечали; и галл время от времени бросал им в лица камешки, чтобы заставить их вскрикнуть.
  На следующий день какая-то истома овладела армией. Теперь, когда их гнев прошел, ими овладело беспокойство. Мато страдал от смутной меланхолии. Ему показалось, что Саламбо косвенно была оскорблена. Эти богатые мужчины были чем-то вроде придатка к ее персоне. Ночью он присел на край ямы и распознал в их стонах что-то от голоса, которым было полно его сердце.
  Все, однако, упрекали ливийцев, которым единственным заплатили. Но в то время как национальные антипатии возрождались вместе с личной ненавистью, считалось, что было бы опасно давать им волю. Репрессии после такого возмущения были бы ужасающими. Следовательно, необходимо было предвидеть месть Карфагена. Съезды и разглагольствования никогда не прекращались. Все говорили, никого не слушали; Спендий, обычно такой словоохотливый, качал головой на каждое предложение.
  Однажды вечером он небрежно спросил Мато, нет ли в окрестностях города родников.
  - Ни одного! - ответил Мато.
  На следующий день Спендий отвел его в сторону, на берег озера.
  “Господин! - сказал бывший раб. - Если твое сердце бесстрашно, я приведу тебя в Карфаген”.
  - Как? - повторил тот, тяжело дыша.
  - Поклянись выполнять все мои приказы и следовать за мной, как тень!
  Затем Мато, подняв руку в сторону планеты Хабар, воскликнул:
  - Клянусь Танитом!
  Спендий продолжал:
  “ Завтра после захода солнца ты будешь ждать меня у подножия акведука между девятой и десятой аркадами. Возьми с собой железную кирку, шлем без гребня и кожаные сандалии.
  Акведук, о котором он говорил, пересекал весь перешеек наискось - значительное сооружение, впоследствии расширенное римлянами. Несмотря на свое презрение к другим народам, Карфаген неуклюже позаимствовал у них это новое изобретение, точно так же, как сам Рим строил пунические галеры; и пять рядов накладывающихся друг на друга арок довольно приземистой архитектуры с контрфорсами у подножия и львиными головами наверху доходили до западной части Акрополя, где они опускались под город, чтобы впустить то, что было почти рекой, в цистерны Мегары.
  Спендий встретился здесь с Мато в условленный час. Он прикрепил к концу веревки что-то вроде гарпуна и быстро раскрутил его, как пращу; железный инструмент быстро зацепился, и они начали взбираться по стене, один за другим.
  Но когда они поднялись на первый этаж, скоба отступала каждый раз, когда они ее бросали, и, чтобы обнаружить какую-нибудь трещину, им пришлось идти по краю карниза. С каждым рядом арок они обнаруживали, что она становится уже. Затем шнур ослабевал. Несколько раз он чуть не порвался.
  Наконец они добрались до верхней площадки. Спендий время от времени наклонялся, чтобы пощупать камни рукой.
  “Вот оно, ” сказал он. “ давайте начнем!” И, опираясь на кирку, которую принес Мато, им удалось сдвинуть одну из каменных плит.
  Вдалеке они заметили отряд всадников, скачущих на лошадях без уздечек. Их золотые браслеты поблескивали в расплывчатых складках плащей. Впереди виднелся человек в короне из страусовых перьев, скачущий галопом с копьем в каждой руке.
  - Нарр'Гавас! - воскликнул Мато.
  - Какая разница? - возразил Спендий и прыгнул в яму, которую они только что проделали, отодвинув каменную плиту.
  Мато по его команде попытался выдвинуть один из блоков. Но он не мог пошевелить локтями из-за нехватки места.
  “ Мы вернемся, ” сказал Спендий. “ Идите впереди. Затем они вошли в водный канал.
  Вода доходила им до пояса. Вскоре они пошатнулись и были вынуждены плыть. Их конечности стукались о стенки узкого канала. Вода почти сразу же хлынула под камни наверху, и они разорвали их лица. Затем течение унесло их прочь. Воздух в их грудях был тяжелее, чем в могиле, и, вытянувшись как можно больше, зажав головы между руками и плотно прижав ноги друг к другу, они, как стрелы, улетели в темноту, задыхаясь, булькая и почти мертвые. Внезапно все почернело перед ними, и скорость течения удвоилась. Они падали.
  Когда они снова вынырнули на поверхность, то несколько минут оставались лежать на спине, с наслаждением вдыхая воздух. Аркады, одна за другой, открывались между большими стенами, разделяющими различные резервуары. Все они были заполнены, и вода растекалась единой полосой по всей длине резервуаров. Через вентиляционные отверстия в куполах на потолке падал бледный свет, который распространялся волнами, как диски света, в то время как темнота вокруг сгущалась к стенам и отбрасывала их на неопределенное расстояние. Малейший звук отдавался громким эхом.
  Спендий и Мато снова поплыли и, пройдя через отверстие в арках, пересекли несколько помещений подряд. Два других ряда меньших бассейнов тянулись в параллельном направлении с каждой стороны. Они заблудились; они повернули и вернулись снова. Наконец что-то оказало сопротивление их пяткам. Это был тротуар галереи, который тянулся вдоль цистерн.
  Затем, продвигаясь с большими предосторожностями, они ощупью пробрались вдоль стены в поисках выхода. Но их ноги поскользнулись, и они упали в большие центральные чаши. Им пришлось снова карабкаться наверх, и там они снова упали. Они испытывали ужасную усталость, из-за которой им казалось, что все их конечности растворились в воде во время плавания. Их глаза закрылись; они были в предсмертной агонии.
  Спендий ударил рукой по прутьям решетки. Они потрясли ее, она поддалась, и они очутились на ступенях лестницы. Наверху была бронзовая дверь. Кончиком кинжала они отодвинули засов, который открывался снаружи, и внезапно их окружил чистый воздух.
  Ночь была наполнена тишиной, и небо, казалось, находилось на необычайной высоте. Гроздья деревьев нависали над длинными рядами стен. Весь город спал. Огни аванпостов сияли, как потерянные звезды.
  Спендий, проведший три года в эргастуле, был плохо знаком с различными помещениями. Мато предположил, что, чтобы добраться до дворца Гамилькара, им следует повернуть налево и пересечь район Маппалиан.
  - Нет, - сказал Спендий, - отведи меня в храм Танит.
  Мато хотел высказаться.
  “Запомни!” - сказал бывший раб и, подняв руку, показал ему сверкающую планету Хабар.
  Затем Мато молча повернулся к Акрополю.
  Они крались вдоль живой изгороди из нопала, окаймлявшей тропинки. Вода стекала с их ветвей на пыль. Их мокрые сандалии не производили шума; Спендий, чьи глаза горели сильнее факелов, обшаривал кусты на каждом шагу; он шел позади Мато, положив руки на два кинжала, которые носил на вытянутых руках и которые свисали у него подмышками на кожаном ремешке.
  OceanofPDF.com
  Глава V
   ТАНИТ
  Содержание
  Покинув сады, Мато и Спендий оказались у крепостного вала Мегары. Но они обнаружили брешь в великой стене и прошли через нее.
  Земля шла под уклон, образуя что-то вроде очень широкой долины. Это было открытое место.
  “ Слушай, ” сказал Спендий, “ и прежде всего ничего не бойся! Я выполню свое обещание...
  Он резко замолчал и, казалось, задумался, словно подыскивая слова: “Ты помнишь то время на рассвете, когда я показывал тебе Карфаген на террасе Саламбо?" В тот день мы были сильны, но ты ничего не хотел слушать!” Затем серьезным голосом: “Учитель, в святилище Танит есть таинственное покрывало, упавшее с небес и закрывающее богиню”.
  - Я знаю, - сказал Мато.
  Спендий продолжил: “Это само по себе божественно, ибо является частью ее. Боги пребывают там, где находятся их изображения. Именно потому, что Карфаген обладает им, Карфаген могуществен. Затем, наклонившись к его уху: “Я привел тебя с собой, чтобы унести это!”
  Мато в ужасе отпрянул. “ Убирайся! поищи кого-нибудь другого! Я не стану помогать вам в этом отвратительном преступлении!”
  “ Но Танит - твой враг, - возразил Спендий. - она преследует тебя, и ты умираешь из-за ее гнева. Ты отомстишь ей. Она будет повиноваться тебе, и ты станешь почти бессмертным и непобедимым”.
  Мато склонил голову. Спендий продолжал:
  “Мы бы сдались; армия была бы уничтожена сама по себе. Нам не на что надеяться ни на бегство, ни на помощь, ни на помилование! Какого наказания от богов ты можешь бояться, если их сила будет в твоих собственных руках? Что бы вы предпочли - умереть в вечер поражения, в нищете под прикрытием куста или среди возмущения населения и пламени погребальных костров? Учитель, однажды ты войдешь в Карфаген среди коллегий первосвященников, которые будут целовать твои сандалии; и если покров Танит все еще тяготит тебя, ты восстановишь его в храме. Следуй за мной! приди и возьми это”.
  Мато охватило ужасное желание. Он хотел бы обладать покрывалом, воздерживаясь от святотатства. Он сказал себе, что, возможно, не было бы необходимости принимать его для того, чтобы монополизировать его достоинства. Он не стал углубляться в суть своей мысли, а остановился на границе, где она привела его в ужас.
  - Пошли! - сказал он, и они пошли быстрыми шагами, бок о бок и молча.
  Земля снова поднялась, и жилища оказались рядом. Они снова свернули на узкие улочки в темноте. Полоски эспарто, которыми были закрыты двери, бились о стены. Несколько верблюдов жевали на площади перед кучами скошенной травы. Затем они прошли под галереей, покрытой листвой. Лаяла стая собак. Но внезапно пространство стало шире, и они узнали западный фасад Акрополя. У подножия Бирсы простиралась длинная черная громада: это был храм Танит, состоявший из монументов и галерей, дворов и передних двориков и ограниченный низкой стеной из сухих камней. Спендий и Мато перепрыгнули через него.
  Этот первый барьер окружал платановый лес в качестве меры предосторожности против распространения чумы и инфекции в воздухе. Тут и там были разбросаны палатки, в которых в дневное время продавались пасты для депиляции, духи, одежда, торты в форме луны и изображения богини с изображением храма, выдолбленные в блоках алебастра.
  Им нечего было бояться, потому что в ночи, когда планета не появлялась, все обряды приостанавливались; тем не менее Мато сбавил скорость и остановился перед тремя ступеньками черного дерева, ведущими ко второму помещению.
  - Вперед! - скомандовал Спендий.
  Гранатовые, миндальные деревья, кипарисы и мирты чередовались в правильной последовательности; дорожка, вымощенная голубой галькой, скрипела под их шагами, а пышные розы образовывали свисающую беседку по всей длине аллеи. Они подошли к овальному отверстию, защищенному решеткой. Тогда Мато, напуганный тишиной, сказал Спендию:
  - Именно здесь они смешивают пресную воду с горькой.
  “Я видел все это, - ответил бывший раб, - в Сирии, в городе Мафуг”; и они поднялись в третью ограду по лестнице из шести серебряных ступеней.
  Огромный кедр занимал центр. Его нижние ветви были скрыты под лоскутками материи и ожерельями, которые верующие вешали на них. Они прошли еще несколько шагов, и перед ними открылся фасад храма.
  Два длинных портика с архитравами, опирающимися на приземистые колонны, обрамляли четырехугольную башню, платформу которой украшал полумесяц. По углам портиков и по четырем углам башни стояли вазы, наполненные зажженными ароматическими веществами. Капители были украшены гранатами и колокинтидами. Переплетающиеся узлы, ромбы и ряды жемчуга чередовались на стенах, а изгородь из серебряной филиграни образовывала широкий полукруг перед медной лестницей, которая вела вниз из вестибюля.
  У входа между золотой и изумрудной стелами стоял каменный конус, и Мато поцеловал его правую руку, когда проходил мимо.
  Первая комната была очень высокой; ее сводчатый потолок был прорезан бесчисленными отверстиями, и если поднять голову, то можно было увидеть звезды. Вдоль всей стены стояли тростниковые корзины, доверху набитые первыми плодами юности в виде бород и завитков волос; а в центре круглого помещения из ножен, прикрывавших груди, выглядывало женское тело. Толстая, бородатая, с опущенными веками, она выглядела так, словно улыбалась, в то время как ее руки были скрещены на нижней части ее крупного тела, отполированного поцелуями толпы.
  Затем они снова оказались на открытом воздухе в поперечном коридоре, где стоял небольших размеров алтарь, прислоненный к двери из слоновой кости. Дальше прохода не было; только жрецы могли открыть его, ибо храм был не местом собрания толпы, а частной обителью божества.
  “Это предприятие невозможно”, - сказал Мато. “Вы об этом не подумали! Давайте вернемся!” - Спендий осматривал стены.
  Он хотел заполучить покрывало не потому, что был уверен в его силе (Спендий верил только в Оракула), а потому, что был убежден, что карфагеняне будут сильно встревожены, увидев себя лишенными его. Они обошли все вокруг, чтобы найти какой-нибудь выход.
  Под кустами скипидарных деревьев были видны эдикулы разной формы. Тут и там возвышались каменные фаллосы, а вокруг мирно бродили большие олени, отбрасывая своими раздвоенными копытами упавшие еловые шишки.
  Но они вернулись по своим следам между двумя длинными галереями, которые тянулись параллельно друг другу. По бокам от них располагались небольшие открытые кельи, а к кедровым колоннам сверху донизу были прикреплены табурины и тарелки. Женщины спали, растянувшись на циновках перед камерами. Их тела были смазаны мазями и источали запах специй и потухших сковородок для благовоний; в то время как они были так покрыты татуировками, ожерельями, кольцами, киноварью и сурьмой, что, если бы не движение их грудей, их можно было бы принять за идолов, когда они лежали на земле. Лотосовые деревья окружали фонтан, в котором плавали рыбы, подобные рыбкам Саламбо; а на заднем плане, у стены храма, раскинулась виноградная лоза, ветви которой были стеклянными, а виноградные гроздья изумрудными, лучи драгоценных камней играли светом сквозь расписные колонны на лицах спящих.
  Мато почувствовал, что задыхается в теплой атмосфере, давившей на него кедровыми перегородками. Все эти символы оплодотворения, эти ароматы, излучения и дыхания переполняли его. Несмотря на все мистическое ослепление, он продолжал думать о Саламбо. Она перепуталась с самой богиней, и его возлюбленная раскрылась еще больше, подобно огромным лотосам, цветущим в глубинах вод.
  Спендий прикидывал, сколько денег он заработал бы в прежние дни на продаже этих женщин; проходя мимо, он быстрым взглядом прикинул вес золотых ожерелий.
  Храм был непроницаем как с этой стороны, так и с другой, и они вернулись за первую камеру. Пока Спендий искал и разузнал, Мато распростерся ниц перед дверью, умоляя Танит. Он умолял ее не допустить святотатства и старался смягчить ее ласковыми словами, какими обычно обращаются к разгневанному человеку.
  Спендий заметил узкий проем над дверью.
  “ Встань! ” сказал он Мато и заставил его выпрямиться, прислонившись спиной к стене. Поставив одну ногу на руки, а другую на голову, он дотянулся до отверстия для воздуха, нырнул в него и исчез. Затем Мато почувствовал, как веревка с узлами — та самая, которую Спендий обмотал вокруг своего тела, прежде чем войти в цистерны, — упала ему на плечи, и, держась за нее обеими руками, он вскоре оказался рядом с другом в большом зале, наполненном тенью.
  Такая попытка была чем-то экстраординарным. Неадекватность средств для ее предотвращения была достаточным доказательством того, что она считалась невозможной. Святилища были защищены ужасом больше, чем их стенами. Мато ожидал смерти на каждом шагу.
  Однако далеко в темноте мерцал огонек, и они подошли к нему. Это была лампа, горевшая в раковине на пьедестале статуи, на которой был колпак кабири. Его длинное синее одеяние было усыпано бриллиантовыми дисками, а пятки были прикованы к земле цепями, которые уходили под мостовую. Мато подавил крик. “А! вот и она! вот она! ” пробормотал он. Спендий взял лампу, чтобы осветиться.
  - Какой же ты нечестивый человек! - пробормотал Мато, тем не менее следуя за ним.
  В квартире, в которую они вошли, не было ничего, кроме черной картины, изображающей другую женщину. Ее ноги доставали до верха стены, а тело заполняло весь потолок; огромное яйцо свисало на нитке с ее пупка, и она упала головой вниз на другую стену, достигнув уровня тротуара, которого касались ее заостренные пальцы.
  Они отодвинули занавес в сторону, чтобы пройти дальше; но подул ветер, и свет погас.
  Затем они побродили, затерявшись среди сложностей архитектуры. Внезапно они почувствовали под ногами что-то странно мягкое. Искры потрескивали и подпрыгивали; они ходили в огне. Спендий коснулся земли и увидел, что она тщательно устлана рысьими шкурами; затем им показалось, что между их ног скользит большая веревка, мокрая, холодная и вязкая. Сквозь какие-то щели, прорезанные в стене, падали тонкие белые лучи, и они продвигались в этом неуверенном свете. Наконец они различили большую черную змею. Он быстро метнулся прочь и исчез.
  “ Летим! - воскликнул Мато. “ Это она! Я чувствую ее, она приближается.
  “Нет, нет, - ответил Спендий, - храм пуст”.
  Затем ослепительный свет заставил их опустить глаза. Затем они увидели вокруг себя бесконечное множество зверей, тощих, тяжело дышащих, с ощетинившимися когтями, которые смешались друг с другом в таинственном и ужасающем беспорядке. Там были змеи с ногами и быки с крыльями, рыбы с человеческими головами пожирали фрукты, в челюстях крокодилов распускались цветы, а слоны с поднятыми хоботами гордо плыли по лазури, как орлы. Их неполные или размноженные конечности были раздуты от страшного напряжения. Когда они высовывали языки, у них был такой вид, словно они были готовы отдать свои души; и среди них можно было найти все формы, как будто из зародышевого сосуда внезапно вылупились и лопнули, опорожнив себя на стены зала.
  Вокруг последнего располагались двенадцать шаров из голубого хрусталя, которые поддерживали монстры, напоминающие тигров. Их глазные яблоки вылезали из голов, как у улиток, согнув свои пухлые чресла, они поворачивались к заднему плану, где верховный Кролик, Всемогущий, изобретенный последним, великолепно восседал на колеснице из слоновой кости.
  Она была покрыта чешуей, перьями, цветами и птицами высотой до пояса. Вместо серег у нее были серебряные тарелки, которые хлопали по ее щекам. Ее большие неподвижные глаза смотрели на вас, а светящийся камень, вставленный в виде непристойного символа у нее на лбу, освещал весь зал своим отражением в зеркалах из красной меди над дверью.
  Мато сделал шаг вперед; но каменная плита подалась под его каблуками, и тотчас же сферы начали вращаться, а чудовища заревели; зазвучала мелодичная и раскатистая музыка, подобная гармонии планет; бурная душа Танит излилась потоком. Она собиралась подняться, величественная, как зал, с распростертыми объятиями. Внезапно чудовища сомкнули пасти, и хрустальные шары перестали вращаться.
  Затем в воздухе на некоторое время повисла скорбная модуляция и, наконец, затихла.
  - А покрывало? - спросил Спендий.
  Его нигде не было видно. Где его можно было найти? Как его можно было обнаружить? Что, если жрецы спрятали его? Мато испытывал душевную боль и чувствовал себя так, словно его обманули в его вере.
  “ Сюда! ” прошептал Спендий. Его вело вдохновение. Он увлек Мато за колесницу Танит, туда, где по стене сверху донизу тянулась расщелина шириной в локоть.
  Затем они вошли в маленькую и совершенно круглую комнату, такую высокую, что она походила на внутреннюю часть колонны. В центре находился большой черный камень полусферической формы, похожий на табурет; на нем горело пламя; сзади возвышался конус из черного дерева с головой и двумя руками.
  Но за ним, казалось, было облако, в котором мерцали звезды; в глубине его складок появлялись лица — Эшмуна с кабирами, некоторых чудовищ, которых уже видели, священных зверей вавилонян и других, с которыми они не были знакомы. Она проходила под лицом идола, как мантия, и, полностью развернувшись, поднималась по стене, к которой была прикреплена углами, казаясь одновременно голубоватой, как ночь, желтой, как рассвет, пурпурной, как солнце, в многочисленном, прозрачном, искрящемся свете. Это была мантия богини, священная заимфа, которую нельзя было увидеть.
  Оба побледнели.
  - Возьми это! - наконец сказал Мато.
  Спендий не колебался и, наклонившись к идолу, снял покрывало, которое упало на землю. Мато положил на нее руку, затем просунул голову в отверстие, затем обхватил ею свое тело и раскинул руки, чтобы лучше рассмотреть ее.
  - Пойдем! - сказал Спендий.
  Мато стоял, тяжело дыша, уставившись в тротуар. Внезапно он воскликнул:
  “Но что, если я пойду к ней? Я больше не боюсь ее красоты! Что она может мне сделать? Теперь я больше, чем мужчина. Я мог бы пройти сквозь пламя или пройти по морю! Я перенесся! Саламбо! Саламбо! Я твой хозяин!”
  
  Его голос был подобен грому. Спендию показалось, что он стал выше ростом и преобразился.
  Послышался звук приближающихся шагов, открылась дверь, и появился мужчина, священник в высокой шапке и вытаращенными глазами. Прежде чем он успел сделать хоть какой-нибудь жест, Спендий бросился на него и, схватив его руками, вонзил оба своих кинжала ему в бока. Голова его звякнула о мостовую.
  Затем они некоторое время стояли неподвижно, как труп, прислушиваясь. Не было слышно ничего, кроме завывания ветра в приоткрытую дверь.
  Последняя вела в узкий проход. Спендий двинулся по ней, Мато последовал за ним, и они почти сразу оказались в третьей ограде, между боковыми портиками, в которых находились жилища жрецов.
  За камерами должен быть выход покороче. Они ускорили шаг.
  Спендий присел на корточки у края фонтана и вымыл окровавленные руки. Женщины спали. Изумрудная лоза сияла. Они возобновили свое наступление.
  Но что-то бежало позади них под деревьями; и Мато, который нес покрывало, несколько раз чувствовал, что его очень осторожно тянут снизу. Это был крупный киноцефал, один из тех, что жили на свободе в пределах ограды богини. Он цеплялся за мантию, как будто знал о краже. Однако они не осмелились ударить его, опасаясь, что он может удвоить свои крики; внезапно его гнев утих, и он побежал рядом с ними, размахивая своим телом и длинными висячими руками. Затем у барьера он одним прыжком врезался в пальму.
  Покинув последнее ограждение, они направились ко дворцу Гамилькара, и Спендий понял, что отговаривать Мато бесполезно.
  Они прошли по улице Кожевников, площади Мутумбал, зеленому рынку и перекресткам Синасина. У угла стены человек отпрянул, испуганный сверкающим предметом, пронзившим темноту.
  - Спрячь заимфа! - приказал Спендий.
  Другие люди проходили мимо них, но не замечали их.
  Наконец они узнали дома Мегары.
  Фарос, построенный позади них на вершине утеса, озарял небеса ярким красным светом, а тень дворца с его поднимающимися террасами как бы отбрасывала на сады чудовищную пирамиду. Они пробрались сквозь живую изгородь из мармеладных деревьев, сбивая ветви ударами кинжалов.
  Следы пира наемников все еще были заметны повсюду. Парки были разбиты, траншеи осушены, двери эргастула открыты. Ни на кухнях, ни в подвалах никого не было видно. Они удивлялись тишине, которая время от времени нарушалась хриплым дыханием слонов, двигавшихся в своих кандалах, и скрипом фароса, в котором горела кучка алоэ.
  Мато, однако, продолжал повторять:
  “ Но где же она? Я хочу ее видеть! Веди меня!
  “Это безумие!” Спендий продолжал говорить. “Она позовет, ее рабы подбегут, и, несмотря на твою силу, ты умрешь!”
  Таким образом, они добрались до лестницы на камбуз. Мато поднял голову, и ему показалось, что он различает далеко вверху неясное сияние, лучезарное и мягкое. Спендий попытался удержать его, но тот взбежал по ступенькам.
  Когда он снова оказался в местах, где уже видел ее, промежуток прошедших дней стерся из его памяти. Но теперь, когда она пела за столиками, она исчезла, и с тех пор он постоянно поднимался по этой лестнице. Небо над его головой было покрыто пожарами; море заполняло горизонт; с каждым шагом его окружала все большая необъятность, и он продолжал взбираться вверх с той странной легкостью, которую мы испытываем во сне.
  Шелест покрывала, касавшегося камней, напомнил ему о его новой силе; но в избытке надежды он больше не мог сказать, что ему делать; эта неопределенность встревожила его.
  Время от времени он прижимался лицом к четырехугольным отверстиям в закрытых помещениях, и ему казалось, что в некоторых из последних он видит спящих людей.
  Последний этаж, который был поуже, образовывал нечто вроде дадо на вершине террас. Мато медленно обошел его.
  Молочный свет заливал листы талька, закрывавшие маленькие отверстия в стене, и в своем симметричном расположении они выглядели в темноте как ряды нежных жемчужин. Он узнал красную дверь с черным крестом. Биение его сердца усилилось. Он был готов убежать. Он толкнул дверь, и она открылась.
  В задней части комнаты горела лампа в форме камбуза, и три луча, исходившие из ее серебряного киля, дрожали на высоких деревянных панелях, выкрашенных в красный цвет с черными полосами. Потолок представлял собой совокупность небольших балок, украшенных аметистами и топазами среди позолоты в сучках дерева. По обеим широким сторонам комнаты тянулись очень низкие кровати, застеленные белыми кожаными ремнями; а вверху в толще стены открывались полукруглые отверстия, похожие на раковины, из которых выглядывала одежда и свисала до земли.
  Вокруг стояла овальная чаша со ступенькой из оникса; на краю стояли изящные туфельки из змеиной кожи и алебастровый кувшин. За дверью виднелся след мокрых шагов. Изысканные ароматы испарялись.
  Мато скользил по тротуару, инкрустированному золотом, перламутром и стеклом; и, несмотря на отполированную гладкость земли, ему казалось, что ноги его проваливаются, как будто он идет по песку.
  За серебряным светильником он заметил большой лазурный квадрат, удерживаемый в воздухе четырьмя веревками сверху, и двинулся вперед, согнув поясницу и открыв рот.
  Крылья фламинго, прикрепленные к веткам черного коралла, валялись повсюду среди пурпурных подушек, черепаховых стригулек, кедровых шкатулок и лопаток из слоновой кости. Там были рога антилоп с нанизанными на них кольцами и браслетами, а в расщелине стены, за решеткой из тростника, остывали на ветру глиняные вазы. Несколько раз он ударил себя по ноге, потому что пол имел разные уровни неодинаковой высоты, которые образовывали в комнате как бы последовательность помещений. На заднем плане были серебряные балюстрады, окружающие ковер, усыпанный нарисованными цветами. Наконец он подошел к подвесной кровати рядом с табуреткой черного дерева, служившей для того, чтобы в нее забраться.
  Но свет кончался на краю, и тень, похожая на огромный занавес, открывала только угол красного матраса и кончик маленькой босой ноги, лежащей на щиколотке. Затем Мато очень осторожно взял лампу.
  Она спала, подперев щеку одной рукой, а другую вытянув вперед. Ее локоны были разметаны вокруг нее в таком изобилии, что казалось, она лежит на черных перьях, а ее просторная белая туника мягкими драпировками ниспадала до ног, повторяя изгибы ее фигуры. Ее глаза были едва видны из-под полуприкрытых век. Занавески, натянутые перпендикулярно, окутывали ее голубоватым облаком, и движение ее дыхания, передававшееся шнурам, казалось, раскачивало ее в воздухе. Долго жужжал комар.
  Мато стоял неподвижно, держа серебряную лампу на вытянутой руке; но внезапно москитная сетка загорелась и исчезла, и Саламбо проснулась.
  Огонь погас сам по себе. Она ничего не сказала. От света лампы на деревянных панелях замерцали огромные светящиеся муаровые узоры.
  - В чем дело? - спросила она.
  Он ответил:
  - Это покрывало богини! - воскликнул я.
  “ Покрывало богини! ” воскликнула Саламбо и, опираясь на обе сжатые руки, с дрожью высунулась наружу. Он продолжил:
  “ Я был в глубинах святилища, чтобы найти его для тебя! Смотри! Заимф излучал множество лучей.
  “Ты помнишь это?” - спросил Мато. “Ты появлялся ночью в моих снах, но я не угадал немой команды твоих глаз!” Она поставила ногу на табурет черного дерева. “ Если бы я понимала, я бы поспешила сюда, я бы бросила армию, я бы не покидала Карфаген. Чтобы повиноваться тебе, я бы спустился через пещеры Хадруметума в царство теней! — Прости меня! как будто горы тяготили мои дни; и все же что-то влекло меня! Я пытался прийти к тебе! Осмелился ли бы я когда-нибудь на это без помощи Богов! — Пойдем! Ты должен следовать за мной! или, если ты не хочешь этого делать, я останусь. Какое мне до этого дело! — Утопи мою душу в своем дыхании! Пусть мои губы будут раздавлены поцелуями твоих рук!”
  “ Дай мне посмотреть! - попросила она. “ Ближе! ближе!
  Начинался день, и листы талька на стенах приобрели винный оттенок. Саламбо в обмороке откинулась на подушки кровати.
  - Я люблю тебя! - воскликнул Мато.
  - Отдай это! - пробормотала она, и они придвинулись ближе друг к другу.
  Она продолжала приближаться, одетая в свой белый шлейфовый симар, и ее большие глаза были прикованы к вуали. Мато уставился на нее, ослепленный великолепием ее головы, и, протянув заимфу к ней, собирался заключить ее в объятия. Она протягивала руки. Внезапно она остановилась, и они стояли, глядя друг на друга с открытыми ртами.
  Тогда, не понимая смысла его просьбы, она пришла в ужас. Ее тонкие брови приподнялись, губы приоткрылись; она задрожала. Наконец она ударила по одному из медных патер, висевших по углам красного матраса, и воскликнула:
  “ На помощь! на помощь! Назад, святотатец! позорный и проклятый! Помогите, Таанах, Крум, Эва, Микипса, Шауль!”
  И испуганное лицо Спендия, появившееся в стене между глиняными кувшинами, выкрикнуло такие слова:
  “ Беги! они спешат сюда!
  Наверху поднялся сильный шум, сотрясая лестницы, и поток людей, женщин, слуг и рабов, ворвался в комнату с кольями, томагавками, саблями и кинжалами. Увидев мужчину, они были почти парализованы негодованием; служанки издавали похоронные рыдания, а евнухи побледнели под своей черной кожей.
  Мато стоял за балюстрадами. В заимфе, которая была обернута вокруг него, он был похож на звездного бога, окруженного небесным сводом. Рабы собирались наброситься на него, но она остановила их:
  “ Не прикасайся к ней! Это мантия богини!
  Она отступила в угол, но сделала шаг к нему и протянула обнаженную руку:
  “Проклятие на вас, на вас, кто разграбил Танит! Ненависть, месть, резня и горе! Пусть Гурзил, бог битв, растерзает вас! пусть Мастиман, бог мертвых, задушит тебя! и пусть Другой — тот, чье имя нельзя называть, — сожжет тебя!”
  Мато вскрикнул, как будто получил удар мечом. Она несколько раз повторила: “Прочь! прочь!”
  Толпа слуг расступилась, и Мато, опустив голову, медленно прошел сквозь них; но у двери он остановился, потому что бахрома заимфы зацепилась за одну из золотых звезд, которыми были вымощены каменные плиты. Он резко снял его движением плеча и спустился по лестнице.
  Спендий, перепрыгивая с террасы на террасу, перепрыгивая через изгороди и траншеи, выбрался из садов. Он достиг подножия фароса. В этом месте стена заканчивалась, настолько неприступным был утес. Он подошел к краю, лег на спину и позволил себе соскользнуть ногами вперед по всей длине до самого дна; затем вплавь он достиг мыса Гробниц, сделал широкий круг по соленой лагуне и вечером вернулся в лагерь варваров.
  Взошло солнце; и, подобно отступающему льву, Мато пошел по тропинкам, бросая по сторонам грозные взгляды.
  До его ушей донесся неясный шум. Он исходил из дворца и теперь начинался снова Вдалеке, по направлению к Акрополю. Одни говорили, что сокровища Республики были захвачены в храме Молоха; другие говорили об убийстве священника. Более того, считалось, что варвары вошли в город.
  Мато, который не знал, как выбраться из ограды, шел прямо перед ним. Его заметили, и поднялся шум. Все поняли; и воцарился ужас, а затем безмерный гнев.
  Со дна Маппалийского квартала, с высот Акрополя, из катакомб, с берегов озера спешила толпа. Патриции покидали свои дворцы, торговцы - свои лавки; женщины бросали своих детей; были схвачены мечи, топоры и палки; но препятствие, которое остановило Саламбо, остановило и их. Как можно было снять покрывало? Один только взгляд на него был преступлением; он принадлежал природе богов, и соприкосновение с ним означало смерть.
  Отчаявшиеся жрецы заламывали руки на перистилях храмов. Гвардейцы Легиона скакали наугад; люди взбирались на дома, террасы, плечи колоссов и мачты кораблей. Тем не менее он шел дальше, и ярость, а также ужас усиливались с каждым его шагом; улицы очистились при его приближении, и поток бегущих людей хлынул с обеих сторон до самых верхушек стен. Повсюду он видел только широко раскрытые глаза, словно готовые поглотить его, стучащие зубы и протянутые кулаки, а проклятия Саламбо звучали много раз подряд.
  Внезапно мимо просвистела длинная стрела, затем другая, и вокруг него засвистели камни; но метательные снаряды, будучи плохо нацеленными (потому что он боялся попасть в заимфа), пролетели над его головой. Более того, он сделал щит из завесы, держа его справа, слева, перед собой и позади себя; и они не могли придумать никакого способа. Он все больше и больше ускорял шаги, продвигаясь по открытым улицам. Они были перегорожены веревками, колесницами и ловушками; и все его извивы возвращали его обратно. Наконец он вступил на площадь Хамона, где погибли балеарцы, и остановился, побледнев, как человек, стоящий на пороге смерти. На этот раз он, несомненно, проиграл, и толпа захлопала в ладоши.
  Он подбежал к большим воротам, которые были закрыты. Они были очень высокими, сделаны из сердцевины дуба, с железными гвоздями и обшиты медью. Мато бросился на нее. Люди радостно затопали ногами, когда увидели бессилие его ярости; тогда он взял свою сандалию, плюнул на нее и постучал ею по неподвижным панелям. Весь город взвыл. Теперь о вуали забыли, и они были готовы раздавить его. Мато широко раскрытыми пустыми глазами смотрел на толпу. В висках у него стучало с такой силой, что это оглушило его, и он почувствовал, как его охватывает оцепенение, словно от опьянения. Внезапно он заметил длинную цепь, которой вращались ворота. Одним прыжком он ухватился за нее, напрягая руки и упираясь ногами, и наконец огромные створки частично раскрылись.
  Затем, оказавшись снаружи, он снял с шеи огромную заимфу и поднял ее как можно выше над головой. Материал, колеблемый морским бризом, переливался на солнце своими красками, драгоценными камнями и фигурами богов. Мато пронес его таким образом через всю равнину до самых солдатских палаток, и люди на стенах наблюдали, как удача покидает Карфаген.
  OceanofPDF.com
  Глава VI
   ГАННОН
  Содержание
  “Я должен был увезти ее!” Вечером Мато сказал Спендию. “Я должен был схватить ее и увести из дома!" Никто бы не посмел прикоснуться ко мне!”
  Спендий не слушал его. Растянувшись на спине, он наслаждался отдыхом рядом с большим кувшином, наполненным водой цвета меда, в который он время от времени опускал голову, чтобы пить обильнее.
  Мато продолжил:
  - Что же делать? Как нам вернуться в Карфаген?
  - Я не знаю, - ответил Спендий.
  Такая невозмутимость вывела Мато из себя, и он воскликнул:
  “ Почему? это твоя вина! Ты увозишь меня, а потом бросаешь, какой же ты трус! Почему, скажи на милость, я должен тебе повиноваться? Ты думаешь, что ты мой господин? Ах! ты проститутка, ты раб, ты сын рабыни!” Он стиснул зубы и занес свою широкую руку над Спендием.
  Грек не ответил. Глиняная лампа мягко горела у шеста палатки, где среди висящих доспехов сияла заимфа. Внезапно Мато надел свой котурни, застегнул бронзовую кольчугу и взял шлем.
  - Куда ты идешь? - спросил Спендий.
  “ Я возвращаюсь! Оставь меня в покое! Я верну ее! И если они покажутся, я раздавлю их, как гадюк! Я предам ее смерти, Спендий! Да, ” повторил он, “ я убью ее! Ты увидишь, я убью ее!”
  Но Спендий, который жадно слушал, резко схватил заимфу и швырнул ее в угол, набросав сверху овечьей шерсти. Послышался гул голосов, вспыхнули факелы, и вошел Нар Гавас в сопровождении примерно двадцати человек.
  На них были белые шерстяные плащи, длинные кинжалы, медные ожерелья, деревянные серьги и сапоги из гиеновой кожи; стоя на пороге, они опирались на свои копья, как отдыхающие пастухи. Нар Гавас был самым красивым из всех; его тонкие руки были стянуты ремешками, украшенными жемчугом. Золотой обруч, скреплявший его просторное одеяние вокруг головы, удерживал страусовое перо, свисавшее за плечо; его зубы были обнажены в постоянной улыбке; его глаза казались заостренными, как стрелы, и во всем его поведении было что-то наблюдательное и воздушное.
  Он заявил, что пришел присоединиться к Наемникам, поскольку Республика уже давно угрожала его королевству. Соответственно, он был заинтересован в оказании помощи варварам, и он также мог быть им полезен.
  “Я дам вам слонов (мои леса полны ими), вино, масло, ячмень, финики, смолу и серу для осад, двадцать тысяч пеших воинов и десять тысяч лошадей. Если я обращаюсь к тебе, Мато, то только потому, что обладание заимфом сделало тебя главным человеком в армии. Более того, - добавил он, - мы старые друзья”.
  Мато, однако, смотрел на Спендия, который, сидя на овечьих шкурах, слушал и слегка кивал в знак согласия. Нарр ’Гавас продолжал говорить. Он призвал богов в свидетели, что проклял Карфаген. В своих проклятиях он сломал дротик. Все его люди одновременно издали громкий вой, и Мато, охваченный такой страстью, воскликнул, что принимает союз.
  Затем привели белого быка и черную овцу, символы дня и ночи, и перерезали им горло на краю рва. Когда последний наполнился кровью, они окунули в нее руки. Затем Нар Гавас положил руку на грудь Мато, и Мато сделал то же самое с Нар Гавасом. Они повторили то же самое пятно на полотне своих палаток. После этого они провели ночь за едой, а оставшиеся куски мяса сожгли вместе со шкурой, костями, рогами и копытами.
  Мато был встречен громкими криками, когда он вернулся с покрывалом богини; даже те, кто не принадлежал к ханаанской религии, благодаря своему смутному энтузиазму почувствовали прибытие гения. Что касается захвата заимфа, то никто не думал об этом, ибо таинственный способ, которым он приобрел его, был достаточным в умах варваров, чтобы оправдать его обладание; таковы были мысли солдат африканской расы. Остальные, чья ненависть не была столь давней, не знали, как принять решение. Если бы у них были корабли, они бы немедленно улетели.
  Спендий, Нарр Гавас и Мато отправили людей ко всем племенам на пунической земле.
  Карфаген подтачивал силу этих народов. Она взимала с них непомерные налоги, а недоимки или даже ропот карались оковами, топором или крестом. Необходимо было выращивать все, что подходило Республике, и доставлять то, что она требовала; никто не имел права владеть оружием; когда деревни бунтовали, жителей продавали; губернаторов почитали как давильщиков вина, в зависимости от количества, которое им удавалось добыть. Затем за пределами областей, непосредственно подвластных Карфагену, союзники кочевали кочевниками, которых можно было напустить на них. Благодаря этой системе урожай всегда был обильным, гвоздики выращивались умело, а плантации превосходными.
  Старший Катон, знаток земледелия и рабов, был поражен этим девяносто два года спустя, и предсмертный крик, который он постоянно повторял в Риме, был всего лишь возгласом завистливой жадности.
  Во время последней войны поборы были увеличены, так что почти все города Ливии сдались Регулу. В наказание с них были взысканы тысяча талантов, двадцать тысяч волов, триста мешков золотого песка и значительные запасы зерна, а вожди племен были распяты или брошены львам.
  Тунис особенно ненавидел Карфаген! Более древний, чем метрополия, он не мог простить ей ее величия и стоял перед ее стенами, скорчившись в трясине у кромки воды, как ядовитый зверь, наблюдающий за ней. Транспорт, массовые убийства и эпидемии не ослабили его. Он помог Архагафасу, сыну Агафокла, и Пожиратели Нечистот сразу же нашли там оружие.
  Еще не успели курьеры отправиться в путь, как в провинциях разразилось всеобщее ликование. Не дожидаясь ничего, они задушили в банях управляющих домами и чиновников Республики; они вынесли из пещер старое оружие, которое было спрятано; они выковали мечи из железа плугов; дети затачивали дротики у дверей, а женщины отдавали свои ожерелья, кольца, серьги и все, что можно было использовать для разрушения Карфагена. В деревенских городах были навалены груды копий, как снопы кукурузы. Скот и деньги были отправлены. Мато быстро выплатил наемникам их долги, и благодаря этому, что было идеей Спендия, он был назначен главнокомандующим - халифом варваров.
  В то же время прибыло подкрепление из людей. Первыми появились аборигены, за ними последовали рабы из деревни; караваны негров были захвачены и вооружены, а купцы, направлявшиеся в Карфаген, отчаявшись получить еще какую-либо прибыль, смешались с варварами. Многочисленные отряды постоянно прибывали. С высот Акрополя можно было видеть растущую армию.
  Но гвардейцы Легиона были выставлены часовыми на платформе акведука, а рядом с ними через равные промежутки времени возвышались бронзовые чаны, в которых кипели потоки асфальта. Внизу, на равнине, шумно зашевелилась огромная толпа. Они были в состоянии неуверенности, чувствуя смущение, в которое всегда впадают варвары, натыкаясь на стены.
  Утика и Гиппо-Зарит отказались от их союза. Финикийские колонии, как и Карфаген, были самоуправляющимися, и в договоры, заключаемые Республикой, всегда включались пункты, отличающие их от последней. Тем не менее они уважали свою сильную сестру, которая защищала их, и не думали, что она может быть побеждена массой варваров; напротив, они сами были бы истреблены. Они желали сохранять нейтралитет и жить в мире.
  Но их положение делало их незаменимыми. Утика, расположенная у подножия залива, была удобна для доставки помощи Карфагену извне. Если бы была взята только Утика, ее место занял бы Гиппо-Зарит, расположенный на шесть часов дальше по побережью, и метрополия, восстановленная таким образом, стала бы неприступной.
  Спендий хотел, чтобы осада была предпринята немедленно. Нарр Гавас был против этого: сначала следовало продвинуться к границе. Таково было мнение ветеранов и самого Мато, и было решено, что Спендий должен отправиться атаковать Утику, а Мато Гиппо-Зарита, в то время как в-третьих, основные силы должны были остановиться в Тунисе и занять Карфагенскую равнину под командованием Автарита. Что касается Нарра Гаваса, то он должен был вернуться в свое королевство, раздобыть слонов и прочесать дороги со своей кавалерией.
  Женщины громко протестовали против этого решения; они жаждали драгоценностей пунических дам. Ливийцы также протестовали. Их призвали против Карфагена, и теперь они уходили из него! Солдаты ушли почти одни. Мато командовал своими товарищами вместе с иберами, лузитанцами и людьми Запада и островов; все, кто говорил по-гречески, просили позвать Спендия из-за его сообразительности.
  Велико было изумление, когда внезапно увидели армию в движении; она растянулась под горой Ариана по дороге в Утику вдоль моря. Фрагмент остался перед Тунисом, остальные исчезли, чтобы вновь появиться на другом берегу залива на окраине леса, в котором они были потеряны.
  Их было около восьмидесяти тысяч человек. Два тирских города не окажут сопротивления, и они вернутся против Карфагена. Уже была значительная армия, атакующая его со стороны перешейка, и вскоре он погибнет от голода, потому что невозможно было жить без помощи провинций, граждане которых не платили контрибуции, как это было в Риме. Карфагену не хватало политического гения. Ее вечная жажда наживы не позволяла ей обладать благоразумием, которое является результатом более высоких амбиций. Галера, стоявшая на якоре в ливийских песках, с трудом удерживала свое положение. Народы ревели вокруг нее, как валы, и малейший шторм сотрясал эту грозную машину.
  Казна была истощена римской войной и всем тем, что было растрачено и потеряно в торгах с варварами. Тем не менее, солдаты нужны, и ни одно правительство не доверит Республике! Недавно Птолемей отказал республике в двух тысячах талантов. Более того, похищение вуали привело их в уныние. Спендий явно предвидел это.
  Но нация, чувствуя, что ее ненавидят, прижимала к сердцу свои деньги и своих богов, и ее патриотизм поддерживался самим устройством ее правительства.
  Во-первых, власть принадлежала всем, и никто не был достаточно силен, чтобы овладеть ею. Частные долги считались государственными, люди ханаанской расы обладали монополией на торговлю, и, умножая доходы от пиратства на доходы от ростовщичества, заключая сделки с землями и рабами, а также с бедняками, иногда сколачивали состояния. Только они открыли все магистратуры, и хотя власть и деньги сохранялись в одних и тех же семьях, люди терпели олигархию, потому что надеялись в конечном итоге разделить ее.
  Общества торговцев, в которых разрабатывались законы, выбирали инспекторов казначейства, которые, покидая свой пост, назначали сто членов Совета древних, которые сами зависели от Великого собрания, или общего собрания всех богатых. Что касается двух суффетов, реликвий монархии и менее чем консулов, то они были изъяты из разных семей в один и тот же день. Между ними были затеяны всевозможные распри, чтобы они могли взаимно ослаблять друг друга. Они не могли обсуждать войну, и когда они были побеждены, Великий Совет распял их.
  Таким образом, могущество Карфагена исходило от Сисситии, то есть от большого двора в центре Малки, в том месте, где, как говорили, впервые коснулась барка финикийских моряков, море с тех пор отступило на значительное расстояние. Это было собрание маленьких комнат архаичной архитектуры, построенных из пальмовых стволов с каменными углами и отделенных друг от друга таким образом, чтобы различные общества могли проживать отдельно. Богачи толпились там весь день, обсуждая свои собственные проблемы и проблемы правительства, от закупки перца до уничтожения Рима. Трижды в месяц им приносили постели на высокую террасу, идущую вдоль стены двора, и снизу их можно было увидеть за столом в воздухе, без котурн и плащей, с их усыпанными бриллиантами пальцами, блуждающими по тарелкам, и большими серьгами, свисающими между кувшинами, - всех толстых и похотливых, полуголых, улыбающихся и поедающих под голубым небом, как огромные акулы, резвящиеся в море.
  Но сейчас они не могли скрыть своего беспокойства; для этого они были слишком бледны. Толпа, ожидавшая их у ворот, проводила их до их дворцов, чтобы узнать от них какие-нибудь новости. Как и во времена эпидемии, все дома были закрыты; улицы заполнялись людьми и внезапно снова очищались; люди поднимались на Акрополь или бежали в гавань, и каждый вечер заседал Великий Совет. Наконец народ собрался на площади Хамона, и было решено оставить управление делами Ганнону, завоевателю Гекатомпила.
  Он был истинным карфагенянином, набожным, хитрым и безжалостным к народу Африки. Его доходы равнялись доходам Баркаса. Ни у кого не было такого опыта в административных делах.
  Он издал указ о зачислении в армию всех здоровых граждан, он установил на башнях катапульты, он потребовал непомерных поставок оружия, он даже приказал построить четырнадцать галер, которые не требовались, и он хотел, чтобы все было зарегистрировано и тщательно зафиксировано в письменном виде. Его самого доставили в арсенал, на фарос и в сокровищницы храмов; постоянно можно было видеть, как его огромные носилки раскачивались со ступеньки на ступеньку, поднимаясь по лестницам Акрополя. А потом, ночью, в своем дворце, не в силах заснуть, он ужасным голосом выкрикивал военные маневры, чтобы подготовиться к битве.
  В своем крайнем ужасе все стали храбрыми. Богачи выстроились в очередь вдоль Маппалианского района во время петушиного пения и, подоткнув одежды, упражнялись в обращении с пикой. Но из-за отсутствия инструктора у них возникли споры по этому поводу. Они садились, затаив дыхание, на могилы, а затем начинали все сначала. Некоторые даже садились на диету. Некоторые воображали, что необходимо много есть, чтобы набраться сил, в то время как другие, испытывавшие неудобства из-за своей полноты, ослабляли себя голоданиями, чтобы похудеть.
  Утика уже несколько раз обращалась к Карфагену за помощью, но Ганнон не хотел трогаться в путь, пока военные машины не будут снабжены последними винтиками. Он потерял еще три луны, снаряжая сто двенадцать слонов, которые были размещены на крепостных валах. Они были завоевателями Регулуса; народ любил их; невозможно было слишком хорошо относиться к таким старым друзьям. Ганнон приказал переделать медные пластины, украшавшие их грудь, позолотить бивни, увеличить башни и вырезать из самого красивого пурпура шапочки, отделанные очень густой бахромой. Наконец, поскольку их погонщиков называли индейцами (в честь первых, без сомнения, пришедших из Индии), он приказал одеть их всех по индийской моде, то есть с белыми подушечками на висках и маленькими панталонами из бисса, которые своими поперечными складками напоминали два клапана раковины, прикрепленные к бедрам.
  Армия под командованием Автарита все еще оставалась перед Тунисом. Она была спрятана за стеной, сделанной из озерной грязи, а сверху защищена колючим кустарником. Несколько негров воткнули тут и там высокие палки с изображениями устрашающих лиц — человеческих масок, сделанных из птичьих перьев и голов шакалов или змей, — которые смотрели в сторону врага, чтобы устрашить его; и варвары, считая себя непобедимыми благодаря этим средствам, танцевали, боролись и жонглировали, убежденные, что Карфаген вскоре погибнет. Любой, кроме Ганнона, легко сокрушил бы такую толпу, несмотря на трудности со стадами и женщинами. Более того, они ничего не знали о муштре, и Автарит был настолько обескуражен, что перестал в ней нуждаться.
  Они расступились, когда он проходил мимо, закатив свои большие голубые глаза. Затем, дойдя до края озера, он откидывал свой плащ из тюленьей шкуры, развязывал шнурок, которым были перевязаны его длинные рыжие волосы, и смачивал их в воде. Он сожалел, что не перешел на сторону римлян вместе с двумя тысячами галлов из храма Эрикса.
  Часто солнце внезапно теряло свои лучи в середине дня. Тогда залив и открытое море казались неподвижными, как расплавленный свинец. Облако коричневой пыли, вытянувшееся перпендикулярно, быстро неслось бы, кружась; пальмы сгибались бы, и небо исчезало, было бы слышно, как камни отскакивают от крупов животных; и галл, приклеившийся губами к дырам в своей палатке, задыхался бы от усталости и меланхолии. Его мысли были о запахах пастбищ осенним утром, о снежинках или о реве урусов, теряющихся в тумане, и, закрывая веки, он воображал огни в длинных хижинах с соломенными крышами, мерцающие на болотах в глубине леса.
  Другие сожалели о своих родных краях так же, как и он, хотя, возможно, они были не так уж далеко. Действительно, карфагенские пленники могли различить веларию, разбросанную по дворам их домов, за заливом на склонах Бирсы. Но вокруг них постоянно ходили часовые. Все они были прикованы к общей цепи. На каждом был железный карканет, и толпа никогда не уставала приходить поглазеть на них. Женщины показывали своим маленьким детям красивые одежды, лохмотьями висевшие на их исхудавших конечностях.
  Всякий раз, когда Автаритус смотрел на Гиско, его охватывала ярость при воспоминании о нанесенном ему оскорблении, и он убил бы его, если бы не клятва, которую тот дал Нарру Гавасу. Затем он возвращался в свою палатку и пил смесь из ячменя и тмина, пока не терял сознание от опьянения, а потом просыпался средь бела дня, мучимый ужасной жаждой.
  Мато тем временем осаждал Гиппо-Заритус. Но город был защищен озером, сообщавшимся с морем. Он имел три линии обхода, а на окружающих его высотах тянулась стена, укрепленная башнями. Он никогда раньше не командовал таким предприятием. Более того, его одолевали мысли о Саламбо, и он упивался ее красотой, как сладостью мести, которая наполняла его гордостью. Он почувствовал острое, неистовое, постоянное желание увидеть ее снова. Он даже подумывал о том, чтобы представиться носителем флага перемирия в надежде, что, оказавшись в Карфагене, сможет пробраться к ней. Часто он объявлял сигнал о нападении и, не дожидаясь ничего, бросался на мол, который пытались соорудить в море. Он хватал камни руками, переворачивал, наносил удары мечом повсюду. Варвары бросались на пелмелла; лестницы ломались с громким треском, и массы людей падали в воду, заставляя ее красными волнами биться о стены. Наконец суматоха утихала, и солдаты уходили, чтобы начать все сначала.
  Мато садился снаружи палаток, вытирал рукой забрызганное кровью лицо и смотрел на горизонт в направлении Карфагена.
  Перед ним, среди олив, пальм, миртов и платанов, простирались два широких пруда, которые соединялись с другим озером, очертаний которого не было видно. За одной горой вздымались другие горы, а посреди огромного озера возвышался остров совершенно черного цвета пирамидальной формы. Слева, на краю залива, виднелись кучи песка, похожие на остановленные волны, большие и бледные, в то время как море, плоское, как мостовая из ляпис-лазури, незаметно поднималось к краю неба. Зелень местности местами терялась под длинными желтыми полотнищами; плоды рожкового дерева блестели, как коралловые наросты; с верхушек платанов свисали виноградные лозы; слышалось журчание воды; кругом прыгали хохлатые жаворонки, и последние отблески солнца золотили панцири черепах, когда они выходили из тростниковых зарослей подышать ветерком.
  Мато испускал глубокие вздохи. Он лежал ничком, зарывшись ногтями в землю, и плакал; он чувствовал себя несчастным, ничтожным, покинутым. Он никогда не овладеет ею, и он не смог даже захватить город.
  Ночью, когда он был один в своей палатке, он смотрел на заимфу. Какая ему была польза от этой вещи, принадлежащей богам? — и в мысли Варвара закралось сомнение. Тогда, напротив, ему казалось, что одеяние богини зависит от Саламбо и что в нем витает частица ее души, тоньше дыхания; и он чувствовал это, вдыхал, зарывался в нее лицом и целовал со рыданиями. Он прикрывал им свои плечи, чтобы обманывать себя, что находится рядом с ней.
  Иногда он внезапно ускользал, перешагивал при свете звезд через спящих солдат, когда они лежали, завернувшись в плащи, вскакивал на лошадь, подъехав к воротам лагеря, и через два часа был в Утике, в палатке Спендия.
  Сначала он говорил об осаде, но его приход был только для того, чтобы облегчить его горе, рассказав о Саламбо. Спендий призывал его быть благоразумным.
  “Изгони эти мелочи из своей души, которая из-за них деградирует! Раньше вы привыкли подчиняться; теперь вы командуете армией, и если Карфаген не будет завоеван, нам, по крайней мере, будут предоставлены провинции. Мы станем королями!”
  Но как получилось, что обладание заимфом не принесло им победы? Согласно Спендию, они должны ждать.
  Мато полагал, что покрывало действует исключительно на людей ханаанской расы, и в своей варварской утонченности он сказал себе: “Заимф, соответственно, ничего не сделает для меня, но поскольку они потеряли его, оно ничего не сделает и для них”.
  Впоследствии его мучили угрызения совести. Он боялся оскорбить Молоха, поклоняясь Аптукносу, богу ливийцев, и робко спросил Спендия, какому из богов было бы целесообразно принести в жертву человека.
  “ Продолжай приносить жертвы! засмеялся Спендий.
  Мато, который не мог понять такого безразличия, заподозрил грека в наличии гения, о котором тот не говорил.
  В этих армиях варваров можно было встретить все виды поклонения, а также представителей всех рас, и с уважением относились к чужим богам, поскольку они тоже внушали страх. Многие смешивали иностранные обычаи со своей родной религией. Напрасно они не поклонялись звездам; если созвездие было роковым или полезным, ему приносились жертвы; неизвестный амулет, случайно найденный в момент опасности, становился божеством; или это могло быть имя и ничего больше, которое повторяли без какой-либо попытки понять его значение. Но после разграбления храмов и наблюдения за множеством народов и массовых убийств многие в конце концов перестали верить во что—либо, кроме судьбы и смерти; и каждый вечер они засыпали со спокойствием диких зверей. Спендий плюнул на изображения Юпитера Олимпийского; тем не менее он боялся говорить вслух в темноте и не забывал каждый день сначала надевать правый сапог.
  Он воздвиг длинную четырехугольную террасу перед Утикой, но по мере того, как она поднималась, крепостной вал также возвышался, и то, что было сброшено с одной стороны, почти сразу же было поднято снова с другой. Спендий заботился о своих людях; он строил планы и старался вспомнить стратагемы, которые, как он слышал, описывались в его путешествиях. Но почему Нар Гавас не вернулся? Не было ничего, кроме беспокойства.
  Ганнон наконец завершил свои приготовления. Однажды ночью, когда не было луны, он перевез своих слонов и солдат на плотах через Карфагенский залив. Затем они обогнули гору Горячих источников, чтобы избежать Автарита, и продолжили свой поход так медленно, что вместо того, чтобы застать варваров врасплох утром, как рассчитывал Суффет, они достигли их только после рассвета третьего дня.
  Утика имела на востоке равнину, простиравшуюся до большой Карфагенской лагуны; за ней под прямым углом тянулась долина между двумя невысокими и круто обрывающимися горами; варвары расположились лагерем дальше слева таким образом, чтобы блокировать гавань; и они спали в своих палатках (поскольку в тот день обе стороны были слишком утомлены для сражения и отдыхали), когда из-за поворота холмов появилась карфагенская армия.
  Несколько человек из лагеря, снабженных стропами, были размещены через определенные промежутки времени на крыльях. Первая шеренга была сформирована из гвардейцев легиона в золотых чешуйчатых доспехах, верхом на своих крупных лошадях, у которых не было грив, волос и ушей, а посередине лба торчали серебряные рога, делавшие их похожими на носорогов. Между их эскадронами шли юноши в маленьких шлемах, размахивающие ясеневым дротиком в каждой руке. Длинные шеренги тяжелой пехоты маршировали позади. Все эти торговцы навалили на свои тела как можно больше оружия. Некоторых можно было увидеть с топором, пикой, дубинкой и двумя мечами одновременно; другие ощетинились дротиками, как дикобразы, а их руки торчали из кирас в листах из рога или железных пластин. Наконец появились каркасы величественных машин: карробалистов, онагров, катапульт и скорпионов, раскачивающихся на колесницах, запряженных мулами, и квадригах, запряженных быками; и по мере того, как армия удалялась, запыхавшиеся капитаны бегали направо и налево, отдавая команды, выстраивая ряды и соблюдая интервалы. Те из Древних, кто командовал, были одеты в пурпурные сутаны, пышная бахрома которых запутывалась в белых ремнях их котурни. Их лица, вымазанные киноварью, сияли под огромными шлемами, увенчанными изображениями богов; а поскольку у них были щиты с каймой из слоновой кости, усыпанные драгоценными камнями, их можно было принять за солнца, проходящие над медными стенами.
  Но карфагеняне маневрировали так неуклюже, что солдаты в насмешку приказали им сесть. Они кричали, что просто собираются опорожнить свои большие желудки, стереть пыль с позолоты своей кожи и напоить их железом.
  На верхушке шеста, установленного перед палаткой Спендия, появилась полоска зеленой ткани: это был сигнал. Карфагенская армия ответила на это громким звуком труб, цимбал, флейт из ослиных костей и тимпанов. Варвары уже выскочили за частокол и стояли лицом к лицу со своими врагами на расстоянии броска копья.
  Балеарский пращник сделал шаг вперед, засунул одну из своих глиняных пуль за ремень и обернул вокруг руки. Дрогнул щит из слоновой кости, и две армии смешались воедино.
  Греки заставляли лошадей вставать на дыбы и отступать к своим хозяевам, протыкая им ноздри остриями своих копий. Рабы, которые должны были бросать камни, выбрали те, которые были слишком большими, и, соответственно, упали рядом с ними. Пунические пехотинцы обнажили правую сторону, нанося удары своими длинными мечами. Варвары прорвали их строй; они беспрепятственно убивали их; они спотыкались об умирающих и мертвецов, совершенно ослепленные кровью, которая хлестала им в лица. Беспорядочная куча копий, шлемов, кирас и мечей развернулась, расширяясь и смыкаясь с упругими сокращениями. Бреши в карфагенских когортах увеличивались все больше и больше, машины не могли выбраться из песка; и, наконец, носилки суффета (его великолепные носилки с хрустальными подвесками), которые с самого начала можно было видеть раскачивающимися среди солдат, как барка на волнах, внезапно затонули. Он, без сомнения, был мертв. Варвары оказались одни.
  Пыль вокруг них осела, и они начали петь, когда появился сам Ганнон верхом на слоне. Он сидел с непокрытой головой под зонтиком из бисса, который негр нес у него за спиной. Его ожерелье из голубых пластинок трепетало на фоне цветов на черной тунике; его огромные руки были заключены в бриллиантовые кольца, а с открытым ртом он размахивал пикой необычайных размеров, которая расходилась на конце, как лотос, и сверкала ярче зеркала. Тотчас земля содрогнулась, и варвары увидели, как все карфагенские слоны с их позолоченными бивнями и выкрашенными в синий цвет ушами, выстроившись в одну линию, облаченные в бронзу, сотрясали кожаные башни, которые были надеты на их алые попоны, в каждой из которых было по три лучника, натягивающих большие луки.
  Солдаты едва владели своим оружием; они заняли свои позиции наугад. Они застыли от ужаса; они стояли в нерешительности.
  Дротики, стрелы, фаларики и массы свинца уже сыпались на них с башен. Некоторые цеплялись за края плащей, чтобы взобраться наверх, но им отрубали руки абордажными саблями, и они падали навзничь на острия мечей. Пики были слишком слабы и сломались, и слоны прошли сквозь фаланги, как дикие кабаны сквозь пучки травы; они вырывали своими хоботами колья лагеря и пересекали его от одного конца до другого, опрокидывая палатки своей грудью. Все варвары бежали. Они прятались на холмах, окаймлявших долину, по которой пришли карфагеняне.
  Победоносный Ганнон предстал перед воротами Утики. При нем затрубили в трубу. Трое городских судей появились в проеме зубчатой стены на вершине башни.
  Но жители Утики не захотели принимать таких хорошо вооруженных гостей. Ганнон был в ярости. Наконец они согласились впустить его со слабым эскортом.
  Улицы были слишком узкими для слонов. Их пришлось оставить снаружи.
  Как только Суффет появился в городе, знатные люди вышли поприветствовать его. Он сам ходил в паровые бани и вызывал своих поваров.
  Три часа спустя он все еще был погружен в коричное масло, которым был наполнен таз; и пока он мылся, он ел языки фламинго с маком в меду, разложенные на расстеленной бычьей шкуре. Рядом с ним неподвижно стоял его врач-грек в длинном желтом халате, время от времени распоряжаясь повторным нагревом ванны, а два маленьких мальчика, перегнувшись через ступеньки бассейна, растирали ему ноги. Но внимание к своему телу не остановило его любви к содружеству, поскольку он диктовал письмо для отправки в Большой Совет, а поскольку только что было взято несколько заключенных, он спрашивал себя, какое ужасное наказание можно придумать.
  “Остановись!” - сказал он рабу, который стоял и что-то писал на ладони. “Пусть кого-нибудь из них приведут ко мне! Я хочу их увидеть!”
  И из глубины зала, полного белесого пара, на котором факелы отбрасывали красные пятна, вперед выдвинулись три варвара: самнит, спартанец и каппадокиец.
  - Продолжайте! - приказал Ганнон.
  “Радуйся, свет Ваалов! твой Суффет истребил хищных псов! Благословение Республике! Прикажи молиться!” Он увидел пленников и расхохотался: “Ах! ha! мои славные жители Сикки! Сегодня вы кричите не так громко! Это я! Вы узнаете меня? И где ваши мечи? Какие действительно ужасные люди!” и он притворился, что хочет спрятаться, как будто боялся их. “Вы требовали лошадей, женщин, поместий, должностей магистратуры, без сомнения, и духовенства! Почему бы и нет? Что ж, я обеспечу вас поместьями, из которых вы никогда не выйдете! Ты будешь женат на совершенно новых виселицах! Твое жалованье? оно растает у тебя во рту свинцовыми слитками! и я поставлю вас на хорошие и очень возвышенные должности среди облаков, чтобы приблизить вас к орлам!”
  Трое длинноволосых и оборванных варваров посмотрели на него, не понимая, что он сказал. Раненые в колени, они были схвачены наброшенными на них веревками, и концы огромных цепей на их руках волочились по мостовой. Ганнон был возмущен их бесстрастием.
  “ На колени! на колени! шакалы! пыль! паразиты! экскременты! А они ничего не отвечают! Хватит! замолчите! Пусть с них заживо сдирают кожу! Нет! немедленно!”
  Он дышал, как бегемот, и закатывал глаза. Ароматизированное масло растекалось по его телу и, прилипая к чешуйкам на коже, придавало ей розовый оттенок в свете факелов.
  Он продолжил:
  В течение четырех дней мы сильно страдали от солнца. При переходе через Макарас погибло несколько мулов. Несмотря на их положение, необычайное мужество — Ах! Демонады! как я страдаю! Подогрейте кирпичи, и пусть они раскалятся докрасна!”
  Послышался шум грабель и топок. Благовония в больших кадках для благовоний дымились сильнее, и мытари, которые были совершенно голыми и потели, как губки, растирали ему суставы пастой, состоящей из пшеницы, серы, черного вина, молока суки, мирры, гальбанума и сторакса. Его снедала непрекращающаяся жажда, но человек в желтом не поддался этому желанию и протянул ему золотую чашу, в которой дымился гадючий отвар.
  “ Пей! ” сказал он. “ чтобы сила рожденных солнцем змей проникла в мозг твоих костей и набралась храбрости, о отражение богов! Более того, ты знаешь, что жрец Эшмуна наблюдает за этими жестокими звездами вокруг Собаки, от которой произошла твоя болезнь. Они бледнеют, как пятна на твоей коже, и ты не умрешь от них”.
  “ О! да, это так, не так ли? ” повторил Суффет. “ Я не умру от них! И из его яростных губ вырвался вздох, более тошнотворный, чем выдох трупа. Казалось, на месте его глаз, лишившихся бровей, горели два угля; масса морщинистой кожи нависала надо лбом; оба уха торчали из головы и начинали увеличиваться в размерах; а глубокие морщины, образующие полукруги вокруг ноздрей, придавали ему странный и устрашающий вид, сходство с диким зверем. Его неестественный голос был похож на рев; он сказал:
  “ Возможно, ты прав, Демонадес. На самом деле здесь много язв, которые закрылись. Я чувствую себя бодрым. Здесь! посмотри, как я ем!”
  И не столько из жадности, сколько из хвастовства и желания доказать самому себе, что у него крепкое здоровье, он нарезал фарш из сыра и майорана, рыбу без костей, тыквы, устриц с яйцами, хрен, трюфели и шашлыки из мелких птиц. Глядя на пленников, он наслаждался воображением их пыток. Тем не менее он вспомнил о Сикке, и ярость, вызванная всеми его горестями, нашла выход в оскорблениях этих троих мужчин.
  “ Ах! предатели! ах! негодяи! гнусные, проклятые создания! И вы оскорбили меня! — меня! суффет! Их услуги, цена их крови, говорят они! Ах! да! их кровь! их кровь! Затем, обращаясь к самому себе: “Все погибнет! ни одна не будет продана! Было бы лучше привезти их в Карфаген! Меня должны увидеть — но, несомненно, я привез недостаточно цепей? Напиши: Пришли мне — Сколько их там? иди и спроси Мутумбала! Иди! без жалости! и пусть всем им отрубят руки и принесут ко мне в корзинах!”
  Но странные крики, одновременно хриплые и пронзительные, донеслись до зала сквозь голос Ганнона и грохот посуды, которую расставляли вокруг него. Они усилились, и внезапно раздался яростный рев слонов, как будто битва начиналась снова. В городе царила великая суматоха.
  Карфагеняне не пытались преследовать варваров. Они разместились у подножия стен со своим багажом, мулами, слугами и всей свитой сатрапов; и они веселились в своих прекрасных, отделанных жемчугом палатках, в то время как лагерь наемников превратился теперь в груду развалин на равнине. К Спендию вернулось его мужество. Он отправил Зарксаса в Мато, прочесал леса, собрал своих людей (потери были незначительными), и они перестраивали свои ряды, разъяренные тем, что были побеждены без боя, когда обнаружили чан с нефтью, который, без сомнения, был оставлен карфагенянами. Затем Спендий приказал увести с ферм несколько свиней, обмазал их битумом, поджег и погнал в Утику.
  Слоны были напуганы пламенем и разбежались. Земля пошла под уклон, в них полетели дротики, и они повернули назад; — и сильными ударами слоновой кости и топочущими ногами они разорвали карфагенян, подавили их, расплющили. Варвары спустились с холма позади них; пунический лагерь, не имевший укреплений, был разграблен при первом же натиске, и карфагеняне были разбиты у ворот, которые не были открыты из страха перед наемниками.
  Рассвело, и было видно, как пехотинцы Мато приближаются с запада. В то же время появились всадники; это был Нарр Гавас со своими нумидийцами. Перепрыгивая через овраги и кусты, они гнались за беглецами, как борзые за зайцами. Эта перемена судьбы прервала Суффета. Он позвал, чтобы ему помогли выйти из паровой ванны.
  Трое пленников все еще были перед ним. Затем негр (тот самый, который нес его зонтик во время боя) наклонился к его уху.
  “Ну?” - медленно переспросил Суффет. “Ах! убейте их!” - добавил он резким тоном.
  Эфиоп выхватил из-за пояса длинный кинжал, и три головы упали. Одна из них отскочила от остатков пиршества и прыгнула в бассейн, где некоторое время плавала с открытым ртом и вытаращенными глазами. Утренний свет проникал сквозь щели в стене; из трех тел, как из трех фонтанов, струились огромные пузыри, и по мозаикам, покрывавшим их голубой пылью, растекалась струйка крови. Суффет окунул руку в эту горячую грязь и растер ею колени: это было лекарство.
  Когда наступил вечер, он тайком покинул город со своим эскортом и направился в горы, чтобы присоединиться к своей армии.
  Ему удалось найти его остатки.
  Четыре дня спустя он был на вершине ущелья у Горзы, когда внизу появились войска под командованием Спендия. Двадцать крепких копий могли бы легко остановить их, атаковав голову их колонны, но карфагеняне в оцепенении смотрели, как они проходят мимо. Ганнон узнал короля нумидийцев в арьергарде; Нар Гавас поклонился ему, одновременно сделав знак, которого тот не понял.
  Возвращение в Карфаген проходило среди всевозможных ужасов. Они шли только ночью, днем прячась в оливковых рощах. На каждом привале были смертельные случаи; несколько раз они считали, что заблудились. Наконец они достигли мыса Гермеум, где их встретили суда.
  Ганнон был так измучен, в таком отчаянии — особенно его потрясла потеря слонов, — что потребовал у Демонадеса яда, чтобы положить всему этому конец. Более того, он уже чувствовал себя распятым на кресте.
  У Карфагена не хватило сил возмущаться им. Потери составили сто тысяч девятьсот семьдесят два сикля серебра, пятнадцать тысяч шестьсот двадцать три сикля золота, восемнадцать слонов, четырнадцать членов Великого Совета, триста богачей, восемь тысяч граждан, зерна хватило бы на три луны, значительное количество обоза и все военные машины! Отступление Нар Гаваса было несомненным, и обе осады начинались снова. Армия Автарита теперь простиралась от Туниса до Радеса. С вершины Акрополя по всей стране можно было увидеть поднимающиеся к небу длинные столбы дыма; это были объятые пламенем особняки богачей.
  Только один человек мог спасти Республику. Люди раскаялись в том, что пренебрегли им, и сама партия мира проголосовала за возвращение Гамилькара.
  Вид заимфа расстроил Саламбо. Ночью ей казалось, что она слышит шаги богини, и она просыпалась в ужасе и визге. Каждый день она отправляла еду в храмы. Таанах устала выполнять ее приказы, и Шахабарим никогда не покидал ее.
  OceanofPDF.com
  Глава VII
   ГАМИЛЬКАР БАРКА
  Содержание
  Предвестник Лун, который каждую ночь наблюдал на вершине храма Эшмуна, чтобы своей трубой сигнализировать о возмущениях планеты, однажды утром заметил на западе нечто, похожее на птицу, скользящую своими длинными крыльями по поверхности моря.
  Это был корабль с тремя рядами весел и с вырезанным на носу конем. Всходило солнце; Предвестник Лун поднес руку к глазам, а затем, схватив свой рокот на вытянутых руках, разнес над Карфагеном громкий медный клич.
  Люди выходили из каждого дома; они не верили тому, что им говорили; они спорили друг с другом; родинка была покрыта людьми. Наконец они узнали трирему Гамилькара.
  Оно двигалось яростно и надменно, рассекая пену вокруг себя, с квадратным поперечным ярдом и вздувшимся парусом по всей длине мачты; его гигантские весла отбивали такт, ударяя по воде; время от времени появлялся конец киля, по форме напоминавший лемех плуга, и казалось, что конь с головой из слоновой кости, поднимающий обе ноги под шпорой, заканчивающейся на носу, несется по морским просторам.
  Когда судно обогнуло мыс, ветер стих, парус упал, и стало видно человека, стоящего с непокрытой головой рядом с лоцманом. Это был он, Гамилькар, Суффет! По бокам у него были сверкающие стальные пластины; красный плащ, застегнутый на плечах, оставлял видимыми его руки; в ушах свисали две жемчужины огромной длины, а черная густая борода ниспадала на грудь.
  Однако галера, бросаясь на камни, двигалась вдоль берега мола, и толпа следовала за ней по каменным плитам, крича:
  Приветствую! благословляю! Око Хамона! ах! избавь нас! Это вина богатых! они хотят предать тебя смерти! Береги себя, Барса!”
  Он ничего не ответил, как будто громкий шум океанов и сражений полностью оглушил его. Но когда Гамилькар оказался под лестницей, ведущей вниз с Акрополя, он поднял голову и, скрестив руки на груди, посмотрел на храм Эшмуна. Его взгляд поднялся еще выше, к огромному чистому небу; он резким голосом отдал приказ своим матросам; трирема рванулась вперед; она задела идола, установленного на углу мола, чтобы остановить штормы; и в торговой гавани, которая была полна грязи, обломков дерева и кожуры от фруктов, она оттолкнулась и врезалась в другие корабли, пришвартованные к кольям и заканчивающиеся крокодильими челюстями. Люди поспешили туда, и некоторые бросились в воду, чтобы доплыть до него. Он был уже в самом конце, перед воротами, ощетинившимися гвоздями. Ворота поднялись, и трирема исчезла под глубокой аркой.
  Военная гавань была полностью отделена от города; когда послы прибыли, они должны были пройти между двумя стенами по проходу, выходившему слева перед храмом Хамона. Это огромное водное пространство было круглым, как чашка, и было окаймлено причалами, на которых были построены навесы для укрытия кораблей. Перед каждым из них возвышались две колонны с рогами Амона на капителях, образующие непрерывные портики по всему периметру бассейна. На острове в центре стоял дом морского суффета.
  Вода была такой прозрачной, что было видно дно, выложенное белой галькой. Шум улиц не доносился так далеко, и Гамилькар, проходя мимо, узнал триремы, которыми он прежде командовал.
  Возможно, осталось не более двадцати, укрытых на суше, наклонившихся набок или стоящих вертикально на килях, с высокими носами, покрытых позолотой и мистическими символами. Химеры лишились крыльев, патекские боги - рук, быки — серебряных рогов; и какими бы наполовину раскрашенными, неподвижными и прогнившими они ни были, но полными ассоциаций и все еще источающими аромат путешествий, все они, казалось, говорили ему, как изувеченные солдаты, снова увидевшие своего хозяина: “Это мы! это мы! и ТЫ тоже побежден!”
  Никто, кроме суффета морской пехоты, не мог входить в дом адмирала. Пока не было доказательств его смерти, считалось, что он все еще существует. Таким образом, древние еще больше избегали учителя, и они не преминули соблюсти обычай в отношении Гамилькара.
  Суффет прошел в опустевшие покои. На каждом шагу он узнавал доспехи и мебель — знакомые предметы, которые, тем не менее, удивляли его, а в баночке для благовоний в вестибюле даже остался пепел от благовоний, зажженных при его уходе на заклинание Мелькарта. Это было не то, на что он надеялся вернуться. Все, что он делал, все, что он видел, само собой всплыло в его памяти: штурмы, пожары, легионы, бури, Дрепанум, Сиракузы, Лилибей, гора Этна, плато Эрикс, пять лет сражений — до того рокового дня, когда было сложено оружие и Сицилия потеряна. Затем он снова увидел цитроновые леса и пастухов с их козами на серых горах; и его сердце подпрыгнуло при мысли о том, что там, внизу, будет основан еще один Карфаген. Его планы и воспоминания гудели в его голове, которая все еще кружилась от качки судна; его переполняла тоска, и, внезапно ослабев, он почувствовал необходимость приблизиться к богам.
  Затем он поднялся на самый верхний этаж своего дома и, вынув из золотой раковины, висевшей у него на руке, скобу, утыканную гвоздями, открыл маленькую овальную комнату.
  Она была мягко освещена изящными черными дисками, вделанными в стену и прозрачными, как стекло. Между рядами этих равных дисков были выдолблены отверстия, подобные тем, что используются для урн в колумбарии. В каждом из них находился круглый темный камень, который казался очень тяжелым. Только люди высшего разума почитали этих абаддиров, упавших с Луны. Своим падением они обозначали звезды, небо и огонь; своим цветом - темную ночь, а своей плотностью - единство земных вещей. Удушающая атмосфера наполняла это мистическое место. Круглые камни, лежавшие в нишах, были слегка выбелены морским песком, который, без сомнения, ветер занес через дверь. Гамилькар пересчитал их одного за другим кончиком пальца; затем он закрыл лицо шафрановой вуалью и, упав на колени, растянулся на земле, раскинув руки.
  Дневной свет снаружи начинал пробиваться сквозь складные ставни с черной решеткой. В их прозрачной толще проступали заросли деревьев, бугры, водовороты и неясные очертания животных; и свет исходил устрашающий и в то же время мирный, каким он и должен быть за солнцем в тусклых пространствах будущих творений. Он старался изгнать из своих мыслей все формы, все символы и наименования богов, чтобы лучше постичь неизменный дух, который отнимали внешние проявления. Что-то от жизнедеятельности планеты проникло в него, и вместе с этим он почувствовал более мудрое и сокровенное презрение к смерти и ко всякому несчастному случаю. Когда он поднялся, его переполняло безмятежное бесстрашие, и он был защищен от жалости или страха, и когда у него сдавило грудь, он поднялся на вершину башни, откуда открывался вид на Карфаген.
  Город спускался вниз длинным пологим изгибом, с его куполами, храмами, золотыми крышами, домами, гроздьями пальм тут и там и стеклянными шарами со струящимися лучами, в то время как крепостные стены образовывали, так сказать, гигантскую границу этого рога изобилия, который изливался перед ним. Далеко внизу он мог видеть гавани, площади, внутренние помещения судов, план улиц и людей, которые казались очень маленькими и лишь немного возвышались над уровнем тротуара. Ах, если бы Ганнон не прибыл слишком поздно утром на Эгатийские острова! Он устремил взгляд на далекий горизонт и простер свои дрожащие руки в направлении Рима.
  Ступени Акрополя были заняты толпой. На площади Хамона люди устремлялись вперед, чтобы посмотреть на выход Суффета, и террасы постепенно заполнялись людьми; некоторые узнали его, и ему отдали честь; но он удалился, чтобы лучше возбудить нетерпение людей.
  Гамилькар нашел самых важных людей из своего отряда внизу, в зале: Истаттена, Субельдию, Иктамона, Йеубаса и других. Они рассказали ему обо всем, что произошло после заключения мира: о жадности древних, уходе солдат, их возвращении, их требованиях, захвате Гиско, краже заимфа, освобождении Утики и последующем оставлении ее; но никто не осмелился рассказать ему о событиях, касавшихся его самого. Наконец они расстались, чтобы снова встретиться ночью на собрании Древних в храме Молоха.
  Они только что вышли, когда за дверью поднялась суматоха. Кто-то пытался войти, несмотря на присутствие слуг, и, поскольку суматоха усиливалась, Гамилькар приказал впустить незнакомца.
  Появилась старая негритянка, сломленная, морщинистая, дрожащая, глупого вида, до пят закутанная в широкие голубые вуали. Она оказалась лицом к лицу с суффетом, и некоторое время они смотрели друг на друга; внезапно Гамилькар вздрогнул; по взмаху его руки рабы удалились. Затем, сделав ей знак идти осторожно, он увлек ее за руку в отдаленную квартиру.
  Негритянка бросилась на пол, чтобы поцеловать ему ноги; он грубо поднял ее.
  - Где ты его оставил, Иддибал?
  “ Там, внизу, господин. - и, высвободившись из-под вуали, она вытерла лицо рукавом; черный цвет, старческая дрожь, согнутая фигура исчезли, и остался сильный старик, кожа которого, казалось, загорела от песка, ветра и моря. Пучок седых волос торчал у него на голове, как птичий гребень, и он ироничным взглядом указал на свой маскировочный костюм, лежащий на земле.
  “ Ты молодец, Иддибал! Это хорошо! Затем, как бы пронзая его своим проницательным взглядом: “Никто еще не подозревает?”
  Старик поклялся ему кабири, что тайна была сохранена. Они никогда не покидали своей хижины, которая находилась в трех днях пути от Гадруметума, на берегу, населенном черепахами, и с пальмами на дюнах. “И согласно твоему приказу, о Учитель! Я учу его метать копье и управлять упряжкой.
  - Он сильный, не так ли?
  “ Да, господин, и к тому же бесстрашный! Он не боится ни змей, ни грома, ни призраков. Он бегает босиком, как пастух, по краю пропасти.
  “ Говори! говори!
  “ Он изобретает силки для диких зверей. Поверите ли вы, в ту прошлую луну он застал орла врасплох; он утащил его, и кровь птицы и ребенка крупными каплями разлетелась в воздухе, как сорванные розы. Животное в своей ярости окутало его взмахами крыльев; он прижал его к своей груди, и когда оно умерло, его смех усилился, пронзительный и гордый, как звон мечей”.
  Гамилькар склонил голову, ослепленный таким предзнаменованием величия.
  “ Но в течение некоторого времени он был беспокойным и встревоженным. Он смотрит на паруса, проплывающие далеко в море; он меланхоличен, он отказывается от хлеба, он вопрошает о богах и желает познакомиться с Карфагеном”.
  “ Нет, нет! еще нет! - воскликнул Суффет.
  Старый раб, казалось, понял опасность, встревожившую Гамилькара, и продолжал:
  “ Как же его удержать? Я уже вынужден давать ему обещания, и я приехал в Карфаген только для того, чтобы купить ему кинжал с серебряной рукоятью, украшенной жемчугом”. Затем он рассказал, как, увидев Суффета на террасе, он выдал себя стражам гавани за одну из женщин Саламбо, чтобы проникнуть к нему.
  Гамилькар долго стоял, по-видимому, погруженный в раздумья; наконец он сказал:
  “Завтра на закате ты появишься за пурпурными фабриками в Мегаре и трижды подражаешь крику шакала. Если ты не увидишь меня, ты вернешься в Карфаген в первый день каждой луны. Ничего не забывай! Люби его! Теперь ты можешь поговорить с ним о Гамилькаре.
  Раб снова надел свой костюм, и они вместе покинули дом и гавань.
  Гамилькар отправился в путь один, пешком, без сопровождения, ибо собрания Древних при чрезвычайных обстоятельствах всегда были тайными и проводились таинственно.
  Сначала он пошел вдоль западного фасада Акрополя, а затем прошел через Зеленый рынок, галереи Кинисдо и квартал Парфюмеров. Рассеянные огни гасли, более широкие улицы затихали, затем в темноте заскользили тени. Они последовали за ним, появились другие, и, подобно ему, все они направились в район Маппалиан.
  Храм Молоха был построен у подножия крутого ущелья в зловещем месте. Снизу ничего не было видно, кроме высоких стен, поднимающихся в бесконечность, как стены чудовищной гробницы. Ночь была мрачной, сероватый туман, казалось, давил на море, которое билось о скалы с шумом, похожим на предсмертные хрипы и рыдания; и тени постепенно исчезали, как будто проходили сквозь стены.
  Но как только пересекали дверной проем, оказывались в обширном четырехугольном дворе, окаймленном аркадами. В центре возвышалась архитектурная масса с восемью равными гранями. Он был увенчан куполами, которые теснились вокруг второго этажа, поддерживая своего рода ротонду, из которой вырастал конус с возвращающимся изгибом и заканчивающийся шаром на вершине.
  В цилиндрах филигранной работы, укрепленных на шестах, горели костры, которые мужчины таскали туда-сюда. Эти огоньки мерцали под порывами ветра и окрашивали в красный цвет золотые гребни, скреплявшие их заплетенные в косички волосы на затылке. Они бегали, взывая друг к другу, чтобы принять Древних.
  Тут и там на каменных плитах лежали огромные львы, похожие на сфинксов, живые символы всепожирающего солнца. Они дремали с полуприкрытыми веками. Но, разбуженные шагами и голосами, они медленно поднялись, подошли к Древним, которых узнали по одежде, и потерлись о их бедра, выгибая спины в звучных зевках; пар их дыхания проходил сквозь свет факелов. Суматоха усилилась, двери закрылись, все жрецы разбежались, а Древние скрылись под колоннами, которые образовывали глубокий вестибюль вокруг храма.
  Эти колонны были расположены таким образом, что их круглые ряды, заключенные одна в другую, показывали период Сатурна с его годами, годы с их месяцами, а месяцы с их днями и, наконец, доходили до стен святилища.
  Именно здесь Древние отложили в сторону свои палки из рога нарвала, ибо закон, который всегда соблюдался, предусматривал смертную казнь для любого, кто выходил на поединок с каким бы то ни было оружием. У некоторых была прореха, зашитая пурпурной полоской по низу одежды, чтобы показать, что они не были экономны в одежде во время траура по своим родственникам, и это свидетельство их несчастья не позволило разрезу увеличиться. У других бороды были спрятаны в маленькие мешочки из фиолетовой кожи и прикреплены к ушам двумя шнурками. Все они обращались друг к другу, обнимая грудь к груди. Они окружили Гамилькара с поздравлениями; их можно было принять за братьев, снова встретивших своего брата.
  Эти люди, как правило, были коренастыми, с изогнутыми носами, как у ассирийских колоссов. Однако у некоторых более выступающие скулы, более высокая фигура и более узкая ступня выдавали африканское происхождение и предков-кочевников. У тех, кто постоянно жил взаперти в своих конторах, были бледные лица; у других они выдавали суровость пустыни, и на всех пальцах их рук, обожженных неведомыми солнцами, сверкали странные драгоценности. Мореплавателей можно было отличить по их раскачивающейся походке, в то время как от земледельцев пахло винным прессом, сушеными травами и потом мулов. Эти старые пираты обрабатывали земли, эти стяжатели снаряжали корабли, эти владельцы возделанных земель содержали рабов, которые занимались ремеслом. Все они были сведущи в религиозной дисциплине, сведущи в стратегии, безжалостны и богаты. Они выглядели утомленными длительными заботами. Их пылающие глаза выражали недоверие, а их привычки путешествовать и лгать, торговать людьми и командовать придавали всему их поведению вид хитрости и насилия, своего рода сдержанной и судорожной жестокости. Кроме того, влияние бога омрачило их.
  Сначала они прошли через сводчатый зал, по форме напоминающий яйцо. Семь дверей, соответствующих семи планетам, имели на стене семь квадратов разного цвета. Пройдя через длинную комнату, они вошли в другой такой же зал.
  В дальнем конце горел канделябр, полностью покрытый резными цветами, и на каждой из его восьми золотых ветвей в бриллиантовой чаше горел фитиль из биссуса. Он был установлен на последней из длинных ступеней, ведущих к большому алтарю, углы которого заканчивались медными рогами. Две боковые лестницы вели на его приплюснутую вершину; камней на ней не было видно; она была похожа на гору нагроможденных углей, и что-то неясное медленно дымилось на ее вершине. Затем еще дальше, выше канделябра и намного выше алтаря, возвышался Молох, весь из железа, с зияющими отверстиями в его человеческой груди. Его распростертые крылья были распростерты на стене, заостренные руки тянулись к земле; три черных камня, окаймленных желтыми кругами, изображали три глазных яблока на его лбу, а его бычья голова была поднята со страшным усилием, как будто для того, чтобы заорать.
  По всей квартире были расставлены табуреты из черного дерева. Позади каждого из них находилось бронзовое древко, опирающееся на три когтя и поддерживающее факел. Все эти огни отражались в перламутровых ромбах, которыми был выложен пол зала. Последнее было настолько высоким, что красный цвет стен становился черным по мере того, как оно поднималось к сводчатой крыше, и три глаза идола казались высоко вверху, как звезды, наполовину затерянные в ночи.
  Древние уселись на табуреты из черного дерева, предварительно натянув шлейфы своих мантий через головы. Они стояли неподвижно, скрестив руки в широких рукавах, и перламутровая мостовая казалась светящейся рекой, текущей от алтаря к дверям и текущей под их обнаженными ногами.
  Четыре понтифика заняли свои места в центре, сидя спина к спине на четырех сиденьях из слоновой кости, образующих крест: первосвященник Эшмуна в гиацинтовой мантии, первосвященник Танит в белой льняной мантии, первосвященник Хамона в коричнево-коричневой шерстяной мантии и первосвященник Молоха в пурпурной мантии.
  Гамилькар подошел к канделябру. Он обошел вокруг него, глядя на горящие фитили; затем посыпал их пахучим порошком, и на концах ветвей появилось фиолетовое пламя.
  Затем раздался пронзительный голос; ему ответил другой, и сто Древних, четыре понтифика и Гамилькар, который остался стоять, одновременно запели гимн, и их голоса, постоянно повторяющие одни и те же слоги и усиливающие звуки, возвысились, стали громкими, стали ужасными, а затем внезапно стихли.
  На некоторое время наступила пауза. Наконец Гамилькар достал из-за пазухи маленькую трехглавую статуэтку, голубую, как сапфир, и поставил ее перед собой. Это был образ Истины, сама гениальность его речи. Затем он спрятал его за пазуху, и все, словно охваченные внезапным гневом, воскликнули:
  “ Эти варвары - твои хорошие друзья! Гнусный предатель! Ты вернулся, чтобы увидеть, как мы погибаем, не так ли? Позволь ему говорить! — Нет, нет!”
  Они мстили за стеснение, к которому их только что вынудил политический церемониал; и хотя они желали возвращения Гамилькара, теперь они были возмущены тем, что он не предвидел их бедствий или, скорее, что он перенес их не так хорошо, как они.
  Когда шум утих, поднялся первосвященник Молоха:
  - Мы спрашиваем тебя, почему ты не вернулся в Карфаген?
  “Тебе-то какое дело?” - презрительно ответил Суффет.
  Их крики усилились.
  “В чем вы меня обвиняете? Возможно, я плохо руководил войной! Вы видели, как я распоряжаюсь своими битвами, вы, кто удобно позволяет варварам ...
  “ Хватит! хватит!
  Он продолжал вполголоса, чтобы его лучше слушали:
  “ О! это правда! Я ошибаюсь, о светочи Ваалов; среди вас есть бесстрашные люди! Гиско, встань! И, осматривая ступени алтаря полуприкрытыми веками, словно кого-то искал, он повторил:
  “ Встань, Гиско! Ты можешь обвинять меня; они защитят тебя! Но где он? Затем, словно опомнившись: “Ах! в своем доме, без сомнения! окруженный своими сыновьями, командующий своими рабами, счастливый и считающий на стене почетные ожерелья, которые подарила ему его страна!”
  Они двигались, приподнимая плечи, как будто их били ремнями. “Вы даже не знаете, жив он или мертв!” И, не обращая никакого внимания на их крики, он сказал, что, покинув суффета, они покинули Республику. Точно так же мир с Римом, каким бы выгодным он ни казался им, оказался более фатальным, чем двадцать битв. Немногие — те, кто был наименее богатым членом Совета и подозревался в постоянной склонности к народу или тирании, — зааплодировали. Их противники, начальники сисситий и администраторы, одержали над ними победу численностью; и наиболее выдающиеся из них расположились рядом с Ганноном, который сидел в другом конце зала перед высокой дверью, закрытой портьерой гиацинтового цвета.
  Он замазал язвы на своем лице краской. Но золотая пыльца в его волосах осыпалась на плечи, где образовала два блестящих слоя, так что его волосы казались белесыми, тонкими и вьющимися, как шерсть. Его руки были обернуты льняной тканью, пропитанной жирными духами, которые капали на тротуар, и его болезнь, без сомнения, значительно усилилась, потому что глаза были скрыты под складками век. Он запрокинул голову, чтобы видеть. Его сторонники уговаривали его заговорить. Наконец хриплым и отвратительным голосом он сказал:
  “Поменьше высокомерия, Барса! Мы все потерпели поражение! Каждый сам виноват в своем несчастье! Смирись!”
  - Расскажи нам лучше, - сказал Гамилькар, улыбаясь, - как получилось, что ты направил свои галеры прямо на римский флот?
  “Меня гнал ветер”, - ответил Ганнон.
  “Ты подобен носорогу, топчущему свой навоз: ты демонстрируешь свою собственную глупость! молчи!” И они начали предаваться взаимным обвинениям в связи с битвой за Эгатийские острова.
  Ганнон обвинил его в том, что он не пришел встретиться с ним.
  “ Но это оставило бы Эрикс без защиты. Тебе следовало держаться подальше от берега; что тебе помешало? Ах! Я забыл! все слоны боятся моря!”
  Последователям Гамилькара эта шутка показалась настолько удачной, что они разразились громким смехом. Свод зазвенел от этого, как удары тимпанов.
  Ганнон заявил о недостойности такого оскорбления; болезнь настигла его из-за простуды, полученной при осаде Гекатомпила, и слезы текли по его лицу, как зимний дождь по разрушенной стене.
  Гамилькар продолжал:
  “Если бы ты любил меня так же сильно, как его, в Карфагене была бы сейчас великая радость! Сколько раз я не обращался к тебе! и ты всегда отказывал мне в деньгах!”
  “Мы нуждались в этом”, - сказали руководители Сисситии.
  “И когда мои дела были в отчаянии — мы пили мочу мулов и ели ремешки от наших сандалий; когда я был бы рад иметь солдат из травинок и создавать батальоны из гнили наших мертвецов, ты вспомнил о сосудах, которые у меня остались!”
  “Мы не могли рисковать всем”, - ответил Баат-Баал, владевший золотыми рудниками в Даритийской Гаэтулии.
  “ Но что вы делали здесь, в Карфагене, в своих домах, за своими стенами? На Эридане есть галлы, которых следовало бы разбудить, хананеи в Кирене, которые пришли бы, и пока римляне отправляют послов к Птолемею ...
  “ Теперь он превозносит перед нами римлян! Кто-то крикнул ему: “Сколько они заплатили тебе за то, чтобы ты защищал их?”
  “ Спросите об этом равнины Бруция, руины Локров, Метапонта и Гераклеи! Я сжег все их деревья, я разграбил все их храмы, и даже привел к смерти внуков их внуков...
  “Да ведь вы отказываетесь, как ритор!” - сказал Капурас, очень известный купец. “Чего же ты хочешь?”
  “Я говорю, что мы должны быть более изобретательными или более ужасными! Если вся Африка отвергает ваше ярмо, то причина в том, мои слабые хозяева, что вы не знаете, как возложить его на ее плечи! Агафокл, Регул, Цепион, любой смелый человек должен только высадиться и захватить ее; и когда ливийцы на востоке вступят в соглашение с нумидийцами на западе, и кочевники придут с юга, а римляне с севера... — раздался крик ужаса... - О! вы будете бить себя в грудь, валяться в пыли и рвать на себе плащи! Неважно! тебе придется пойти и крутить жернова в Субурре, и собирать виноград на холмах Лация”.
  Они хлопнули себя по правому бедру, чтобы подчеркнуть свое отношение к скандалу, и рукава их мантий поднялись, как большие крылья вспугнутых птиц. Гамилькар, охваченный духом, продолжал свою речь, стоя на самой высокой ступени алтаря, дрожащий и ужасный; он воздел руки, и лучи от канделябра, горевшего позади него, проходили между его пальцами, как золотые дротики.
  “Вы потеряете свои корабли, свои поместья, свои колесницы, свои подвесные кровати и рабов, которые растирают вам ноги! Шакал притаится в ваших дворцах, и лемех плуга перевернет ваши могилы. Не останется ничего, кроме орлиного крика и груды развалин. Карфаген, ты падешь!”
  Четыре первосвященника простерли руки, чтобы предотвратить анафему. Все встали. Но морской суффет, будучи жреческим должностным лицом, находящимся под защитой Солнца, был неприкосновенен до тех пор, пока собрание богачей не осудило его. Ужас был связан с алтарем. Они отступили.
  Гамилькар замолчал и тяжело дышал, не сводя глаз, его лицо было таким же бледным, как жемчужины его тиары, он был почти напуган самим собой, и его дух погрузился в похоронные видения. С высоты, на которой он стоял, все факелы на бронзовых древках казались ему огромной огненной короной, лежащей вровень с мостовой; черный дым, исходящий от них, поднимался в темноту свода; и на несколько минут тишина стала такой глубокой, что они могли слышать вдалеке шум моря.
  Затем Древние начали задавать вопросы друг другу. Их интересы, их существование были атакованы варварами. Но победить их без помощи суффета было невозможно, и, несмотря на их гордыню, это соображение заставило их забыть друг о друге. Его друзей отвели в сторону. Были заинтересованные примирения, взаимопонимания и обещания. Гамилькар не хотел больше принимать участия ни в каком правительстве. Все заклинали его. Они умоляли его, и когда в их речи прозвучало слово "измена", он пришел в ярость. Единственным предателем был Великий Совет, ибо, поскольку срок призыва солдат истек вместе с войной, они стали свободными, как только война закончилась; он даже превозносил их храбрость и все преимущества, которые можно было извлечь, заинтересовав их в Республике пожертвованиями и привилегиями.
  Затем Магдассин, бывший губернатор провинции, сказал, закатив свои желтые глаза:
  “Воистину, Барка, благодаря своим путешествиям ты стал греком, или латинянином, или кем-то еще! Почему ты говоришь о наградах для этих людей? Лучше пусть погибнут десять тысяч варваров, чем хоть один из нас!”
  Древние одобрительно кивнули, пробормотав: “Да, разве нужно так много хлопот? Их всегда можно найти?”
  “ И от них можно легко избавиться, не так ли? Они брошены, как были брошены вами на Сардинии. Враг осведомлен о дороге, по которой он должен идти, как в случае с теми галлами на Сицилии, или, возможно, они высаживаются посреди моря. Когда я возвращался, то увидел скалу, совершенно белую от их костей!”
  - Какое несчастье! - дерзко воскликнул Капурас.
  - Разве они не переходили на сторону врага сотни раз? - воскликнули остальные.
  “Почему же тогда, - воскликнул Гамилькар, - вы отозвали их в Карфаген, несмотря на ваши законы?” И когда они находятся в вашем городе, бедные и многочисленные среди всех ваших богатств, вам не приходит в голову ослабить их малейшим разделением! После этого вы увольняете их всех вместе с их женщинами и детьми, не оставив ни одного заложника! Вы ожидали, что они покончат с собой, чтобы избавить вас от необходимости выполнять ваши клятвы? Вы ненавидите их, потому что они сильны! Вы еще больше ненавидите меня, их хозяина! О! Я почувствовал это только что, когда вы целовали мне руки и все сдерживали себя, чтобы не укусить их!”
  Если бы львы, спавшие во дворе, с воем ворвались внутрь, шум не мог бы быть более ужасающим. Но понтифик Эшмуна поднялся и, стоя совершенно прямо, со сведенными вместе коленями, прижатыми к телу локтями и полуоткрытыми руками, сказал:
  - Барка, Карфагену необходимо, чтобы ты принял общее командование пуническими силами против наемников!“
  “Я отказываюсь”, - ответил Гамилькар.
  “Мы дадим вам полную власть”, - воскликнули вожди Сисситии.
  “Нет!”
  “Без контроля, без раздела, со всеми деньгами, которые вы хотите, со всеми пленными, со всей добычей, по пятьдесят зеретов земли за каждый труп врага”.
  “Нет! нет! потому что с тобой невозможно победить!”
  “Он боится!”
  “Потому что ты трусливый, жадный, неблагодарный, малодушный и сумасшедший!”
  “Он остерегается их!”
  “Чтобы поставить себя во главе их”, - сказал кто-то.
  “И возвратятся против нас”, - сказал другой, и из глубины зала донесся вопль Ганнона:
  - Он хочет провозгласить себя королем!
  Затем они вскочили, опрокидывая скамьи и факелы; толпа их бросилась к алтарю; они размахивали кинжалами. Но Гамилькар нырнул в рукава и вытащил оттуда две широкие сабли; и, слегка наклонившись, выставив вперед левую ногу, с горящими глазами и стиснутыми зубами, он бросил им вызов, стоя под золотым канделябром.
  Таким образом, они взяли с собой оружие в качестве меры предосторожности; это было преступление; они с ужасом смотрели друг на друга. Поскольку все были виновны, все быстро успокоились; и мало-помалу они повернулись спиной к Суффету и снова спустились вниз, обезумев от унижения. Во второй раз они отшатнулись от него. Некоторое время они стояли неподвижно. Несколько человек, поранивших себе пальцы, поднесли их ко рту или осторожно завернули в подол своих плащей и уже собирались уходить, когда Гамилькар услышал такие слова:
  “ Почему? из деликатности следует избегать огорчения его дочери!
  Послышался более громкий голос:
  - Без сомнения, поскольку она выбирает себе любовников из числа наемников!
  Сначала он пошатнулся, затем его взгляд быстро поискал Шахабарим. Но один жрец Танита остался на своем месте; и Гамилькар мог видеть только его высокую шапку вдалеке. Все усмехались ему в лицо. По мере того, как его страдания усиливались, их радость удваивалась, и те, кто был позади, кричали среди улюлюканья:
  - Видели, как он выходил из ее комнаты!
  “Однажды утром месяца Таммуз!”
  - Это был вор, который украл заимфу!
  - Очень красивый мужчина!
  “Выше тебя!”
  Он сорвал диадему, знак своего звания, — свою диадему с восемью мистическими рядами и с изумрудной раковиной в центре — и обеими руками, изо всех сил швырнул ее на землю; золотые кружочки отскочили, разбиваясь, и жемчужины зазвенели на мостовой. Затем они увидели длинный шрам на белом его лбу; он извивался, как змея, между бровями; все его члены дрожали. Он поднялся по одной из боковых лестниц, которые вели к алтарю, и прошел по последнему! Это означало посвятить себя богу, принести себя в жертву. Движение его мантии колебало свет канделябра, который был ниже его сандалий, и мелкая пыль, поднимаемая его шагами, окружала его облаком высотой по пояс. Он остановился между ног медного колосса. Он набрал две пригоршни пыли, один вид которой заставлял каждого карфагенянина содрогаться от ужаса, и сказал:
  “Клянусь сотней факелов вашего Разума! клянусь восемью кострами кабири! клянусь звездами, метеорами и вулканами! клянусь всем, что горит! жаждой пустыни и соленостью океана! пещерой Гадруметум и империей Душ! уничтожением! клянусь прахом твоих сыновей и прахом братьев твоих предков, к которому я теперь примешиваю свой собственный! — вы, Сотня Совета Карфагена, солгали, обвиняя мою дочь! И я, Гамилькар Барка, морской суффет, вождь богачей и правитель народа, в присутствии Молоха с бычьей головой, я клянусь”, - они ожидали чего—то ужасного, но он продолжил более возвышенным и спокойным тоном, — “что я даже не буду говорить с ней об этом!”
  Вошли священные слуги в своих золотых гребнях, у одних были пурпурные губки, у других - пальмовые ветви. Они подняли гиацинтовую занавеску, которая была натянута перед дверью; и через отверстие в этом углу было видно за другими залами огромное розовое небо, которое, казалось, было продолжением свода и упиралось у горизонта в синее море. Солнце показалось из-за волн и поднималось все выше. Оно внезапно осветило грудь бронзового колосса, которая была разделена на семь отсеков, закрытых решетками. Его краснозубая пасть раскрылась в ужасном зевке; огромные ноздри были расширены, яркий дневной свет оживлял его и придавал ему ужасный и нетерпеливый вид, как будто он охотно выпрыгнул бы наружу, чтобы смешаться со звездой, богом, и вместе пересечь необъятное.
  Однако факелы, разбросанные по земле, все еще горели, в то время как кое-где на перламутровой мостовой от них тянулось нечто, похожее на пятна крови. Древние шатались от усталости; они наполняли свои легкие свежестью воздуха; пот струился по их мертвенно-бледным лицам; они так много кричали, что теперь едва могли разобрать свои голоса. Но их гнев против суффета нисколько не утих; на прощание они осыпали его угрозами, и Гамилькар снова ответил им.
  - До следующей ночи, Барка, в храме Эшмуна!
  “Я буду там!”
  “Мы добьемся, чтобы богатые осудили вас!”
  “А я тебя от имени народа!”
  “Берегись, чтобы не оказаться на кресте!”
  “А ты за то, что тебя не разорвали на куски на улицах!”
  Как только они оказались на пороге суда, то снова приняли спокойный вид.
  Их посыльные и кучера ждали их у дверей. Большинство из них уехали на белых мулах. Суффет вскочил в свою колесницу и взял поводья; два животных, выгнув шеи и ритмично постукивая по звонкой гальке, проскакали весь Маппалийский путь во весь опор, и серебряный гриф на конце шеста, казалось, полетел, так быстро проехала колесница.
  Дорога пересекала поле, выложенное каменными плитами, которые были нарисованы сверху в виде пирамид, а в центре были вырезаны раскрытые ладони, как будто все мертвецы, лежащие внизу, протягивали их к небесам, требуя чего-то. Затем появились разбросанные хижины, построенные из земли, веток и камышовых заграждений, и все они имели коническую форму. Эти жилища, которые становились все плотнее по мере того, как дорога поднималась к садам Суффета, были неравномерно отделены друг от друга небольшими каменными стенами, канавками с родниковой водой, веревками из эспарто-травы и живыми изгородями из нопала. Но взгляд Гамилькара был прикован к огромной башне, три этажа которой образовывали три чудовищных цилиндра — первый был построен из камня, второй из кирпича, а третий полностью из кедра, — поддерживавшей медный купол на двадцати четырех колоннах из можжевельника, с которых на манер гирлянд свисали тонкие переплетающиеся медные цепочки. Это высокое здание возвышалось над зданиями — торговыми центрами и торговыми домами, — которые тянулись справа, в то время как женский дворец возвышался в конце кипарисовых деревьев, которые стояли в ряд, как две бронзовые стены.
  Когда гулкая колесница въехала в узкие ворота, она остановилась под широким навесом, в котором стояли запряженные лошади, поедавшие скошенную траву.
  Все слуги поспешили наверх. Их было довольно много, поскольку те, кто работал в загородных поместьях, были доставлены в Карфаген из страха перед солдатами. У рабочих, одетых в шкуры животных, к лодыжкам были прикованы цепи, которые тянулись за ними; у рабочих пурпурных фабрик руки были такими же красными, как у палачей; моряки носили зеленые шапочки; рыбаки - коралловые ожерелья; охотники несли сети на плечах; а жители Мегары носили черные или белые туники, кожаные панталоны и шапки из соломы, войлока или льна, в зависимости от их службы или различных занятий.
  Сзади теснился оборванный народ. Они жили без работы вдали от своих квартир, спали по ночам в садах, питались отбросами с кухонь — человеческая плесень, прозябающая в тени дворца. Гамилькар терпел их скорее из предусмотрительности, чем из презрения. Все они в знак радости воткнули в ухо цветок, и многие из них никогда его не видели.
  Но люди в головных уборах, похожих на головные уборы Сфинксов, и с огромными палками в руках ворвались в толпу, нанося удары направо и налево. Это было сделано для того, чтобы отогнать рабов, которым было любопытно увидеть своего хозяина, чтобы на него не напало их количество и не доставил неудобств их запах.
  Тогда они все бросились плашмя на землю, крича:
  “Око Ваала, да процветает дом твой!” И сквозь этих людей, когда они лежали на земле в аллее кипарисов, Абдалоним, Управляющий управителями, размахивая белой митрой, приблизился к Гамилькару с кадилом в руке.
  В это время Саламбо спускалась по камбузным лестницам. Все ее рабыни последовали за ней; и с каждым ее шагом они тоже спускались. Головы негритянок образовывали большие черные пятна на линии золотых пластин, обхватывающих лбы римских женщин. У других в волосах были серебряные стрелы, изумрудные бабочки или длинные повязки, похожие на солнца. Кольца, застежки, ожерелья, бахрома и браслеты сверкали среди беспорядка белых, желтых и синих одежд; стало слышно шуршание легкой материи; стук сандалий смешивался с глухим звуком босых ног, когда они ступали по дереву; и тут и там высокий евнух, возвышавшийся над ними на голову и плечи, улыбался, подняв лицо к небу. Когда крики мужчин стихли, они спрятали лица в рукава и вместе издали странный крик, похожий на вой волчицы, и таким неистовым и пронзительным он был, что, казалось, огромная лестница из черного дерева с толпящимися на ней женщинами вибрирует сверху донизу, как лира.
  Ветер приподнимал их покрывала, и тонкие стебли папируса мягко раскачивались. Был месяц Шабаз и стояла глубокая зима. Цветущие гранаты выделялись на фоне лазури неба, а море исчезало за ветвями, и вдалеке виднелся остров, наполовину теряющийся в тумане.
  Гамилькар остановился, увидев Саламбо. Она пришла к нему после смерти нескольких детей мужского пола. Более того, рождение дочерей считалось бедствием в религиях Солнца. Впоследствии боги послали ему сына, но он все еще чувствовал что-то вроде предательства своей надежды и, так сказать, потрясения от проклятия, которое он произнес в ее адрес. Саламбо, однако, продолжал наступать.
  Длинные нити разноцветного жемчуга ниспадали с ее ушей на плечи и доходили до локтей. Волосы были уложены так, что напоминали облако. На шее у нее были маленькие четырехугольные золотые пластинки, изображавшие женщину между двумя встающими на дыбы львами; и ее костюм был полным воспроизведением снаряжения богини. Ее платье цвета гиацинта с широкими рукавами плотно облегало фигуру, расширяясь книзу. Киноварь на губах придавала дополнительную белизну ее зубам, а сурьма на веках удлиняла глаза. На ее босоножках, отделанных птичьим оперением, были очень высокие каблуки, и она была необычайно бледна, несомненно, из-за холода.
  Наконец она подошла вплотную к Гамилькару и, не глядя на него, не поднимая головы, сказала:
  Приветствую тебя, око Ваалима, вечная слава! триумф! досуг! удовлетворение! богатство! Давно мое сердце печально, а дом поник. Но возвращающийся мастер подобен возрождающемуся Таммузу; и под твоим пристальным взглядом, о отец, радость и новое существование будут преобладать повсюду!”
  И, взяв из рук Таанах маленькую продолговатую вазочку, в которой дымилась смесь муки, масла, кардамона и вина: “Пей свободно, - сказала она, - из возвращающейся чаши, которую приготовил твой слуга!”
  Он ответил: “Да пребудет с вами благословение!” - и машинально схватил золотую вазу, которую она протянула ему.
  Однако он оглядел ее с таким пристальным вниманием, что Саламбо встревожилась и, запинаясь, произнесла:
  “Они сказали тебе, о Учитель!”
  “ Да! Я знаю! - тихо сказал Гамилькар.
  Было ли это признанием, или она говорила о варварах? И он добавил несколько туманных слов об общественных затруднениях, которые он надеялся устранить своими единственными усилиями.
  “О отец! - воскликнула Саламбо. - Ты не уничтожишь то, что непоправимо!”
  Затем он отстранился, и Саламбо была поражена его изумлением, ибо она думала не о Карфагене, а о святотатстве, в котором оказалась замешанной. Этот человек, заставлявший трепетать легионы и которого она едва знала, наводил на нее ужас, как бог; он догадывался, он знал все, что вот-вот произойдет что-то ужасное. - Простите! - воскликнула она.
  Гамилькар медленно склонил голову.
  Хотя ей хотелось обвинить саму себя, она не осмеливалась открыть рот; и все же ее душила потребность пожаловаться и получить утешение. Гамилькар боролся с желанием нарушить свою клятву. Он скрывал это из гордости или из страха положить конец своей неуверенности; и он изо всех сил смотрел ей в лицо, чтобы ухватиться за то, что она скрывала в глубине своего сердца.
  Постепенно запыхавшаяся Саламбо, раздавленная такими тяжелыми взглядами, опустила голову ниже плеч. Теперь он был уверен, что она допустила ошибку в объятиях варвара; он вздрогнул и поднял оба кулака. Она вскрикнула и упала среди своих женщин, которые столпились вокруг нее.
  Гамилькар повернулся на каблуках. Все распорядители последовали за ним.
  Дверь торгового центра открылась, и он вошел в обширный круглый зал, от которого ответвлялись длинные коридоры, ведущие в другие залы, подобно спицам в ступице колеса. В центре стоял каменный диск с балюстрадами для поддержки подушек, грудой разложенных на коврах.
  Сначала Суффет шел быстрыми шагами; он шумно дышал, ударял каблуками о землю и проводил рукой по лбу, как человек, которого донимают мухи. Но он покачал головой и, увидев, как накапливаются его богатства, успокоился; его мысли, привлеченные видами в коридорах, перенеслись в другие залы, которые были полны еще более редких сокровищ. Бронзовые пластины, серебряные слитки и железные слитки чередовались с чушками олова, привезенными с Касситеридов из-за Черного моря; камедь из страны черных текла по их мешкам из пальмовой коры; а золотая пыль, насыпанная в кожаные бутылки, незаметно просачивалась сквозь истертые швы. Тонкие нити, вытянутые из морских растений, свисали среди льна из Египта, Греции, Тапробана и Иудеи; мандрепоры щетинились, как большие кусты, у подножия стен; и в воздухе витал неуловимый запах — запах духов, кожи, специй и страусиных перьев, которые были связаны в большие пучки на самом верху свода. Над дверью перед каждым проходом была образована арка со слоновьими зубами, расположенными вертикально и сходящимися на концах.
  Наконец он взошел на каменный диск. Все стюарды стояли, скрестив руки на груди и склонив головы, в то время как Абдалоним с надменным видом поднял свою остроконечную митру.
  Гамилькар расспросил командира Кораблей. Это был старый лоцман с потрескавшимися от ветра веками, а седые локоны ниспадали до бедер, как будто на его бороде осталась пена штормов.
  Он ответил, что отправил флот Гадеса и Тимиаматы, чтобы попытаться достичь Эзионгабера, обогнув Южный Рог и мыс Аромата.
  Другие непрерывно продвигались на запад в течение четырех лун, не встречая никакого берега; но носы кораблей запутались в водорослях, горизонт постоянно оглашался шумом водопадов, кроваво-красные туманы затемняли солнце, напоенный ароматами бриз убаюкивал команды; и их воспоминания были настолько нарушены, что теперь они не могли ничего рассказать. Однако экспедиции поднимались по рекам скифов, проникали в Колхиду, а также в страны югриан и эстиан, похищали полторы тысячи девушек на Архипелаге и топили все странные суда, проплывавшие за мысом Эстримон, так что тайна маршрутов не должна была быть известна. Царь Птолемей задерживал поставки благовоний из Шесбара; Сиракузы, Элатия, Корсика и другие острова ничего не доставили, и старый лоцман, понизив голос, объявил, что нумидийцы захватили трирему в Русикаде — “ибо они с ними, господин”.
  Гамилькар нахмурил брови; затем он сделал знак Начальнику Разъездов говорить. Этот чиновник был одет в коричневую мантию без пояса, а его голова была покрыта длинным шарфом из белой материи, который проходил по краю его губ и падал на плечо сзади.
  Караваны регулярно отправлялись в путь в день зимнего равноденствия. Но из полутора тысяч человек, направлявшихся к крайним границам Эфиопии на превосходных верблюдах, новых кожаных бутылках и запасах раскрашенной ткани, только один вернулся в Карфаген — остальные умерли от усталости или сошли с ума от ужаса пустыни; — и он сказал, что далеко за Черным Харушем, миновав Атарантес и страну человекообразных обезьян, он видел огромные королевства, где вся самая мелкая утварь была из золота, реку молочного цвета, широкую, как море, леса голубых деревьев, холмы ароматических трав. , монстры с человеческими лицами, растущие на скалах, с глазными яблоками, которые расширяются, как цветы, чтобы посмотреть на вас; а затем хрустальные горы, поддерживающие солнце, за озерами, сплошь покрытыми драконами. Другие вернулись из Индии с павлинами, перцем и новыми текстурами. Что же касается тех, кто шел через Сырт и храм Амона, чтобы купить халцедон, то они, без сомнения, погибли в песках. Караваны из Гаэтулии и Фаззаны снабдили их обычными припасами, но он, Начальник Экспедиции, не рискнул снаряжать их прямо сейчас.
  Гамилькар понял: наемники оккупировали страну. С глухим стоном он оперся на другой локоть; а Глава Фермерского хозяйства так боялся заговорить, что ужасно дрожал, несмотря на свои мощные плечи и большие красные глазные яблоки. Его лицо, такое же курносое, как у мастифа, было увенчано сеткой, сплетенной из нитей коры. На поясе у него был пояс из шкуры мохнатого леопарда, на котором поблескивали две грозные сабли.
  Как только Гамилькар отвернулся, он начал громко плакать и призывать всех Баалов. Это была не его вина! он ничего не мог с собой поделать! Он следил за температурой, почвой, звездами, сажал растения в день зимнего солнцестояния и подрезал при убывающей луне, осматривал рабов и следил за их одеждой.
  Но Гамилькар рассердился на эту болтливость. Он прищелкнул языком, и человек с абордажными саблями быстро продолжил:
  “ Ах, господин! они все разграбили! все разграбили! все разрушили! В Маскале было срублено три тысячи деревьев, а в Убаде разграблены зернохранилища и заполнены цистерны! В Тедесе они унесли полторы тысячи гоморов муки; в Марразане они убили пастухов, съели стада, сожгли твой дом — твой прекрасный дом с кедровыми балками, который ты обычно посещал летом! Рабы из Тубурбо, собиравшие ячмень, бежали в горы; а ослы, мулы, большие и малые, быки из Таормины и антилопы — ни одного не осталось! все унесено! Это проклятие! Я этого не переживу! Он снова продолжал в слезах: “Ах! если бы вы знали, как были полны погреба и как блестели лемехи! Ах! прекрасные бараны! ах! прекрасные быки! — ”
  Гнев душил Гамилькара. Он вырвался наружу:
  “ Молчи! Значит, я нищий? Не лги! говори правду! Я хочу знать все, что я потерял, до последнего шекеля, до последнего такси! Абдалоним, принеси мне отчеты о кораблях, караванах, фермах, доме! И если ваша совесть не чиста, горе вашим головам! Уходите!”
  Все стюарды вышли, пятясь задом, касаясь кулаками земли.
  Абдалоним подошел к ряду ячеек в стене и достал из них завязанные веревки, полоски льна или папируса и лопатки овец, исписанные изящными письменами. Он положил их к ногам Гамилькара, вложил ему в руки деревянную рамку, снабженную изнутри тремя нитями, на которые были нанизаны шарики из золота, серебра и рога, и начал:
  - Сто девяносто два дома в районе Маппалиан сдаются Новым карфагенянам по цене одной беках за месяц.
  “Нет! это слишком! будьте снисходительны к бедным людям! и вы попытаетесь узнать, присоединены ли они к Республике, и запишите имена тех, кто покажется вам самыми смелыми! Что дальше?”
  Абдалоним заколебался, удивленный такой щедростью.
  Гамилькар выхватил полоски ткани у него из рук.
  “ Что это? три дворца вокруг Хамона по двенадцать кесит в месяц! Пусть будет двадцать! Я не хочу, чтобы меня съели богатые”.
  Распорядитель распорядителей после долгого приветствия продолжил:
  “Одолжил Тигилласу до конца сезона два кикара под три процента морского процента; Бар-Малкарту - полторы тысячи шекелей под залог тридцати рабов. Но двенадцать человек погибло на солончаках.
  “Это потому, что они не были выносливыми”, - сказал Суффет, смеясь. “Неважно! если он нуждается в деньгах, удовлетвори его!" Мы всегда должны давать взаймы, причем по разным процентным ставкам, в зависимости от благосостояния человека”.
  Затем слуга поспешил прочесть все, что было получено от железных рудников Аннабы, коралловых промыслов, фабрик по изготовлению пурпуровых изделий, об увеличении налога с греков-резидентов, об экспорте серебра в Аравию, где оно в десять раз дороже золота, и о захвате судов, из которых десятая часть предназначалась для храма богини. “Каждый раз я объявлял на четверть меньше, хозяин!” Гамилькар считал мячи; они звенели у него под пальцами.
  “ Хватит! Сколько ты заплатил?
  “Стратониклу из Коринфа и трем александрийским купцам, на этих письмах (они были реализованы), десять тысяч афинских драхм и двенадцать сирийских талантов золота. Продовольствие для экипажей в размере двадцати миней в месяц на каждую трирему ...
  “ Я знаю! Сколько человек погибло?
  “Вот отчет на этих свинцовых листах”, - сказал Стюард. “Что касается судов, зафрахтованных совместно, то часто приходилось выбрасывать груз в море, и поэтому неравные потери были разделены между партнерами. За веревки, которые были позаимствованы из арсеналов и которые невозможно было восстановить, сиссития потребовала восемьсот кесит перед экспедицией в Утику”.
  “ Опять они! ” сказал Гамилькар, опустив голову; и некоторое время он оставался так, словно был совершенно раздавлен тяжестью всей ненависти, которую только мог испытывать к нему. “Но я не вижу расходов Мегары?”
  
  Абдалоним, побледнев, подошел к другой ячейке и достал оттуда несколько досок из платана, нанизанных в свертках на кожаные бечевки.
  Гамилькар, заинтересованный этими бытовыми подробностями, слушал его и успокаивался от монотонности тона, которым перечислялись цифры. Абдалоним стал медленнее. Внезапно он уронил деревянные простыни на землю и бросился ничком, раскинув руки в позе приговоренного к смертной казни преступника. Гамилькар взял таблички без всяких эмоций; его губы приоткрылись, а глаза расширились, когда он увидел непомерное потребление мяса, рыбы, птицы, вин и ароматических веществ, а также разбитые вазы, мертвых рабов и испорченные ковры, которые были отнесены к расходам одного дня.
  Абдалоним, все еще распростертый ниц, рассказал ему о пиршестве варваров. Он не смог уклониться от приказа Древних. Более того, Саламбо пожелал, чтобы были щедро потрачены деньги на лучший прием солдат.
  Услышав имя своей дочери, Гамилькар вскочил на ноги. Затем, сжав губы, он присел на подушки, раздирая бахрому ногтями и тяжело дыша с вытаращенными глазами.
  - Встань! - сказал он и спустился вниз.
  Абдалоним последовал за ним; колени его дрожали. Но, схватив железный прут, он начал, как обезумевший, расшатывать брусчатку. Поднялся деревянный диск, и вскоре по всей длине прохода появилось несколько больших крышек, которыми закрывали траншеи, в которых хранилось зерно.
  “Ты видишь, Око Ваала, ” сказал слуга, дрожа, “ они еще не все забрали! и каждый из них глубиной в пятьдесят локтей и наполнен до краев! Во время вашего путешествия я приказал выкопать их в арсеналах, в садах, повсюду! твой дом полон зерна, как и твое сердце полно мудрости”.
  По лицу Гамилькара пробежала улыбка. “ Все хорошо, Абдалоним! Затем, наклонившись к его уху: “Ты прикажешь доставить это из Этрурии, Бруций, откуда пожелаешь, и не важно, по какой цене! Сложи это в кучу и сохрани! Я один должен владеть всем зерном в Карфагене”.
  Затем, когда они остались одни в конце коридора, Абдалоним одним из ключей, висевших у него на поясе, открыл большую четырехугольную комнату, разделенную в центре кедровыми колоннами. Золотые, серебряные и медные монеты были разложены на столах или уложены в ниши и поднимались до балок крыши вдоль четырех стен. По углам стояли огромные корзины из шкуры гиппопотама, поддерживавшие целые ряды мешков поменьше; на мостовой виднелись холмики, образованные кучами слитков; кое-где слишком высокая груда просела и выглядела как разрушенная колонна. Большие карфагенские фигуры, изображавшие Танит с конем под пальмой, смешивались с фигурами из колоний, которые были отмечены быком, звездой, шаром или полумесяцем. Затем можно было увидеть монеты всех достоинств, размеров и возрастов, разложенные в неравных количествах — от древних ассирийских монет, тонких, как гвоздь, до древних монет Лациума, толщиной с ладонь, с пуговицами Эгины, табличками Бактрианы и короткими слитками Лакедемона; многие из них были покрыты ржавчиной, или засалились, или, будучи добыты в сетях или среди руин захваченных городов, позеленели от воды или почернели от огня. Суффет быстро подсчитал, соответствуют ли представленные суммы прибылям и убыткам, которые ему только что зачитали; и он уже собирался уходить, когда заметил, что три медных кувшина совершенно пусты. Абдалоним отвернул голову, чтобы показать свой ужас, и Гамилькар, смирившись с этим, ничего не сказал.
  Они пересекли другие коридоры и залы и наконец достигли двери, у которой, чтобы обеспечить ее лучшую защиту и в соответствии с римским обычаем, недавно введенным в Карфагене, человек был привязан за пояс к длинной цепи, вделанной в стену. Его борода и ногти отросли до непомерной длины, и он раскачивался справа налево с тем непрерывным раскачиванием, которое характерно для животных, содержащихся в неволе. Как только он узнал Гамилькара, он бросился к нему с криком:
  “Прости, Око Ваала! сжалься! убей меня! Десять лет я не видел солнца! Во имя вашего отца, простите!”
  Гамилькар, не отвечая ему, хлопнул в ладоши, и появились трое мужчин; и все четверо, одновременно напрягая руки, отодвинули огромный засов, закрывавший дверь. Гамилькар взял факел и исчез в темноте.
  Считалось, что это семейное захоронение, но в нем не было найдено ничего, кроме широкого колодца. Он был выкопан только для того, чтобы сбить с толку грабителей, и в нем ничего не скрывалось. Гамилькар прошел рядом с ним; затем, наклонившись, он заставил очень тяжелый жернов повернуться на своих роликах и через это отверстие вошел в помещение, построенное в форме конуса.
  Стены были покрыты медными чешуйками, а в центре, на гранитном пьедестале, стояла статуя одного из кабиров по имени Алетес, первооткрывателя рудников в Кельтиберии. На земле, у его основания, в форме креста были расставлены большие золотые щиты и чудовищные серебряные вазы с узким горлышком, экстравагантной формы и непригодные для использования; таким образом было принято отливать большое количество металла, так что обветшание и даже демонтаж были практически невозможны.
  Своим факелом он зажег шахтерскую лампу, прикрепленную к шапке идола, и зал внезапно озарили зеленые, желтые, синие, фиолетовые, винные и кровавые огни. Он был наполнен драгоценными камнями, которые находились либо в золотых бутылочках-калебасах, закрепленных наподобие канделябров на листах меди, либо были сложены в ряд у подножия стены. Там были каллаиды, сброшенные с гор пращами, карбункулы, образовавшиеся из мочи рыси, глоссопетры, упавшие с луны, тианы, алмазы, сандастры, бериллы с тремя видами рубинов, четырьмя видами сапфиров и двенадцатью видами изумрудов. Они мерцали, как брызги молока, голубые льдинки и серебряная пыль, и проливали свой свет листьями, лучами и звездами. Керамия, порожденная громом, сверкала рядом с халцедонами, которые являются лекарством от яда. Там были топазы с горы Забарка, отгоняющие ужас, опалы из Бактрианы, предотвращающие аборты, и рога Амона, которые кладут под кровать, чтобы навевать сны.
  Огни камней и пламя лампы отражались в огромных золотых щитах. Гамилькар стоял, улыбаясь, скрестив руки на груди, и его радовал не столько вид своих богатств, сколько сознание того, что он ими обладает. Они были недоступны, неисчерпаемы, бесконечны. Его предки, спящие у него под ногами, передали в его сердце частицу своей вечности. Он чувствовал себя очень близким к подземным божествам. Это было похоже на радость одного из кабири; и огромные светящиеся лучи, падавшие на его лицо, были похожи на конец невидимой сети, связывающей его через бездны с центром мира.
  Ему пришла в голову мысль, которая заставила его содрогнуться, и, встав за идолом, он подошел прямо к стене. Затем среди татуировок на своей руке он внимательно рассмотрел горизонтальную линию с двумя другими перпендикулярными линиями, которые в ханаанских цифрах выражали число тринадцать. Затем он досчитал до тринадцатой медной таблички и снова приподнял свой просторный рукав; и, вытянув правую руку, он прочел другие, более сложные линии на своей руке, в то же время изящно двигая пальцами, как человек, играющий на лире. Наконец он нанес семь ударов большим пальцем, и целая секция стены развернулась единым блоком.
  Он служил для сокрытия своего рода подвала, в котором хранились таинственные вещи, не имевшие названия и имевшие неисчислимую ценность. Гамилькар спустился на три ступеньки, взял шкуру ламы, плававшую в черной жидкости в серебряном чане, и затем вернулся обратно.
  Абдалоним снова начал расхаживать перед ним. Он ударил по тротуару своей высокой тростью, набалдашник которой был украшен колокольчиками, и перед каждым помещением громко выкрикивал имя Гамилькара среди хвалебных речей и благословений.
  Вдоль стен круглой галереи, от которой ответвлялись проходы, были сложены пучки водорослей, мешочки с лавсонией, лепешки из лемносской земли и черепашьи панцири, наполненные жемчугом. Проходя мимо, Суффет смахнул их своим одеянием, даже не взглянув на гигантские куски янтаря, почти божественного материала, образованного солнечными лучами.
  Вырвалось облако пахучего пара.
  “Толкай дверь!”
  Они вошли.
  Обнаженные мужчины месили пасту, измельчали травы, помешивали угли, наливали масло в банки, открывали и закрывали маленькие яйцевидные ячейки, выдолбленные по всей окружности стены, и их было так много, что помещение напоминало внутренность улья. Они были до краев наполнены миробаланом, бделлиумом, шафраном и фиалками. Повсюду были разбросаны смолы, порошки, корни, стеклянные пузырьки, ветки филипендулы и лепестки роз, и ароматы были удушающими, несмотря на облачные гирлянды стиракса, увядающие на медном треножнике в центре.
  Повелитель Сладких Запахов, бледный и длинный, как восковой факел, подошел к Гамилькару, чтобы раздавить в его руках свиток метопиона, в то время как двое других растирали ему пятки листьями бахариса. Он отталкивал их; они были киренеянами с печально известными нравами, но ценились за секреты, которыми владели.
  Чтобы продемонстрировать свою бдительность, Вождь Запахов предложил Суффету попробовать немного малобатрума в ложечке электрума; затем он проткнул шилом три индийских безоара. Мастер, знавший, какие хитрости используются, взял рог, полный бальзама, и, подержав его у углей, наклонил над своей одеждой. Появилось коричневое пятно; это был обман. Затем он пристально посмотрел на Главного из Запахов и, ничего не сказав, швырнул рог газели ему прямо в лицо.
  Как бы он ни был возмущен фальсификациями, сделанными в ущерб его собственному вкусу, когда он увидел несколько свертков нарда, которые упаковывали для заморских стран, он приказал смешать с ним сурьму, чтобы сделать его тяжелее.
  Затем он спросил, где можно найти три коробки псагды, предназначенные для его собственного употребления.
  Начальник отдела Запахов признался, что не знает; какие-то солдаты ворвались с ножами, и он открыл для них ящики.
  “ Значит, ты боишься их больше, чем меня! ” воскликнул Суффет, и его глаза вспыхнули, как факелы, сквозь дым, устремившись на высокого бледного человека, который начинал понимать. “Абдалоним! ты заставишь его пройти испытание до захода солнца: разорви его!”
  Эта потеря, которая была меньше других, привела его в отчаяние, потому что, несмотря на все его усилия выбросить их из головы, он постоянно натыкался на варваров. Их бесчинства смешивались со стыдом его дочери, и он злился на всех домочадцев за то, что они знали о последнем и не говорили об этом ему. Но что-то побудило его погрузиться в свое несчастье; и в приступе инквизиции он посетил сараи за торговым домом, чтобы осмотреть запасы битума, дерева, якорей и канатов, меда и воска, склад тканей, запасы продовольствия, мраморный двор и амбар с сильфием.
  Он отправился на другую сторону садов, чтобы осмотреть домики домашних ремесленников, чьи изделия продавались. Там были портные, вышивающие плащи, другие плели сети, третьи раскрашивали подушки или вырезали сандалии, а египетские рабочие полировали папирус ракушками, под грохот ткацких челноков и звон наковален оружейников.
  Гамилькар сказал им:
  “Отбивайтесь от мечей! Они мне понадобятся. - И он достал из-за пазухи шкуру антилопы, пропитанную ядом, чтобы вырезать из нее кирасу, более прочную, чем медная, и неуязвимую ни для стали, ни для пламени.
  Как только он подошел к рабочим, Абдалоним, чтобы направить свой гнев в другое русло, попытался разозлить его против них, пробормотав пренебрежительное отношение к их работе. “Какое представление! Это позор! Мастер действительно слишком хорош”. Гамилькар отошел, не слушая его.
  Он замедлил шаг, потому что тропинки были преграждены огромными деревьями, прокаленными от края до края, вроде тех, что можно встретить в лесах, где пастухи разбивают лагерь; изгороди были сломаны, вода в траншеях исчезала, а в грязных лужах виднелись осколки стекла и кости обезьян. С кустов тут и там свисали лоскутки ткани, а гнилые цветы образовывали желтую кучу грязи под лимонными деревьями. На самом деле слуги пренебрегли всем, думая, что хозяин никогда не вернется.
  На каждом шагу он обнаруживал какую-нибудь новую катастрофу, какое-нибудь очередное доказательство того, что он запретил себе узнавать. Вот он пачкает свои пурпурные сапоги, раздавливая грязь под ногами; и у него не было перед глазами всех этих людей на конце катапульты, чтобы разнести их на куски! Он чувствовал себя униженным из-за того, что защищал их; это было заблуждением и предательством; и поскольку он не мог отомстить солдатам, или Древним, или Саламбо, или кому-либо еще, и его гнев требовал какой-то жертвы, он одним ударом отправил всех рабов садов в шахты.
  Абдалоним вздрагивал каждый раз, когда видел, как он приближается к паркам. Но Гамилькар направился по тропинке к мельнице, откуда доносилась заунывная мелопея.
  В пыли вращались тяжелые жернова. Они состояли из двух конусов из порфира, наложенных один на другой, причем верхний из двух, имевший воронку, вращался на втором с помощью прочных прутьев. Некоторые мужчины толкали их грудью и руками, в то время как другие были привязаны к ним и тянули их. От трения ремней вокруг их подмышек образовались гнойные струпья, подобные тем, что можно увидеть на холке осла, а конец мягкой черной тряпки, которая едва прикрывала их чресла, свисал вниз и хлопал по бедрам, как длинный хвост. Их глаза были красными, кандалы на ногах лязгали, а грудь ритмично вздымалась. На ртах у них были намордники, скрепленные двумя маленькими бронзовыми цепочками, чтобы они не могли есть муку, а их руки были заключены в перчатки без пальцев, чтобы они ничего не могли взять.
  При входе хозяина деревянные прутья заскрипели еще громче. Зерно заскрипело, когда его измельчали. Некоторые упали на колени; остальные, продолжая свою работу, переступили через них.
  Он позвал Гидденема, правителя рабов, и этот персонаж появился, его ранг был виден по богатству его одежды. Его туника с разрезами по бокам была из тонкого пурпура; в ушах у него были увешаны тяжелые кольца; а полоски ткани, опоясывавшие его ноги, были соединены золотой шнуровкой, которая тянулась от лодыжек до бедер, подобно змее, обвивающейся вокруг дерева. В пальцах, унизанных кольцами, он держал ожерелье из гагатовых бусин, чтобы узнавать людей, подверженных священной болезни.
  Гамилькар сделал ему знак отстегнуть намордники. Затем с криками изголодавшихся животных все они набросились на муку, зарываясь лицами в ее кучи и пожирая ее.
  “Ты ослабляешь их!” - сказал Суффет.
  Гидденем ответил, что такое обращение было необходимо для того, чтобы подчинить их.
  “ Вряд ли стоило посылать тебя в школу для рабов в Сиракузах. Приведи остальных!
  И повара, дворецкие, конюхи, посыльные и носильщики носилок, мужчины, работающие в паровых банях, и женщины со своими детьми - все выстроились в одну шеренгу в саду от торгового дома до оленьего парка. Они затаили дыхание. В Мегаре царила необъятная тишина. Солнце поднималось над лагуной у подножия катакомб. Кричали павлины. Гамилькар шел шаг за шагом.
  “Что мне делать с этими старыми созданиями?” - сказал он. “ Продайте их! Галлов слишком много: они пьяницы! и слишком много критян: они лжецы! Купите мне каппадокийцев, азиатов и негров”.
  Он был поражен, что детей было так мало. “В доме должны были рождаться дети каждый год, Гидденем. Ты будешь оставлять хижины открытыми каждую ночь, чтобы они могли свободно общаться.
  Затем ему показали воров, лентяев и бунтарей. Он раздавал наказания с упреками Гидденему; и Гидденем, как бык, изогнул свой низкий лоб с двумя широкими пересекающимися бровями.
  “Смотри, Око Ваала, - сказал он, указывая на крепкого ливийца, - вот тот, кого поймали с веревкой на шее”.
  “ А! ты хочешь умереть? - презрительно спросил Суффет.
  “Да!” - бесстрашно ответил раб.
  Затем, не обращая внимания ни на прецедент, ни на материальный ущерб, Гамилькар сказал слугам:
  “Долой его!”
  Возможно, в своих мыслях он намеревался принести жертву. Это было несчастье, которое он навлек на себя, чтобы предотвратить более ужасные.
  Гидденем спрятал тех, кто был изувечен, за спинами остальных. Гамилькар заметил их.
  “Кто отрезал тебе руку?”
  “Солдаты, Око Ваала”.
  Затем обратился к самниту, который шатался, как раненая цапля:
  “А ты, кто это сделал с тобой?”
  Это был губернатор, который сломал себе ногу железным прутом.
  Это глупое злодеяние привело суффета в негодование; он выхватил ожерелье из гагата из рук Гидденема.
  “Будь проклят пес, который причиняет вред стаду! Милостивая Танит, калечить рабов! Ах! ты губишь своего хозяина! Пусть он задохнется в навозной куче. А те, кого не хватает? Где они? Вы помогали солдатам убивать их?”
  Его лицо было таким ужасным, что все женщины разбежались. Рабы отступили и образовали вокруг них большой круг; Гидденем лихорадочно целовал свои сандалии; Гамилькар стоял прямо, подняв руки над головой.
  Но с таким же ясным пониманием, как в самой суровой из своих битв, он вспомнил тысячи отвратительных вещей, бесчестий, от которых он отвернулся; и в блеске своего гнева он снова мог видеть все свои бедствия одновременно, как в молниях бури. Управляющие загородными поместьями бежали из-за страха перед солдатами, возможно, в сговоре с ними; все они обманывали его; он слишком долго сдерживался.
  - Приведите их сюда! - закричал он. - и приклейте им на лбу раскаленным железом как трусам!
  Затем они принесли и разложили посреди сада кандалы, карканеты, ножи, цепи для осужденных на рудники, киппи для крепления ног, нумеллы для сковывания плеч и скорпионы или плети с тройными ремешками, заканчивающимися медными клешнями.
  Всех положили лицом к солнцу, в направлении Молоха Пожирателя, и растянули на земле на животе или на спине, однако те, кого приговорили к порке, стояли прямо, прислонившись к деревьям, а рядом с ними стояли двое мужчин, один считал удары, а другой наносил.
  Нанося удары, он использовал обе руки, и от свиста ремешков кора платанов слетала. Кровь дождем пролилась на листву, и красные массы с воем корчились у подножия деревьев. Те, кто был под железом, разодрали себе лица ногтями. Было слышно, как скрипят деревянные шурупы; раздавались глухие стуки; иногда воздух внезапно пронзал резкий крик. В направлении кухонь мужчины раздували веерами горящие угли среди изодранной одежды и разметавшихся волос, и чувствовался запах горящей плоти. Те, кто был под бичом, теряя сознание, но удерживаемые на своих местах веревками на руках, втянули головы в плечи и закрыли глаза. Остальные, наблюдавшие за ними, завизжали от ужаса, а львы, возможно, вспомнив о пиршестве, растянулись, зевая, на краю нор.
  Затем Саламбо увидели на площадке ее террасы. Она бешено металась по ней слева направо. Гамилькар заметил ее. Ему показалось, что она протягивает к нему руки, прося прощения; с жестом ужаса он бросился в слоновий парк.
  Эти животные были гордостью великих пунических домов. Они несли своих предков, одерживали победы в войнах, и их почитали как любимцев Солнца.
  Жители Мегары были самыми сильными в Карфагене. Перед своим отъездом Гамилькар потребовал от Абдалонима поклясться, что он будет присматривать за ними. Но они умерли от полученных увечий, и только трое остались лежать посреди двора в пыли перед развалинами своих яслей.
  Они узнали его и подошли к нему. У одного были ужасно перерезаны уши, у другого была большая рана на колене, а у третьего было отрезано туловище.
  Они печально смотрели на него, как разумные существа; и тот, что лишился хобота, попытался, наклонив свою огромную голову и согнув окорока, нежно погладить его отвратительным концом своей культи.
  От этой ласки животного у него на глазах выступили две слезинки. Он бросился на Абдалонима.
  “ Ах! негодяй! крест! крест!
  Абдалоним упал на землю в обмороке.
  Лай шакала раздался из-за пурпурных фабрик, голубой дым от которых медленно поднимался в небо; Гамилькар остановился.
  Мысль о сыне внезапно успокоила его, как прикосновение бога. Он уловил проблеск продолжения своего могущества, неопределенное продолжение своей личности, и рабы не могли понять, откуда на него снизошло это умиротворение.
  Направляясь к пурпурным фабрикам, он прошел мимо эргастула, который представлял собой длинное здание из черного камня, построенное в квадратной яме с узкой дорожкой вокруг и четырьмя лестницами по углам.
  Иддибал, несомненно, ждал ночи, чтобы подать сигнал. “Спешить пока некуда”, - подумал Гамилькар и спустился в тюрьму. Некоторые кричали ему: “Вернись”; самые смелые последовали за ним.
  Открытая дверь хлопала на ветру. Сквозь узкие бойницы проникал полумрак, и внутри можно было различить разорванные цепи, свисающие со стен.
  Это было все, что осталось от военнопленных!
  Затем Гамилькар необычайно побледнел, и те, кто склонился над ямой снаружи, увидели, что он опирается одной рукой о стену, чтобы не упасть.
  Но шакал издал свой крик три раза подряд. Гамилькар поднял голову; он не произнес ни слова и не сделал ни жеста. Затем, когда солнце полностью село, он исчез за живой изгородью из нопала, а вечером, входя в собрание богачей в храме Эшмуна, сказал:
  “Светила Баалим, я принимаю командование пуническими войсками против армии варваров!”
  OceanofPDF.com
  Глава VIII
   БИТВА При МАКАРАСЕ
  Содержание
  На следующий день он получил от Сисситии двести двадцать три тысячи кикаров золота и установил налог в четырнадцать шекелей для богатых. Даже женщины вносили свой вклад; оплата производилась в пользу детей, и он вынудил коллегии священников внести деньги — чудовищный поступок, согласно карфагенским обычаям.
  Он потребовал всех лошадей, мулов и оружие. Некоторые пытались скрыть свое богатство, и их имущество было продано; и, чтобы устрашить алчность остальных, он сам пожертвовал шестьдесят доспехов и полторы тысячи гомеров муки, что было равносильно тому, что дала Компания по производству слоновой кости.
  Он послал в Лигурию купить солдат, три тысячи горцев, привыкших сражаться с медведями; им заплатили за шесть лун вперед по четыре мины в день.
  Тем не менее требовалась армия. Но он, подобно Ганнону, не принимал всех граждан. Сначала он отверг тех, кто занимался оседлым трудом, а затем тех, у кого было большое брюхо или малодушный вид; и он признал тех, у кого была дурная репутация, отбросы Малкуа, сыны варваров, вольноотпущенники. За вознаграждение он пообещал некоторым из Новых карфагенян полные права гражданства.
  Его первой заботой было реформировать Легион. Эти красивые молодые парни, считавшие себя военным величием Республики, управляли собой самостоятельно. Он низвел их офицеров до звания; он обращался с ними сурово, заставлял их бегать, прыгать, взбираться по склону Бирсы единым порывом, метать дротики, бороться вместе и спать по ночам на площадях. Их семьи обычно приходили посмотреть на них и пожалеть.
  Он заказал мечи покороче и косы покрепче. Он установил количество слуг и уменьшил количество багажа, а поскольку в храме Молоха хранилось триста римских пилов, он взял их, несмотря на протесты понтифика.
  Он сформировал фалангу из семидесяти двух слонов из тех, что вернулись из Утики, и других, находившихся в частной собственности, и сделал их грозными. Он вооружил их водителей молотком и стамеской, чтобы они могли раскроить им черепа в драке, если те убегут.
  Он не позволил бы Великому совету выдвигать кандидатуры своих генералов. Древние пытались возразить против законов, но он отменил их; никто больше не осмеливался роптать, и все уступало силе его гения.
  Он взял на себя единоличное руководство войной, правительством и финансами; и в качестве меры предосторожности против обвинений он потребовал, чтобы суффет Ганнон проверил его счета.
  Он приступил к возведению крепостных валов и приказал разобрать старые и ныне бесполезные внутренние стены, чтобы выложить их камнями. Но разница в судьбе, заменившая расовую иерархию, все еще разделяла сыновей побежденных и сыновей завоевателей; таким образом, патриции гневно смотрели на разрушение этих руин, в то время как плебеи, сами не зная почему, радовались.
  Войска дефилировали с оружием в руках по улицам с утра до вечера; каждую минуту раздавались звуки труб; проезжали колесницы со щитами, палатками и пиками; дворы были полны женщин, рвавших белье; энтузиазм передавался от одного к другому, и душа Гамилькара преисполнилась Республики.
  Он разделил своих солдат на четные ряды, позаботившись о том, чтобы поочередно расставлять сильных и слабых по всей длине своих рядов, чтобы тот, кто был менее энергичным или более трусливым, мог быть сразу же уведен и вытолкнут вперед двумя другими. Но со своими тремя тысячами лигурийцев, лучшими в Карфагене, он мог сформировать лишь простую фалангу из четырех тысяч девяноста шести гоплитов, защищенных бронзовыми шлемами и с ясеневыми сариссами длиной четырнадцать локтей.
  Там было две тысячи молодых людей, каждый вооружен пращой, кинжалом и сандалиями. Он усилил их восемьюстами другими, вооруженными круглыми щитами и римскими мечами.
  Тяжелая кавалерия состояла из девятнадцати сотен оставшихся гвардейцев легиона, покрытых пластинами из алой бронзы, как у ассирийских клинабарцев. У него было еще четыреста конных лучников, из тех, что назывались тарентинцами, в шапках из шкуры ласки, с обоюдоострыми топорами и в кожаных туниках. Наконец, было двенадцать сотен негров из квартала караванов, которые смешались с клинабарцами и должны были бежать рядом с жеребцами, держась одной рукой за гривы. Все было готово, и все же Гамилькар не трогался в путь.
  Часто по ночам он выходил из Карфагена один и пробирался за лагуну к устьям Макары. Намеревался ли он присоединиться к наемникам? Лигурийцы, стоявшие лагерем в районе Маппалиан, окружили его дом.
  Опасения богачей оправдались, когда однажды было замечено, как триста варваров приближаются к стенам. Суффет открыл им ворота; они были дезертирами; привлеченные страхом или верностью, они спешили к своему господину.
  Возвращение Гамилькара не удивило наемников; по их представлениям, этот человек не мог умереть. Он возвращался, чтобы выполнить свое обещание; надежда отнюдь не абсурдная, настолько глубокой была пропасть между Страной и армией. Более того, они не считали себя виноватыми; праздник был забыт.
  Шпионы, которых они застали врасплох, вывели их из заблуждения. Это был триумф ожесточенных; даже самые хладнокровные пришли в ярость. Затем две осады навалились усталостью; никакого прогресса не было достигнуто; сражение было бы лучше! Таким образом, многие люди покинули ряды и прочесывали страну. Но при известии о вооружении они вернулись; Мато запрыгал от радости. “Наконец-то! наконец-то!” - воскликнул он.
  Тогда негодование, которое он лелеял против Саламбо, обратилось против Гамилькара. Его ненависть теперь могла видеть определенную жертву; и по мере того, как его месть становилась все более понятной, он почти верил, что осознал ее и уже наслаждается ею. В то же время его охватила более возвышенная нежность и поглотило более острое желание. Он видел себя попеременно то среди солдат, размахивающих головой суффета на пике, то в комнате с пурпурной кроватью, сжимающим девушку в объятиях, покрывающим ее лицо поцелуями, проводящим руками по ее длинным черным волосам; и воображение этого, которое, как он знал, никогда не осуществится, мучило его. Он поклялся себе, что, поскольку его товарищи назначили его халифом, он будет вести войну; уверенность в том, что он не вернется с нее, побудила его сделать ее безжалостной.
  Он пришел к Спендию и сказал ему:
  “ Ты пойдешь и приведешь своих людей! Я приведу своих! Предупреди Автарита! Мы пропали, если Гамилькар нападет на нас! Ты понимаешь меня? Вставай!”
  Спендий был ошеломлен такой властной аурой. Мато обычно позволял вести себя, и его прежнее воодушевление быстро прошло. Но сейчас он казался одновременно спокойнее и страшнее; великолепная воля светилась в его глазах, как пламя жертвенности.
  Грек не стал прислушиваться к его доводам. Он жил в одном из карфагенских шатров, украшенных жемчугом, пил прохладительные напитки из серебряных кубков, играл в коттабос, отрастил волосы и небрежно вел осаду. Более того, он вступил в сношения с некоторыми жителями города и не собирался уезжать, будучи уверенным, что город откроет свои ворота еще до истечения многих дней.
  С ним в это время был Нар Гавас, который бродил среди трех армий. Он поддержал его мнение и даже обвинил ливийца в том, что тот в избытке мужества пожелал отказаться от их предприятия.
  “ Уходи, если боишься! ” воскликнул Мато. “ Ты обещал нам смолу, серу, слонов, пеших воинов, лошадей! где они?”
  Нарр Гавас напомнил ему, что он истребил последние когорты Ганнона; что касается слонов, то на них охотились в лесах, он вооружал пехотинцев, лошади были в пути; нумидиец закатил глаза, как женщина, и раздражающе улыбнулся, поглаживая страусовое перо, упавшее ему на плечо. В его присутствии Мато затруднился с ответом.
  Но вошел незнакомый мужчина, мокрый от пота, испуганный, с кровоточащими ногами и ослабленным поясом; дыхание сотрясало его худые бока так, что они могли лопнуть, и, говоря на непонятном диалекте, он широко раскрыл глаза, как будто рассказывал о какой-то битве. Король выскочил наружу и позвал своих всадников.
  Они выстроились на равнине перед ним в виде круга. Нар Гавас, сидевший верхом, наклонил голову и закусил губы. Наконец он разделил своих людей на два равных отряда и приказал первому ждать; затем повелительным жестом галопом увел остальных и исчез за горизонтом в направлении гор.
  — Учитель! — пробормотал Спендий. - Мне не нравятся эти невероятные случайности - возвращение Суффета, уход Нарра Гаваса...
  “ Почему? какое это имеет значение? - презрительно сказал Мато.
  Это было еще одной причиной для того, чтобы предвосхитить Гамилькара, объединившись с Автаритом. Но если бы осада городов была снята, жители вышли бы и напали на них с тыла, в то время как впереди у них были бы карфагеняне. После долгих разговоров были приняты следующие меры, которые были немедленно приведены в исполнение.
  Спендий проследовал с пятнадцатитысячным войском до моста, построенного через Макарас, в трех милях от Утики; по углам его были укреплены четыре огромные башни, снабженные катапультами; все тропинки и ущелья в горах были завалены стволами деревьев, обломками скал, зарослями терновника и каменными стенами; на вершинах были насыпаны кучи травы, которые можно было зажигать в качестве сигналов, и через равные промежутки времени были расставлены пастухи, способные видеть на расстоянии.
  Несомненно, Гамилькар не стал бы, подобно Ганнону, продвигаться к горе Горячих источников. Он бы подумал, что Автарит, будучи хозяином внутренних дел, закроет ему путь. Более того, проверка в начале кампании погубила бы его, в то время как, если бы он одержал победу, ему вскоре пришлось бы начинать все сначала, поскольку Наемники были бы еще дальше. Опять же, он мог бы высадиться на мысе Виноград и оттуда двинуться на один из городов. Но тогда он оказался бы между двумя армиями, что было бы опрометчиво, чего он не мог совершить со своими скудными силами. Соответственно, он должен двигаться вдоль подножия горы Ариана, затем повернуть налево, чтобы избежать устья Макары, и выйти прямо к мосту. Именно там его ожидал Мато.
  По ночам он обычно осматривал пионеров при свете факелов. Он спешил в Гиппо-Заритус или на работы в горах, возвращался снова, никогда не отдыхал. Спендий завидовал его энергии; но в управлении шпионами, выборе часовых, работе машин и всех средств обороны Мато покорно слушался своего товарища. Они больше не говорили о Саламбо — один не думал о ней, а другому мешало чувство стыда.
  Часто он отправлялся в сторону Карфагена, стремясь увидеть войска Гамилькара. Его взгляд устремлялся вдоль горизонта; он лежал плашмя на земле и верил, что слышит армию в пульсации своих артерий.
  Он сказал Спендию, что, если Гамилькар не прибудет через три дня, он выйдет со всеми своими людьми ему навстречу и предложит сражение. Прошло еще два дня. Спендий удержал его, но утром шестого дня он ушел.
  Карфагеняне были не менее нетерпеливы к войне, чем варвары. В палатках и в домах царили та же тоска и то же горе; все спрашивали друг друга, что задерживает Гамилькара.
  Время от времени он поднимался на купол храма Эшмуна рядом с Предвестником Лун и прислушивался к ветру.
  Однажды — это было третьего числа месяца Тибби - они увидели, как он торопливыми шагами спускается с Акрополя. В районе Маппалиан поднялся большой шум. Вскоре улицы пришли в движение, и солдаты повсюду начали прикладывать оружие к груди; затем они быстро побежали к площади Хамона, чтобы занять свои места в строю. Никому не разрешалось ни следовать за ними, ни даже заговаривать с ними, ни приближаться к крепостным валам; на несколько минут во всем городе воцарилась тишина, как в огромной могиле. Солдаты, опиравшиеся на свои копья, задумались, а остальные в домах вздыхали.
  На закате армия вышла через западные ворота; но вместо того, чтобы отправиться по дороге в Тунис или в горы в направлении Утики, они продолжили свой марш вдоль кромки моря; и вскоре они достигли Лагуны, где круглые пространства, совершенно выбеленные солью, блестели, как гигантские серебряные блюда, забытые на берегу.
  Затем лужи воды умножились. Земля постепенно становилась мягче, и ноги вязли в ней. Гамилькар не обернулся. Он по-прежнему шел впереди них, и его конь, покрытый желтыми пятнами, как дракон, вступил в трясину, разбрызгивая вокруг себя пену и сильно напрягая чресла. Наступила ночь — безлунный свет. Несколько человек закричали, что они вот-вот погибнут; он вырвал у них оружие и отдал его слугам. Тем не менее грязь становилась все глубже и глубже. Некоторым приходилось садиться на вьючных животных; другие цеплялись за хвосты лошадей; сильные тянули слабых, а лигурийский корпус гнал пехоту остриями своих пик. Темнота сгущалась. Они сбились с пути. Все остановились.
  Затем несколько рабов суффета отправились вперед искать буи, которые по его приказу были расставлены через определенные промежутки времени. Они кричали в темноте, и армия следовала за ними на некотором расстоянии.
  Наконец они почувствовали сопротивление почвы. Затем смутно обозначился белесый изгиб, и они оказались на берегу Макараса. Несмотря на холод, костров не разводили.
  Посреди ночи поднялись шквалы ветра. Гамилькар разбудил солдат, но трубы не прозвучало: их командир тихонько похлопал их по плечу.
  Мужчина высокого роста спустился в воду. Вода не доходила ему до пояса; ее можно было переплыть.
  Суффет приказал выставить тридцать два слона в реке на сто шагов дальше, в то время как остальные, ниже по течению, будут сдерживать ряды людей, унесенных течением; и, держа оружие над головами, все они пересекли Макарас, как будто между двумя стенами. Он заметил, что западный ветер пригнал песок так, что он перегородил реку и образовал естественную дамбу поперек нее.
  Теперь он находился на левом берегу перед Утикой, на обширной равнине, которая была выгодна для его слонов, составлявших силу его армии.
  Этот гениальный подвиг наполнил солдат энтузиазмом. К ним вернулась необычайная уверенность. Они хотели немедленно выступить против варваров, но Суффет велел им отдохнуть два часа. Как только взошло солнце, они двинулись на равнину в три линии — первыми шли слоны, затем легкая пехота с кавалерией за ней, следующей маршировала фаланга.
  Варвары расположились лагерем в Утике, и пятнадцать тысяч человек, собравшихся на мосту, были удивлены, увидев вдалеке волнистую поверхность земли. Ветер, который дул очень сильно, гнал перед собой песчаные смерчи; они поднимались, как будто вырванные из почвы, большими светлыми полосами, затем расходились на части и начинались снова, скрывая пуническую армию на время от наемников. Из-за рогов, торчавших по краям шлемов, некоторые думали, что видят стадо быков; другие, обманутые движением плащей, притворялись, что различают крылья, а те, кто много путешествовал, пожимали плечами и объясняли все иллюзиями миража. Тем не менее нечто огромных размеров продолжало продвигаться вперед. Легкие испарения, едва уловимые, как дыхание, пробегали по поверхности пустыни; солнце, поднявшееся теперь выше, светило сильнее: резкий свет, который, казалось, вибрировал, освещал глубины неба и, проникая сквозь предметы, делал расстояние неисчислимым. Необъятная равнина простиралась во всех направлениях за пределы видимости, а почти незаметные неровности почвы простирались до самого горизонта, который замыкала огромная голубая линия, которая, как они знали, была морем. Обе армии, покинув свои палатки, стояли, вглядываясь; жители Утики столпились на крепостных валах, чтобы иметь лучший обзор.
  Наконец они различили несколько поперечных перекладин, ощетинившихся ровными точками. Они становились гуще, крупнее; черные холмики раскачивались взад и вперед; внезапно появлялись квадратные заросли; это были слоны и копья. Раздался единственный крик: “Карфагеняне!” - и без сигнала или команды солдаты в Утике и те, кто был на мосту, бросились врассыпную и всем телом обрушились на Гамилькара.
  Спендий вздрогнул при этом имени. “ Гамилькар! Гамилькар! ” повторил он, задыхаясь, но Мато там не было! Что же было делать? Никаких средств для бегства! Внезапность события, ужас перед Суффетом и, прежде всего, настоятельная необходимость принять немедленное решение отвлекли его; он видел себя пронзенным тысячей мечей, обезглавленным, мертвым. Тем временем за ним пришли; тридцать тысяч человек должны были последовать за ним; его охватила ярость против самого себя; он вернулся к надежде на победу; это было полно блаженства, и он считал себя более бесстрашным, чем Эпаминонд. Он намазал щеки киноварью, чтобы скрыть бледность, затем надел накидки и кирасу, выпил патеру чистого вина и побежал за своими войсками, которые спешили навстречу войскам из Утики.
  Они соединились так быстро, что суффет не успел выстроить своих людей в боевой порядок. Постепенно он сбавил скорость. Слоны остановились; они покачивали своими тяжелыми головами, украшенными страусовыми перьями, ударяя при этом хоботами по плечам.
  За промежутками между ними виднелись когорты велитов, а еще дальше - огромные шлемы клинабарцев со сверкающими на солнце стальными наконечниками, кирасами, плюмажами и развевающимися штандартами. Но карфагенская армия, насчитывавшая одиннадцать тысяч триста девяносто шесть человек, казалось, едва сдерживала их, поскольку образовала продолговатый, узкий с боков строй и оттесняла его назад.
  Увидев их такими слабыми, варвары, которых было втрое больше, пришли в неописуемую радость. Гамилькара нигде не было видно. Возможно, он остался там, внизу? Более того, какое это имело значение? Презрение, которое они испытывали к этим торговцам, укрепило их мужество, и прежде чем Спендий успел скомандовать какой-либо маневр, все они поняли его и уже выполнили.
  Они были развернуты длинной прямой линией, перекрывая крылья пунической армии, чтобы полностью охватить ее. Но когда между армиями образовался интервал всего в триста шагов, слоны развернулись, вместо того чтобы двинуться вперед; тогда было видно, что клинабарцы развернулись и последовали за ними; и удивление наемников возросло, когда они увидели лучников, бегущих к ним. Итак, карфагеняне испугались и обратились в бегство! Среди варварских войск раздалось оглушительное улюлюканье, и Спендий воскликнул с верхушки своего верблюда: “Ах! Я так и знал! Вперед! вперед!”
  Затем одновременно полетели дротики и пули из пращей. Слоны, почувствовав, что их крупы ужалены стрелами, поскакали быстрее; их окутала огромная пыль, и они исчезли, как тени в облаке.
  Но откуда-то издалека донесся громкий шум шагов, в котором преобладали пронзительные звуки труб, в которые яростно трубили. Пространство, которое было перед варварами, полное водоворотов и суматохи, притягивало, как водоворот; некоторые бросались в него. Появились когорты пехоты; они сомкнулись, и в то же время все остальные увидели, как пехотинцы галопом догоняют всадника.
  Фактически Гамилькар приказал фаланге разойтись, а слонам, легким войскам и кавалерии пройти через промежутки, чтобы быстро оказаться на флангах, и он так хорошо рассчитал расстояние до варваров, что в тот момент, когда они достигли его, вся карфагенская армия образовала одну длинную прямую линию.
  В центре ощетинилась фаланга, образованная синтагматами, или полными квадратами, по шестнадцать человек с каждой стороны. Все предводители всех шеренг появились среди длинных, острых наконечников копий, которые неравномерно выступали вокруг них, поскольку первые шесть шеренг скрестили свои сариссы, держа их посередине, а десять нижних шеренг последовательно возложили их на плечи своих товарищей перед ними. Их лица были наполовину скрыты забралами шлемов; их правые ноги были покрыты бронзовыми наколенниками; широкие цилиндрические щиты доходили им до колен; и эта ужасная четырехугольная масса двигалась как единое целое и, казалось, жила как животное и работала как машина. Две когорты слонов правильным строем окружали его по бокам; дрожа, они стряхивали с себя осколки стрел, прилипшие к их черным шкурам. Индейцы, сидя на корточках у них на холке среди пучков белых перьев, сдерживали их своими гарпунами с ложкообразными наконечниками, в то время как люди на башнях, скрытые до плеч, размахивали железными прялками, снабженными зажженной паклей на концах своих больших изогнутых луков. Справа и слева от слонов парили пращники, у каждого из которых была праща на чреслах, вторая на голове и третья в правой руке. Затем появились клинабарцы, с каждого фланга по негру, и направили свои копья между ушами своих лошадей, которые, как и они сами, были сплошь покрыты золотом. Затем, через определенные промежутки времени, появлялись легковооруженные солдаты со щитами из рысьей шкуры, из-за которых выступали наконечники дротиков, которые они держали в левой руке; в то время как тарентинцы, каждый с двумя запряженными лошадьми, сменяли эту стену солдат на двух ее концах.
  Армия варваров, напротив, не смогла сохранить свой строй. По всей его экстравагантной длине можно было заметить неровности и провалы; все запыхались от бега.
  Фаланга тяжело продвигалась вперед, нанося удары всеми своими сариссами; и слишком стройная линия наемников вскоре уступила в центре под огромным весом.
  Затем крылья карфагенян расправились, чтобы обрушиться на них, слоны последовали за ними. Фаланга с косо заостренными копьями прорвалась сквозь ряды варваров; это были два огромных борющихся тела; а крылья с пращами и стрелами отбросили их назад, к фалангитам. Не было кавалерии, чтобы избавиться от них, за исключением двухсот нумидийцев, действовавших против правого эскадрона клинабарцев. Все остальные были окружены и не могли вырваться из строя. Опасность была неминуемой, и требовалось срочно прийти к какому-то решению.
  Спендий приказал атаковать одновременно оба фланга фаланги, чтобы пройти сквозь нее насквозь. Но более узкие ряды проскользнули под более длинными и восстановили свое положение, и фаланга повернулась к варварам с фланга, столь же грозного, как только что спереди.
  Они нанесли удар по древкам сарисс, но кавалерия в тылу затруднила их атаку; и фаланга, поддерживаемая слонами, удлинялась и сжималась, принимая форму квадрата, конуса, ромба, трапеции, пирамиды. Двойное внутреннее движение непрерывно продолжалось от головы к тылу; ибо те, кто был в самом низу шеренги, поспешили подняться в первые ряды, в то время как последние от усталости или из-за раненых отступили еще дальше. Варвары оказались насаженными на фалангу. Наступать было невозможно; это был как бы океан, в котором вздымались красные гребни и медная чешуя, в то время как яркие щиты перекатывались, как серебряная пена. Иногда широкие потоки спускались от одного конца к другому, а затем снова поднимались, в то время как тяжелая масса оставалась неподвижной в центре. Копья попеременно опускались и поднимались. В других местах происходила такая быстрая игра обнаженных мечей, что были видны только острия, в то время как толпы кавалерии образовывали широкие круги, которые снова смыкались, как вихри, позади них.
  Заглушая голоса капитанов, звон кларнетов и скрежет шин, свинцовые пули и глиняные крошки со свистом рассекали воздух, выбивая меч из руки или мозг из черепа. Раненые, прикрываясь одной рукой под щитами, направляли свои мечи, упираясь рукоятями в землю, в то время как другие, лежа в лужах крови, поворачивались и кусали за пятки тех, кто стоял над ними. Толпа была такой плотной, пыль такой густой, а суматоха такой сильной, что невозможно было ничего различить; трусов, предлагавших сдаться, даже не было слышно. Те, у кого руки были пусты, крепко сжимали друг друга; груди ударялись о кирасы, и трупы висели с запрокинутой головой между парой скрюченных рук. Там была компания из шестидесяти умбрийцев, которые, крепко держась за окорока, держа пики перед глазами, неподвижные и скрежещущие зубами, заставили двух синтагматов одновременно отшатнуться. Несколько эпиротских пастухов налетели на левый отряд клинабарцев и, размахивая посохами, схватили лошадей человека; животные сбросили своих седоков и побежали через равнину. Пунические пращники, разбросанные тут и там, стояли, разинув рты. Фаланга начала колебаться, военачальники в смятении бегали взад и вперед, самые задние ряды наседали на солдат, а варвары перестроились; они приходили в себя; победа была за ними.
  Но раздался крик, ужасный крик, рев боли и гнева: он исходил от семидесяти двух слонов, которые неслись вперед двойной линией, Гамилькар подождал, пока наемники соберутся в одном месте, чтобы выпустить их против них; индейцы подгоняли их так яростно, что из их широких ушей текла кровь. Их туловища, намазанные мимиумом, были вытянуты прямо в воздухе, как красные змеи; их груди были утыканы копьями, а спины - кирасами; их бивни были удлинены стальными лезвиями, изогнутыми наподобие сабель, — и чтобы сделать их более свирепыми, их опьянили смесью перца, вина и благовоний. Они потрясали своими ожерельями из колокольчиков и пронзительно кричали; и элефантархи склонили головы под потоком фалариков, который начал лететь с вершин башен.
  Чтобы лучше противостоять им, варвары бросились вперед плотной толпой; слоны стремительно бросились в центр ее. Шпоры на их груди, подобно носам кораблей, пронзали когорты, которые хлынули назад. Они душили людей их хоботами или же, подхватив их с земли, передавали через головы солдатам на башнях; своими бивнями они потрошили их и подбрасывали в воздух, и длинные внутренности свисали с их клыков из слоновой кости, как связки каната с мачты. Варвары пытались ослепить их, подрезать им сухожилия; другие проскальзывали под их телами, вонзали в них меч по самую рукоять и погибали, раздавленные насмерть; самые бесстрашные цеплялись за их ремни; они продолжали пилить кожу среди пламени, пуль и стрел, и плетеная башня падала, как башня из камня. Четырнадцать животных из крайнего правого ряда, раздраженные своими ранами, повернулись ко второму ряду; индейцы схватили молоток и долото, приложили их к суставу на голове и изо всех сил нанесли сильный удар.
  Огромные звери падали вниз, наваливаясь друг на друга. Это было похоже на гору; и на куче мертвых тел и доспехов стоял чудовищный слон, называемый “Ярость Ваала”, который был закован в цепи за ногу и выл до вечера со стрелой в глазу.
  Однако остальные, подобно завоевателям, наслаждающимся истреблением, ниспровергали, крушили, топтали и бесновались над трупами и обломками. Чтобы отразить манипулы, описывающие вокруг них сомкнутые круги, они по мере продвижения поворачивались на задних лапах, совершая непрерывные вращательные движения. Карфагеняне почувствовали, что их энергия возросла, и битва началась снова.
  Варвары слабели; некоторые греческие гоплиты побросали все свое оружие, а остальных охватил ужас. Видели, как Спендий склонился над своим дромадером и пришпорил его двумя дротиками. Затем они все бросились прочь от кулис и побежали в сторону Утики.
  Клинабарцы, чьи лошади были измучены, не пытались догнать их. Лигурийцы, ослабевшие от жажды, требовали продвижения к реке. Но карфагеняне, которые стояли в центре синтагмата и пострадали меньше, топали ногами в предвкушении мести, которая ускользала от них; и они уже бросились вперед в погоню за наемниками, когда появился Гамилькар.
  Он придерживал свою пятнистую и покрытую потом лошадь серебряными поводьями. Ленты, прикрепленные к рогам его шлема, хлопали на ветру у него за спиной, а свой овальный щит он пристроил под левым бедром. Движением своей трехконечной пики он остановил армию.
  Тарентинцы быстро вскочили на своих запасных лошадей и пустились направо и налево к реке и к городу.
  Фаланга не спеша истребляла всех оставшихся варваров. Когда появлялись мечи, они вытягивали горло и закрывали веки. Другие защищались до последнего, и их сбивали с ног на расстоянии кремнями, как бешеных собак. Гамилькар желал взять пленных, но карфагеняне подчинились ему неохотно, так много удовольствия они получали, вонзая свои мечи в тела варваров. Поскольку им было слишком жарко, они приступали к своей работе с голыми руками, как косилки; а когда у них перехватывало дыхание, они провожали глазами всадника, скачущего галопом через всю страну за убегающим солдатом. Ему удавалось схватить его за волосы, подержать так некоторое время, а затем свалить ударом топора.
  Наступила ночь. Карфагеняне и варвары исчезли. Обратившиеся в бегство слоны бродили на горизонте со своими обстрелянными башнями. Они горели тут и там в темноте, как маяки, почти наполовину теряющиеся в тумане; и на равнине нельзя было различить никакого движения, кроме волнения реки, которая была завалена трупами и уносила их в море.
  Через два часа прибыл Мато. При свете звезд он заметил длинные, неровные кучи, лежащие на земле.
  Это были ряды варваров. Он наклонился; все были мертвы. Он позвал вдаль, но никто не ответил.
  В то же утро он покинул Гиппо-Зарит со своими солдатами, чтобы выступить на Карфаген. В Утике армия под командованием Спендия только что выступила, и жители начали запускать двигатели. Все сражались отчаянно. Но поскольку суматоха, происходившая в направлении моста, непостижимым образом усилилась, Мато перебрался через гору кратчайшей дорогой, и, поскольку варвары бежали по равнине, он никого не встретил.
  Перед ним возвышались в тени небольшие пирамидальные массивы, а по эту сторону реки и ближе к нему виднелись неподвижные огоньки на поверхности земли. На самом деле карфагеняне отступили за мост, и, чтобы обмануть варваров, суффет разместил многочисленные посты на другом берегу.
  Мато, все еще продвигавшемуся вперед, показалось, что он различает пунические машины, потому что головы лошадей, которые не шевелились, появились в воздухе, закрепленные на вершинах невидимых штабелей кольев; а еще дальше он услышал сильный шум, песни и звон кубков.
  Затем, не зная, где он и как найти Спендия, охваченный тоской, напуганный и заблудившийся в темноте, он более стремительно вернулся той же дорогой. Рассвет уже становился серым, когда с вершины горы он увидел город с остовами двигателей, почерневшими от пламени и похожими на гигантские скелеты, прислонившиеся к стенам.
  Все было мирно среди необычайной тишины и тяжести. Среди его солдат, стоявших на краю палаток, люди спали почти обнаженными, каждый на спине или прижавшись лбом к руке, которую поддерживала его кираса. Некоторые разматывали окровавленные бинты со своих ног. Те, кто был обречен на смерть, осторожно поворачивали головы; другие тащились сами и приносили им питье. Часовые расхаживали взад и вперед по узким тропинкам, чтобы согреться, или стояли в свирепой позе, повернув лица к горизонту и держа пики на плечах. Мато нашел Спендия укрытым куском холста, опирающимся на две воткнутые в землю палки, обхватив колени руками и опустив голову.
  Они долго стояли молча.
  Наконец Мато пробормотал: “Побежден!”
  Спендий мрачно ответил: “Да, побежден!”
  И на все вопросы он отвечал жестами отчаяния.
  Тем временем до них донеслись вздохи и предсмертные хрипы. Мато частично приоткрыл холст. Затем вид солдат напомнил ему о другой катастрофе на том же месте, и он стиснул зубы: “Негодяй! однажды уже...”
  Спендий прервал его: “Тебя там тоже не было”.
  “Это проклятие!” - воскликнул Мато. “Тем не менее, в конце концов я доберусь до него! Я завоюю его! Я убью его! Ах! если бы я был там! — ” Мысль о том, что он пропустил битву, привела его в еще большее отчаяние, чем поражение. Он схватил свой меч и бросил его на землю. - Но как карфагеняне победили тебя?
  Бывший раб начал описывать маневры. Мато, казалось, увидел их и разозлился. Армия из Утики должна была зайти Гамилькару в тыл, вместо того чтобы спешить к мосту.
  “ А! Я знаю! - сказал Спендий.
  “ Вам следовало бы усилить свои ряды вдвое, не выставлять велитов против фаланги и дать свободный проход слонам. Все могло быть восстановлено в последний момент; не было никакой необходимости лететь”.
  Спендий ответил:
  “Я видел, как он прошел в своем просторном красном плаще, с поднятыми руками, выше пыли, подобно орлу, летящему на фланге когорт; и при каждом кивке они смыкались или бросались вперед; толпа несла нас навстречу друг другу; он посмотрел на меня, и я словно почувствовал холодную сталь в своем сердце”.
  “Возможно, он сам выбрал этот день?” прошептал Мато про себя.
  Они расспрашивали друг друга, пытаясь выяснить, что же привело Суффета именно тогда, когда обстоятельства были самыми неблагоприятными. Они продолжили обсуждать ситуацию, и Спендий, чтобы смягчить свою вину или воспрянуть духом, заявил, что какая-то надежда еще остается.
  “А если их и не будет, это не имеет значения!” - сказал Мато. “Я продолжу войну один!”
  - И я тоже! - воскликнул грек, вскакивая; он зашагал взад-вперед, глаза его сверкали, и странная улыбка исказила его шакальюю морду.
  “Мы начнем все сначала; не покидай меня снова! Я не создан для сражений при солнечном свете — сверкание мечей мешает моему зрению; это болезнь, я слишком долго прожил в эргастуле. Но дай мне стены, на которые я мог бы взобраться ночью, и я войду в цитадели, и трупы остынут еще до того, как пропоет петух! Покажи мне кого угодно, что угодно, врага, сокровище, женщину... женщину, — повторил он, ” будь она дочерью короля, и я быстро повергну твое желание к твоим ногам. Ты упрекаешь меня в том, что я проиграл битву с Ганноном, тем не менее я отыграл ее снова. Признайся! мое стадо свиней сделало для нас больше, чем фаланга спартанцев ”. И, уступая чувствовавшейся им потребности возвыситься и отомстить, он перечислил все, что сделал для дела Наемников. “ Это я подстрекал галлов в садах суффета! А позже, на Сикке, я довел их всех до безумия страхом перед Республикой! Гиско отсылал их обратно, но я помешал переводчикам говорить. Ах! как у них изо рта высовывались языки! ты помнишь? Я привел тебя в Карфаген; я украл заимфу. Я привел тебя к ней. Я сделаю больше: ты увидишь!” Он расхохотался как сумасшедший.
  Мато уставился на него широко раскрытыми глазами. Он чувствовал себя в какой-то мере неловко в присутствии этого человека, который был одновременно таким трусливым и таким ужасным.
  Грек продолжил веселым тоном, прищелкивая пальцами:
  “Эвоэ! Солнце после пробежки! Я работал в каменоломнях и пил массианское вино под золотым навесом в собственном сосуде, похожем на "Птолемей". Бедствие должно помочь нам стать умнее. Усилием воли мы можем склонить судьбу на свою сторону. Она любит политиков. Она уступит!”
  Он вернулся к Мато и взял его за руку.
  “Господин, в настоящее время карфагеняне уверены в своей победе. У тебя целая армия, которая еще не сражалась, и твои люди подчиняются ТЕБЕ. Поставьте их впереди: мои последуют за вами, чтобы отомстить за себя. У меня все еще есть три тысячи карийцев, тысяча двести пращников и лучников, целые когорты! Может быть даже сформирована фаланга; давайте вернемся!”
  Мато, который был ошеломлен катастрофой, до сих пор не придумал, как ее починить. Он слушал с открытым ртом, и бронзовые пластины, окружавшие его бока, поднимались в такт ударам его сердца. Он поднял свой меч, воскликнув:
  - За мной, вперед!“
  Но когда разведчики вернулись, они сообщили, что убитых карфагенян унесли, мост превратился в руины, а Гамилькар исчез.
  OceanofPDF.com
  Глава IX
   В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ
  Содержание
  Гамилькар думал, что наемники будут ждать его в Утике или что они вернутся против него; и, обнаружив, что его сил недостаточно для проведения или поддержания атаки, он ударил на юг вдоль правого берега реки, таким образом немедленно обезопасив себя от внезапного нападения.
  Он намеревался сначала закрыть глаза на восстание племен и оторвать их всех от дела варваров; затем, когда они окажутся совершенно изолированными посреди провинций, он нападет на них и истребит.
  За четырнадцать дней он умиротворил регион, расположенный между Туккабером и Утикой, с городами Тигникаба, Тессура, Вакка и другими, расположенными дальше на запад. Зунгар построили в горах, Ассура прославилась своим храмом, Джераадо зарос можжевельником, Тапитис и Хагур направили к нему посольства. Сельские жители приходили с полными руками провизии, умоляли его о защите, целовали его ноги и ноги солдат и жаловались на варваров. Некоторые подходили, чтобы предложить ему мешки с головами наемников, убитых, как они сказали, ими самими, но которые они отрезали от трупов; ибо многие заблудились во время своего бегства и были найдены мертвыми тут и там под оливковыми деревьями и среди виноградных лоз.
  На следующий день после своей победы Гамилькар, чтобы ослепить народ, отправил в Карфаген две тысячи пленных, взятых на поле боя. Они прибывали длинными группами по сто человек в каждой, у всех руки были связаны за спиной бронзовым прутом, который фиксировал их на затылке, и раненые, все еще истекавшие кровью, тоже бежали; всадники следовали за ними, подгоняя их ударами кнута.
  Потом был бред радости! Люди повторяли, что было убито шесть тысяч варваров; остальные не выдержали, и война закончилась; они обнимали друг друга на улицах и натирали лица патекских богов маслом и корицей, чтобы поблагодарить их. Они, с их большими глазами, крупными телами и руками, поднятыми до плеч, казалось, жили под своей свежей краской и участвовали в жизнерадостности людей. Богатые оставляли свои двери открытыми; город оглашался шумом литавр; храмы освещались каждую ночь, и служители богини спускались в Малкуа, устанавливали по углам перекрестков сцены из платана и занимались там проституцией. Земли были переданы завоевателям, холокост - Мелькарту, триста золотых крон - суффету, а его сторонники предложили присвоить ему новые прерогативы и почести.
  Он умолял древних обратиться к Автариту с просьбой обменять всех варваров, если необходимо, на престарелого Гискона и других карфагенян, задержанных подобно ему. Ливийцы и кочевники, составлявшие армию Автарита, почти ничего не знали об этих наемниках, которые были людьми италийской или греческой расы; и предложение Республикой такого количества варваров за такое количество карфагенян показывало, что ценность первых была ничтожна, а ценность вторых значительна. Они опасались ловушки. Автарит отказался.
  Затем Древние издали указ о казни пленников, хотя Суффет написал им не предавать их смерти. Он рассчитывал привлечь лучших из них к своим войскам и таким образом спровоцировать дезертирство. Но ненависть смела всякую осмотрительность.
  Две тысячи варваров были привязаны к стелам гробниц в Маппалианском квартале; и торговцы, поварята, вышивальщицы и даже женщины - вдовы погибших со своими детьми - все, кто хотел, пришли убить их стрелами. Они медленно целились в них, чтобы лучше продлить пытку, опуская оружие, а затем по очереди поднимая его; и толпа с воем устремилась вперед. Парализованных самих привозили туда на ручных тележках; многие из предосторожности приносили им пищу и оставались на месте до вечера; другие провели там ночь. Были разбиты палатки, в которых продолжалась выпивка. Многие заработали большие суммы, сдавая внаем луки.
  Затем все эти распятые трупы были оставлены стоять вертикально, выглядя как множество красных статуй на могилах, и волнение распространилось даже на жителей Малка, которые были потомками семей аборигенов и обычно были безразличны к делам своей страны. Из благодарности за доставленное им удовольствие они теперь интересовались его судьбой и чувствовали себя карфагенянами, а древние считали умным то, что таким образом объединили весь народ в едином акте мести.
  В разрешении богов недостатка не было, ибо вороны слетелись со всех сторон неба. Они кружились в воздухе, издавая громкие хриплые крики, и образовали огромное облако, непрерывно вращающееся само над собой. Это было видно с Клипеи, Радеса и мыса Гермеум. Иногда он внезапно распадался на части, его черные спирали простирались далеко вдаль, когда орел пронзал его середину, а затем снова улетал; тут и там на террасах, куполах, вершинах обелисков и фронтонах храмов сидели большие птицы, держа в своих покрасневших клювах человеческие останки.
  Из-за запаха карфагеняне смирились и отвязали трупы. Несколько из них были сожжены; остальные были брошены в море, и волны, гонимые северным ветром, вынесли их на берег в конце залива перед лагерем Автарита.
  Это наказание, без сомнения, привело варваров в ужас, поскольку с вершины Эшмуна было видно, как они сворачивают свои палатки, собирают стада и грузят поклажу на ослов, и вечером того же дня вся армия отступила.
  Он должен был совершать марши туда-сюда между горой Горячих источников и Гиппо-Заритусом и таким образом воспрепятствовать Суффету приблизиться к тирским городам и лишить его возможности вернуться в Карфаген.
  Тем временем две другие армии должны были попытаться настичь его на юге, Спендий - на востоке, а Мато - на западе, таким образом, чтобы все трое объединились, чтобы застать его врасплох и окружить. Затем они получили подкрепление, которого не ожидали: появился Нар Гавас с тремя сотнями верблюдов, груженных битумом, двадцатью пятью слонами и шестью тысячами всадников.
  Чтобы ослабить наемников, суффет счел благоразумным занять их внимание на расстоянии, в своем собственном королевстве. В самом сердце Карфагена он пришел к взаимопониманию с Масгабой, гаэтульским разбойником, который стремился основать империю. Укрепленный пуническими деньгами, авантюрист поднял Нумидийские государства, обещая свободу. Но Нар Гавас, предупрежденный сыном своей кормилицы, спустился в Цирту, отравил завоевателей водой из цистерн, отрубил несколько голов, снова все исправил и только что выступил против суффета, более свирепого, чем варвары.
  Главнокомандующие четырех армий согласовали приготовления к войне. Она будет долгой, и все нужно предусмотреть.
  Сначала было решено обратиться за помощью к римлянам, и эта миссия была предложена Спендию, но, будучи беглецом, он не осмелился взяться за нее. Двенадцать человек из греческих колоний сели в Аннабе на шлюп, принадлежащий нумидийцам. Затем вожди потребовали от всех варваров клятвы полного повиновения. Каждый день военачальники проверяли одежду и обувь; часовым даже запрещалось пользоваться щитом, потому что они часто прислоняли его к своему копью и засыпали стоя; те, у кого за ними тащился какой-либо багаж, были обязаны избавиться от него; все это следовало нести, по римскому обычаю, на спине. В качестве меры предосторожности против слонов Мато учредил корпус кавалерии-катафракта, люди и лошади были скрыты под кирасами из шкуры гиппопотама, утыканной гвоздями; а для защиты лошадиных копыт для них были сшиты сапоги из плетеной эспарто-травы.
  Было запрещено грабить деревни или тиранить жителей, которые не принадлежали к пунической расе. Но поскольку страна истощалась, Мато приказал раздавать провизию солдатам по отдельности, не беспокоясь о женщинах. Сначала мужчины делились с ними. Многие ослабели из-за нехватки еды. Это было поводом для многих ссор и оскорблений, многие отвлекали товарищей остальных приманкой или даже обещанием их собственной доли. Мато приказал безжалостно прогнать их всех. Они нашли убежище в лагере Автарита, но галльские и ливийские женщины своим возмутительным обращением вынудили их уйти.
  Наконец они пришли под стены Карфагена, чтобы молить о защите Цереру и Прозерпину, ибо в Бирсе был храм, жрецы которого были посвящены этим богиням во искупление ужасов, ранее совершенных при осаде Сиракуз. Сисситии, заявляя о своих правах на беспризорников, забрали самых младших, чтобы продать их; и несколько красивых лакедемонянок были взяты Новыми карфагенянами замуж.
  Несколько человек продолжали следовать за армиями. Они бежали по флангу синтагмата рядом с капитанами. Они звали своих мужей, таскали их за плащи, проклинали, когда те били себя в грудь, и держали своих маленьких обнаженных и плачущих детей на расстоянии вытянутой руки. Один их вид лишал варваров мужества; они были помехой и опасностью. Несколько раз их отбрасывали, но они возвращались снова; Мато приказывал всадникам, принадлежащим Нар Гавасу, атаковать их острием копья; и когда несколько балеарцев крикнули ему, что им нужны женщины, он ответил: “У меня их нет!”
  Только что в него вселился гений Молоха. Несмотря на бунт своей совести, он совершал ужасные поступки, воображая, что таким образом повинуется голосу бога. Когда он не мог опустошить поля, Мато бросал в них камни, чтобы сделать их бесплодными.
  Повторными посланиями он убеждал Автарита и Спендия поторопиться. Но действия суффета были непонятны. Он разбил лагерь последовательно в Эйдусе, Мончаре и Тегенте; некоторые разведчики полагали, что видели его в окрестностях Ишиила, недалеко от границ Нарр-Гаваса, и сообщалось, что он пересек реку выше Тебурбы, как будто возвращаясь в Карфаген. Едва он оказывался в одном месте, как переходил в другое. Маршруты, которыми он следовал, всегда оставались неизвестными. Суффет сохранил свои преимущества, не предлагая сражения, и, преследуемый варварами, казалось, вел их за собой.
  Эти марши и контрмарши были еще более утомительными для карфагенян, и силы Гамилькара, не получая подкреплений, уменьшались день ото дня. Сельские жители теперь более отстало доставляли ему провизию. Повсюду он сталкивался с молчаливыми колебаниями и ненавистью, и, несмотря на его мольбы к Великому Совету, из Карфагена не приходило никакой помощи.
  Говорили, а может быть, и верили, что он ни в чем не нуждался. Это была уловка, или его жалобы были излишни, и сторонники Ганнона, чтобы причинить ему зло, преувеличили важность его победы. Войска, которыми он командовал, были желанными гостями; но они не собирались постоянно удовлетворять его потребности таким образом. Война была достаточно обременительной! это стоило слишком дорого, и из гордости патриции, принадлежащие к его фракции, поддержали его, но вяло.
  Тогда Гамилькар, отчаявшись в Республике, силой отобрал у племен все, что ему было нужно для войны, — зерно, масло, древесину, скот и людей. Но жители не заставили себя долго ждать и обратились в бегство. Деревни, через которые они проезжали, были пусты, а хижины разграблены, и в них ничего нельзя было разглядеть. Вскоре пуническая армия оказалась в ужасном одиночестве.
  Разъяренные карфагеняне начали грабить провинции; они наполнили цистерны и подожгли дома. Искры, разносимые ветром, разлетались далеко, и на горах горели целые леса; они окаймляли долины огненным венцом, и часто приходилось ждать, чтобы пройти за них. Затем солдаты возобновили свой марш по теплому пеплу под ярким солнцем.
  Иногда они видели нечто похожее на глаза тигровой кошки, поблескивающей в кустах на обочине дороги. Это был Варвар, присевший на корточки и вымазанный пылью, чтобы его нельзя было отличить от цвета листвы; или, возможно, пролетая над ущельем, те, кто летел на крыльях, внезапно услышали бы скатывание камней и, подняв глаза, увидели бы босоногого человека, скачущего по отверстиям ущелья.
  Тем временем Утика и Гиппо-Зарит были свободны, поскольку наемники больше не осаждали их. Гамилькар приказал им прийти к нему на помощь. Но, не желая компрометировать себя, они отвечали ему туманными словами, комплиментами и оправданиями.
  Он снова резко двинулся на Север, полный решимости захватить один из тирских городов, хотя ему и пришлось бы осадить его. Ему требовалась станция на побережье, чтобы иметь возможность доставлять припасы и людей с островов или из Кирены, и он жаждал заполучить гавань Утика как ближайшую к Карфагену.
  Поэтому суффет покинул Зуитин и с осторожностью превратил озеро Гиппо-Заритус. Но вскоре ему пришлось выстроить свои полки в колонну, чтобы взобраться на гору, разделяющую две долины. На закате они спускались к его полой, воронкообразной вершине, когда увидели на уровне земли перед собой бронзовых волчиц, которые, казалось, бежали по траве.
  Внезапно поднялись большие перья, и разразилась ужасная песня, сопровождаемая ритмом флейт. Это была армия под командованием Спендия, ибо некоторые кампанцы и греки, ненавидя Карфаген, приняли знамена Рима. В то же время слева были видны длинные пики, щиты из шкуры леопарда, льняные кирасы и обнаженные плечи. Это были иберийцы под командованием Мато, лузитанцы, балеарцы и гаэтулийцы; послышалось ржание лошадей Нарр—Гаваса; они рассредоточились по холму; затем появился разрозненный сброд под командованием Автарита - галлы, ливийцы и кочевники; а тех, кто ел Нечистоты, можно было узнать по рыбьим костям, которые они носили в волосах.
  Таким образом, варвары, точно спланировав свои марши, снова сошлись вместе. Но, сами того не ожидая, они несколько минут оставались неподвижны, совещаясь.
  Суффет собрал своих людей в кругообразную массу таким образом, чтобы оказывать равное сопротивление на всех направлениях. Пехота была окружена своими высокими заостренными щитами, плотно воткнутыми друг в друга в дерн. Клинабарцы находились снаружи, а слоны на некотором расстоянии друг от друга. Наемники изнемогали от усталости; лучше было подождать до следующего дня, и варвары, уверенные в своей победе, всю ночь занимались едой.
  Они разожгли большие яркие костры, которые, ослепляя сами по себе, оставляли пуническую армию под ними в тени. Гамилькар приказал вырыть по римскому обычаю вокруг своего лагеря ров шириной пятнадцать футов и глубиной десять локтей, а выбрасываемую землю превратить с внутренней стороны в бруствер, на который были воткнуты острые переплетающиеся колья; и на восходе солнца наемники были поражены, увидев, что все карфагеняне окопались таким образом, словно в крепости.
  Они могли узнать Гамилькара, который расхаживал среди палаток и отдавал приказы. Он был облачен в коричневую кирасу с мелкими чешуйками; за ним следовала его лошадь, и время от времени он останавливался, чтобы указать на что-то вытянутой правой рукой.
  Тогда многие вспоминали похожие утра, когда под грохот кларнетов он медленно проходил перед ними, и его вид подкреплял их, как кубки с вином. Какое-то волнение овладело ими. Те, напротив, кто не был знаком с Гамилькаром, обезумели от радости, что поймали его.
  Тем не менее, если бы все атаковали одновременно, они причинили бы друг другу взаимный вред из-за нехватки места. Нумидийцы могли прорваться; но клинабарцы, защищенные кирасами, сокрушили бы их. И тогда как можно было пересечь частокол? Что касается слонов, то они были недостаточно хорошо выдрессированы.
  - Вы все трусы! - воскликнул Мато.
  И с лучшими из них он бросился на окоп. Они были отброшены залпом камней, потому что суффеты забрали свои брошенные на мосту катапульты.
  Это отсутствие успеха произвело резкую перемену в непостоянных умах варваров. Их чрезвычайная храбрость исчезла; они хотели побеждать, но с наименьшим возможным риском. По словам Спендия, они должны были тщательно удерживать позицию, которую занимали, и уморить пуническую армию голодом. Но карфагеняне начали рыть колодцы, и поскольку холм окружали горы, они обнаружили воду.
  С вершины своего частокола они бросали стрелы, землю, навоз и камешки, которые собирали с земли, в то время как шесть катапульт непрерывно катались по всей длине террасы.
  Но источники пересохли бы сами по себе; запасы провизии были бы исчерпаны, а катапульты изношены; наемники, которых было в десять раз больше, в конце концов восторжествовали бы. Суффет затеял переговоры, чтобы выиграть время, и однажды утром варвары нашли овечью шкуру, исписанную письменами внутри их линий. Он оправдывался за свою победу: древние вынудили его вступить в войну, и, чтобы показать им, что он держит свое слово, он предложил им разграбление Утики или Гиппо-Зарита по их выбору; в заключение Гамилькар заявил, что не боится их, потому что одержал победу над некоторыми предателями и благодаря им легко справится с остальными.
  Варвары были встревожены: это предложение немедленной добычи заставило их призадуматься; они опасались предательства, не подозревая ловушки в хвастовстве суффета, и начали смотреть друг на друга с недоверием. За словами и шагами следили; ночью их будили ужасы. Многие оставили своих товарищей и выбрали свою армию, как подсказывала фантазия, и галлы с Автаритом отправились и присоединились к людям Цизальпинской Галлии, чей язык они понимали.
  Четыре вождя собирались каждый вечер в палатке Мато и, сидя на корточках вокруг щита, внимательно передвигали взад и вперед маленькие деревянные фигурки, изобретенные Пирром для изображения маневров. Спендий продемонстрировал бы возможности Гамилькара и, клянясь всеми богами, взмолился бы о том, чтобы эта возможность не была упущена. Мато расхаживал бы сердитый и жестикулировал. Война против Карфагена была его личным делом; он был возмущен тем, что другие вмешивались в нее, не желая повиноваться ему. Автарит угадывал его речь по выражению лица и аплодировал. Нар Гавас вздергивал подбородок, чтобы выразить свое презрение; не было меры, которую он не считал бы фатальной; и он перестал улыбаться. У него вырывались вздохи, как будто он загонял обратно печаль о несбыточной мечте, отчаяние от неудавшегося предприятия.
  Пока варвары колебались в нерешительности, суффет усилил свою оборону: он приказал вырыть второй ров внутри частокола, воздвигнуть вторую стену и построить деревянные башни по углам; а его рабы добрались до середины аванпостов, чтобы вбить в землю кальтропы. Но слоны, которым уменьшили порции, бились в своих кандалах. Чтобы сэкономить траву, он приказал клинабарийцам убить наименее сильного из жеребцов. Несколько человек отказались это сделать, и он приказал обезглавить их. Лошадей съели. Воспоминание об этом свежем мясе было для них источником большой печали в последующие дни.
  Со дна амфитеатра, в котором они были заключены, они могли видеть четыре оживленных лагеря варваров на высотах вокруг них. Женщины расхаживали с кожаными бутылками на головах, заблудившиеся козы блеяли под грудами копий; часовых сменяли, а вокруг треножников шла трапеза. На самом деле племена в изобилии снабжали их провизией, и они сами не подозревали, насколько их бездействие встревожило пуническую армию.
  На второй день карфагеняне заметили отряд из трехсот человек отдельно от остальных в лагере кочевников. Это были богатые люди, которых держали в плену с начала войны. Несколько ливийцев выстроили их в шеренгу вдоль края траншеи, заняли позицию позади них и метали дротики, образовав из их тел крепостной вал. Этих жалких созданий с трудом можно было узнать, настолько полностью их лица были покрыты паразитами и грязью. Их волосы были местами выщипаны, обнажая язвы на головах, и они были такими худыми и уродливыми, что походили на мумии в изодранных саванах. Некоторые дрожали и рыдали с глупым видом; остальные кричали своим друзьям, чтобы те стреляли по варварам. Один из них оставался совершенно неподвижным, опустив лицо и не говоря ни слова; его длинная белая борода ниспадала на руки, закованные в цепи; и карфагеняне, как бы предчувствуя в глубине души падение Республики, узнали Гиско. Хотя место было опасным, они протиснулись вперед, чтобы увидеть его. На голове у него была гротескная тиара из кожи гиппопотама, инкрустированная камешками. Это была идея Автарита, но Мато она не понравилась.
  Гамилькар, придя в отчаяние и решив прорваться тем или иным способом, приказал открыть частокол; и карфагеняне с бешеной скоростью прошли половину подъема на холм, или триста шагов. На них обрушился такой поток варваров, что они были отброшены к своим позициям. Один из гвардейцев Легиона, оставшийся снаружи, спотыкался о камни. Зархас подбежал к нему, сбил с ног и вонзил кинжал ему в горло; он вытащил его, бросился на рану и, прижавшись к ней губами, с радостным бормотанием и вздрагиваниями, от которых его пробирало до пят, полной грудью пил кровь; затем он спокойно сел на труп, поднял лицо, запрокинув шею, чтобы лучше вдыхать воздух, как лань, которая только что напилась из горного ручья, и пронзительным голосом запел балеарскую песню, неясную мелодию, полную протяжных звуков. модуляции, с перерывами и чередованиями, подобными эху, отвечающему друг другу в горах; он воззвал к своим умершим братьям и пригласил их на пир; затем он уронил руки между ног, медленно склонил голову и заплакал. Это чудовищное происшествие привело в ужас варваров, особенно греков.
  С этого времени карфагеняне не пытались совершать никаких вылазок; у них и в мыслях не было сдаваться, хотя они были уверены, что погибнут в мучениях.
  Тем не менее провизии, несмотря на осторожность Гамилькара, катастрофически не хватало. На человека оставалось не более десяти килограммов пшеницы, трех банок проса и двенадцати бец сушеных фруктов. Больше ни мяса, ни масла, ни соленой пищи, ни ячменного зерна для лошадей, которые вытягивали свои истощенные шеи в поисках в пыли стеблей растоптанной соломы. Часто часовые на террасе в ведетте видели при лунном свете собаку, принадлежащую варварам, которая рыскала под окопом среди куч грязи; ее сбивали с ног камнем, а затем, после того как она спускалась вдоль частокола с помощью ремней от щита, ее съедали, не говоря ни слова. Иногда раздавался ужасный лай, и человек больше не поднимался. Трое фалангитов в четвертой дилохии двенадцатой синтагматы убили друг друга ножами в споре из-за крысы.
  Все сожалели о своих семьях и своих домах; бедняки - о своих хижинах в форме улья с раковинами на пороге и висячей сеткой, а патриции — о своих больших залах, наполненных голубоватыми тенями, где в самый ленивый час дня они обычно отдыхали, прислушиваясь к неясному шуму улиц, смешанному с шелестом листьев в их садах; чтобы глубже погрузиться в мысль об этом и больше насладиться ею, они прикрывали веки только для того, чтобы проснуться от шока от раны. Каждую минуту происходило какое-нибудь сражение, новая тревога; башни горели, пожиратели Нечистот перепрыгивали через частокол; им отрубали руки топорами; другие спешивали; железный град обрушивался на палатки. Для защиты от снарядов были возведены галереи из рушеновых заграждений. Карфагеняне заперлись в них и больше не высовывались.
  Каждый день солнце, поднимавшееся над холмом после раннего утра, покидало дно ущелья и оставляло их в тени. Серые склоны земли, покрытые кремнями, покрытыми скудным лишайником, поднимались спереди и сзади, а над их вершинами простиралось небо в его вечной чистоте, более гладкое и холодное для глаза, чем металлический купол. Гамилькар был так возмущен Карфагеном, что почувствовал желание броситься к варварам и повести их против нее. Более того, носильщики, маркитанты и рабы начали роптать, в то время как ни народ, ни Большой Совет, никто не подавал даже малейшей надежды. Ситуация была невыносимой, особенно из-за мысли, что она станет еще хуже.
  При известии о катастрофе Карфаген, так сказать, воспылал гневом и ненавистью; суффет был бы менее ненавистен, если бы позволил победить себя с самого начала.
  Но времени и денег не хватало на наем других наемников. Что касается набора солдат в город, то как их было экипировать? Гамилькар забрал все оружие! и тогда кто должен был им командовать? Лучшие военачальники были там, внизу, с ним! Тем временем несколько человек, посланных суффетом, с криками выбежали на улицы. Они разбудили Великий Совет и ухитрились заставить их исчезнуть.
  Это была ненужная предосторожность; все обвиняли Барку в том, что он вел себя небрежно. Он должен был уничтожить наемников после своей победы. Почему он разорил племена? Жертвы, которые уже были принесены, были достаточно тяжелыми! и патриции пожаловались на свои пожертвования в четырнадцать шекелей, а сиссития - на двести двадцать три тысячи золотых кикаров; те, кто ничего не пожертвовал, сокрушались так же, как и остальные. Население завидовало Новым карфагенянам, которым он обещал полные права гражданства; и даже лигурийцы, сражавшиеся с таким бесстрашием, были смешаны с варварами и проклинались подобно им; их раса стала преступлением, доказательством соучастия. Торговцы на пороге своих магазинов, рабочие с отвесами в руках, продавцы маринадов, ополаскивающие свои корзины, обслуживающий персонал паровых бань и розничные продавцы горячих напитков - все они обсуждали ход кампании. Они чертили планы сражений пальцами в пыли, и не было ни одного жалкого негодяя, который не смог бы исправить ошибки Гамилькара.
  Это было наказание, сказали священники, за его долгое нечестие. Он не устраивал холокаустов; он не очистил свои войска; он даже отказался взять с собой авгуров; и скандал о святотатстве усилил ярость сдерживаемой ненависти и ярость обманутых надежд. Люди вспоминали сицилийские катастрофы и все бремя своей гордости, которое они так долго несли! Коллегии понтификов не могли простить ему того, что он завладел их сокровищами, и потребовали от Великого Совета обещания распять его, если он когда-нибудь вернется.
  Жара месяца Элуль, которая в том году была чрезмерной, стала еще одним бедствием. Тошнотворные запахи поднимались от берегов озера и разносились по воздуху вместе с парами ароматических веществ, которые клубились на углах улиц. Постоянно слышались звуки гимнов. Толпы людей занимали лестницы храмов; все стены были покрыты черными покрывалами; на челах патекских богов горели свечи, а кровь верблюдов, убитых для жертвоприношения, стекала по лестничным пролетам, образуя на ступенях красные каскады. Карфаген был взбудоражен похоронным бредом. Из глубин самых узких переулков и самых темных притонов появлялись бледные лица мужчин с профилями гадюк и скрежещущими зубами. Дома наполнились пронзительными женскими криками, которые, вырываясь через решетки, заставляли оборачиваться тех, кто стоял и разговаривал на площадях. Иногда думали, что приближаются варвары; их видели за горой Горячих Источников; они стояли лагерем в Тунисе; и голоса множились, нарастали и сливались в единый гул. Тогда воцарялась всеобщая тишина, некоторые оставались там, где они забрались на фасады зданий, прикрывая глаза раскрытой ладонью, в то время как остальные лежали ничком у подножия крепостного вала, напрягая слух. Когда их ужас проходил, их гнев вспыхивал снова. Но убежденность в собственном бессилии вскоре погружала их в ту же печаль, что и раньше.
  Шум усиливался каждый вечер, когда все поднимались на террасы и, девять раз поклонившись, издавали громкий крик в знак приветствия солнцу, когда оно медленно опускалось за лагуну, а затем внезапно исчезало среди гор в направлении варваров.
  Они ждали трижды священного праздника, когда с вершины погребального костра к небесам взлетит орел как символ воскресения года и послание народа своему Ваалу; они рассматривали это как своего рода союз, способ соединиться с могуществом Солнца. Более того, переполненные ненавистью, они откровенно обратились к Молоху-убийце и все покинули Танит. На самом деле Рабетна, потеряв свою вуаль, выглядела так, словно ее лишили части ее добродетели. Она отвергла благодетельность своих вод, она покинула Карфаген; она была дезертиром, врагом. Некоторые бросали в нее камни, чтобы оскорбить ее. Но многие жалели ее, когда выступали против нее; она все еще была любима и, возможно, более глубоко, чем раньше.
  Следовательно, все их несчастья были вызваны потерей заимфа. Саламбо косвенно участвовала в этом; она была вовлечена в ту же недоброжелательность; она должна быть наказана. Среди людей распространилось смутное представление о жертвоприношении. Чтобы умилостивить баалим, без сомнения, необходимо было предложить им нечто неисчислимо ценное - существо красивое, молодое, девственное, из старинного рода, потомка богов, звезду человечества. Каждый день в сады Мегары вторгались незнакомые люди; рабы, трепеща за себя, не осмеливались сопротивляться им. Тем не менее, они не заходили дальше лестницы на галеру. Они оставались внизу, подняв глаза к самой высокой террасе; они ждали Саламбо и часами выли на нее, как собаки, лающие на луну.
  OceanofPDF.com
  Глава X
   ЗМЕЙ
  Содержание
  Эти крики населения не встревожили дочь Гамилькара. Ее тревожили более возвышенные тревоги: ее великий змей, черный питон, поник; а в глазах карфагенян змей был одновременно национальным и частным фетишем. Считалось, что это порождение пыли земли, поскольку оно выходит из ее глубин и ему не нужны ноги, чтобы пересечь ее; способ его передвижения напоминал о волнах рек, его температура - о древней, вязкой и плодородной тьме, а орбита, которую оно описывает, кусая свой хвост, - о гармонии планет и разумности Эшмуна.
  Змей Саламбо уже несколько раз отказывался от четырех живых воробьев, которых ему предлагали в полнолуние и каждое новолуние. Его красивая кожа, покрытая, как небесный свод, золотистыми пятнами на совершенно черном фоне, теперь была желтой, расслабленной, морщинистой и слишком большой для его тела. Вокруг его головы простиралась ватная плесень, а в уголках век виднелись маленькие красные пятнышки, которые, казалось, шевелились. Саламбо время от времени подходила к своей корзинке из серебряной проволоки и раздвигала пурпурные занавески, листья лотоса и птичий пух; но она постоянно сворачивалась в рулон, более неподвижная, чем увядший вьюнок; и, глядя на это, она, наконец, почувствовала, как в ее сердце закручивается что-то вроде спирали, как будто еще одна змея постепенно подбиралась к ее горлу и душила ее.
  Она была в отчаянии от того, что увидела заимфа, и все же испытывала что-то вроде радости, сокровенной гордости за то, что сделала это. Тайна таилась в великолепии его складок; это было облако, окутавшее богов и тайну вселенского существования, и Саламбо, ужаснувшись самой себе, пожалела, что не подняла его.
  Она почти всегда сидела на корточках в глубине своей квартиры, обхватив согнутую левую ногу руками, с полуоткрытым ртом, опущенным подбородком и неподвижным взглядом. Она с ужасом вспомнила лицо своего отца; ей захотелось уйти в горы Финикии, совершить паломничество к храму Афака, куда Танит спустилась в виде звезды; всевозможные фантазии привлекали ее и ужасали; более того, одиночество, которое с каждым днем становилось все сильнее, охватывало ее. Она даже не знала, что задумал Гамилькар.
  Наконец, устав от своих мыслей, она вставала и, волоча за собой маленькие сандалии, подошвы которых при каждом шаге стучали по ее каблукам, брела наугад по большой тихой комнате. От аметистов и топазов на потолке тут и там дрожали светящиеся пятна, и Саламбо, когда шла, слегка поворачивала голову, чтобы увидеть их. Она подходила и брала подвешенные амфоры за горлышко; она охлаждала свою грудь под широкими веерами или, возможно, развлекалась, обжигая коричный цвет в полых жемчужинах. На закате Таанах отодвигала черные войлочные пастилки, закрывавшие отверстия в стене; тогда ее голуби, натертые мускусом, как голуби Танит, внезапно появлялись, и их розовые лапки скользили по стеклянному тротуару среди ячменных зерен, которые она бросала им горстями, как сеятель в поле. Но внезапно она разражалась рыданиями и лежала, вытянувшись на большом ложе из ремней из бычьей кожи, не шевелясь, повторяя одно и то же слово, с открытыми глазами, бледная, как мертвая, бесчувственная, холодная; и все же она могла слышать крики обезьян в кронах пальм и непрерывный скрежет огромного колеса, которое пропускало поток чистой воды через рассказы в порфировый бассейн в центре.
  Иногда по нескольку дней она отказывалась от еды. Во сне она видела беспокойные звезды, блуждающие у нее под ногами. Она звонила Шахабариму, и когда он приходил, ей нечего было ему сказать.
  Она не могла жить без облегчения, которое приносило его присутствие. Но внутренне она восставала против этого господства; ее чувство к священнику состояло одновременно из ужаса, ревности, ненависти и разновидности любви, в благодарность за исключительное сладострастие, которое она испытывала рядом с ним.
  Он распознал влияние Раббета, умевшего распознавать богов, насылающих болезни; и чтобы вылечить Саламбо, он велел поливать ее покои лосьонами из вербены и девичьего волоса; каждое утро она ела мандрагору; она спала, положив голову на подушку, наполненную ароматическими веществами, приготовленными понтификами; он даже использовал баарас, огненного цвета корень, который отгоняет роковых гениев на Север; наконец, повернувшись к полярной звезде, он трижды прошептал таинственное имя Танит; но Саламбо все еще страдала и не могла прийти в себя. ее страдания усилились.
  Никто в Карфагене не был так образован, как он. В юности он учился в Колледже Могбедов в Борсиппе, недалеко от Вавилона; затем посетил Самофракию, Пессин, Эфес, Фессалию, Иудею и храмы Набаты, затерянные в песках; и пешком прошел вдоль берегов Нила от порогов до моря. Потрясая факелами, с закрытым вуалью лицом, он бросил черного петуха в костер из сандараха перед грудью Сфинкса, Отца Ужаса. Он спускался в пещеры Прозерпины; он видел, как вращаются пятьсот колонн лабиринта Лемноса, и как сияет в своем великолепии канделябр из Тарента, на древке которого было столько канделябров, сколько дней в году; иногда он принимал греков по ночам, чтобы расспросить их. Устройство мира беспокоило его не меньше, чем природа богов; он наблюдал равноденствия с помощью гербов, установленных в портике Александрии, и сопровождал бематистов Эвергета, которые измеряют небо, подсчитывая количество своих шагов, до Кирены; так что теперь в его мыслях росла собственная религия, не имеющая четкой формулы и именно по этой причине полная безумия и рвения. Он больше не верил, что земля имеет форму еловой шишки; он верил, что она круглая и вечно падает сквозь необъятное пространство с такой невероятной скоростью, что ее падение незаметно.
  Исходя из положения солнца над луной, он сделал вывод о преобладании Ваала, отражением и фигурой которого является сама планета; более того, все, что он видел в земных вещах, заставило его признать мужской истребляющий принцип высшим. А потом он втайне обвинил Рэббета в несчастье всей своей жизни. Разве не ради нее великий понтифик когда-то выступил вперед под грохот кимвалов, и патера с кипящей водой лишила его будущей мужественности? И он печальным взглядом проводил мужчин, которые исчезали вместе со жрицами в гуще скипидарных деревьев.
  Целыми днями он осматривал курильницы, золотые вазы, щипцы, грабельки для пепла с алтаря и все одеяния статуй, вплоть до бронзовой накидки, которая служила для завивки волос старой танитянки в третьей эдикуле возле изумрудной лозы. В те же часы он поднимал огромные завесы на тех же распашных дверях; оставался в той же позе с распростертыми руками; или молился, распростершись на тех же каменных плитах, в то время как вокруг него толпа священников босиком передвигалась по коридорам, наполненным вечным полумраком.
  Но Саламбо была бесплодна в своей жизни, как цветок в расщелине могилы. Тем не менее он был суров с ней и не жалел для нее ни епитимий, ни горьких слов. Его положение устанавливало, так сказать, равенство представителей одного пола между ними, и он злился на девушку не столько за свою неспособность овладеть ею, сколько за то, что находил ее такой красивой и, главное, такой чистой. Часто он замечал, что она устает следить за ходом его мыслей. Тогда он отворачивался еще печальнее, чем раньше; он чувствовал себя еще более покинутым, более опустошенным, более одиноким.
  Иногда у него вырывались странные слова, которые проносились перед Саламбо подобно ярким молниям, освещающим бездны. Это происходило ночью на террасе, когда они вдвоем смотрели на звезды, а Карфаген расстилался внизу, под их ногами, с заливом и открытым морем, смутно теряющимся в цвете темноты.
  Он изложил бы ей теорию о душах, которые нисходят на землю, следуя тем же путем, что и солнце, через знаки зодиака. Вытянутой рукой он показал врата человеческого зарождения в Овне и врата возвращения к богам в Козероге; и Саламбо стремилась увидеть их, ибо принимала эти концепции за реальность; она принимала чистые символы и даже манеру речи как истинные сами по себе, различие, не всегда ясное даже священнику.
  “ Души умерших, - сказал он, - превращаются в луну, как их тела - в землю. Их слезы составляют его влажность; это темная обитель, полная грязи, крушений и бурь”.
  Она спросила, что с ней тогда будет.
  “Сначала ты будешь томиться, легкий, как пар, парящий над волнами; и после более длительных испытаний и агонии ты перейдешь к силам солнца, самому источнику Разума!”
  Однако он не стал говорить о Рэббете. Саламбо вообразила, что это из-за некоторого стыда за свою побежденную богиню, и, назвав ее обычным именем, обозначавшим луну, она осыпала благословениями мягкую и плодородную планету. Наконец он воскликнул:
  “ Нет! нет! всю свою плодовитость она черпает от другого! Разве ты не видишь, что она вьется вокруг него, как влюбленная женщина, бегущая за мужчиной в поле?” И он непрестанно превозносил добродетель света.
  Он был далек от того, чтобы угнетать ее мистические желания, напротив, он стремился возбудить их, и ему даже, казалось, доставляло удовольствие огорчать ее откровением безжалостной доктрины. Несмотря на муки своей любви, Саламбо с восторгом бросилась к нему.
  Но чем больше Шахабарим сомневался в Танит, тем больше ему хотелось верить в нее. В глубине души его терзали угрызения совести. Ему нужны были какие-то доказательства, какое-то проявление богов, и в надежде получить их жрец придумал предприятие, которое могло бы сразу спасти его страну и его веру.
  С тех пор он принялся сожалеть перед Саламбо о святотатстве и несчастьях, которые произошли из-за него даже в небесных областях. Затем он внезапно объявил об опасности, грозящей суффету, на которого напали три армии под командованием Мато, — ибо из—за покрывала Мато был в глазах карфагенян как бы царем варваров, - и добавил, что безопасность Республики и ее отца зависит только от нее.
  “ На мне! ” воскликнула она. — Как я могу?..
  Но священник с презрительной улыбкой сказал:
  “Ты никогда не согласишься!”
  Она умоляла его. Наконец Шахабарим сказал ей:
  - Ты должен отправиться к варварам и вернуть заимфу!
  Она опустилась на табурет черного дерева и осталась стоять, зажав руки между колен и дрожа всем телом, как жертва у подножия алтаря, ожидающая удара дубинкой. В висках у нее звенело, она видела вращающиеся огненные круги, и в своем оцепенении она потеряла понимание всех вещей, кроме одной - того, что она определенно скоро умрет.
  Но если Раббетна восторжествует, если заимф будет восстановлен и Карфаген освобожден, что будет значить жизнь женщины? подумал Шахабарим. Более того, она, возможно, получила бы вуаль и не погибла.
  Он отсутствовал три дня; вечером четвертого она послала за ним.
  Чтобы сильнее воспламенить ее сердце, он рассказал ей обо всех оскорблениях, которые были произнесены в адрес Гамилькара на открытом совете; он сказал ей, что она ошиблась, что она должна возместить свое преступление и что Раббетна приказал принести жертву.
  Сильный шум часто доносился из Маппалийского района в Мегару. Шахабарим и Саламбо быстро вышли и выглянули с верхней площадки камбуза.
  На площади Хамона были люди, требовавшие оружия. Древние не предоставили бы их, сочтя такие усилия бесполезными; другие, отправившиеся в путь без полководца, были убиты. Наконец им разрешили уйти, и, отдавая дань уважения Молоху или испытывая смутную потребность в разрушении, они вырывали высокие кипарисы в храмовых лесах и, поджигая их от факелов кабиров, с пением носили по улицам. Эти чудовищные языки пламени приближались, мягко покачиваясь; они передавали огонь стеклянным шарам на гребнях храмов, украшениям колоссов и носам кораблей, выходили за пределы террас и образовывали как бы солнца, которые катились по городу. Они спустились с Акрополя. Ворота Малкуа открылись.
  “Ты готов?” - воскликнул Шахабарим. - “Или ты попросил их сказать твоему отцу, что ты бросил его?” Она спрятала лицо под вуалью, и огромные огни удалились, постепенно опускаясь к кромке волн.
  Неопределенный страх сковывал ее; она боялась Молоха и Мато. Этот человек гигантского роста, который был хозяином заимфа, правил Раббетой так же, как и Баал, и ей казалось, что ее окружают те же силы; и тогда души богов иногда посещали тела людей. Разве Шахабарим, говоря о нем, не сказала, что ей предстояло победить Молоха? Они смешались друг с другом; она спутала их воедино; они оба преследовали ее.
  Она пожелала узнать будущее и приблизилась к змее, ибо по позам змей можно было судить о предзнаменованиях. Но корзина была пуста; Саламбо встревожилась.
  Она нашла его с хвостом, обвившимся вокруг одной из серебряных балюстрад рядом с подвесной кроватью, которую он потирал, чтобы избавиться от старой желтоватой кожи, в то время как его тело вытягивалось вперед, блестящее и чистое, как наполовину вынутый из ножен меч.
  Затем, в последующие дни, по мере того, как она позволяла убедить себя и была более расположена помогать Танит, питон выздоравливал и рос; казалось, он оживает.
  Тогда в ее сознании утвердилась уверенность в том, что Саламбо выражает волю богов. Однажды утром она проснулась полной решимости и спросила, что необходимо, чтобы заставить Мато восстановить завесу.
  - Чтобы заявить на это права, - сказал Шахабарим.
  “ А если он откажется? - возразила она.
  Священник пристально посмотрел на нее с улыбкой, какой она никогда у него не видела.
  - Да, что же делать? - повторила Саламбо.
  Он перекатывал между пальцами кончики лент, ниспадавших с его тиары на плечи, стоя неподвижно с опущенными глазами. Наконец, увидев, что она не понимает:
  - Ты останешься с ним наедине.
  - Ну? - спросила она.
  “Один в своей палатке”.
  - Что тогда? - спросил я.
  Шахабарим прикусил губу. Он искал какую-нибудь фразу, какую-нибудь околичность.
  “Если тебе суждено умереть, это будет позже”, - сказал он. “позже! ничего не бойся! и что бы он ни предпринял, не зови! не бойся! Ты будешь смиренной, ты понимаешь, и покорной его желанию, которое предопределено небом!”
  - Но вуаль? - спросил я.
  “Боги подумают об этом”, - ответил Шахабарим.
  - Может быть, ты составишь мне компанию, о отец? - добавила она.
  “Нет!”
  Он заставил ее опуститься на колени и, держа левую руку поднятой, а правую вытянутой, поклялся от ее имени вернуть мантию Танит в Карфаген. Со страшными проклятиями она посвятила себя богам, и каждый раз, когда Шахабарим произносил какое-нибудь слово, она запинаясь повторяла его.
  Он указал ей все очищения и посты, которые она должна была соблюдать, и как ей добраться до Мато. Более того, ее будет сопровождать мужчина, знакомый с маршрутами.
  Она чувствовала себя так, словно ее освободили. Она думала только о счастье снова увидеть заимфа и теперь благословляла Шахабарима за его наставления.
  Это был период, когда карфагенские голуби мигрировали на Сицилию, к горе Эрикс и храму Венеры. За несколько дней до своего отъезда они искали и звали друг друга, чтобы собраться вместе; наконец, однажды вечером они улетели; ветер унес их с собой, и большое белое облако скользнуло по небу высоко над морем.
  Горизонт был залит кровью. Казалось, они постепенно опускались к волнам; затем исчезли, как будто их поглотили, и сами собой упали в пасть солнцу. Саламбо, смотревшая им вслед, склонила голову, и тогда Таанах, полагая, что она угадала ее горе, мягко сказала ей:
  - Но они вернутся, госпожа.
  “ Да! Я знаю.
  - И ты увидишь их снова.
  - Возможно! - сказала она, вздыхая.
  Она никому не делилась своим решением; чтобы осуществить его с большей осмотрительностью, она послала Таанах в пригород Кинисдо купить все необходимое, вместо того чтобы просить об этом у стюардов: киноварь, ароматические вещества, льняной пояс и новую одежду. Старая рабыня была поражена этими приготовлениями, не осмеливаясь, однако, задавать какие-либо вопросы; и настал день, назначенный Шахабаримом, когда Саламбо должна была отправиться в путь.
  Около двенадцатого часа она заметила в гуще платанов слепого старика, одна рука которого покоилась на плече ребенка, шедшего перед ним, а в другой он прижимал к бедру что-то вроде кифары из черного дерева. Евнухи, рабы и женщины были тщательно отосланы; никто не мог знать о готовящейся тайне.
  Таанах разожгла по углам комнаты четыре треноги, наполненные стробом и кадамомом; затем она развернула большие вавилонские занавеси и растянула их на веревках по всей комнате, поскольку Саламбо не хотела, чтобы ее видели даже стены. Игрок на кинноре присел на корточки за дверью, а мальчик, выпрямившись, поднес к губам тростниковую флейту. Вдали шум улиц становился все тише, фиолетовые тени удлинялись перед перистилями храмов, а по другую сторону залива подножия гор, оливковые поля и расплывчатые желтые равнины бесконечно колыхались и сливались в голубоватую дымку; не было слышно ни звука, и невыразимая тоска висела в воздухе.
  Саламбо присела на ониксовую ступеньку на краю бассейна; она подняла свои широкие рукава, застегнув их за плечами, и начала методично совершать омовение в соответствии со священными обрядами.
  Затем Таанах принесла ей что-то жидкое и свернувшееся в алебастровом флаконе; это была кровь черной собаки, зарезанной бесплодными женщинами зимней ночью среди мусора на могиле. Она натерла им уши, пятки и большой палец правой руки, и даже ноготь у нее остался немного красным, как будто она раздавила фрукт.
  Взошла луна; затем кифара и флейта заиграли вместе.
  Саламбо сняла серьги, ожерелье, браслеты и длинный белый симар; она распустила ленту в волосах, несколько минут слегка встряхивая ее по плечам, чтобы охладить, рассыпав таким образом. Снаружи продолжалась музыка; она состояла из трех одинаковых нот, торопливых и неистовых; скрипели струны, дула флейта; Таанах отбивала такт, ударяя в ладоши; Саламбо, раскачиваясь всем телом, распевала молитвы, и ее одежды падали одна за другой вокруг нее.
  Тяжелый гобелен задрожал, и голова питона показалась над поддерживающим его шнуром. Змей спускался медленно, как капля воды, текущая по стене, ползал среди разбросанных вещей, а затем, прижав хвост к земле, выпрямился совершенно; и его глаза, более блестящие, чем карбункулы, устремились на Саламбо.
  Ужас перед холодом или, возможно, чувство стыда поначалу заставили ее заколебаться. Но она вспомнила приказ Шахабарим и двинулась вперед; питон повернулся вниз и, положив центр своего тела ей на затылок, позволил своей голове и хвосту повиснуть подобно разорванному ожерелью, оба конца которого свисали до земли. Саламбо раскатала его по бокам, под мышками и между колен; затем, взяв его за подбородок, она приблизила маленький треугольный ротик к краю своих зубов и, полузакрыв глаза, откинулась назад, под лучи луны. Белый свет, казалось, окутывал ее серебристым туманом, отпечатки ее влажных шагов сияли на каменных плитах, звезды дрожали в глубине воды; она затягивала ее своими черными кольцами, испещренными золотой чешуей. Саламбо задыхалась под непомерным весом, ее чресла подогнулись, она почувствовала, что умирает, и кончиком хвоста змея легонько ударила ее по бедру; затем музыка стихла и снова стихла.
  
  Таанах вернулась к ней; и, расставив два канделябра, огоньки которых горели в хрустальных шарах, наполненных водой, она подкрасила внутреннюю сторону ладоней Лавсонией, нанесла киноварь на щеки и сурьму по краям век и удлинила брови смесью смолы, мускуса, черного дерева и раздавленных мух.
  Саламбо, сидевшая на стуле со стойками из слоновой кости, полностью отдалась заботам рабыни. Но прикосновения, запах ароматических веществ и голодания, которым она подверглась, ослабляли ее. Она так побледнела, что Таанах остановилась.
  “ Продолжай! ” сказала Саламбо и, взяв себя в руки, внезапно ожила. Тогда ее охватило нетерпение; она стала уговаривать Таанаха поторопиться, и старая рабыня проворчала:
  “ Ну! ну! Госпожа! — Кроме того, тебя никто не ждет!
  - Да! - сказала Саламбо. - кто-то ждет меня.
  Таанах удивленно отшатнулся и, чтобы узнать об этом побольше, сказал:
  “ Какие приказания вы мне дадите, госпожа? ибо, если вы будете держаться подальше...
  Но Саламбо рыдала; рабыня воскликнула:
  “Ты страдаешь! в чем дело? Не уходи! возьми меня! Когда ты была совсем маленькой и привыкла плакать, я прижала тебя к своему сердцу и рассмешила своими грудями; ты иссушила их, госпожа! Она ударила себя по своей высохшей груди. “Теперь я стар! Я ничего не могу для тебя сделать! ты больше не любишь меня! ты скрываешь от меня свои горести, ты презираешь сиделку!” И слезы нежности и досады потекли по ее щекам в порезах от татуировки.
  “Нет! ” сказала Саламбо. “ Нет, я люблю тебя! успокойся!”
  С улыбкой, похожей на гримасу старой обезьяны, Таанах вернулась к своей работе. В соответствии с рекомендациями Шахабарим Саламбо приказала рабыне сделать ее великолепной; и она повиновалась своей госпоже с варварским вкусом, полным одновременно утонченности и изобретательности.
  Поверх первой нежной туники бордового цвета она надела вторую, расшитую птичьими перьями. Золотые чешуйки облегали ее бедра, и от этого широкого пояса ниспадали голубые струящиеся брюки с серебряными звездочками. Затем Таанах надела на нее длинное одеяние, сшитое из ткани страны Серес, белой с зелеными прожилками. На край своего плеча она прикрепила пурпурный квадратик, утяжеленный по подолу песчинками сандаструма; а поверх всего этого одеяния она надела черную накидку с ниспадающим шлейфом; затем она посмотрела на нее и, гордясь своей работой, не смогла удержаться от слов:
  “Ты не будешь прекраснее в день своей свадьбы!”
  - Моя невеста! - повторила Саламбо; она задумалась, облокотившись на спинку кресла из слоновой кости.
  Но Таанах поставила перед ней медное зеркало, такое широкое и высокое, что она могла полностью видеть себя в нем. Затем она встала и легким прикосновением пальца приподняла прядь своих волос, которая спадала слишком низко.
  Ее волосы были покрыты золотой пылью, завиты спереди и спадали сзади на спину длинными прядями, заканчивающимися жемчугом. Яркость канделябров подчеркивала румянец на ее щеках, золото на ее одежде и белизну кожи; вокруг талии и на руках, кистях и пальцах ног у нее было такое изобилие драгоценных камней, что зеркало отбрасывало на нее ответные лучи, как солнце; и Саламбо, стоявшая рядом с Таанах, которая наклонилась, чтобы рассмотреть ее, улыбалась среди этого ослепительного зрелища.
  Затем она принялась расхаживать взад-вперед, смущенная тем, сколько времени еще оставалось.
  Внезапно раздался крик петуха. Она быстро приколола к волосам длинную желтую вуаль, повязала шарф на шею, сунула ноги в синие кожаные сапоги и сказала Таанах:
  - Пойди и посмотри, нет ли под миртами человека с двумя лошадьми.
  Едва Таанах вернулась, как уже спускалась по камбузной лестнице.
  - Госпожа! - воскликнула медсестра.
  Саламбо обернулась, приложив палец ко рту в знак благоразумия и неподвижности.
  Таанах тихо прокралась по носу к подножию террасы и издали различила при свете луны гигантскую тень, косо идущую по кипарисовой аллее слева от Саламбо, - знак, предвещающий смерть.
  Таанах снова поднялась в комнату. Она бросилась на землю, раздирая ногтями лицо, рвала на себе волосы и изо всех сил издавала пронзительные крики.
  Ей пришло в голову, что их могут услышать; тогда она замолчала, тихо всхлипывая, обхватив голову руками и уткнувшись лицом в тротуар.
  OceanofPDF.com
  Глава XI
   В ПАЛАТКЕ
  Содержание
  Человек, который вел Саламбо, заставил ее снова подняться за фарос в направлении Катакомб, а затем спуститься по длинному пригороду Молуи, изобилующему крутыми переулками. Небо начинало сереть. Иногда выступающие из стен балки из пальмового дерева вынуждали их наклонять головы. Две лошади, которые были на прогулке, часто спотыкались, и так они добрались до ворот Тевесте.
  Его тяжелые створки были приоткрыты; они прошли сквозь них, и он закрылся за ними.
  Сначала они некоторое время шли вдоль подножия крепостных валов, а на высоте водоемов двинулись вдоль Таэнии - узкой полоски желтой земли, отделяющей залив от озера и простирающейся до самого Рейдса.
  В окрестностях Карфагена никого не было видно, ни на море, ни за городом. Волны грифельного цвета мягко плескались, и легкий ветерок, раздувавший их пену туда-сюда, покрывал ее белыми разводами. Несмотря на все свои покрывала, Саламбо поежилась от утренней свежести; движение и открытый воздух ошеломили ее. Потом взошло солнце; оно припекало ей затылок, и она невольно немного задремала. Два животного брели бок о бок, их лапы утопали в безмолвном песке.
  Миновав гору Горячих источников, они пошли дальше более быстрым шагом, так как почва стала более твердой.
  Но хотя сейчас было время сева и вспашки, поля, насколько хватало глаз, были пусты, как пустыня. Тут и там были разбросаны кучи кукурузы; в других местах ячмень сбрасывал свои покрасневшие колосья. На чистом горизонте чернели деревни с бессвязно вырезанными очертаниями.
  Время от времени на краю дороги можно было найти наполовину прокаленный кусок стены. Крыши коттеджей обваливались, и внутри можно было различить осколки керамики, лохмотья одежды, всевозможную неузнаваемую утварь и сломанные вещи. Часто из этих руин появлялось существо, одетое в лохмотья, с землистым лицом и пылающими глазами. Но оно очень быстро бросалось бежать или исчезало в яме. Саламбо и ее проводник не остановились.
  Пустынные равнины сменяли одна другую. Угольная пыль, поднимаемая их ногами, тянулась неравномерными следами по большим пространствам идеально белой почвы. Иногда они натыкались на маленькие мирные уголки, где среди высокой травы протекал ручей; и когда они поднимались на другой берег, Саламбо срывала влажные листья, чтобы охладить руки. На опушке рощицы гнедых роз ее лошадь яростно шарахнулась от распростертого на земле трупа мужчины.
  Раб немедленно снова усадил ее на подушки. Он был одним из служителей Храма, человеком, которого Шахабарим использовал для выполнения опасных миссий.
  С величайшими предосторожностями он теперь ходил пешком рядом с ней и между лошадьми; он хлестал животных концом кожаного шнурка, намотанного на руку, или, возможно, доставал из сумки, висевшей у него на груди, пшеничные шарики, финики и яичные желтки, завернутые в листья лотоса, и предлагал их Саламбо, не говоря ни слова и все время убегая.
  В середине дня им на пути встретились трое варваров, одетых в звериные шкуры. Постепенно появились другие, бродившие отрядами по десять, двенадцать или двадцать пять человек; многие пасли коз или хромающую корову. Их тяжелые палки ощетинились медными наконечниками; абордажные сабли поблескивали под их одеждой, которая была ужасно грязной, и они открыли глаза с выражением угрозы и изумления. Когда они проходили мимо, кто-то посылал им вульгарное благословение, другие отпускали непристойные шутки, и человек Шахабарима отвечал каждому на его собственном идиоме. Он сказал им, что это больной юноша, которого собираются вылечить в отдаленном храме.
  Однако день близился к концу. Послышался лай, и они подошли к ним.
  Затем в сумерках они увидели ограждение из сухих камней, замыкающее беспорядочное строение. По верху стены бежала собака. Раб бросил в него несколько камешков, и они вошли в высокий сводчатый зал.
  Женщина сидела на корточках в центре, греясь у костра из хвороста, дым от которого выходил через отверстия в потолке. Ее наполовину скрывали седые волосы, ниспадавшие до колен; не желая отвечать, она с идиотским видом бормотала слова мести варварам и карфагенянам.
  Бегун шарил глазами направо и налево. Затем он вернулся к ней и потребовал чего-нибудь поесть. Старуха покачала головой и пробормотала, не отрывая глаз от углей:
  “Я был рукой. Десять пальцев отрезаны. Рот больше не ест”.
  Рабыня показала ей пригоршню золотых монет. Она бросилась к ним, но вскоре снова застыла в неподвижности.
  Наконец он приставил ей к горлу кинжал, который носил за поясом. Затем, дрожа, она пошла и подняла большой камень, а обратно принесла амфору вина с рыбой из Гиппозарита, консервированной в меду.
  Саламбо отвернулась от этой нечистой пищи и уснула на лошадиной попоне, расстеленной в углу зала.
  Он разбудил ее еще до рассвета.
  Собака выла. Раб тихо подошел к ней и одним ударом кинжала отрубил ей голову. Затем он натер лошадям ноздри кровью’ чтобы привести их в чувство. Старуха бросила ему вслед проклятие. Саламбо заметила это и прижала амулет, который носила над сердцем.
  Они продолжили свой путь.
  Время от времени она спрашивала, скоро ли они приедут. Дорога петляла по небольшим холмам. Не было слышно ничего, кроме стрекота кузнечиков. Солнце нагрело пожелтевшую траву; земля была вся изрыта трещинами, которые, разделяясь, образовывали как бы чудовищные булыжники мостовой. Иногда мимо пролетала гадюка или орлы; раб все еще продолжал бежать. Саламбо задумалась под своим покрывалом и, несмотря на жару, не сняла его, боясь испачкать свои прекрасные одежды.
  На равном расстоянии друг от друга стояли башни, построенные карфагенянами для наблюдения за племенами. Они вошли в них ради тени, а затем снова отправились в путь.
  Накануне из соображений благоразумия они сделали большой крюк. Но сейчас они ни с кем не встретились; поскольку местность была бесплодной, варвары этим путем не проходили.
  Постепенно разрушения начались снова. Иногда в центре поля выставлялся кусочек мозаики - единственный остаток исчезнувшего особняка; а голые оливковые деревья издали казались большими кустами терновника. Они проезжали через город, в котором дома были сожжены дотла. Вдоль стен виднелись человеческие скелеты. Были также дромадеры и мулы. Улицы были завалены наполовину обглоданной падалью.
  Наступила ночь. Небо было хмурым и облачным.
  Они снова поднимались в течение двух часов в западном направлении, как вдруг заметили перед собой множество маленьких огоньков.
  Они блестели на дне амфитеатра. Золотые пластины, сменяя друг друга, поблескивали то тут, то там. Это были кирасы клинабарцев в пуническом лагере; затем по соседству они различили другие, более многочисленные огни, ибо армии наемников, теперь смешавшиеся вместе, занимали большое пространство.
  Саламбо сделала движение, как будто собираясь двинуться вперед. Но человек Шахабарима увел ее дальше, и они прошли мимо террасы, окружавшей лагерь варваров. В нем появилась брешь, и раб исчез.
  На вершине окопа стоял часовой с луком в руке и пикой на плече.
  Саламбо подошла еще ближе; варварка опустилась на колени, и длинная стрела пронзила край ее плаща. Затем, когда она стояла неподвижно и кричала, он спросил ее, чего она хочет.
  “ Поговорить с Мато, ” ответила она. - Я беглянка из Карфагена.
  Он свистнул, который повторялся через определенные промежутки времени вдалеке.
  Саламбо ждала; ее испуганная лошадь ходила круг за кругом, принюхиваясь.
  Когда Мато прибыла, луна уже всходила у нее за спиной. Но на лице у нее была желтая вуаль с черными цветами, а вокруг нее было так много драпировок, что невозможно было сделать о ней никаких предположений. С верхней площадки террасы он смотрел на эту расплывчатую фигуру, стоявшую подобно призраку в вечерней полутени.
  Наконец она сказала ему:
  “ Веди меня в свою палатку! Я желаю этого!
  Воспоминание, которому он не мог дать определения, промелькнуло в его памяти. Он почувствовал, как бьется его сердце. Командный тон пугал его.
  - Следуйте за мной! - сказал он.
  Шлагбаум был опущен, и она сразу же оказалась в лагере варваров.
  Он был наполнен великим шумом и огромной толпой. Под подвесными горшками горели яркие костры; их багровые отблески освещали одни места, оставляя другие полностью в темноте. Слышались крики и переклички; закованные в кандалы лошади выстроились длинными прямыми рядами среди палаток; последние были круглыми и квадратными, из кожи или холста; там были хижины из тростника и ямы в песке, подобные тем, что проделывают собаки. Солдаты таскали хворост, опираясь локтями о землю, или заворачивались в циновки и готовились ко сну; а лошадь Саламбо иногда вытягивала ногу и подпрыгивала, чтобы перескочить через них.
  Она вспомнила, что видела их раньше; но теперь их бороды были длиннее, лица еще чернее, а голоса хриплее. Мато, шедший впереди нее, отмахнулся от них жестом руки, приподнявшей его красную мантию. Некоторые целовали ему руки; другие, склонив головы, подходили к нему за приказаниями, ибо теперь он был настоящим и единственным вождем варваров; Спендий, Автарит и Нарр Гавас впали в уныние, а он проявил столько дерзости и упрямства, что все подчинились ему.
  Саламбо последовала за ним через весь лагерь. Его палатка находилась в конце, в трехстах футах от укреплений Гамилькара.
  Она заметила широкую яму справа, и ей показалось, что к ее краю на уровне земли прислонены лица, как это могли бы делать отрубленные головы. Однако их глаза двигались, и из полуоткрытых ртов вырывались стоны на пуническом наречии.
  По обе стороны двери стояли два негра со смоляными фонарями в руках. Мато резко отдернул холст. Она последовала за ним. Это была глубокая палатка с шестом в центре. Она освещалась большим светильником в форме лотоса, наполненным желтым маслом, в котором плавали пригоршни горящей пакли, а в тени можно было различить поблескивающие военные вещи. Обнаженный меч был прислонен к табурету рядом со щитом; плети из кожи гиппопотама, тарелки, колокольчики и ожерелья были разложены в корзинах с эспарто; войлочный коврик был испачкан крошками черного хлеба; несколько медных монет были небрежно насыпаны на круглый камень в углу, а через прорехи в полотне ветер приносил пыль извне вместе с запахом слонов, которые ели и позвякивали цепями.
  - Кто ты? - спросил Мато.
  Она медленно огляделась вокруг, не отвечая; затем ее взгляд остановился на заднем плане, где что-то голубоватое и сверкающее упало на ложе из пальмовых ветвей.
  Она быстро приблизилась. У нее вырвался крик. Мато топнул ногой позади нее.
  “ Кто привел тебя сюда? зачем ты пришел?
  “ Взять это! ” ответила она, указывая на заимфу, а другой рукой сорвала покрывало со своей головы. Он отпрянул, заведя локти за спину, разинув рот, почти в ужасе.
  Ей казалось, что она опирается на мощь богов; и, глядя ему в лицо, она попросила у него заимфу; она потребовала этого в изобильных и превосходных словах.
  Мато не слышал; он пристально смотрел на нее, и в его глазах ее одежда сливалась с ее телом. Дымчатый оттенок ткани, как и великолепие ее кожи, был чем-то особенным и принадлежал только ей. Ее глаза и бриллианты сверкали; лак на ее ногтях подчеркивал изящество камней, которыми были украшены ее пальцы; две застежки туники слегка приподнимали ее груди и сближали их, и он в задумчивости потерялся в узком промежутке между ними, откуда ниспадала нитка, удерживающая пластинку изумрудов, видневшуюся ниже, под фиолетовой тканью. Вместо сережек у нее были две маленькие сапфировые чешуйки, каждая из которых поддерживала полую жемчужину, наполненную жидким ароматом. Через отверстия в жемчужине каждую минуту падала маленькая капля и увлажняла ее обнаженное плечо. Мато смотрел, как он падает.
  Его охватило неудержимое любопытство; и, подобно ребенку, кладущему руку на незнакомый плод, он трепетно и легонько коснулся кончиком пальца верхней части ее груди: мякоть, которая была немного холодной, поддалась упругому сопротивлению.
  Этот контакт, хотя и едва ли ощутимый, потряс Мато до самых глубин его натуры. Восстание всего его существа подтолкнуло его к ней. Он был бы рад обнять ее, поглотить, выпить. Его грудь тяжело дышала, зубы стучали.
  Взяв ее за запястья, он нежно привлек ее к себе, а затем сел на кирасу рядом с ложем из пальмового дерева, покрытым львиной шкурой. Она стояла. Он посмотрел на нее снизу вверх, держа ее между колен, и повторил:
  “Как ты прекрасен! как ты прекрасен!”
  Его глаза, неотрывно смотревшие на нее, причиняли ей боль; и неловкость, отвращение усилились настолько остро, что Саламбо с трудом сдержалась, чтобы не закричать. Мысль о Шахабариме вернулась к ней, и она смирилась.
  Мато все еще держал ее маленькие ручки в своих; и время от времени, несмотря на приказ священника, она отворачивала лицо и пыталась оттолкнуть его, дергая руками. Он приоткрыл ноздри, чтобы лучше вдыхать аромат, исходивший от нее. Это была свежая, не поддающаяся определению эманация, которая, тем не менее, вызывала у него головокружение, как дым от сковородки с духами. От нее пахло медом, перцем, ладаном, розами и еще каким-то другим ароматом.
  Но как она оказалась с ним в его палатке и в его распоряжении? Кто-то, без сомнения, убедил ее. Она пришла не за заимфом. Его руки опустились, и он склонил голову, охваченный внезапной задумчивостью.
  Чтобы смягчить его, Саламбо сказала ему жалобным голосом:
  - Что я тебе такого сделал, что ты желаешь моей смерти?
  “Твоя смерть!”
  Она продолжила:
  “Однажды вечером я увидел тебя в свете моих горящих садов, среди дымящихся чаш и моих зарезанных рабов, и твой гнев был так силен, что ты бросился ко мне, и я был вынужден бежать! Тогда ужас воцарился в Карфагене. Раздавались крики о разорении городов, о сожжении деревень, о резне солдат; это вы разорили их, это вы убили их! Я ненавижу вас! Само твое имя гложет меня, как раскаяние! Ты проклят больше, чем чума и римская война! Провинции содрогаются от твоей ярости, борозды полны трупов! Я шел по следам ваших костров, как будто шел за Молохом!”
  Мато вскочил; его сердце наполнилось колоссальной гордостью; он был возведен в ранг бога.
  С трепещущими ноздрями и стиснутыми зубами она продолжала:
  “ Как будто твоего святотатства было недостаточно, ты пришел ко мне во сне, покрытый заимфом! Твоих слов я не понял, но я видел, что ты хотел затащить меня на какое-то ужасное дело, на дно пропасти.
  Мато, размахивая руками, воскликнул:
  “ Нет! нет! я хотел отдать его тебе! вернуть его тебе! Мне показалось, что богиня оставила свою одежду для тебя, и что она принадлежит тебе! В ее храме или в твоем доме, какая разница? разве ты не всемогуща, непорочна, лучезарна и прекрасна, как Танит? И с выражением безграничного обожания он добавил:
  - Если, конечно, ты не Танит?
  “Я, Танит!” - сказала Саламбо самой себе.
  Они замолчали. Вдалеке прогремел гром. Заблеяли несколько овец, напуганных бурей.
  “ О! подойди поближе! - продолжал он. - подойди поближе! ничего не бойся!
  “ Раньше я был всего лишь солдатом, смешавшимся с обычным стадом наемников, да, и таким кротким, что таскал на спине дрова для других. Беспокоюсь ли я о Карфагене? Толпа его жителей движется так, словно растворилась в пыли твоих сандалий, и все его сокровища, вместе с провинциями, флотами и островами, не вызывают у меня такой зависти, как свежесть твоих губ и разворот твоих плеч. Но я хотел разрушить его стены, чтобы добраться до тебя и овладеть тобой! Более того, тем временем я мстил за себя! В настоящее время я сокрушаю людей, как снаряды, и бросаюсь на фаланги; Я отбрасываю сариссы руками, я хватаю жеребцов за ноздри; катапульта не убьет меня! О! если бы вы знали, как я думаю о вас в разгар войны! Иногда воспоминание о жесте или складке вашего одеяния внезапно захватывает меня и опутывает, как сеть! Я вижу твои глаза в пламени фаларик и на позолоте щитов! Я слышу твой голос в звучании кимвалов. Я отворачиваюсь, но тебя там нет! и я снова бросаюсь в бой!”
  Он поднял руки, на которых его вены пересекались друг с другом, как плющ на ветвях дерева. Пот струился по его груди между квадратными мускулами, а дыхание сотрясало бока, подпоясанные бронзовым поясом, украшенным ремешками, свисавшими до колен, которые были тверже мрамора. Саламбо, привыкшая к евнухам, была поражена силой этого человека. Это было наказание богини или влияние Молоха, двигавшегося вокруг нее в пяти армиях. Ее охватила усталость, и она в состоянии оцепенения прислушивалась к прерывистым крикам часовых, когда они отвечали друг другу.
  Пламя лампы разгоралось в порывах горячего воздуха. Время от времени вспыхивали широкие молнии; затем темнота сгущалась, и она могла видеть только глазные яблоки Мато, похожие в ночи на два уголька. Однако она чувствовала, что ее окружает роковая опасность, что она достигла высшего и бесповоротного момента, и, сделав усилие, она снова подошла к заимфу и подняла руки, чтобы схватить его.
  “Что ты делаешь?” воскликнул Мато.
  “Я возвращаюсь в Карфаген”, - спокойно ответила она.
  Он двинулся вперед, скрестив руки на груди, с таким грозным видом, что ее каблуки тут же были как бы пригвождены к месту.
  “ Возвращаюсь в Карфаген! Он запнулся и, скрипнув зубами, повторил:
  “ Возвращаюсь в Карфаген! Ах! ты пришел, чтобы захватить заимф, покорить меня, а потом исчезнуть! Нет, нет! ты принадлежишь мне! и никто теперь не оторвет тебя отсюда! О! Я не забыл дерзости твоих больших спокойных глаз и того, как ты сокрушила меня надменностью своей красоты! Теперь моя очередь! Ты мой пленник, мой раб, мой слуга! Призови, если хочешь, своего отца и его армию, Древних, богатых и весь свой проклятый народ! Я повелитель трехсот тысяч солдат! Я пойду и разыщу их в Лузитании, в Галлии и в глубине пустыни, и я разрушу ваш город и сожгу все его храмы; триеры поплывут по волнам крови! У меня не останется ни дома, ни камня, ни пальмы! И если люди подведут меня, я вызову медведей с гор и натравлю львов! Не пытайся улететь, или я убью тебя!”
  Бледный, со сжатыми кулаками, он дрожал, как арфа, струны которой вот-вот лопнут. Внезапно рыдания душили его, и он опустился на колени.
  “ Ах! простите меня! Я негодяй и гнуснее скорпионов, грязи и праха! Только что, когда ты говорил, твое дыхание коснулось моего лица, и я радовался, как умирающий, который пьет, лежа ничком на берегу ручья. Сокруши меня, если только я почувствую твои ноги! будь я проклят, если только услышу твой голос! Не уходи! сжалься! Я люблю тебя! Я люблю тебя!”
  Он стоял перед ней на коленях; он обхватил ее фигуру обеими руками, запрокинув голову и блуждая руками; золотые диски, свисавшие с его ушей, поблескивали на его бронзовой шее; крупные слезы катились из его глаз, как серебряные шарики; он ласково вздыхал и бормотал неясные слова, легкие, как ветерок, и сладкие, как поцелуй.
  Саламбо охватила слабость, от которой она потеряла всякое сознание самой себя. Что-то одновременно внутреннее и возвышенное, повеление богов, заставило ее уступить; облака подняли ее, и она упала в обмороке на кровать среди львиной шерсти. Заимф упал и окутал ее; она могла видеть лицо Мато, склонившееся над ее грудью.
  - Молох, ты сжигаешь меня! - и поцелуи солдата, более всепожирающие, чем пламя, покрыли ее; она была словно унесена ураганом, захвачена мощью солнца.
  Он поцеловал все ее пальцы, руки, ступни и длинные пряди волос от одного конца до другого.
  “Забирайте это, - сказал он, - мне-то что? заберите меня с этим! Я бросаю армию! Я отрекаюсь от всего! За Гадесом, в двадцати днях пути в море, вы попадаете на остров, покрытый золотой пылью, зеленью и птицами. В горах большие цветы, наполненные дымящимся ароматом, раскачиваются, как вечные кадильницы; на цитроновых деревьях, которые выше кедров, молочного цвета змеи сбрасывают плоды на газон с бриллиантами в челюстях; воздух такой мягкий, что это спасает вас от смерти. О! Я найду это, вот увидишь. Мы будем жить в хрустальных гротах, вырубленных у подножия холмов. В нем пока никто не живет, иначе я стану королем страны”.
  Он смахнул пыль с ее котурни; он хотел, чтобы она положила в рот четвертинку граната; он сложил одежду у нее за головой, чтобы сделать для нее подушку. Он искал средства служить ей и смирять себя, и он даже расстелил заимфу у ее ног, как будто это был простой коврик.
  “Сохранились ли у тебя, - спросил он, - те маленькие рожки газели, на которых висят твои ожерелья? Ты подаришь их мне! Я люблю их!” Ибо он говорил так, как будто война закончилась, и из него вырвался радостный смех. Наемники, Гамилькар, все препятствия теперь исчезли. Луна скользила между двумя облаками. Они могли видеть это через отверстие в палатке. “Ах, сколько ночей я провел, глядя на нее! она казалась мне вуалью, скрывающей твое лицо; ты смотрела на меня сквозь нее; воспоминание о тебе смешивалось с ее лучами; тогда я больше не мог различать тебя!” И, уткнувшись головой ей в грудь, он обильно заплакал.
  “И это, - подумала она, - тот грозный человек, который заставляет трепетать Карфаген!”
  Он заснул. Затем, высвободившись из его объятий, она опустила одну ногу на землю и увидела, что ее цепочка порвана.
  Девушки из знатных семейств привыкли относиться к этим кандалам как к чему-то почти религиозному, и Саламбо, покраснев, обернула две части золотой цепи вокруг своих лодыжек.
  Карфаген, Мегара, ее дом, ее комната и страна, через которую она прошла, бурными, но отчетливыми образами пронеслись в ее памяти. Но бездна разверзлась и отбросила их далеко назад, на бесконечное расстояние от нее.
  Гроза утихала; капли воды, падавшие редко, одна за другой, заставляли дрожать крышу палатки.
  Мато спал как пьяный, растянувшись на боку и перекинув одну руку через край дивана. Его жемчужная лента была слегка приподнята и приоткрывала лоб; зубы приоткрылись в улыбке; они просвечивали сквозь черную бороду, а в полуприкрытых веках сквозило тихое, почти возмутительное веселье.
  Саламбо неподвижно смотрела на него, склонив голову и скрестив руки.
  На столике из кипарисового дерева у изголовья кровати лежал кинжал; вид сверкающего лезвия разжег в ней кровожадное желание. Скорбные голоса раздавались поодаль, в тени, и, словно хор гениев, подгоняли ее. Она подошла к нему; она схватила сталь за ручку. При шорохе ее платья Мато приоткрыл глаза, прижался ртом к ее рукам, и кинжал выпал.
  Раздались крики; за полотном вспыхнул ужасный свет. Мато поднял последнюю; они увидели, что лагерь ливийцев объят большим пламенем.
  Их тростниковые хижины горели, и скрученные стебли лопались в дыму и разлетались, как стрелы; черные тени рассеянно метались по красному горизонту. Они могли слышать крики тех, кто был в хижинах; слоны, быки и лошади ворвались в гущу толпы, сминая ее вместе с припасами и багажом, которые спасали из огня. Зазвучали трубы. Раздались крики “Мато! Мато!” Несколько человек у дверей пытались войти.
  “ Вперед! Гамилькар сжигает лагерь Автарита!
  Он прыгнул. Она обнаружила, что осталась совсем одна.
  Затем она осмотрела заимфу; и когда она рассмотрела ее хорошенько, то была удивлена, что у нее нет того счастья, которое она когда-то представляла себе. Она с меланхолией стояла перед своей осуществившейся мечтой.
  Но нижняя часть палатки приподнялась, и появилась чудовищная фигура. Сначала Саламбо могла различить только два глаза и длинную белую бороду, свисавшую до земли; остальное тело, обтянутое лохмотьями коричневой одежды, волочилось по земле; и при каждом движении вперед руки погружались в бороду, а затем снова опускались. Проползая таким образом, он добрался до ее ног, и Саламбо узнала престарелого Гиско.
  На самом деле наемники сломали ноги пленным Древним медным прутом, чтобы помешать им обратиться в бегство; и все они гнили в яме среди грязи. Но самые крепкие из них поднялись и закричали, услышав звон тарелок, и именно таким Гиско увидел Саламбо. Он догадался, что это карфагенка, по маленьким шарикам сандаструма, хлопавшим по ее котурнам; и, предчувствуя важную тайну, ему удалось с помощью своих товарищей выбраться из ямы; затем, опираясь на локти и кисти, он протащился еще шагов на двадцать, до палатки Мато. Внутри говорили два голоса. Он прислушался снаружи и услышал все.
  - Это ты! - сказала она наконец почти в ужасе.
  “Да, это я!” - ответил он, приподнимаясь на запястьях. “Они думают, что я мертв, не так ли?”
  Она склонила голову. Он продолжил:
  “ Ах! почему Баалы не оказали мне этой милости! Он подошел так близко, что почти касался ее. - Они бы избавили меня от необходимости проклинать тебя!
  Саламбо быстро отскочила назад, так сильно она испугалась этого нечистого существа, отвратительного, как личинка, и почти такого же ужасного, как призрак.
  “Мне почти сто лет”, - сказал он. “ Я видел Агафокла; я видел Регула и римских орлов, пролетавших над урожаем на пунических полях! Я видел все ужасы сражений и море, усеянное обломками наших флотов! Варвары, которыми я привык командовать, сковали мои четыре конечности, как раба, совершившего убийство. Мои товарищи умирают вокруг меня, один за другим; запах их трупов будит меня по ночам; Я отгоняю птиц, которые прилетают выклевать им глаза; и все же ни на один день я не отчаивался в Карфагене! Хотя я видел все армии земли, выступившие против нее, и пламя осады перекрывало высоту храмов, я все равно должен был верить в ее вечность! Но теперь все кончено! все потеряно! Боги проклинают ее! Проклятие на тебе, ускорившем ее гибель своим позором!”
  Она приоткрыла губы.
  “ Ах! Я был там! ” воскликнул он. “ Я слышал, как ты булькала от любви, как проститутка; потом он сказал тебе о своем желании, и ты позволила ему целовать свои руки! Но если безумие твоей распущенности толкнуло тебя на это, ты должен был, по крайней мере, поступить так, как поступают лани, которые прячутся во время своих совокуплений, и не выставлять свой позор напоказ перед глазами твоего отца!”
  - Что? - спросила она.
  -Ах! ты не знал, что эти два окопа находятся на расстоянии шестидесяти локтей друг от друга и что твой Мато в избытке своей гордыни расположился прямо перед Гамилькаром. Твой отец стоит там, позади тебя; и если бы я мог подняться по тропинке, ведущей к помосту, я бы крикнул ему: ‘Приди и посмотри на свою дочь в объятиях Варвара! Она надела одеяние богини, чтобы доставить ему удовольствие; и, отдавая ему свое тело, она отдает во славу твоего имени величие богов, месть своей стране и даже безопасность Карфагена!” Движение его беззубого рта шевелило бороду по всей длине; его глаза были прикованы к ней и пожирали ее; задыхаясь в пыли, он повторял:
  “ Ах! святотатец! Будь ты проклят! проклят! проклят!
  Саламбо отдернула холст; она держала его на вытянутой руке и, не отвечая, смотрела в сторону Гамилькара.
  - Так оно и есть, не так ли? - спросила она.
  “ Какое тебе до этого дело? Отвернись! Убирайся! Лучше бейся лицом о землю! Это святое место, которое было бы осквернено твоим взглядом!”
  Она набросила заимфу на талию и быстро подобрала свои вуали, накидку и шарф. “Я спешу туда!” - крикнула она, и Саламбо, убежав, исчезла.
  Сначала она шла в темноте, никого не встречая, потому что все направлялись к костру; шум усиливался, и огромное пламя окрасило небо позади; длинная терраса остановила ее.
  Она наугад огляделась направо и налево, ища лестницу, веревку, камень, короче говоря, что-нибудь, что могло бы ей помочь. Она боялась Гиско, и ей казалось, что крики и шаги преследуют ее. Начинал светать. Она заметила тропинку в толще окопа. Она взяла зубами подол своего халата, который мешал ей, и в три прыжка оказалась на платформе.
  Внизу, в тени, раздался громкий крик, тот самый, который она слышала у подножия лестницы камбуза, и, наклонившись, она узнала человека Шахабарима с его запряженными лошадьми.
  Он всю ночь бродил между двумя окопами; затем, встревоженный огнем, вернулся обратно, пытаясь разглядеть, что происходит в лагере Мато; и, зная, что это место ближе всего к его палатке, он не двинулся с места, повинуясь приказу священника.
  Он вскочил на одну из лошадей. Саламбо позволила себе соскользнуть к нему; и они помчались во весь опор, огибая пунический лагерь в поисках ворот.
  Мато вернулся в свою палатку. Закопченная лампа давала мало света, и он также подумал, что Саламбо спит. Затем он осторожно прикоснулся к львиной шкуре, лежавшей на ложе из пальмового дерева. Он позвал, но она не ответила; он быстро оторвал полоску холста, чтобы впустить немного света; заимфа исчезла.
  Земля задрожала под ногами толпы. Крики, ржание и лязг доспехов поднялись в воздух, и громкие раскаты возвестили атаку. Вокруг него словно бушевал ураган. Неумеренное неистовство заставило его всплеснуть руками и выбежать наружу.
  Длинные ряды варваров бегом спускались с горы, а пунические каре наступали на них с тяжелым и равномерным колебанием. Туман, разорванный лучами солнца, образовал маленькие колышущиеся облачка, в которых по мере того, как они поднимались, постепенно появлялись штандарты, шлемы и наконечники копий. В результате быстрой эволюции участки земли, которые все еще находились в тени, казалось, полностью сместились; в других местах это выглядело так, как будто огромные потоки пересекали друг друга, в то время как колючие массы неподвижно стояли между ними. Мато мог различить капитанов, солдат, герольдов и даже слуг, сидевших сзади на ослах. Но вместо того, чтобы сохранить свою позицию и прикрыть пехотинцев, Нар Гавас резко повернул направо, как будто хотел, чтобы Гамилькар раздавил его.
  Его всадники обогнали слонов, которые замедлили свой бег; и все лошади, вытянув свои необузданные головы, понеслись галопом с такой бешеной скоростью, что их животы, казалось, касались земли. Затем внезапно Нар Гавас решительно подошел к часовому. Он отбросил свой меч, копье и дротики и исчез среди карфагенян.
  Царь нумидийцев подошел к палатке Гамилькара и, указывая на своих людей, которые неподвижно стояли поодаль, сказал:
  “ Барка! Я привожу их тебе. Они твои.
  Затем он пал ниц в знак рабства и, чтобы доказать свою верность, вспомнил все свое поведение с начала войны.
  Во-первых, он предотвратил осаду Карфагена и массовое убийство пленников; затем он не воспользовался победой над Ганноном после поражения при Утике. Что касается тирских городов, то они находились на границах его королевства. Наконец, он не принимал участия в битве при Макарах; и он даже специально отлучился, чтобы уклониться от обязанности сражаться против суффета.
  Нар Гавас на самом деле хотел возвеличить себя, вторгаясь в пунические провинции, и попеременно помогал наемникам и оставлял их в зависимости от шансов на победу. Но, видя, что Гамилькар в конечном счете окажется сильнее, он перешел на его сторону; и в его дезертирстве, возможно, было что-то вроде обиды на Мато, то ли из-за командования, то ли из-за его прежней любви.
  Суффет слушал его, не перебивая. Человек, который таким образом представил себя с армией, заслуживающей отмщения, не был вспомогательным средством, которым следовало пренебрегать; Гамилькар сразу же понял полезность такого союза в своих великих проектах. С помощью нумидийцев он избавился бы от ливийцев. Затем он отвлекал Запад для завоевания Иберии; и, не спрашивая Нар Гаваса, почему он не пришел раньше, и не замечая его лжи, он целовал его, трижды ударяя себя в грудь.
  Именно для того, чтобы довести дело до конца, и в отчаянии он поджег лагерь ливийцев. Эта армия пришла к нему как облегчение от богов; скрывая свою радость, он ответил:
  “ Да благоволят к вам Баалы! Я не знаю, что сделает для вас Республика, но Гамилькар неблагодарен.
  Шум усилился; вошли несколько капитанов. Говоря это, он вооружался.
  “Ну же, возвращайся! Ты используешь своих всадников, чтобы разбить их пехоту между твоими слонами и моими. Мужайся! уничтожь их!”
  И Нар Хавас уже спешил прочь, когда появилась Саламбо.
  Она быстро спрыгнула с лошади. Она распахнула свой просторный плащ и, раскинув руки, продемонстрировала заимфу.
  Кожаная палатка, приподнятая по углам, оставляла видимым весь контур горы с ее толпящимися солдатами, а поскольку она находилась в центре, Саламбо была видна со всех сторон. Раздался оглушительный крик, долгий клич триумфа и надежды. Шедшие остановились; умирающие оперлись на локти и обернулись, чтобы благословить ее. Все варвары знали теперь, что она вернула заимфу; они видели ее или думали, что видят, издалека; и, несмотря на аплодисменты карфагенян, раздавались другие крики, но не ярости и мести. Так пять армий, расположенных ярусами на горе, топали и визжали вокруг Саламбо.
  Гамилькар, который не мог говорить, благодарно кивнул ей. Его взгляд был направлен попеременно то на заимфу, то на нее, и он заметил, что ее цепочка порвана. Затем он вздрогнул, охваченный ужасным подозрением. Но вскоре к нему вернулось прежнее бесстрастие, и он искоса взглянул на Нар Гаваса, не поворачивая лица.
  Нумидийский царь держался особняком, соблюдая осторожность; на его лбу осталось немного пыли, которой он коснулся, падая ниц. Наконец Суффет приблизился к нему с видом, полным серьезности.
  “В награду за услуги, которые вы мне оказали, нар Гавас, я отдаю вам свою дочь. Будь моим сыном, - добавил он, - и защищай своего отца!”
  Нар Гавас сделал широкий жест удивления; затем он бросился на руки Гамилькара и покрыл их поцелуями.
  Саламбо, спокойная, как статуя, казалось, ничего не поняла. Она слегка покраснела, опустив веки, и длинные изогнутые ресницы отбросили тени на ее щеки.
  Гамилькар пожелал немедленно соединить их неразрывной помолвкой. Саламбо вложили в руки копье, и она протянула его Нарр'Хавасу; их большие пальцы были связаны ремешком из бычьей кожи; затем им на головы посыпали кукурузу, и зерна, которые падали вокруг них, звенели, как отскакивающий град.
  OceanofPDF.com
  Глава XII
   АКВЕДУК
  Содержание
  Двенадцать часов спустя все, что осталось от наемников, - это куча раненых, мертвых и умирающих.
  Гамилькар внезапно вынырнул со дна ущелья и снова спустился по западному склону, обращенному к Гиппо-Зариту, и, поскольку пространство в этом месте было шире, он позаботился о том, чтобы завлечь туда варваров. Нар Гавас окружил их своим конем; суффет тем временем отбросил их назад и сокрушил. Кроме того, они заранее были подавлены потерей заимфа; даже те, кого это не волновало, испытали боль и что-то сродни ослаблению. Гамилькар, не потакая своей гордости и удерживая поле боя, отошел чуть дальше слева на несколько высот, с которых он командовал ими.
  Очертания лагерей можно было узнать по их покатым частоколам. На стороне ливийцев дымилась длинная куча черной золы; опустошенная почва была покрыта волнами, похожими на море, а палатки с их изодранным брезентом походили на тусклые корабли, наполовину затерянные в волнах. Кирасы, вилы, карабины, куски дерева, железа и меди, зерно, солома и одежда были разбросаны повсюду среди трупов; тут и там фаларика, находящаяся на грани исчезновения, горела на куче багажа; в некоторых местах земля была завалена щитами; лошадиные туши сменяли друг друга, как ряд холмиков; были видны ноги, сандалии, руки и кольчуги, головы в шлемах держались за подбородки и катались, как мячи; волосы свисали с шипов; слоны лежали башнями в лужах грязи. окровавленный, с обнаженными внутренностями, задыхающийся. Нога ступала по чему-то скользкому, и вокруг были целые болота грязи, хотя дождя не было.
  Эта куча мертвых тел покрывала всю гору сверху донизу.
  Те, кто выжил, шевелились так же мало, как и мертвые. Сидя на корточках неравными группами, они испуганно смотрели друг на друга и молчали.
  В конце длинного луга под лучами заходящего солнца сияло озеро Гиппо-Заритус. Справа за полосой стен простиралось скопление белых домов; дальше бесконечно простиралось море; и варвары, подперев подбородки руками, вздыхали, думая о своих родных землях. Опускалось облако серой пыли.
  Подул вечерний ветер; затем каждая грудь расправилась, и по мере того, как свежесть усиливалась, можно было видеть, как паразиты покидают мертвых, которые теперь стали еще холоднее, и разбегаются по горячему песку. Вороны, глядя в сторону умирающих, неподвижно сидели на вершинах больших камней.
  Когда наступила ночь, желтошерстные собаки, эти нечистые твари, следовавшие за армиями, совершенно бесшумно пробрались в гущу варваров. Сначала они слизывали сгустки крови с еще теплых обрубков, а вскоре начали пожирать трупы, вгрызаясь в первую очередь в животы.
  
  Беглецы появлялись один за другим, как тени; женщины тоже отважились вернуться, потому что некоторые из них все еще оставались, особенно среди ливийцев, несмотря на ужасную резню нумидийцев.
  Некоторые взяли концы веревок и зажгли их, чтобы использовать как факелы. Другие держали скрещенные пики. Трупы были положены на них и разнесены в разные стороны.
  Их находили лежащими, растянувшись в длинные шеренги, на спине, с открытыми ртами, а рядом с ними лежали их копья; или же они были свалены в кучу так, что часто приходилось раскапывать целую кучу, чтобы найти тех, кого им не хватало. Затем факел медленно водили над их лицами. Они получили сложные раны от ужасного оружия. Зеленоватые полосы свисали с их лбов; они были разрезаны на куски, раздавлены до мозга костей, синие от удушения или широко расколоты слоновой костью. Хотя они умерли почти в одно и то же время, между их различными состояниями коррупции существовали различия. Мужчины Севера были одутловаты и покрыты багровыми опухолями, в то время как более нервные африканцы выглядели так, словно их прокурили и они уже высыхали. Наемников можно было узнать по татуировкам на руках: старые солдаты Антиоха изображали ястреба-перепелятника; те, кто служил в Египте, - голову киносефала; те, кто служил с азиатскими князьями, - топор, гранат или молот; те, кто служил в греческих республиках, - вид сбоку цитадели или имя архонта; и можно было увидеть некоторых, чьи руки были полностью покрыты этими многочисленными символами, которые смешивались с их шрамами и недавними ранами.
  Были воздвигнуты четыре огромных погребальных костра для мужчин латинской расы - самнитов, этрусков, кампанцев и бруттийцев.
  Греки копали ямы остриями своих мечей. Спартанцы сняли свои красные плащи и обернули ими мертвых; афиняне положили их лицами к восходящему солнцу; кантабрийцы похоронили их под кучей гальки; насамонийцы согнули их вдвое ремнями из бычьей кожи, а гарамантийцы пошли и похоронили их на берегу, чтобы их постоянно омывали волны. Но латиняне были опечалены тем, что не могли собрать прах в урны; кочевники сожалели о жаре песков, в которых мумифицировались тела, а кельты - о трех грубых камнях под дождливым небом на краю покрытого островками залива.
  Послышались крики, за которыми последовало затянувшееся молчание. Это должно было заставить души вернуться. Затем крики настойчиво возобновились через равные промежутки времени.
  Они оправдывались перед мертвыми за то, что не могли почтить их в соответствии с предписанными обрядами: ибо из-за этого лишения они бесконечно долго проходили через всевозможные случайности и метаморфозы; они допрашивали их и спрашивали, чего они желают; другие обвиняли их в том, что они позволили победить себя.
  Бескровные лица, лежащие тут и там на обломках доспехов, казались бледными в свете огромного погребального костра; слезы провоцировали слезы, рыдания становились все пронзительнее, признания и объятия - все более неистовыми. Женщины растягивались на трупах, рот ко рту и бровь ко лбу; их приходилось бить, чтобы заставить отступить, когда засыпали землей. Они чернили себе щеки; они обрезали волосы; они набирали собственную кровь и выливали ее в ямы; они наносили себе порезы, имитируя раны, которые уродовали мертвых. Сквозь грохот тарелок донесся рев. Некоторые сорвали с себя амулеты и плюнули на них. Умирающие катались в кровавой жиже, в ярости кусая свои изуродованные кулаки; а сорок три самнита, настоящий “священный источник”, перерезали друг другу глотки, как гладиаторы. Вскоре дрова для погребальных костров иссякли, пламя погасло, все места были заняты; и, утомленные криками, ослабевшие, шатающиеся, они уснули рядом со своими мертвыми собратьями, теми, кто все еще цеплялся за жизнь, полную тревог, и другими, желающими никогда больше не просыпаться.
  В серых предрассветных сумерках несколько солдат появились на окраине варваров и прошли мимо, приподняв шлемы на остриях копий; они отдали честь наемникам и спросили их, нет ли у них вестей на родину.
  Подошли другие, и варвары узнали некоторых из своих бывших товарищей.
  Суффет предложил всем пленным служить в его войсках. Некоторые из них бесстрашно отказались; и, твердо решив ни поддержать их, ни передать Великому Совету, он отослал их прочь с предписанием больше не воевать против Карфагена. Что касается тех, кого страх перед пытками сделал послушными, то они были снабжены оружием, отнятым у врага; и теперь они предстали перед побежденными не столько для того, чтобы соблазнить их, сколько из порыва гордости и любопытства.
  Сначала они рассказали о хорошем обращении, которое им оказал Суффет; варвары слушали их с завистью, хотя и презирали. Тогда при первых же словах упрека трусы пришли в ярость; они издали показали им их собственные мечи и кирасы и с оскорблениями пригласили их прийти и взять их. Варвары схватили кремни; все обратились в бегство, и на вершине горы больше ничего не было видно, кроме наконечников копий, торчащих над краем частокола.
  Тогда варвары были охвачены горем, которое было тяжелее унижения от поражения. Они думали о пустоте своего мужества и стояли, не сводя глаз и скрипя зубами.
  Всем им пришла в голову одна и та же мысль. Они яростно бросились на карфагенских пленников. Случилось так, что солдаты суффета не смогли обнаружить их, и когда он отступил с поля боя, они все еще находились в глубокой яме.
  Они были расставлены на земле на ровном месте. Часовые образовали вокруг них круг, и женщинам разрешалось входить по тридцать-сорок человек за раз. Желая воспользоваться отпущенным им коротким временем, они перебегали от одного к другому, неуверенные и задыхающиеся; затем, склонившись над бедными телами, били их изо всех сил, как прачки бьют белье; выкрикивая имена своих мужей, они рвали их ногтями и выколачивали им глаза прядями волос. Затем пришли мужчины и пытали их от ступней, которые они отрезали у лодыжек, до лбов, с которых они сняли кожные короны, чтобы надеть их себе на головы. Пожиратели Нечистот были ужасны в своих уловках. Они отравляли раны, заливая их пылью, уксусом и осколками керамики; другие ждали позади; текла кровь, и они радовались, как виноделы у дымящихся чанов.
  Однако Мато сидел на земле, на том самом месте, где он случайно оказался, когда битва закончилась, упершись локтями в колени и обхватив виски руками; он ничего не видел, ничего не слышал и перестал думать.
  Услышав радостные крики толпы, он поднял голову. Перед ним полоса холста, зацепившаяся за флагшток и волочащаяся по земле, укрытая в беспорядке одеялами, коврами и львиной шкурой. Он узнал свой шатер и уставился в землю, как будто дочь Гамилькара, когда она исчезла, провалилась под землю.
  Разорванный брезент хлопал на ветру; иногда длинные его лоскуты попадали ему в рот, и он замечал красный след, похожий на отпечаток руки. Это была рука Нар Гаваса, знак их союза. Затем Мато поднялся. Он взял еще дымящуюся головню и презрительно швырнул ее на обломки своей палатки. Затем носком ботинка он подтолкнул выпавшие предметы обратно к пламени, чтобы ничего не осталось.
  Внезапно, никто не мог догадаться, с какого момента он возник, Спендий появился снова.
  К бедру бывшего раба были прикреплены два обломка копья; он хромал с жалобным видом, при этом выдыхая жалобы.
  “Сними это”, - сказал ему Мато. “Я знаю, что ты храбрый парень!” Ибо он был так раздавлен несправедливостью богов, что у него не хватило сил возмущаться на людей.
  Спендий поманил его к себе и повел во впадину в горе, где прятались Зарксас и Автарит.
  Они бежали, как тот раб, один - несмотря на свою жестокость, а другой - несмотря на свою храбрость. Но кто, говорили они, мог ожидать предательства Нар Гаваса, сожжения лагеря ливийцев, потери заимфа, внезапного нападения Гамилькара и, прежде всего, его маневров, которые вынудили их вернуться к подножию горы под мгновенными ударами карфагенян? Спендий никак не проявил своего ужаса и упорно утверждал, что у него была сломана нога.
  Наконец три вождя и схалист спросили друг друга, какое решение теперь следует принять.
  Гамилькар закрыл им дорогу на Карфаген; они оказались зажатыми между его солдатами и провинциями, принадлежащими Нар Гавасу; тирские города присоединились бы к завоевателям; варвары оказались бы оттесненными к берегу моря, и все эти объединенные силы сокрушили бы их. Это неизбежно произошло бы.
  Таким образом, не представлялось никаких средств избежать войны. Соответственно, они должны вести ее до победного конца. Но как им было донести необходимость бесконечной битвы до всех этих обескураженных людей, у которых все еще текла кровь из ран.
  - Я возьмусь за это! - сказал Спендий.
  Через два часа человек, пришедший со стороны Гиппо-Заритуса, бегом взобрался на гору. Он размахивал какими-то табличками на расстоянии вытянутой руки, и когда он очень громко закричал, варвары окружили его.
  Таблички были отправлены греческими солдатами на Сардинию. Они рекомендовали своим африканским товарищам присматривать за Гиско и другими пленными. Самосский торговец, некто Гиппонакс, прибывший из Карфагена, сообщил им, что готовится заговор с целью способствовать их побегу, и варваров призвали принять все меры предосторожности; республика была могущественна.
  Поначалу хитрость Спендия не увенчалась успехом, как он надеялся. Это заверение о новой опасности, столь далекое от возбуждения безумия, вызвало опасения; и, помня предупреждение Гамилькара, недавно брошенное в их среду, они ожидали чего-то неожиданного и ужасного. Ночь прошла в большом смятении; некоторые даже избавились от своего оружия, чтобы смягчить Суффета, когда он явится.
  Но на следующий день, в третью стражу, появился второй гонец, еще более запыхавшийся и почерневший от пыли. Грек выхватил у него из рук свиток папируса, покрытый финикийскими письменами. Наемников умоляли не унывать; храбрые люди Туниса приближались с большим подкреплением.
  Сначала Спендий прочитал письмо три раза подряд; и, поддерживаемый двумя каппадокийцами, которые несли его сидя у себя на плечах, он сам переносил его с места на место и перечитывал. В течение семи часов он разглагольствовал.
  Он напомнил наемникам об обещаниях Великого Совета, африканцам - о жестокости управляющих, а всем варварам - о несправедливости Карфагена. Мягкость суффета была лишь приманкой, чтобы захватить их в плен; те, кто сдастся, будут проданы в рабство, а побежденные погибнут под пытками. Что касается бегства, какими путями они могли воспользоваться? Ни одна нация не приняла бы их. В то время как, продолжая свои усилия, они получили бы сразу свободу, месть и деньги! И им не пришлось долго ждать, поскольку народ Туниса, вся Ливия спешили им на помощь. Он показал развернутый папирус: “Посмотри на это! читай! посмотри на их обещания! Я не лгу”.
  Повсюду бродили собаки, их черные морды были заляпаны красным. Непокрытые головы мужчин нагревались под палящим солнцем. От плохо закопанных трупов исходил тошнотворный запах. Некоторые даже выступали из земли по пояс. Спендий призвал их в свидетели того, что он говорил; затем он поднял кулаки в сторону Гамилькара.
  Более того, Мато наблюдал за ним и, чтобы скрыть свою трусость, демонстрировал гнев, который постепенно увлек его. Посвятив себя богам, он осыпал карфагенян проклятиями. Пытки пленников были детской забавой. Зачем щадить их и тащить за собой этот бесполезный скот? “Нет! мы должны положить этому конец! их замыслы известны! один-единственный может погубить нас! никакой жалости! Тех, кто достоин, узнают по скорости их ног и силе ударов”.
  Затем они снова повернулись к пленникам. Некоторые все еще были в последних судорогах; их прикончили ударом каблука в рот или уколом копья.
  Затем они подумали о Гиско. Его нигде не было видно; они были встревожены. Они хотели немедленно убедиться в его смерти и принять в ней участие. Наконец трое самнитских пастухов обнаружили его на расстоянии пятнадцати шагов от того места, где недавно стояла палатка Мато. Они узнали его по длинной бороде и позвали остальных.
  Растянувшись на спине, уперев руки в бедра и сведя колени вместе, он был похож на мертвеца, которого положили в могилу. Тем не менее его исхудавшие бока поднимались и опадали, а широко раскрытые глаза на бледном лице смотрели неотрывно и невыносимо.
  Сначала варвары смотрели на него с великим изумлением. С тех пор как он жил в яме, о нем почти забыли; встревоженные старыми воспоминаниями, они стояли поодаль и не осмеливались поднять на него руку.
  Но те, кто был позади, зашумели и подались вперед, когда гарамантиец прошел сквозь толпу; он размахивал серпом; все поняли его мысль; их лица побагровели, и, охваченные стыдом, они закричали:
  “ Да! да!
  Человек с изогнутым клинком подошел к Гиско. Он взял его голову и, положив ее к себе на колено, быстрыми ударами отпилил; она упала; огромные струи крови проделали дыру в пыли. Зарксас вскочил на него и с легкостью леопарда помчался к карфагенянам.
  Затем, когда он преодолел две трети горы, он оторвал голову Гиско от своей груди за бороду, несколько раз быстро взмахнул рукой — и масса, брошенная наконец, описала длинную параболу и исчезла за пуническими укреплениями.
  Вскоре на краю частокола поднялись два скрещенных штандарта - обычный знак, означающий предъявление требований к трупу.
  Затем четыре герольда, выбранные за ширину их груди, вышли с громкими возгласами и, выступая в медные трубы, объявили, что отныне между карфагенянами и варварами не будет ни веры, ни сострадания, ни богов, что они заранее отвергают все предложения и что послы будут отправлены обратно с отрубленными руками.
  Сразу после этого Спендий был отправлен в Гиппо-Зарит за провизией; тирский город прислал им немного в тот же вечер. Они с жадностью поели. Затем, когда они окрепли, они быстро собрали остатки своего багажа и сломанное оружие; женщины сосредоточились в центре и, не обращая внимания на плачущих раненых, оставшихся позади, двинулись вдоль кромки берега, как уходящее стадо волков.
  Они шли на Гиппо-Зарит, решив захватить его, поскольку им нужен был город.
  Гамилькара, когда он увидел их на расстоянии, охватило чувство отчаяния, несмотря на гордость, которую он испытывал, видя, как они летят перед ним. Ему следовало немедленно атаковать их свежими войсками. Еще один такой же день, и война была бы окончена! Если дело затянется, они вернутся с большими силами; тирские города присоединятся к ним; его милосердие к побежденным не принесло пользы. Он решил быть безжалостным.
  В тот же вечер он отправил Великому Совету верблюда, нагруженного браслетами, снятыми с убитых, и со страшными угрозами приказал отправить еще одно войско.
  Все долгое время считали его погибшим; так что, узнав о его победе, они почувствовали оцепенение, почти ужас. Смутно объявленное возвращение заимфа завершило чудо. Таким образом, боги и могущество Карфагена, казалось, теперь принадлежали ему.
  Никто из его врагов не осмеливался жаловаться или выдвигать взаимные обвинения. Благодаря энтузиазму некоторых и малодушию остальных армия в пять тысяч человек была готова еще до истечения установленного срока.
  Эта армия быстро направилась в Утику, чтобы поддержать тыл суффета, в то время как три тысячи наиболее знатных граждан погрузились на корабли, которые должны были высадить их в Гиппо-Зарите, откуда они должны были изгнать варваров.
  Ганнон принял командование; но он доверил армию своему лейтенанту Магдассину, чтобы самому возглавить войска, которые предстояло выгрузить, поскольку он больше не мог выносить тряски носилок. Болезнь разъела его губы и ноздри и проделала большую дыру в лице; задняя часть его горла была видна на расстоянии десяти шагов, и он знал, что выглядит настолько отвратительно, что носит на голове вуаль, как женщина.
  Гиппо-Зарит не обращал внимания ни на его призывы, ни на призывы варваров; но каждое утро жители приносили последним провизию в корзинах, а с верхушек башен раздавались крики, взывавшие к нуждам Республики и умолявшие их удалиться. С помощью знаков они обратились с теми же протестами к карфагенянам, которые стояли на берегу моря.
  Ганнон удовлетворился блокированием гавани, не рискуя подвергнуться нападению. Однако он разрешил судьям Гиппо-Зарита принять триста солдат. Затем он отправился к Виноградному мысу и сделал длинный крюк, чтобы окружить варваров, что было несвоевременной и даже опасной операцией. Его ревность помешала ему освободить суффета; он арестовал его шпионов, помешал осуществлению всех его планов и поставил под угрозу успех предприятия. Наконец Гамилькар написал Великому Совету, чтобы избавиться от Ганнона, и последний вернулся в Карфаген, разъяренный низостью древних и безумием своего коллеги. Следовательно, после стольких надежд ситуация теперь была еще более плачевной; но было предпринято усилие не размышлять об этом и даже не говорить об этом.
  Как будто всего этого было недостаточно для одного раза, пришло известие, что сардинские наемники распяли своего генерала, захватили крепости и повсюду вырезали представителей ханаанской расы. Римский народ пригрозил Республике немедленными военными действиями, если она не выделит тысячу двести талантов вместе со всем островом Сардиния. Они приняли союз с варварами и отправили к ним плоскодонные лодки, груженные мукой и вяленым мясом. Карфагеняне преследовали их и взяли в плен пятьсот человек; но три дня спустя флот, шедший из Бизацены и доставлявший провизию в Карфаген, затонул во время шторма. Очевидно, боги были настроены против нее.
  После этого жители Гиппо-Зарита, под предлогом тревоги, заставили триста человек Ганнона подняться на стены; затем, подойдя к ним сзади, они схватили их за ноги и внезапно перебросили через крепостной вал. Некоторых, кто не был убит, преследовали, и они пошли и утопились в море.
  Утика терпела присутствие солдат, поскольку Магдассин действовал подобно Ганнону и в соответствии с его приказами, оставаясь глухим к молитвам Гамилькара, окружил город. Что касается этих, то им дали вина, смешанного с мандрагорой, а затем зарезали во сне. В то же время прибыли варвары; Магдассин бежал; ворота были открыты, и с тех пор два тирских города проявляли непоколебимую преданность своим новым друзьям и непостижимую ненависть к своим бывшим союзникам.
  Этот отказ от пунического дела был советом и прецедентом. Надежды на освобождение возродились. Население, до сих пор пребывавшее в неопределенности, больше не колебалось. Повсюду царил переполох. Суффет узнал об этом, и ему некого было искать помощи! Теперь он был безвозвратно потерян.
  Он немедленно уволил Нар Гаваса, который должен был охранять границы его королевства. Что касается его самого, то он решил вернуться в Карфаген, чтобы набрать солдат и снова начать войну.
  Варвары, стоявшие на посту у Гиппо-Зарита, заметили его армию, когда она спускалась с горы.
  Куда могли направиться карфагеняне? Голод, без сомнения, подгонял их; и, отвлеченные своими страданиями, они шли, несмотря на свою слабость, чтобы дать бой. Но они повернули направо: они спасались бегством. Их могли настичь и раздавить всех. Варвары бросились в погоню за ними.
  Карфагенян остановила река. На этот раз она была широкой, и западный ветер не дул. Некоторые переправились вплавь, остальные прикрывались щитами. Они продолжили свой марш. Наступила ночь. Они скрылись из виду.
  Варвары не остановились; они поднялись выше, чтобы найти более узкое место. Жители Туниса поспешили туда, приведя с собой жителей Утики. Их число увеличивалось у каждого куста, и карфагеняне, лежа на земле, слышали в темноте топот их ног. Время от времени Барка выпускал за спину залп стрел, чтобы остановить их, и несколько человек были убиты. Когда рассвело, они были в горах Ариана, в том месте, где дорога делает поворот.
  Затем Мато, шедшему впереди, показалось, что он различает что-то зеленое на горизонте, на вершине холма. Затем земля просела, и появились обелиски, купола и дома! Это был Карфаген. Он прислонился к дереву, чтобы не упасть, так быстро забилось его сердце.
  Он подумал обо всем, что произошло в его жизни с тех пор, как он в последний раз проходил этим путем! Это было бесконечным сюрпризом, это ошеломило его. Затем его охватила радость при мысли о том, что он снова увидит Саламбо. В его памяти всплыли причины, по которым он ненавидел ее, но он очень быстро отверг их. Дрожа и напрягая зрение, он смотрел на высокую террасу дворца над пальмами за Эшмуном; улыбка экстаза осветила его лицо, как будто какой-то великий свет достиг его; он раскрыл объятия, послал воздушные поцелуи ветерку и прошептал: “Приди! приди! Вздох наполнил его грудь, и две длинные слезы, похожие на жемчужины, упали на его бороду.
  “ Что тебя останавливает? ” воскликнул Спендий. “ Поторопись! Вперед! Суффет собирается ускользнуть от нас! Но у тебя подгибаются колени, и ты смотришь на меня, как пьяный!”
  Он нетерпеливо притопывал и подгонял Мато, его глаза сверкали, как при приближении объекта, на который давно нацелились.
  “ А! мы достигли цели! Мы на месте! Они у меня!
  У него был такой убежденный и торжествующий вид, что Мато с удивлением вышел из своего оцепенения и почувствовал, что оно увлекает его. Эти слова, произнесенные в тот момент, когда его отчаяние достигло апогея, подтолкнули его к мести и дали пищу для его гнева. Он прыгнул на одного из верблюдов, которые были среди поклажи, схватил его за недоуздок и длинной веревкой изо всех сил ударил отставших, бегая попеременно направо и налево в тылу армии, как собака, загоняющая стадо.
  При этом громоподобном голосе ряды людей сомкнулись; даже хромые ускорили шаги; расстояние между ними сократилось в середине перешейка. Передовые отряды варваров маршировали в пыли, поднятой карфагенянами. Две армии приближались и были на грани соприкосновения. Но ворота Малка, ворота Тагасте и великие ворота Хамона широко распахнули свои створки. Пуническая площадь разделилась; три колонны были поглощены и закружились под портиками. Вскоре толпа, будучи слишком плотно сбитой, не могла продвигаться дальше; в воздухе застучали пики, и стрелы варваров задрожали, ударяясь о стены.
  Гамилькар показался на пороге Хамона. Он обернулся и крикнул своим людям, чтобы они отошли в сторону. Он спешился со своего коня и, ударив его по крупу мечом, который держал в руке, направил его на варваров.
  Это был черный жеребец, которого кормили мучными шариками, и он сгибал колени, чтобы позволить своему хозяину сесть в седло. Почему он отсылал его прочь? Было ли это жертвоприношением?
  Благородный конь галопом ворвался в гущу копий, сбил с ног людей и, запутавшись ногами в своих внутренностях, упал, затем снова поднялся бешеными прыжками; и пока они расступались, пытаясь остановить его или удивленно глядя на него, карфагеняне снова объединились; они вошли, и огромные ворота с гулким звуком захлопнулись за ними.
  Это не поддавалось. Варвары обрушились на него с сокрушением; и в течение нескольких минут по всей армии было колебание, которое становилось все слабее и слабее и, наконец, прекратилось.
  Карфагеняне разместили солдат на акведуке, они начали швырять камни, ядра и балки. Спендий заявил, что лучше было бы не упорствовать. Варвары отошли и расположились подальше, все были полны решимости осадить Карфаген.
  Однако слух о войне вышел за пределы Пунической империи; и от Геркулесовых столпов до пределов Кирены пастухи размышляли о ней, паса свои стада, а караваны говорили о ней при свете звезд. Этот великий Карфаген, владычица морей, великолепная, как солнце, и грозная, как бог, действительно нашла людей, достаточно смелых, чтобы напасть на нее! О ее падении даже заявляли несколько раз; и все в это верили, ибо все желали этого: покоренное население, деревни-данники, союзные провинции, независимые орды, те, кто ненавидел ее за тиранию, или завидовал ее власти, или жаждал ее богатства. Самые храбрые очень быстро присоединились к наемникам. Поражение при Макарасе остановило всех остальных. Наконец к ним вернулась уверенность, они постепенно продвигались вперед и приближались; и теперь люди восточных областей лежали на песчаных холмах Клипеи по другую сторону залива. Как только они заметили варваров, они показали себя.
  Это были не ливийцы из окрестностей Карфагена, которые долгое время составляли третью армию, а кочевники с плоскогорья Барка, бандиты с мыса Фискус и мыса Дерна, из Фаззаны и Мармарики. Они пересекли пустыню, напившись из солоноватых колодцев, замурованных верблюжьими костями; зуаэки, покрытые страусовыми перьями, приехали на квадригах; гарамантийцы, закутанные в черные вуали, ехали позади на своих раскрашенных кобылах; другие были верхом на ослах, онаграх, зебрах и буйволах; в то время как некоторые тащили за собой крыши своих хижин в форме шлюпа вместе со своими семьями и идолами. Там были аммонийцы с конечностями, сморщенными от горячей воды источников; атарантийцы, проклинающие солнце; троглодиты, которые со смехом хоронят своих мертвецов под ветвями деревьев; и отвратительные аузейцы, которые едят кузнечиков; ахирмахиды, которые едят вшей; и раскрашенные киноварью гизантийцы, которые едят обезьян.
  Все они выстроились вдоль кромки моря большой прямой линией. Затем они двинулись вперед, как песчаные смерчи, поднятые ветром. В центре перешейка толпа остановилась, наемники, стоявшие на посту перед ними, близко к стенам, не желали двигаться.
  Затем со стороны Арианы появились люди Запада, нумидийцы. Фактически, Нар Гавас правил только массилианами; и, более того, поскольку обычай позволял им покидать своего короля при продолжительных неудачах, они собрались на Зайнусе, а затем переправились через него при первом же движении Гамилькара. Первыми были замечены подбежавшие охотники из Малетут-Баала и Гарафоса, одетые в львиные шкуры и с древками своих копий, погонявшие маленьких поджарых лошадок с длинными гривами; затем маршировали гаэтулийцы в кирасах из змеиной кожи; затем фарузийцы в высоких коронах из воска и смолы; и кавнийцы, макарийцы и тиллабарийцы, у каждого в руках было по два дротика и круглый щит из кожи гиппопотама. Они остановились у подножия Катакомб, среди первых заводей Лагуны.
  Но когда ливийцы отошли, множество негров появилось подобно облаку на уровне земли, на том месте, которое занимали другие. Они были там из Белых харушей, Черных харушей, пустыни Авгила и даже из великой страны Агазимба, которая находится в четырех месяцах пути к югу от гарамантийцев, и из еще более отдаленных регионов! Несмотря на их красные деревянные украшения, грязь на черной коже делала их похожими на ягоды шелковицы, которые долго валялись в пыли. На них были панталоны из коры, туники из сушеной травы, на головах - морды ланей; они потрясали жезлами, украшенными кольцами, и размахивали коровьими хвостами на концах палок на манер штандартов, воя при этом по-волчьи.
  Затем позади нумидийцев, марусийцев и гетулийцев наступали желтоватые люди, которые расселились по кедровым лесам за Таггиром. За плечами у них были колчаны из кошачьих шкур, и они вели на поводках огромных собак, которые были ростом с ослов и не лаяли.
  Наконец, как будто Африка была недостаточно опустошена и нужно было искать еще большей ярости в самых отбросах рас, за остальными можно было увидеть мужчин со звериными профилями и идиотским смехом - несчастных, измученных отвратительными болезнями, пигмеев—уродцев, мулатов сомнительного пола, альбиносов, чьи красные глаза моргали на солнце; заикаясь, они издавали неразборчивые звуки, засовывая палец в рот, чтобы показать, что они голодны.
  Путаница в оружии была такой же большой, как в одежде и в людях. Не было ни одного смертоносного изобретения, которого бы не существовало — от деревянных кинжалов, каменных топориков и трезубцев из слоновой кости до длинных сабель с зубьями, похожими на пилы, тонких, с податливым медным лезвием. Они держали в руках сабли, раздвоенные на несколько ветвей, похожих на рога антилопы, клювы, прикрепленные к концам веревок, железные треугольники, дубинки и набедренные повязки. У эфиопов из Бамботуса в волосах были спрятаны маленькие отравленные дротики. Многие принесли камешки в мешочках. Другие, с пустыми руками, стучали зубами.
  Эта толпа была взбудоражена непрекращающимся наплывом. Дромадеры, перемазанные с ног до головы потеками, похожими на смолу, сбивали с ног женщин, которые несли своих детей на бедрах. Провизия в корзинах вываливалась наружу; при ходьбе под ногами раздавливались кусочки соли, свертки жевательной резинки, гнилые финики и орехи гуру; а иногда на покрытой паразитами груди висел тонкий шнурок, на котором висел бриллиант, который искали сатрапы, почти сказочный камень, достаточный для покупки империи. Большинство из них даже не знали, чего хотят. Ими двигало очарование или любопытство; а кочевники, никогда не видевшие города, были напуганы тенями от стен.
  Перешеек был теперь скрыт людьми; и эта длинная поверхность, на которой палатки были похожи на хижины посреди наводнения, простиралась до первых рядов других варваров, которые сверкали сталью и были размещены симметрично по обе стороны акведука.
  Карфагеняне еще не оправились от ужаса, вызванного их прибытием, когда они увидели осадные машины, присланные из тирских городов, приближающиеся прямо к ним, как чудовища и подобные зданиям — с их мачтами, рычагами, веревками, сочленениями, капителями и панцирями, шестьдесят карробаллист, восемьдесят онагров, тридцать скорпионов, пятьдесят толленосов, двенадцать таранов и три гигантские катапульты, которые метали куски камня весом в пятнадцать талантов. Массы людей, цеплявшихся за их основания, подталкивали их вперед; при каждом шаге их сотрясала дрожь, и таким образом они оказались перед стенами.
  Но для завершения подготовки к осаде все еще требовалось несколько дней. Наемники, наученные своими поражениями, не стали бы рисковать собой в бесполезных схватках; и с обеих сторон не было никакой спешки, поскольку было хорошо известно, что вот-вот начнется ужасное сражение и что результатом его будет полная победа или полное истребление.
  Карфаген мог продержаться еще долго; его широкие стены представляли собой ряд обратных и выступающих углов, выгодное расположение для отражения нападений.
  Тем не менее часть обрушилась в направлении Катакомб, и темными ночами в логовах Малкуа сквозь разрозненные блоки можно было разглядеть огни. В некоторых местах они выходили на вершину крепостного вала. Именно здесь жены наемников, которых прогнал Мато, жили со своими новыми мужьями. Когда они снова увидели этих людей, их сердца больше не выдержали. Они издали размахивали своими шарфами; затем подошли и поболтали в темноте с солдатами через щель в стене, и однажды утром Великий Совет узнал, что все они бежали. Некоторые прошли между камнями; другие, более отважные, спустились вниз с помощью веревок.
  Наконец Спендий решил осуществить свой замысел.
  Война до сих пор удерживала его на расстоянии, а после возвращения в до Карфаген ему казалось, что жители подозревают о его предприятии. Но вскоре они уменьшили количество часовых на акведуке. Для защиты стен было не слишком много людей.
  Бывший раб несколько дней упражнялся в стрельбе из лука по фламинго на озере. Затем одним лунным вечером он попросил Мато посреди ночи разжечь большой костер из соломы, в то время как все его люди должны были кричать одновременно; и, взяв с собой Зархаса, он пошел по берегу залива в направлении Туниса.
  Поравнявшись с последними арками, они вернулись прямо к акведуку; место было незащищенным: они подползли к основанию колонн.
  Часовые на платформе тихо расхаживали взад и вперед.
  Появилось высокое пламя; зазвенели сирены; и солдаты на ведетте, полагая, что началось нападение, бросились прочь в направлении Карфагена.
  Остался один человек. Он казался черным на фоне неба. Луна светила у него за спиной, и его тень, имевшая непомерные размеры, выглядела на расстоянии как обелиск, пересекающий равнину.
  Они подождали, пока он не занял позицию прямо перед ними. Зарксас схватился за пращу, но то ли из осторожности, то ли от свирепости Спендий остановил его. “Нет, свист пули произвел бы шум! Позвольте мне!”
  Затем он изо всех сил натянул лук, уперев его нижний конец в большой палец левой ноги; он прицелился, и стрела выстрелила.
  Мужчина не упал. Он исчез.
  “ Если бы он был ранен, мы бы услышали его! ” сказал Спендий и быстро вскарабкался с этажа на этаж, как в первый раз, с помощью веревки и гарпуна. Затем, добравшись до верха и оказавшись рядом с трупом, он снова позволил ему упасть. Балеариец прикрепил к нему кирку и молоток и повернулся обратно.
  Трубы больше не звучали. Теперь все было тихо. Спендий поднял одну из каменных плит и, войдя в воду, закрыл ее за собой.
  Рассчитав расстояние по количеству своих шагов, он достиг того самого места, где заметил косую трещину; и в течение трех часов до утра он работал непрерывно и яростно, с трудом дыша через щели в верхних плитах, охваченный тоской и двадцать раз убежденный, что вот-вот умрет. Наконец послышался треск, и огромный камень, срикошетив от нижних сводов, покатился на землю, — и внезапно с небес на равнину обрушился водопад, целая река. Акведук, прорубленный в центре, опорожнялся. Это означало смерть для Карфагена и победу для варваров.
  В одно мгновение проснувшиеся карфагеняне появились на стенах, в домах и храмах. Варвары с криками устремились вперед. В исступлении они танцевали вокруг огромного водопада, подходили и окунали в него головы от безудержной радости.
  На вершине акведука показался человек в разорванной коричневой тунике. Он стоял, перегнувшись через самый край, уперев обе руки в бедра, и смотрел вниз, словно пораженный своей работой.
  Затем он выпрямился. Он обвел взглядом горизонт с надменным видом, который, казалось, говорил: “Все это теперь мое!” Раздались аплодисменты варваров, в то время как карфагеняне, осознав наконец свое несчастье, завопили от отчаяния. Затем он принялся бегать по помосту от одного конца к другому — и, подобно вознице, одерживающему победу на Олимпийских играх, Спендий, обезумев от гордости, высоко поднял руки.
  OceanofPDF.com
  Глава XIII
   МОЛОХ
  Содержание
  Варварам не нужно было обходить Африку со стороны, поскольку она принадлежала им. Но чтобы облегчить подход к стенам, окопы, граничащие со рвом, были разрушены. Затем Мато разделил армию на большие полукруги, чтобы лучше охватить Карфаген. Гоплиты наемников были поставлены в первую шеренгу, а за ними пращники и всадники; в самом конце располагался багаж, колесницы и лошади; а машины ощетинились перед этой толпой на расстоянии трехсот шагов от башен.
  При бесконечном разнообразии их номенклатуры (которая несколько раз менялась на протяжении столетий) эти машины можно было свести к двум системам: одни действовали как пращи, а остальные - как луки.
  Первые, которые представляли собой катапульты, состояли из квадратной рамы с двумя вертикальными стойками и горизонтальной перекладиной. В его передней части находился цилиндр, снабженный тросами, которые удерживали большую балку с ложкой для приема снарядов; ее основание было зацеплено мотком скрученных нитей, и когда веревки были отпущены, она подпрыгнула и ударилась о перекладину, которая, остановив ее ударом, умножила свою силу.
  Второй представлял собой более сложный механизм. Поперечная перекладина была посередине закреплена на небольшом столбе, и от этого места соединения под прямым углом отходил короткий желоб; на концах поперечной перекладины стояли две заглушки с мотками конского волоса; к ним были прикреплены две небольшие перекладины для удержания концов веревки, которая была подведена ко дну желоба на бронзовой табличке. Эта металлическая пластина высвобождалась пружиной, и, скользя по канавкам, стрелы приводились в движение.
  Катапульты также назывались "онаграми" в честь диких ослов, которые ногами подбрасывают камни, а баллисты "скорпионами" - из-за крюка, который крепился к доске и, опускаясь ударом кулака, освобождал пружину.
  Их конструкция требовала точных расчетов; выбранная древесина должна была быть из самого твердого материала, а все их механизмы - из латуни; они натягивались с помощью рычагов, упорных блоков, цапф или барабанов; направление стрельбы изменялось с помощью прочных шарниров; они выдвигались вперед на цилиндрах, и самые значительные из них, которые приносились по частям, устанавливались перед противником.
  Спендий расположил три большие катапульты напротив трех основных углов; он поставил таран перед каждыми воротами, баллисту перед каждой башней, в то время как карробаллисты должны были передвигаться в тылу. Но необходимо было защитить их от огня, брошенного осажденными, и прежде всего засыпать ров, отделявший их от стен.
  Они выдвигали галереи, образованные заграждениями из зеленого тростника и дубовыми полукругами, похожими на огромные щиты, скользящие на трех колесах; рабочие прятались в маленьких хижинах, крытых сырыми шкурами и набитых всяким хламом; катапульты и баллисты были защищены веревочными занавесками, смоченными в уксусе, чтобы сделать их негорючими. Женщины и дети отправились за камнями на берег, собрали землю руками и принесли ее солдатам.
  Карфагеняне тоже начали готовиться.
  Гамилькар быстро успокоил их, заявив, что в цистернах осталось воды на сто двадцать три дня. Это утверждение, а также его присутствие, и прежде всего присутствие заимфа среди них, вселили в них хорошие надежды. Карфаген оправился от своего уныния; те, кто не был хананейского происхождения, были увлечены страстью остальных.
  Рабы были вооружены, арсеналы опустошены, и у каждого гражданина был свой пост и свое занятие. Тысяча двести беглецов остались в живых, и суффет назначил их всех капитанами; а плотникам, оружейникам, кузнецам и ювелирам были доверены машины. Карфагеняне сохранили несколько, несмотря на условия мира с Римом. Их отремонтировали. Они понимали толк в такой работе.
  Две северные и восточная стороны, защищенные морем и персидским заливом, оставались неприступными. На стене, обращенной к варварам, они собирали стволы деревьев, жернова, вазы, наполненные серой, и чаны, наполненные маслом, и строили печи. На платформы башен были навалены камни, а дома, примыкавшие непосредственно к крепостному валу, были засыпаны песком, чтобы укрепить его и увеличить толщину.
  Варвары рассердились при виде этих приготовлений. Они хотели немедленно вступить в бой. Грузы, которые они поместили в катапульты, были настолько непомерно тяжелыми, что балки сломались, и атака была отложена.
  Наконец, на тринадцатый день месяца Шабар, на восходе солнца, у ворот Хамона раздался сильный удар.
  Семьдесят пять солдат тянули за веревки, закрепленные у основания гигантской балки, которая была подвешена горизонтально на цепях, свисающих с каркаса, и заканчивалась головой барана из чистой меди. Оно было завернуто в бычьи шкуры; через определенные промежутки времени на нем были надеты железные браслеты; оно было в три раза толще человеческого тела, длиной в сто двадцать локтей, и под толпой обнаженных рук, толкающих его вперед и оттягивающих назад, оно двигалось взад и вперед с регулярными колебаниями.
  Другие тараны перед другими воротами пришли в движение. Можно было видеть людей, поднимающихся со ступеньки на ступеньку в полых колесах тимпанов. Шкивы и заглушки заскрежетали, веревочные занавески были опущены, и одновременно посыпались град камней и град стрел; все разбежавшиеся пращники подбежали. Некоторые приближались к крепостному валу, пряча под щитами горшки со смолой; затем они швыряли их изо всех сил. Этот град пуль, дротиков и пламени прошел над первыми рядами в виде кривой, которая упала за стены. Но длинные краны, используемые для установки мачт на судах, были подняты на вершине крепостного вала; и с них спускались некоторые из тех огромных клешней, которые заканчивались двумя полукруглыми зубцами с внутренней стороны. Они вгрызлись в тараны. Солдаты ухватились за балку и оттянули ее назад. Карфагеняне потянули, чтобы поднять его, и действие затянулось до вечера.
  Когда на следующий день наемники возобновили свою работу, верхи стен были сплошь завалены тюками хлопка, парусами и подушками; зубчатые стены были завалены циновками; а среди кранов на крепостном валу можно было различить ряд вил и лезвий, укрепленных на палках. Немедленно началось яростное сопротивление.
  Стволы деревьев, привязанные к тросам, попеременно падали и поднимались, нанося удары по таранам; щепки, выпущенные баллистами, срывали крыши хижин; потоки кремня и гальки лились с платформ башен.
  Наконец тараны сломали ворота Хамона и Тагасте. Но карфагеняне навалили внутри такое обилие материалов, что створки не открылись. Они остались стоять.
  Затем они прижимали шнеки к стенам; их прикладывали к стыкам блоков, чтобы отсоединить последние. Машинами управляли лучше, обслуживающих их людей разделили на отряды, и они работали с утра до вечера без перерыва и с монотонной точностью ткацкого станка.
  Спендий неутомимо возвращался к ним. Именно он растягивал узлы баллист. Чтобы двойное натяжение могло полностью соответствовать, по натянутым веревкам поочередно ударяли справа и слева до тех пор, пока обе стороны не издавали одинаковый звук. Спендий взбирался на бревна. Он мягко ударял по канатам кончиком стопы и напрягал слух, как музыкант, настраивающий лиру. Затем, когда луч катапульты поднимался, когда стойка баллисты дрожала от удара пружины, когда камни летели лучами, а дротики сыпались потоками, он наклонялся всем телом и вскидывал руки в воздух, как бы следуя за ними.
  Солдаты восхищались его мастерством и выполняли его команды. В азарте своей работы они отпускали шутки по поводу названий машин. Так, щипцы для захвата баранов назывались “волками”, а галереи были увиты “виноградными лозами”; это были ягнята, или они собирались собирать виноград; и, нагружая свои куски, они говорили онаграм: “Подходите, выбирайте хорошенько!” и скорпионам: “Пронзите их до сердца!” Эти шутки, которые всегда были одними и теми же, поддерживали их смелость.
  Тем не менее машины не разрушили вал. Он состоял из двух стен и был полностью засыпан землей. Верхние части были разрушены, но каждый раз осажденные поднимали их снова. Мато приказал построить деревянные башни, которые должны были быть такими же высокими, как башни из камня. Они забросали ров дерном, кольями, галькой и колесницами, чтобы быстрее засыпать его; но прежде чем это было сделано, огромная толпа варваров единым движением прокатилась по равнине и обрушилась на подножие стен, как разлившееся море.
  Они продвигали вперед веревочные лестницы, прямые стремянки и самбуки, причем последние состояли из двух шестов, с которых с помощью цепей спускался ряд бамбуковых прутьев, заканчивающихся подвижным мостом. Они образовали многочисленные прямые линии, прислоненные к стене, и наемники выстроились в шеренги, держа оружие в руках. Ни один карфагенянин не показался; уже две трети вала были пройдены. Затем зубчатые стены разверзлись, извергая пламя и дым, как драконьи челюсти; песок рассыпался и проник в стыки их доспехов; нефть пропитала их одежду; жидкий свинец запрыгал по их шлемам и проделал дыры в их плоти; дождь искр брызнул им в лица, и из безглазых орбит, казалось, потекли слезы величиной с миндаль. Там были мужчины, все желтые от масла, с объятыми пламенем волосами. Они бросились бежать и подожгли остальных. Их тушили в пропитанных кровью мантиях, которые набрасывали им на лица издалека. Некоторые, у кого не было ран, оставались неподвижными, тверже кольев, с открытыми ртами и раскинутыми руками.
  Штурм возобновлялся несколько дней подряд, наемники надеялись одержать победу благодаря необычайной энергии и дерзости.
  Иногда человек, поднятый на плечи другого, вбивал булавку между камнями, а затем, используя ее как ступеньку, чтобы дотянуться дальше, вставлял вторую и третью; и, защищенные краем зубчатой стены, которая выступала из стены, они постепенно поднимались таким образом; но, достигнув определенной высоты, всегда падали обратно. Огромная траншея была заполнена до отказа; раненые лежали вперемешку с мертвыми и умирающими под ногами живых. Обожженные стволы образовывали черные пятна среди вскрытых внутренностей, разбросанных мозгов и луж крови; а руки и ноги, наполовину торчащие из кучи, стояли прямо, как подпорки в горящем винограднике.
  Поскольку лестниц оказалось недостаточно, были реквизированы толленосы — орудия, состоящие из длинной перекладины, наложенной поперек другой и несущей на своем конце четырехугольную корзину, в которую поместились бы тридцать пехотинцев с их оружием.
  Мато хотел подняться на первом же, который был готов. Спендий остановил его.
  Несколько человек склонились над стержнем; огромная балка поднялась, приняла горизонтальное положение, встала почти вертикально и, будучи перегруженной на конце, согнулась, как огромная тростинка. Солдаты, столпившиеся вместе, были скрыты до подбородка; виднелись только плюмажи их шлемов. Наконец, когда она поднялась в воздух на высоту двадцати локтей, она несколько раз повернулась вправо и влево, а затем опустилась; и, подобно гигантской руке, держащей в своей руке когорту пигмеев, она поставила корзину с людьми на край стены. Они нырнули в толпу и больше не вернулись.
  Все остальные толлены были быстро подготовлены. Но для захвата города потребовалось бы в сто раз больше. Их использовали смертоносным способом: эфиопских лучников помещали в корзины; затем, закрепив тросы, они оставались подвешенными и пускали отравленные стрелы. Пятьдесят толленосцев, командовавших зубчатыми стенами, окружили Карфаген, как чудовищные стервятники; и негры смеялись, видя, как стражники на крепостном валу умирают в страшных конвульсиях.
  
  Гамилькар посылал на эти посты гоплитов и каждое утро заставлял их пить сок определенных трав, который защищал их от яда.
  Однажды вечером, когда стемнело, он посадил лучших из своих солдат на лихтеры и доски и, повернув направо от гавани, высадился на "Таэнию". Затем он двинулся к первым рядам варваров и, обойдя их с фланга, устроил великую резню. Люди, подвешенные к веревкам, спускались ночью с вершины стены с факелами в руках, сжигали работы Наемников, а затем снова поднимались наверх.
  Мато был взбешен; каждое препятствие усиливало его гнев, что приводило его к ужасным сумасбродствам. Он мысленно вызвал Саламбо на собеседование; затем стал ждать. Она не пришла; это показалось ему новым проявлением предательства, и с тех пор он возненавидел ее. Если бы он увидел ее труп, то, возможно, ушел бы. Он удвоил аванпосты, он насадил развилки у подножия вала, он вбил в землю кальтропы и приказал ливийцам привезти ему целый лес, чтобы он мог поджечь его и сжечь Карфаген, как логово лисиц.
  Спендий упрямо продолжал осаду. Он стремился изобрести ужасные машины, каких никогда прежде не строили.
  Другие варвары, стоявшие лагерем поодаль на перешейке, были поражены этими промедлениями; они роптали, и их отпустили.
  Тогда они бросились со своими саблями и дротиками и принялись колотить ими по воротам. Но нагота их тел облегчала нанесение ран, и карфагеняне беспрепятственно убивали их; и наемники радовались этому, без сомнения, из зависти к добыче. Отсюда происходили ссоры и сражения между ними. Затем, когда страна была разорена, вскоре стало не хватать провизии. Они впали в уныние. Многочисленные орды ушли, но толпа была так велика, что потери не были очевидны.
  Лучшие из них пытались рыть шахты, но земля, будучи плохо закрепленной, проваливалась внутрь. Они начинались снова в других местах, но Гамилькар всегда угадывал направление, в котором они двигались, прижимая ухо к бронзовому щиту. Он пробурил контрмины под дорожкой, по которой должны были двигаться деревянные башни, и когда их выдвинули вперед, они погрузились в отверстия.
  Наконец все признали, что город неприступен, если только длинная терраса не будет возведена на ту же высоту, что и стены, чтобы дать возможность сражаться на одном уровне. Его верх должен быть вымощен таким образом, чтобы машины могли катиться по нему. Тогда Карфагену было бы совершенно невозможно сопротивляться.
  Город начал страдать от жажды. Вода, которая в начале осады стоила две кеситы за ванну, теперь продавалась за сикль серебра; запасы мяса и зерна также истощались; люди боялись голода, и некоторые даже начали поговаривать о бесполезных ртах, что приводило всех в ужас.
  От площади Хамона до храма Мелькарта улицы были завалены трупами; и, поскольку был конец лета, сражающихся донимали большие черные мухи. Старики уносили раненых, а набожные люди продолжали фиктивные похороны своих родственников и друзей, погибших далеко во время войны. Восковые статуи в одежде и с прической были выставлены поперек ворот. Они таяли от жара свечей, горевших рядом с ними; краска стекала им на плечи, и слезы текли по лицам живых, когда они распевали скорбные песни рядом с ними. Толпа тем временем бегала взад и вперед; проходили вооруженные отряды; капитаны выкрикивали приказы, в то время как постоянно слышался грохот таранов, бьющихся о вал.
  Температура стала такой высокой, что тела разбухли и больше не помещались в гробы. Их сожгли в центре дворов. Но пожары, будучи слишком ограниченными, подожгли соседние стены, и длинные языки пламени внезапно вырвались из домов, как кровь из артерии. Так Молох овладел Карфагеном; он обхватил крепостные стены, он катался по улицам, он пожирал даже трупы.
  Мужчины, одетые в плащи, сшитые из собранных тряпок в знак отчаяния, расположились по углам перекрестков. Они выступали против Древних и Гамилькара, предсказывали народу полную гибель и призывали его к всеобщему истреблению и вседозволенности. Самыми опасными были любители белены; в критической ситуации они считали себя дикими зверями и набрасывались на прохожих, чтобы растерзать их. Вокруг них образовались толпы, и защита Карфагена была забыта. Суффет придумал платить другим за поддержку своей политики.
  Чтобы сохранить гений богов в городе, их изображения были закованы в цепи. На богов патеков были надеты черные покрывала, а вокруг алтарей - власяные повязки; и предпринимались попытки возбудить гордыню и ревность ваалов, напевая им в уши: “Ты вот-вот позволишь себе быть побежденным! Может быть, другие сильнее? Покажи себя! помоги нам! чтобы народы не могли сказать: ”Где теперь их боги?"
  Коллегии понтификов были взволнованы непрекращающейся тревогой. Коллегии Раббетны были особенно напуганы — восстановление заимфа не принесло никаких результатов. Они держали себя взаперти в третьей ограде, которая была неприступна, как крепость. Только один из них, верховный жрец Шахабарим, отважился выйти.
  Он часто бывал в Саламбо. Но он либо хранил полное молчание, глядя на нее неподвижными глазами, либо расточал слова, и упреки, которые он произносил, были жестче, чем когда-либо.
  С непостижимой непоследовательностью он не мог простить молодую девушку за то, что она выполняла его приказы; Шахабарим обо всем догадался, и эта навязчивая мысль возродила зависть к его бессилию. Он обвинил ее в том, что она стала причиной войны. Мато, по его словам, осаждал Карфаген, чтобы вернуть заимфу; и он осыпал проклятиями и сарказмами этого варвара, который претендовал на обладание святынями. Но священник хотел сказать не это.
  Но сейчас Саламбо не испытывала перед ним страха. Тоска, которую она испытывала раньше, оставила ее. Странное умиротворение овладело ею. Ее взгляд стал менее блуждающим и засиял прозрачным огнем.
  Тем временем питон снова заболел, а поскольку Саламбо, напротив, казалось, выздоравливала, старая Таанах радовалась, убежденная, что своим увяданием питон уносит немощь своей хозяйки.
  Однажды утром она нашла его свернувшимся за постелью из бычьих шкур, холоднее мрамора, с головой, скрытой кучей червей. Ее крики привели Саламбо на место. Она некоторое время переворачивала его носком сандалии, и рабыня была поражена ее бесчувственностью.
  Дочь Гамилькара больше не соблюдала пост с таким рвением. Целые дни она проводила на верхней площадке своей террасы, облокотившись на балюстраду и забавляясь тем, что смотрела перед собой. Вершины стен в конце города прочерчивали небо неровными зигзагами, а копья часовых образовывали по всей их длине нечто вроде каймы из кукурузных початков. Еще дальше она могла видеть маневры варваров между башнями; в дни, когда осада прерывалась, она даже могла различать их занятия. Они чинили свое оружие, смазывали жиром волосы и омывали окровавленные руки в море; палатки были закрыты; вьючные животные паслись; и вдалеке косы колесниц, выстроенных полукругом, были похожи на серебряные ятаганы, лежащие у подножия гор. Разговор Шахабарима всплыл в ее памяти. Она ждала Нара Гаваса, своего нареченного. Несмотря на свою ненависть, она хотела бы снова увидеть Мато. Из всех карфагенян она, пожалуй, была единственной, кто заговорил бы с ним без страха.
  Отец часто заходил к ней в комнату. Он садился, тяжело дыша, на подушки и смотрел на нее почти нежным взглядом, как будто находил в ее взгляде отдохновение от усталости. Иногда он расспрашивал ее о ее путешествии в лагерь наемников. Он даже спросил ее, не подталкивал ли ее к этому кто—нибудь; и, покачав головой, она ответила: нет, - так гордилась Саламбо тем, что спасла заимфу.
  Но Суффет всегда возвращался к Мато под предлогом проведения военных расследований. Он не мог понять, как были использованы часы, которые она провела в палатке. Саламбо, по сути, ничего не сказала о Гиско; ибо, поскольку слова сами по себе обладали действенной силой, проклятия, если их донести до кого-либо, могли быть обращены против него; и она умолчала о своем желании совершить убийство, чтобы ее не обвинили в том, что она не поддалась ему. Она сказала, что шалишим выглядел разъяренным, что он много кричал, а потом заснул. Саламбо больше ничего не сказала, возможно, из-за стыда, или же потому, что из-за своей чрезвычайной простодушия не придала особого значения поцелуям солдата. Более того, все это пронеслось у нее в голове меланхолично и туманно, как воспоминание о гнетущем сне; и она не знала бы, каким образом и в каких словах выразить это.
  Однажды вечером, когда они стояли таким образом лицом к лицу друг с другом, вошел Таанах, выглядевший довольно испуганным. Старик с ребенком были там, во дворе, и пожелали увидеть Суффета.
  Гамилькар побледнел, а затем быстро ответил:
  “Пусть он поднимется!”
  Иддибал вошел, не падая ниц. Он держал за руку маленького мальчика, закутанного в плащ из козьей шерсти, и сразу же откинул капюшон, скрывавший его лицо.
  “ Вот он, хозяин! Возьмите его!
  Суффет и раб отошли в угол комнаты.
  Ребенок остался стоять в центре, выпрямившись, и взглядом, в котором читалось скорее внимание, чем удивление, он осмотрел потолок, мебель, жемчужные ожерелья, свисающие с пурпурных драпировок, и величественную девушку, склонившуюся к нему.
  Ему было, наверное, лет десять, и ростом он был не выше римского меча. Его вьющиеся волосы оттеняли припухлый лоб. Его глазные яблоки выглядели так, словно искали места. Ноздри его тонкого носа были широкими и трепетали, и во всей его фигуре чувствовалось непередаваемое великолепие тех, кому суждено совершить великие предприятия. Сбросив свой чрезвычайно тяжелый плащ, он остался одетым в рысью шкуру, которая была повязана у него на поясе, и решительно поставил свои маленькие босые ножки, все белые от пыли, на мостовую. Но он, без сомнения, догадался, что обсуждаются важные вопросы, потому что стоял неподвижно, заложив одну руку за спину, опустив подбородок и засунув палец в рот.
  Наконец Гамилькар знаком подозвал Саламбо и тихо сказал ей:
  “ Ты оставишь его при себе, ты понимаешь! Никто, даже принадлежащий к дому, не должен знать о его существовании!
  Затем, уже за дверью, он снова спросил Иддибала, уверен ли он, что их никто не заметил.
  “Нет! - сказал раб. - Улицы были пусты”.
  Когда война охватила все провинции, он опасался за сына своего хозяина. Затем, не зная, где его спрятать, он приплыл вдоль побережья на шлюпе, и в течение трех дней Иддибал лавировал в заливе и наблюдал за крепостными валами. Наконец, в тот вечер, когда окрестности Хамона казались пустынными, он быстро пересек ла-манш и причалил недалеко от арсенала, поскольку вход в гавань был свободен.
  Но вскоре варвары установили перед ним огромный плот, чтобы помешать карфагенянам выйти. Они снова возводили деревянные башни, и в то же время поднималась терраса.
  Внешние коммуникации были прерваны, и начался невыносимый голод.
  Осажденные убили всех собак, всех мулов, всех ослов, а затем пятнадцать слонов, которых привел суффет. Львы храма Молоха стали свирепыми, и иеродулы больше не осмеливались приближаться к ним. Сначала их кормили ранеными варварами; затем им бросили еще теплые трупы; они отказались от них, и все они умерли. Люди бродили в сумерках вдоль старых оград и собирали траву и цветы среди камней, чтобы сварить их в вине, поскольку вино было дешевле воды. Другие пробирались до аванпостов врага и проникали в палатки, чтобы украсть еду, и ошеломленные варвары иногда позволяли им вернуться. Наконец настал день, когда Древние решили зарезать лошадей Эшмуна в частном порядке. Это были священные животные, чьи гривы были перевязаны понтификами золотыми лентами и чье существование символизировало движение солнца — идею огня в ее самой возвышенной форме. Их плоть была разрезана на равные части и похоронена за алтарем. Затем каждый вечер Древние, совершая какой-нибудь акт благочестия, поднимались в храм и тайно угощались, и каждый уносил что-нибудь из-под туники для своих детей. В заброшенных кварталах, удаленных от стен, жители, чьи страдания были не столь велики, забаррикадировались из страха перед остальными.
  Камни, выпущенные из катапульт, и разрушительные работы, произведенные в целях обороны, привели к тому, что посреди улиц скопились груды развалин. В самые тихие моменты толпы людей внезапно устремлялись вперед с криками, и с вершины Акрополя пожары казались пурпурными тряпками, разбросанными по террасам и треплемыми ветром.
  Несмотря на все эти работы, три огромные катапульты не остановились. Их разрушения были необычайными: так, голова мужчины отскочила от фронтона Сисситии; женщина, которую держали взаперти на улице Кинисдо, была раздавлена мраморной глыбой, а ее ребенка отнесли вместе с кроватью на перекресток Чинасина, где было найдено покрывало.
  Самыми досадными были пули пращников. Они падали на крыши, и в сады, и посреди дворов, в то время как люди сидели за столом перед скудной трапезой, и их сердца наполнялись вздохами. На этих жестоких снарядах были выгравированы буквы, которые отпечатывались на плоти; на трупах можно было прочесть оскорбления, такие как “свинья”, “шакал”, “паразиты”, а иногда и шутки: “Поймай это!” или “Я вполне это заслужил!”
  Часть вала, тянувшаяся от угла гавани до высоты цистерн, была разрушена. Затем жители Малки оказались зажатыми между старой оградой Бирсы сзади и варварами спереди. Но было сделано достаточно, чтобы утолщить стену и сделать ее как можно выше, не беспокоясь о них; они были покинуты; все погибли; и хотя их все ненавидели, Гамилькар стал вызывать сильное отвращение.
  На следующий день он открыл ямы, в которых хранил запасы зерна, и его управляющие раздали его людям. Три дня они наедались до отвала.
  Однако их жажда становилась только нестерпимее, и они постоянно видели перед собой длинный каскад, образованный чистой падающей водой акведука. Тонкий пар, окруженный радугой, поднимался от его основания под лучами солнца, и небольшой ручей, извиваясь по равнине, впадал в залив.
  Гамилькар не уступал. Он рассчитывал на событие, на что-то решающее и экстраординарное.
  Его собственные рабы сорвали серебряные пластины с храма Мелькарта; из гавани вытащили четыре длинные лодки, доставили их с помощью кабестанов к подножию Маппалийского квартала, пробурили стену, обращенную к берегу, и они отправились к галлам, чтобы купить там наемников по любой цене. Тем не менее Гамилькар был огорчен своей неспособностью связаться с нумидийским царем, поскольку знал, что тот стоит за варварами и готов обрушиться на них. Но Нар Гавас, будучи слишком слаб, не собирался предпринимать никаких действий в одиночку; и суффет приказал поднять вал на двенадцать ладоней выше, все материалы из арсеналов сложить в Акрополе, а машины еще раз отремонтировать.
  Сухожилия, взятые из бычьих шей или подколенных сухожилий оленей, обычно использовались для поворота катапульт. Однако в Карфагене не было ни оленей, ни быков. Гамилькар попросил у древних волосы их жен; все пожертвовали ими, но количество оказалось недостаточным. В зданиях Сисситии находилось тысяча двести рабынь на выданье, предназначенных для проституции в Греции и Италии, и их волосы, ставшие эластичными благодаря использованию мазей, были удивительно хорошо приспособлены для использования в военных машинах. Но последующая потеря была бы слишком велика. Соответственно, было решено, что среди жен плебеев следует выбрать самые красивые волосы. Не заботясь о нуждах своей страны, они кричали от отчаяния, когда слуги Сотни пришли с ножницами, чтобы наложить на них руки.
  Варвары пришли в еще большее возбуждение. Вдалеке было видно, как они брали жир у мертвых, чтобы смазать свои машины, в то время как другие вытаскивали гвозди и сшивали их один к другому, чтобы сделать кирасы. Они разработали план установки в катапульты сосудов, наполненных змеями, которые принесли негры; глиняные горшки разбивались о каменные плиты, змеи бегали повсюду, казалось, размножались и, настолько многочисленными они были, естественным образом вытекали из стен. Тогда варвары, не удовлетворившись своим изобретением, усовершенствовали его; они разбрасывали всевозможную грязь, человеческие экскременты, куски падали, трупы. Чума повторилась. Зубы карфагенян выпадали у них изо рта, а десны обесцвечивались, как у верблюдов после слишком долгого путешествия.
  Машины были установлены на террасе, хотя последняя еще не везде достигала высоты крепостного вала. Перед двадцатью тремя башнями укрепления стояли еще двадцать три деревянные. Все толлены были снова оседланы, и в центре, немного дальше, появился грозный гелеполис Деметрия Полиоркета, который Спендий наконец восстановил. Пирамидальной формы, как александрийский фарос, он был высотой в сто тридцать локтей и шириной в двадцать три, с девятью этажами, уменьшающимися по мере приближения к вершине, и защищенный медными чешуйками; в них было множество дверей, и они были заполнены солдатами, а на верхней платформе стояла катапульта, по бокам от которой стояли две баллисты.
  Затем Гамилькар установил кресты для тех, кто должен был говорить о капитуляции, и даже женщины были объединены в бригады. Люди лежали на улицах и ждали, полные отчаяния.
  Затем однажды утром перед восходом солнца (это был седьмой день месяца Нисан) они услышали громкий крик, изданный всеми варварами одновременно; зазвучали трубы со свинцовыми трубами, и огромные пафлагонские рога взревели, как бычьи. Все встали и побежали к крепостному валу.
  У его основания ощетинился лес копий, пики и мечей. Он отскочил от стены, лестницы зацепились за них, и в промежутках между зубцами стены показались головы варваров.
  Балки, поддерживаемые длинными рядами людей, колотили в ворота; и, чтобы разрушить стену в тех местах, где не хватало террасы, наемники подходили сомкнутыми когортами, первая шеренга ползла, вторая сгибала ноги, а остальные последовательно поднимались до последнего, кто стоял прямо; в то время как в других местах, чтобы взобраться наверх, самые высокие продвигались впереди, а самые низкие - сзади, и все опирали свои щиты на шлемы левой рукой, соединяя их по краям так плотно, что их можно было принять за скопище больших солдат. черепахи. Снаряды скользили по этим наклонным массам.
  Карфагеняне сбрасывали жернова, песты, чаны, бочки, кровати - все, что могло служить тяжестью и могло сбить с ног. Некоторые наблюдали у амбразур с рыбацкими сетями, и когда варвар прибыл, он обнаружил, что запутался в сетях, и бился, как рыба. Они разрушили свои собственные зубчатые стены; части стены рухнули, подняв огромную пыль; и когда катапульты на террасе стреляли друг в друга, камни ударялись друг о друга и разлетались на тысячи осколков, осыпая сражающихся обильным дождем.
  Вскоре две толпы образовали единую большую цепь человеческих тел; она заполнила промежутки на террасе и, несколько ослабев на двух концах, постоянно раскачивалась, не продвигаясь вперед. Они вцепились друг в друга, распластавшись на земле, как борцы. Они давили друг друга. Женщины перегнулись через зубчатые стены и пронзительно закричали. Их оттащили за вуали, и белизна их внезапно обнаженных боков засияла в руках негров, когда последние вонзили в них свои кинжалы. Некоторые трупы не упали, будучи слишком сильно прижатыми толпой, и, поддерживаемые за плечи своими товарищами, несколько минут двигались совершенно прямо, с вытаращенными глазами. Некоторые, у кого дротиком были пронзены оба виска, мотали головами, как медведи. Рты, открытые для крика, оставались разинутыми; отрубленные руки летали по воздуху. Были нанесены могучие удары, о которых долго говорили выжившие.
  Тем временем с башен из дерева и камня посыпались стрелы. Толленосы быстро передвигались на своих длинных ярдах; и когда варвары разграбили старое кладбище аборигенов под Катакомбами, они швырнули надгробные плиты в карфагенян. Иногда тросы лопались под тяжестью слишком тяжелых корзин, и массы людей, все с поднятыми руками, падали с неба.
  До середины дня ветераны яростно атаковали "Тэйнию", чтобы проникнуть в гавань и уничтожить флот. Гамилькар велел разжечь костер из сырой соломы на крыше Хамона, и когда дым ослепил их, они отступили влево и подошли, чтобы усилить ужасный разгром, который наступал в Малкуа. Несколько синтагматов, состоящих из крепких мужчин, специально отобранных для этой цели, взломали трое ворот. Их сдерживали высокие барьеры, сделанные из досок, утыканых гвоздями, но четвертый поддался легко; они бегом перемахнули через него и скатились в яму, в которой были спрятаны силки. У юго-западных ворот Автарит и его люди разрушили вал, трещина в котором была заделана кирпичами. Земля позади поднималась, и они проворно взобрались на нее. Но на самом верху они обнаружили вторую стену, сложенную из камней и длинных балок, лежащих совершенно ровно и чередующихся, как квадраты на шахматной доске. Это была галльская мода, и суффет приспособил ее к требованиям ситуации; галлы воображали себя перед городом в своей собственной стране. Их атака была слабой, и они были отбиты.
  Вся окружная улица, от улицы Хамона до Зеленого рынка, теперь принадлежала варварам, и самниты добивали умирающих ударами кольев; или же, стоя одной ногой на стене, смотрели вниз на дымящиеся руины под ними и битву, которая снова начиналась вдалеке.
  Пращники, которые были распределены по тылам, все еще стреляли. Но пружины акарнанских пращей сломались от использования, и многие бросали камни рукой, как пастухи; остальные метали свинцовые пули рукоятью кнута. Зарксас, плечи которого были покрыты длинными черными волосами, ходил повсюду и вел за собой варваров. На бедрах у него висели две сумки; он постоянно засовывал в них левую руку, в то время как правая вращалась, как колесо колесницы.
  Мато сначала воздерживался от сражения, чтобы лучше командовать всеми варварами сразу. Его видели на берегу залива с наемниками, возле лагуны с нумидийцами и на берегах озера среди негров, а из задней части равнины он гнал вперед массы солдат, которые непрерывно наступали на крепостные валы. Мало-помалу он приблизился; запах крови, вид побоища и шум клэрионов наконец заставили его сердце подпрыгнуть. Затем он вернулся в свою палатку и, сбросив кирасу, надел львиную шкуру, как более удобную для боя. Морда располагалась у него на голове, обрамляя лицо кольцом из клыков; две передние лапы были скрещены на груди, а когти задних опускались ниже колен.
  Он не снял с пояса своего крепкого пояса, на котором поблескивал обоюдоострый топор, и, сжимая в обеих руках свой огромный меч, стремительно ринулся в пролом. Подобно секатору, срезающему ивовые ветки и пытающемуся срезать как можно больше, чтобы заработать как можно больше денег, он маршировал, выкашивая карфагенян вокруг себя. Тех, кто пытался схватить его с фланга, он сбивал с ног ударами рукояти; когда они нападали на него спереди, он пронзал их насквозь; если они убегали, он рубил их на куски. Двое мужчин прыгнули ему на спину; он отскочил назад, налетев на ворота, и сокрушил их. Его меч опустился и поднялся. Он задрожал, ударившись об угол стены. Затем он взял свой тяжелый топор и разрубил карфагенян спереди и сзади, как стадо овец. Они рассеивались все больше и больше, и он остался совсем один, когда добрался до второго ограждения у подножия Акрополя. Материалы, сброшенные с вершины, загромождали ступени и были навалены выше стены. Мато повернулся среди руин, чтобы позвать своих товарищей.
  Он увидел, что их гербы разбросаны по толпе; они тонули, и их носители были близки к гибели; он бросился к ним; затем огромный венок из красных перьев сомкнулся, и вскоре они присоединились к нему и окружили его. Но огромная толпа выходила из боковых улиц. Его схватили за бедра, подняли и вынесли за крепостной вал на то место, где терраса была высокой.
  Мато выкрикнул команду, и все щиты опустились на шлемы; он вскочил на них, чтобы где-нибудь зацепиться и вернуться в Карфаген; и, размахивая своим ужасным топором, пробежал по щитам, которые напоминали бронзовые волны, подобно морскому богу с занесенным трезубцем над своими волнами.
  Однако по краю вала шел человек в белом одеянии, бесстрастный и безразличный к смерти, которая окружала его. Иногда он поднимал правую руку над глазами, чтобы узнать кого-нибудь. Мато случайно проходил под ним. Внезапно его глазные яблоки вспыхнули, мертвенно-бледное лицо сморщилось; и, подняв обе свои худые руки, он выкрикнул в его адрес оскорбления.
  Мато этого не слышал, но он почувствовал такой яростный и жестокий взгляд, проникший в его сердце, что у него вырвался рев. Он метнул в него свой длинный топор; несколько человек бросились на Шахабарима; и Мато, не видя его больше, в изнеможении отступил.
  Ужасный скрип приближался, смешиваясь с ритмом хриплых голосов, поющих вместе.
  Это был великий гелеполис, окруженный толпой солдат. Они тащили его обеими руками, тащили веревками и толкали плечами, потому что склон, поднимающийся с равнины на террасу, хотя и был чрезвычайно пологим, оказался непригодным для машин такого огромного веса. Однако у него было восемь колес, окованных железом, и так оно медленно продвигалось с самого утра, словно гора, поднятая на другую. Затем из его основания появился огромный таран. Двери по трем фасадам, обращенным к городу, рухнули, и внутри, подобно железным колоннам, появились солдаты в кирасах. Можно было видеть, как некоторые поднимались и спускались по двум лестницам, пересекавшим этажи. Некоторые ждали, чтобы выскочить наружу, как только створки дверей коснутся стен; в середине верхней платформы вращались стволы баллист и опускалась большая балка катапульты.
  Гамилькар в этот момент стоял во весь рост на крыше Мелькарта. Он рассчитал, что она направится прямо на него, к самому неуязвимому месту в стене, которое именно по этой причине было лишено часовых. Его рабы в течение долгого времени приносили кожаные бутылки по круглому проходу, где они обмазали глиной две поперечные перегородки, образующие нечто вроде бассейна. Вода незаметно текла по террасе, и, как ни странно, это, казалось, не вызывало у Гамилькара никакого беспокойства.
  Но когда гелеполис был на расстоянии тридцати шагов, он приказал перекрыть улицы между домами досками от цистерн до вала; и вереница людей передавала из рук в руки шлемы и амфоры, которые постоянно опорожнялись. Карфагеняне, однако, возмутились такой тратой воды. Таран разрушал стену, как вдруг из расколотых камней забил фонтан. Затем величественная бронзовая громада высотой в девять этажей, вмещавшая более трех тысяч солдат и участвовавшая в боях, начала мягко раскачиваться, как корабль. В самом деле, вода, проникшая на террасу, разрушила дорожку перед ней; колеса машины увязли в грязи; голова Спендия с раздутыми щеками, дующего на корнет из слоновой кости, показалась между кожаными занавесками на первом этаже. Огромная машина, словно конвульсивно переворачиваясь, продвинулась вперед шагов на десять; но почва размягчалась все больше и больше, грязь добралась до осей, и гелеполис остановился, страшно накренившись набок. Катапульта подкатилась к краю платформы и, увлекаемая весом своей балки, упала, разрушив нижние этажи под собой. Солдаты, стоявшие на дверях, соскользнули в пропасть или же ухватились за концы длинных балок и своим весом увеличили наклон гелеполиса, который со скрипом разваливался на части во всех своих сочленениях.
  Другие варвары бросились им на помощь, сбившись в плотную толпу. Карфагеняне спустились с вала и, напав на них с тыла, не спеша перебили. Но колесницы, снабженные серпами, ускорились и поскакали по окраинам толпы. Последний снова взобрался на стену; наступила ночь, и варвары постепенно отступили.
  Теперь на равнине не было видно ничего, кроме какой-то совершенно черной, копошащейся массы, которая простиралась от голубоватого залива до чисто белой лагуны; а озеро, в которое стекали потоки крови, простиралось еще дальше, как огромный пурпурный бассейн.
  Терраса теперь была так завалена трупами, что казалось, будто она была построена из человеческих тел. В центре возвышался гелеполис, покрытый броней, и время от времени от него отваливались огромные обломки, как камни от рушащейся пирамиды. На стенах можно было различить широкие следы, оставленные потоками свинца. Тут и там горели разрушенные деревянные башни, и дома смутно проступали, как сцены разрушенного амфитеатра. Поднимались тяжелые клубы дыма, а вместе с ними рассыпались искры, которые терялись в темном небе.
  Однако карфагеняне, измученные жаждой, бросились к цистернам. Они взломали двери. Внизу простиралось илистое болото.
  Что же теперь делать? Кроме того, варваров было бесчисленное множество, и когда их усталость пройдет, они начнут все сначала.
  Люди совещались всю ночь, собравшись группами на углах улиц. Одни говорили, что им следует отослать женщин, больных и стариков; другие предлагали покинуть город и основать колонию далеко отсюда. Но судов не хватало, и когда взошло солнце, никакого решения принято не было.
  В тот день боев не было, все были слишком измотаны. Спящие выглядели как трупы.
  Тогда карфагеняне, размышляя о причине своих бедствий, вспомнили, что они не отправили в Финикию ежегодное подношение, причитающееся тирийскому Мелькарту, и великий ужас охватил их. Боги были возмущены Республикой и, без сомнения, собирались осуществить свою месть.
  Их считали жестокими хозяевами, которых умиротворяли мольбами и позволяли подкупать себя подарками. Все они были ничтожны по сравнению с Молохом-Пожирателем. Существование, сама плоть человека принадлежала ему; и поэтому, чтобы сохранить ее, карфагеняне обычно приносили ему в жертву часть ее, что успокаивало его ярость. Детям прижигали лоб или затылок шерстяными фитилями; и поскольку этот способ ублажения Ваала приносил жрецам много денег, они не преминули порекомендовать его как более легкий и приятный.
  Однако на этот раз на карту была поставлена сама Республика. Но поскольку каждая выгода должна быть оплачена каким-то убытком, и поскольку каждая сделка регулировалась в соответствии с потребностями более слабых и требованиями более сильных, для бога не было достаточно большой боли, поскольку он наслаждался тем, что имело самое ужасное описание, и теперь все были в его власти. Соответственно, он должен быть полностью удовлетворен. Прецеденты показали, что таким образом бич исчезнет. Более того, считалось, что сожжение на огне очистит Карфаген. Свирепость народа была предрасположена к этому. Выбор тоже должен пасть исключительно на семьи великих.
  Собрались древние. Заседание было долгим. На него пришел Ганнон. Поскольку теперь он не мог сидеть, он остался лежать возле двери, наполовину скрытый бахромой высокого гобелена; и когда первосвященник Молоха спросил их, согласятся ли они отдать своих детей, его голос внезапно вырвался из тени, подобно реву гения в глубинах пещеры. Он сказал, что сожалеет о том, что у него нет своей крови, которую он мог бы отдать; и он пристально посмотрел на Гамилькара, который стоял перед ним в другом конце зала. Суффет был настолько смущен этим взглядом, что опустил глаза. Все поочередно склонили головы в знак одобрения; и в соответствии с обрядами он должен был ответить верховному жрецу: “Да, да будет так”. Тогда древние постановили о жертвоприношении традиционной околичностью, потому что есть вещи, о которых говорить труднее, чем выполнять.
  Об этом решении почти сразу стало известно в Карфагене, и раздались стенания. Повсюду были слышны крики женщин; их мужья утешали их или осыпали упреками.
  Но три часа спустя разнеслась необычайная весть: суффет обнаружил источники у подножия утеса. К месту происшествия устремились все. В ямках, вырытых в песке, виднелась вода, а некоторые уже лежали ничком на земле и пили.
  Гамилькар и сам не знал, было ли это по воле богов или благодаря смутному воспоминанию об откровении, которое когда-то сделал ему отец; но, покинув Древних, он спустился на берег и начал копать гравий вместе со своими рабами.
  Он дал одежду, обувь и вино. Он отдал все остальное зерно, которое хранил при себе. Он даже позволил толпе войти в свой дворец и открыл кухни, кладовые и все комнаты, за исключением одной Саламбо. Он объявил, что прибывают шесть тысяч галльских наемников и что царь Македонии посылает солдат.
  Но на второй день источники иссякли, а вечером третьего они полностью пересохли. Затем указ Древних передавался повсюду из уст в уста, и жрецы Молоха приступили к своей работе.
  В домах появлялись люди в черных одеждах. Во многих случаях владельцы бросали их под предлогом какого-нибудь дела или какого-нибудь лакомства, которое они собирались купить; и приходили слуги Молоха и забирали детей. Другие сами по глупости отдавали их. Затем их приводили в храм Танит, где жрицам было поручено развлекать их и поддерживать до торжественного дня.
  Они внезапно навестили Гамилькара и нашли его в его садах.
  “Барса! мы пришли за тем, о ком ты знаешь, — за твоим сыном!” Они добавили, что несколько человек встретили его однажды вечером предыдущей луны в центре района Маппалиан, которого вел старик.
  Сначала он как будто задохнулся. Но, быстро поняв, что любое возражение будет напрасным, Гамилькар поклонился и провел их в торговый дом. Несколько рабов, подбежавших по знаку, стояли на страже вокруг него.
  Он вошел в комнату Саламбо в состоянии растерянности. Он схватил Ганнибала одной рукой, другой схватил шнурок от свисающей одежды, связал ему ноги и руки, засунул конец ему в рот, чтобы получился кляп, и спрятал его под подстилкой из бычьих шкур, позволив просторному покрывалу упасть на землю.
  Потом он ходил справа налево, поднимал руки, поворачивался на месте, кусал губы. Затем он замер с вытаращенными веками и тяжело дышал, как будто вот-вот умрет.
  Но он трижды хлопнул в ладоши. Появился Гидденем.
  “Послушай! ” сказал он. - Пойди и возьми из числа рабов мальчика восьми-девяти лет, с черными волосами и припухлым лбом! Приведи его сюда! поторопись!”
  Вскоре Гидденем снова вошел, ведя за собой маленького мальчика.
  Это был несчастный ребенок, одновременно худой и обрюзгший; его кожа выглядела сероватой, как зараженная тряпка, свисающая с боков; голова была втянута в плечи, и тыльной стороной ладони он тер глаза, в которых сидели мухи.
  Как его вообще можно было спутать с Ганнибалом! и не было времени выбирать другого. Гамилькар посмотрел на Гидденема; ему захотелось придушить его.
  - Прочь! - крикнул он, и повелитель рабов убежал.
  Таким образом, несчастье, которого он так долго боялся, пришло, и, прилагая невероятные усилия, он пытался выяснить, нет ли какого-нибудь способа, какого-нибудь средства избежать его.
  Абдалоним внезапно заговорил из-за двери. Требовали Суффета. Слуги Молоха теряли терпение.
  Гамилькар подавил крик, как будто его обожгло раскаленным железом, и снова принялся расхаживать по комнате, как обезумевший. Затем он присел у балюстрады и, упершись локтями в колени, уткнулся лбом в сжатые кулаки.
  В порфировом бассейне все еще оставалось немного чистой воды для омовений Саламбо. Несмотря на свое отвращение и всю свою гордыню, Суффет окунул в нее ребенка и, как работорговец, начал мыть его и натирать стригилами и красной землей. Затем он взял два пурпурных квадрата из стоявших на стене коробочек, положил один себе на грудь, а другой на спину и соединил их на ключицах двумя бриллиантовыми застежками. Он надушил его голову духами, повесил ему на шею ожерелье из электрума и надел сандалии с жемчужными каблуками - сандалии, принадлежавшие его собственной дочери! Но он топнул ногой от стыда и досады; Саламбо, которая помогала ему, была так же бледна, как и он. Ребенок, ослепленный таким великолепием, улыбнулся и, даже осмелев, начал хлопать в ладоши и прыгать, когда Гамилькар увел его.
  Он крепко держал его за руку, как будто боялся потерять, и ребенок, которому было больно, немного поплакал, когда бежал рядом с ним.
  Когда на одном уровне с эргастулом, под пальмой, раздался голос, скорбный и умоляющий. Он прошептал: “Учитель! о! учитель!”
  Гамилькар обернулся и увидел рядом с собой человека жалкой наружности, одного из тех негодяев, которые вели бессистемное существование в доме.
  - Чего ты хочешь? - спросил Суффет.
  Раб, который ужасно дрожал, пробормотал, заикаясь:
  - Я его отец! - воскликнул
  Гамилькар пошел дальше; другой последовал за ним, ссутулившись, согнув окорока и выставив вперед голову. Лицо его было искажено невыразимой мукой, и он задыхался от сдерживаемых рыданий, так ему хотелось немедленно расспросить его и крикнуть: “Пощади!”
  Наконец он отважился слегка коснуться его локтя пальцем.
  “ Ты собираешься—? У него не было сил закончить, и Гамилькар остановился, пораженный таким горем.
  Он никогда не думал — настолько огромной была пропасть, отделяющая их друг от друга, — что между ними может быть что-то общее. Это даже казалось ему своего рода оскорблением, посягательством на его собственные привилегии. Он ответил взглядом, более холодным и тяжелым, чем топор палача; раб потерял сознание и упал в пыль к его ногам. Гамилькар перешагнул через него.
  Трое мужчин в черных одеждах ждали в большом зале, прислонившись к каменному диску. Он немедленно разорвал на себе одежду и покатился по мостовой, издавая пронзительные крики.
  “ Ах! бедный маленький Ганнибал! О! сын мой! мое утешение! моя надежда! моя жизнь! Убей и меня! забери меня отсюда! Горе! Горе! Он царапал себе лицо ногтями, рвал на себе волосы и визжал, как женщины, которые причитают на похоронах. “Тогда уведите его! мои страдания слишком велики! убирайся! убей меня, как он! Слуги Молоха были поражены, что великий Гамилькар оказался таким слабодушным. Они были почти тронуты этим.
  Послышался топот босых ног, прерывистый хрип в горле, похожий на дыхание мчащегося дикого зверя, и на пороге третьей галереи, между горшками из слоновой кости, появился человек, бледный, ужасный, с раскинутыми руками; он воскликнул:
  “Дитя мое!”
  Гамилькар одним прыжком бросился на раба и, закрыв ему рот рукой, воскликнул еще громче:
  “ Это старик вырастил его! он называет его ‘мое дитя"! это сведет его с ума! хватит! хватит! И, оттолкнув трех священников и их жертву, он вышел вместе с ними и сильным пинком захлопнул за собой дверь.
  Гамилькар несколько минут напрягал слух в постоянном страхе увидеть их возвращение. Тогда он подумал о том, чтобы избавиться от раба, чтобы быть совершенно уверенным, что тот ничего не увидит; но опасность не исчезла полностью, и, если боги будут разгневаны смертью этого человека, это может обернуться против его сына. Затем, изменив свое намерение, он прислал ему с Таанахом самое лучшее из своей кухни — четвертинку козлятины, фасоль и консервированные гранаты. Раб, который долгое время ничего не ел, бросился к ним; его слезы капали на тарелки.
  Наконец Гамилькар вернулся в Саламбо и развязал веревки Ганнибала. Ребенок в ярости укусил себя за руку до крови. Он оттолкнул его лаской.
  Чтобы заставить его молчать, Саламбо попыталась напугать его Ламией, киренийской людоедкой.
  “ Но где она? - спросил он.
  Ему сказали, что бандиты придут, чтобы посадить его в тюрьму. “Пусть они придут, - ответил он, - и я убью их!”
  Тогда Гамилькар рассказал ему ужасную правду. Но он впал в ярость по отношению к своему отцу, утверждая, что тот вполне способен уничтожить весь народ, поскольку он был хозяином Карфагена.
  Наконец, измученный своими усилиями и гневом, он погрузился в дикий сон. Он говорил во сне, прислонившись спиной к алой подушке; голова его была слегка откинута назад, а маленькая ручка, вытянутая вдоль тела, лежала совершенно прямо в повелительной позе.
  Когда стемнело, Гамилькар осторожно поднял его и без факела спустился по камбузной лестнице. Проходя через торговый дом, он прихватил корзину винограда и кувшин чистой воды; ребенок проснулся перед статуей Алетес в хранилище драгоценных камней и улыбнулся — как и тот, другой, — на руке своего отца при виде окружавших его ярких огней.
  Гамилькар был совершенно уверен, что у него нельзя отнять сына. Это было труднодоступное место, сообщавшееся с пляжем подземным ходом, который знал только он один, и, оглядевшись по сторонам, он набрал полную грудь воздуха. Затем он усадил его на табурет рядом с несколькими золотыми щитами. В настоящее время никто не мог его видеть; ему больше не нужно было наблюдать; и он успокоил свои чувства. Подобно матери, нашедшей своего потерявшегося первенца, он бросился к сыну; он прижал его к груди, он смеялся и плакал одновременно, он называл его самыми нежными именами и покрывал поцелуями; маленький Ганнибал был напуган этой ужасной нежностью и теперь молчал.
  Гамилькар вернулся бесшумными шагами, ощупывая стены вокруг себя, и вошел в большой зал, куда лунный свет проникал через одно из отверстий в куполе; в центре спал после трапезы раб, растянувшись во весь рост на мраморном полу. Он посмотрел на него и проникся чем-то вроде жалости. Кончиком котурна он подтолкнул ковер под голову. Затем он поднял глаза и посмотрел на Танит, чей тонкий полумесяц сиял в небе, и почувствовал себя сильнее ваалов и преисполнился презрения к ним.
  Приготовления к жертвоприношению уже начались.
  Часть стены в храме Молоха была обрушена для того, чтобы вытащить медного бога, не прикасаясь к пеплу алтаря. Затем, как только появилось солнце, иеродулы направили его к площади Хамон.
  Он двигался назад, скользя по цилиндрам; его плечи перекрывали стены. Как только карфагеняне заметили это на расстоянии, они быстро обратились в бегство, ибо на Ваала можно было смотреть безнаказанно только тогда, когда он проявлял свой гнев.
  По улицам распространился ароматический запах. Все храмы только что открылись одновременно, и из них появились дарохранительницы, которые несли на колесницах или на носилках понтифики. По углам их покачивались огромные перья, а из их тонких верхушек, заканчивавшихся шарами из хрусталя, золота, серебра или меди, исходили лучи.
  Это были ханаанские баалим, ответвления верховного Баала, которые возвращались к своему первоначальному делу, чтобы смириться перед его могуществом и уничтожить себя в его великолепии.
  Павильон Мелькарта, выкрашенный в нежно-фиолетовый цвет, освещала нефтяная вспышка; в павильоне Хамона, выкрашенном в гиацинтовый цвет, возвышался фаллос из слоновой кости, окаймленный кольцом драгоценных камней; между занавесями Эшмуна, голубыми, как эфир, спящий питон образовывал хвостом круг, а боги патеков, которых держали на руках их жрецы, были похожи на огромных младенцев в пеленах, их пятки касались земли.
  Затем появились все низшие формы Божества: Баал-Самин, бог небесного пространства; Баал-Пеор, бог священных гор; Баал-Зевуб, бог разложения, а также представители соседних стран и родственных рас: Иарбал из Ливии, Адрамелех из Халдеи, Киджун сирийцев; Дерсето с лицом девственницы ползла на плавниках, а труп Таммуз тащили в середине катафалка среди факелов и камней. копна волос. Чтобы подчинить королей небесного свода Солнцу и не допустить, чтобы их особое влияние беспокоило его, на концах длинных шестов были укреплены металлические звезды разных цветов; и все они были там, от темного Небло, гения Меркурия, до отвратительной Раав, которая является созвездием Крокодила. Аббадиры, камни, упавшие с Луны, вращались на серебряных нитях; жрецы Цереры носили в корзинах маленькие хлебцы, изображавшие женские формы; другие приносили свои фетиши и амулеты; вновь появлялись забытые идолы, в то время как мистические символы были сняты с самих кораблей, как будто Карфаген хотел полностью сосредоточиться на одной мысли о смерти и запустении.
  Перед каждой скинией мужчина держал на голове большую вазу с курящимися благовониями. Тут и там парили облака, и среди густых паров можно было различить драпировки, подвески и вышивку священных павильонов. Они продвигались медленно из-за своего огромного веса. Иногда оси на улицах становились ненадежными; тогда благочестивые люди пользовались случаем прикоснуться к ваалам своими одеждами, которые они впоследствии сохраняли как святыни.
  Бронзовая статуя продолжала продвигаться к площади Хамон. Богатые, держа в руках скипетры с изумрудными шариками, поднимались со дна Мегары; древние, с диадемами на головах, собрались в Кинисдо, а распорядители финансов, губернаторы провинций, моряки и многочисленная толпа, занятая на похоронах, все со знаками отличия своих магистратур или инструментами своего призвания, направлялись к дарохранительницам, которые спускались с Акрополя между коллегиями понтификов.
  Из уважения к Молоху они украсили себя самыми великолепными драгоценностями. Бриллианты сверкали на их черных одеждах; но кольца были слишком велики и спадали с их исхудалых рук, — и не могло быть ничего более скорбного, чем эта безмолвная толпа, где серьги стучали по бледным лицам, а золотые диадемы обвивали брови, сведенные в суровом отчаянии.
  Наконец Ваал появился точно в центре площади. Его понтифики устроили ограду из решеток, чтобы отгородиться от толпы, и оставались вокруг него у его ног.
  Жрецы Хамона в рыжевато-коричневых шерстяных одеждах выстроились в шеренгу перед своим храмом под колоннами портика; жрецы Эшмуна в льняных накидках с ожерельями из голов кукуф и остроконечными тиарами расположились на ступенях Акрополя; жрецы Мелькарта в фиолетовых туниках заняли западную сторону; жрецы Аббадиров, повязанные повязками из фригийских тканей, расположились на востоке, а южнее - некроманты, все покрытые татуировками. , а крикуны в залатанных плащах были прислужниками богов-патеков и идонимов, которые клали в рот кость мертвеца, чтобы узнать будущее. Жрецы Цереры, одетые в синие одежды, предусмотрительно остановились на улице Сатеб и вполголоса читали тезоименитство на мегарском диалекте.
  Время от времени появлялись вереницы мужчин, совершенно обнаженных, с раскинутыми руками, и все держали друг друга за плечи. Из глубины их грудей вырывались хриплые, пещерные интонации; их глаза, устремленные на колосса, блестели сквозь пыль, и они раскачивали свои тела одновременно и на равном расстоянии, как будто все они были охвачены единым движением. Они были настолько взбешены, что, чтобы восстановить порядок, иеродулы ударами палки заставили их лечь плашмя на землю, прислонив лица к медной решетке.
  Затем из глубины площади вышел человек в белом халате. Он медленно пробрался сквозь толпу, и люди узнали жреца Танита — верховного жреца Шахабарима. Поднялись крики, ибо тирания мужского начала царила в тот день во всех сознаниях, и богиня была фактически настолько полностью забыта, что отсутствие ее понтификов не было замечено. Но изумление возросло, когда увидели, как он открывает одну из дверей шпалерной, предназначенной для тех, кто намеревался приносить жертвы. То, что он только что совершил, было оскорблением их бога, думали жрецы Молоха, и они нетерпеливыми жестами пытались дать ему отпор. Питавшиеся мясом голокаустов, одетые в пурпур, как короли, и в трехъярусных коронах, они презирали бледного евнуха, ослабевшего от его мацерации, и злобный смех сотрясал их черные бороды, которые обнажались на их груди под солнцем.
  Шахабарим пошел дальше, ничего не ответив, и, неторопливо обойдя всю ограду, добрался до ног колосса; затем, протянув обе руки, он прикоснулся к нему с обеих сторон, что было торжественной формой поклонения. Долгое время Раббет мучил его, и в отчаянии, а может быть, из-за отсутствия бога, который полностью удовлетворял бы его представлениям, он, наконец, остановился на этом.
  Толпа, напуганная этим актом отступничества, издала протяжный ропот. Чувствовалось, что последние узы, связывавшие их души с милосердным божеством, рвутся.
  Но из-за своего увечья Шахабарим не мог принимать участия в культе Ваала. Люди в красных плащах не пустили его за ограду; затем, оказавшись снаружи, он обошел поочередно все колледжи, и священник, отныне лишенный бога, растворился в толпе. Она рассеялась при его приближении.
  Тем временем между ног колосса горел костер из алоэ, кедра и лавра. Кончики его длинных крыльев окунулись в пламя; мазь, которой его натирали, потекла, как пот, по его бронзовым конечностям. Вокруг круглой каменной плиты, на которой стояли его ноги, дети, закутанные в черные вуали, образовали неподвижный круг; и его непомерно длинные руки протянулись к ним ладонями, как будто хотели схватить корону, которую они образовали, и вознести ее к небу.
  Богатые, старики, женщины, вся толпа толпилась позади священников и на террасах домов. Большие нарисованные звезды больше не вращались; дарохранительницы стояли на земле, и дым от кадилниц поднимался перпендикулярно, расправляя свои голубоватые ветви в лазури, как гигантские деревья.
  Многие упали в обморок; другие стали инертными и окаменели в своем экстазе. Бесконечная мука давила на груди зрителей. Последние крики затихли один за другим, и жители Карфагена стояли, затаив дыхание, поглощенные охватившим их ужасом.
  Наконец верховный жрец Молоха просунул левую руку под покрывала детей, сорвал прядь волос с их лбов и бросил в огонь. Затем люди в красных плащах запели священный гимн:
  “Почтение тебе, Солнце! царь двух зон, самозарождающийся Создатель, Отец и Мать, Отец и Сын, Бог и Богиня, Богиня и Богиня!” И их голоса потонули во взрыве инструментов, звучавших одновременно, чтобы заглушить крики жертв. Восьмиструнные схиминиты, кинноры, у которых было десять струн, и небалы, у которых было двенадцать, скрипели, свистели и гремели. Огромные кожаные сумки, ощетинившиеся трубами, издавали пронзительный лязгающий звук; табурины, в которые игроки били изо всех сил, оглашались тяжелыми, быстрыми ударами; и, несмотря на ярость кларнетов, сальсалимы щелкали, как крылья кузнечиков.
  Иеродулы длинным крюком открыли семиэтажные отсеки на теле Ваала. В самый верхний они положили муку, во вторую - двух горлиц, в третий - обезьяну, в четвертый - барана, в пятый - овцу, а поскольку для шестого вола не хватало, в него бросили рыжевато-коричневую шкуру, взятую из святилища. Седьмое купе по-прежнему зияло пустотой.
  Прежде чем что-либо предпринимать, неплохо было бы испытать оружие бога. Тонкие цепочки тянулись от его пальцев к плечам и спадали сзади, где мужчины, потянув за них, заставляли обе руки подняться на уровень локтей и прижаться вплотную к животу; их перемещали несколько раз подряд небольшими резкими толчками. Затем приборы смолкли. Огонь взревел.
  Первосвященники Молоха расхаживали по огромным каменным плитам, оглядывая толпу.
  Необходима была индивидуальная жертва, совершенно добровольное жертвоприношение, которое, как считалось, увлекало за собой остальных. Но до сих пор никто не появлялся, и семь проходов, ведущих от барьеров к колоссу, были совершенно пусты. Затем священники, чтобы ободрить людей, сорвали с их поясов повязки и нанесли им порезы на лицах. Преданных, которые были распростерты на земле снаружи, завели внутрь ограды. Им бросили связку ужасных железок, и каждый выбрал себе пытку по-своему. Они вонзали плевки им между грудей; они рассекали им щеки; они надевали им на головы терновые венцы; затем они переплели их руки вместе и окружили детей еще одним большим кругом, который поочередно расширялся и сжимался. Они добрались до балюстрады, снова откинулись назад, а затем начали снова, привлекая к себе толпу головокружительностью своего движения, сопровождаемого кровью и криками.
  Постепенно люди подходили к концу коридоров; они бросали в пламя жемчуга, золотые вазы, кубки, факелы - все свои богатства; приношения становились все многочисленнее и великолепнее. Наконец какой-то пошатывающийся человек, бледный и омерзительный от ужаса, толкнул вперед ребенка; затем между руками колосса показалась маленькая черная масса, которая нырнула в темный проем. Священники склонились над краем огромной каменной плиты, и зазвучала новая песня, прославляющая радость смерти и нового рождения в вечности.
  Дети медленно поднимались, и когда дым поднимался высокими вихрями, издали казалось, что они исчезают в облаке. Никто не пошевелился. Их запястья и лодыжки были связаны, а темная драпировка не позволяла им ничего разглядеть и быть узнанными.
  Гамилькар, одетый в красный плащ, как жрецы Молоха, стоял рядом с Ваалом, выпрямившись перед большим пальцем его правой ноги. Когда принесли четырнадцатого ребенка, все могли видеть, как он сделал широкий жест ужаса. Но вскоре он принял прежнюю позу, скрестил руки и уставился в землю. Верховный понтифик стоял по другую сторону статуи так же неподвижно, как и он сам. Его голова, отягощенная ассирийской митрой, была склонена, и он смотрел на золотую пластину у себя на груди; она была усыпана фатидными камнями, и пламя, отражаясь в ней, образовывало радужные блики. Он побледнел и встревожился. Гамилькар нахмурился, и они оба оказались так близко к погребальному костру, что, поднимаясь, время от времени задевали его подолами своих плащей.
  Бронзовые руки заработали быстрее. Они больше не останавливались. Каждый раз, когда в них помещали ребенка, жрецы Молоха простирали к нему руки, чтобы возложить на него вину за преступления народа, крича: “Это не люди, а волы!” и толпа вокруг повторяла: “Волы! волы!” Набожный воскликнул: “Господи! ешь!” и жрецы Прозерпины, подчинившись с помощью террора нуждам Карфагена, пробормотали элевсинскую формулу: “Пролей дождь! произведи!”
  Жертвы, едва оказавшись на краю отверстия, исчезали, как капли воды на раскаленной плите, и белый дым поднимался на фоне ярко-алого цвета.
  Тем не менее, аппетит бога не был утолен. Он всегда желал большего. Чтобы снабдить его большим запасом, жертвы были навалены ему на руки большой цепью, которая удерживала их на месте. Некоторые набожные люди вначале хотели сосчитать их, чтобы посмотреть, соответствует ли их количество дням солнечного года; но были принесены другие, и различить их было невозможно в головокружительном движении ужасных рук. Это продолжалось долгое, неопределенное время, до самого вечера. Затем перегородки внутри приобрели более темный оттенок, и стало видно горящую плоть. Некоторые даже верили, что могут различать волосы, конечности и целые тела.
  Наступила ночь; над Ваалом сгустились тучи. Погребальный костер, в котором теперь не горело пламя, образовывал пирамиду из углей высотой ему до колен; совершенно красный, как гигант, залитый кровью, он выглядел, запрокинув голову, так, словно шатался под тяжестью своего опьянения.
  По мере того, как священники спешили, неистовство народа возрастало; по мере того, как число жертв уменьшалось, одни умоляли пощадить их, другие, которых было еще больше, нуждались в этом. Стены, обремененные людьми, казалось, рушились под воплями ужаса и мистического сладострастия. Затем в проходы вошли верующие, волоча за собой своих детей, которые цеплялись за них; они избили их, чтобы заставить отпустить, и передали людям в красном. Музыканты иногда останавливались из-за усталости; тогда можно было услышать крики матерей и шуршание жира, падающего на угли. Любители белены ползали на четвереньках вокруг колосса, рыча, как тигры; идонимы проповедовали, приверженцы пели раздвоенными губами; шпалеры были сломаны, все желали принять участие в жертвоприношении; а отцы, чьи дети умерли раньше, бросали в огонь свои фигурки, свои игрушки, свои законсервированные кости. Те, у кого были ножи, бросились на остальных. Они зарезали друг друга. Иеродулы собрали упавший пепел с края каменной плиты в бронзовые веера и подбросили его в воздух, чтобы жертвоприношение могло быть развеяно над городом и даже над областью звезд.
  Громкий шум и яркий свет привлекли варваров к подножию стен; они прижались к обломкам гелеполиса, чтобы лучше видеть, и смотрели, открыв рты от ужаса.
  OceanofPDF.com
  Глава XIV
   УДАР ТОПОРОМ
  Содержание
  Не успели карфагеняне вернуться в свои дома, как тучи сгустились еще гуще; те, кто поднимал головы в сторону колосса, чувствовали, как крупные капли падают им на лоб, и начался дождь.
  Дождь лил всю ночь обильно, потоками; гремел гром; это был голос Молоха; он победил Танит; и она, теперь оплодотворенная, раскрыла свою необъятную грудь в небесных высях. Иногда ее можно было увидеть ясным и светящимся пятном, растянувшимся на подушках облаков; и тогда темнота снова сгущалась, как будто она все еще была слишком утомлена и хотела снова уснуть; карфагеняне, все верившие, что воду приносит луна, кричали, чтобы облегчить ее роды.
  Дождь барабанил по террасам и переливался через них, образуя озера во дворах, каскады на лестницах и водовороты на углах улиц. Он лился теплыми тяжелыми массами и стремительными потоками; большие пенистые струи били из углов всех зданий; и казалось, что на стенах тускло висят белесые полотнища, а вымытые крыши храмов чернеют в отблесках молний. Тысячи тропинок низвергались с Акрополя; дома внезапно расступались, и маленькие балки, штукатурка, мусор и мебель неслись потоками, которые безудержно текли по мостовой.
  Амфоры, кувшины и холсты были выставлены за двери; но факелы были погашены; из погребальной кучи Ваала были извлечены головни, и карфагеняне запрокинули шеи и открыли рты, чтобы напиться. Другие стояли у грязных прудов, погружали в них руки по самые подмышки и так обильно наполняли себя водой, что их рвало, как буйволов. Свежесть постепенно распространялась; они вдыхали влажный воздух, играя конечностями, и в счастье их опьянения вскоре зародилась безграничная надежда. Все их невзгоды были забыты. Их страна родилась заново.
  Они чувствовали потребность, так сказать, направить на других необузданную ярость, которую они не могли использовать против самих себя. Такая жертва не могла быть напрасной; хотя они не испытывали угрызений совести, они оказались охвачены безумием, возникающим в результате соучастия в непоправимых преступлениях.
  Варвары встретили бурю в своих плохо закрытых палатках; и на следующее утро они все еще сильно продрогли, когда брели по грязи в поисках своих припасов и оружия, которые были испорчены и утеряны.
  Гамилькар сам отправился к Ганнону и, в силу своих полномочий, доверил командование ему. Старый суффет несколько минут колебался, выбирая между враждебностью и жаждой власти, но, тем не менее, согласился.
  Затем Гамилькар достал галеру, вооруженную катапультами на каждом конце. Он поместил его в заливе перед плотом; затем погрузил своих самых стойких солдат на борт тех судов, которые были в наличии. Он, по-видимому, обратился в бегство и, помчавшись на север наперегонки с ветром, исчез в тумане.
  Но три дня спустя, когда атака вот-вот должна была начаться снова, с ливийского побережья в беспорядке прибыли какие-то люди. Среди них был и Барка. Он повсюду таскал с собой провизию и распространялся по стране.
  Тогда варвары возмутились, как будто он предал их. Те, кто больше всего устал от осады, и особенно галлы, без колебаний покинули стены, чтобы попытаться присоединиться к нему. Спендий хотел реконструировать гелеполис; Мато провел воображаемую линию от своей палатки до Мегары и мысленно поклялся следовать ей, и никто из их людей не пошевелился. Но остальные под командованием Автарита ушли, оставив западную часть вала, и проявленная беспечность была настолько глубокой, что никто даже не подумал заменить их.
  Нарр'Хавас заметил их издалека в горах. Ночью он повел всех своих людей вдоль берега моря с внешней стороны Лагуны и вошел в Карфаген.
  Он явился как спаситель с шестью тысячами человек, все несли еду под плащами, и сорока слонами, нагруженными фуражом и сушеным мясом. Люди быстро столпились вокруг них; они давали им имена. Вид этих сильных животных, священных для Ваала, доставил карфагенянам даже больше радости, чем приход такой помощи; это был знак нежности бога, доказательство того, что он наконец-то готов вмешаться в войну, чтобы защитить их.
  Нарр'Хавас принял поздравления Древних. Затем он поднялся во дворец Саламбо.
  Он не видел ее больше с тех пор, как в палатке Гамилькара среди пяти армий он почувствовал, как ее маленькая, холодная, мягкая рука коснулась его руки; она уехала в Карфаген после обручения. Его любовь, которая была отвлечена другими амбициями, вернулась к нему; и теперь он надеялся воспользоваться своими правами, жениться на ней и овладеть ею.
  Саламбо не понимала, как этот молодой человек вообще мог стать ее хозяином! Хотя она каждый день просила Танит о смерти Мато, ее ужас перед ливийцем становился все меньше. Она смутно чувствовала, что ненависть, с которой он преследовал ее, была чем-то почти религиозным, и ей хотелось бы увидеть в лице Нар Гаваса как бы отражение той злобы, которая все еще ослепляла ее. Она хотела узнать его получше, и все же его присутствие смутило бы ее. Она послала ему сообщение, что не сможет принять его.
  Более того, Гамилькар запретил своему народу допускать нумидийского царя к ней; отложив награду до конца войны, он надеялся сохранить свою преданность; и, опасаясь суффета, Нарр Гавас удалился.
  Но он вел себя высокомерно по отношению к Сотне. Он изменил их порядок действий. Он потребовал привилегий для своих людей и назначил их на важные посты; так вытаращились варвары, увидев нумидийцев на башнях.
  Удивление карфагенян было еще больше, когда триста их соплеменников, попавших в плен во время сицилийской войны, прибыли на борту старой пунической триремы. Гамилькар действительно тайно отослал квиритам команды латинских судов, захваченных перед отступлением тирских городов; и, чтобы ответить на любезность, Рим теперь отсылал ему своих пленников. Она презирала заигрывания наемников Сардинии и даже не признавала жителей Утики в качестве подданных.
  Гиерон, правивший в Сиракузах, был увлечен этим примером. Для сохранения его собственных Государств было необходимо, чтобы между двумя народами существовало равновесие; поэтому он был заинтересован в безопасности хананеев, объявил себя их другом и послал им тысячу двести волов и пятьдесят три тысячи небелов чистой пшеницы.
  Более глубокая причина побудила оказать помощь Карфагену. Считалось, что если наемники одержат победу, то восстанут все, от солдата до мойщика посуды, и что ни одно правительство и ни один дом не смогут им противостоять.
  Тем временем Гамилькар прочесывал восточные районы. Он отбросил галлов, и все варвары обнаружили, что сами находятся в чем-то вроде осадного положения.
  Затем он принялся преследовать их. Он прибывал, а затем отступал, и, постоянно возобновляя этот маневр, он постепенно выводил их из их лагерей. Спендий был вынужден последовать за ними, и в конце концов Мато уступил таким же образом.
  Он не выезжал за пределы Туниса. Он заперся в его стенах. Это упорство было исполнено мудрости, ибо вскоре можно было увидеть, как Нар Гавас выходит из ворот Хамона со своими слонами и солдатами. Гамилькар отзывал его, но другие варвары уже бродили по провинциям в погоне за суффетом.
  Последний получил три тысячи галлов из Клипеи. Он приказал привести ему лошадей из Киренаики и доспехи из Бруция и снова начал войну.
  Никогда еще его гений не был таким стремительным и плодотворным. В течение пяти лун он увлекал за собой своих врагов. У него была цель, к которой он хотел привести их.
  Сначала варвары пытались окружить его небольшими отрядами, но он всегда ускользал от них. Тогда они перестали разделяться. Их армия насчитывала около сорока тысяч человек, и несколько раз они наслаждались зрелищем отступления карфагенян.
  Всадники Нар-Гаваса были тем, что они находили самым мучительным. Часто, в моменты величайшей усталости, когда они продвигались по равнинам и дремали под тяжестью своего оружия, на горизонте внезапно поднималась огромная полоса пыли; к ним приближался кто-то галопом, и из недр облака, наполненного пылающими глазами, сыпался дождь стрел. Нумидийцы в своих белых плащах издавали громкие крики, поднимали руки, прижимали коленями своих вставших на дыбы жеребцов и, резко развернув их, исчезали. У них всегда были запасы дротиков и дромадеров на некотором расстоянии, и они возвращались еще более ужасными, чем раньше, выли, как волки, и обращались в бегство, как стервятники. Варвары, размещенные на концах шеренги, падали один за другим; и это продолжалось до вечера, когда была предпринята попытка проникнуть в горы.
  Хотя они были опасны для слонов, Гамилькар пробрался между ними. Он следовал длинной цепью, протянувшейся от мыса Гермеум до вершины Загуан. Они полагали, что это был способ скрыть недостаточность его войск. Но постоянная неопределенность, в которой он держал их, в конце концов вывела их из себя больше, чем любое поражение. Они не пали духом и пошли за ним.
  Наконец, однажды вечером они застали врасплох отряд велитов среди больших камней у входа в перевал между Серебряной и Свинцовой горами; вся армия, несомненно, была перед ними, потому что послышался шум шагов и крики; карфагеняне немедленно бежали через ущелье. Он спускался на равнину и имел форму железного топора, окруженного высокими скалами. Варвары бросились в нее, чтобы догнать велитов; совсем внизу другие карфагеняне беспорядочно бежали среди скачущих быков. Показался человек в красном плаще; это был Суффет; они прокричали это друг другу и унеслись прочь с возрастающей яростью и радостью. Некоторые, из лени или благоразумия, остались на пороге перевала. Но какая-то кавалерия, вышедшая из леса, сбила их с ног ударами копий и сабель; и вскоре все варвары были внизу, на равнине.
  Затем эта огромная человеческая масса, некоторое время покачиваясь взад и вперед, замерла; они не могли найти выхода.
  Те, кто был ближе всех к проходу, снова вернулись назад, но проход полностью исчез. Они окликнули идущих впереди, чтобы те шли дальше; их прижимало к горе, и издалека они проклинали своих товарищей, которые не смогли снова найти дорогу.
  На самом деле, едва варвары спустились, как люди, прятавшиеся за камнями, подняли последние с помощью балок и опрокинули их, а поскольку склон был крутым, огромные глыбы скатились по пелмеллу и полностью закрыли узкое отверстие.
  На другом конце равнины тянулся длинный проход, разбитый кое-где просветами и ведущий к ущелью, которое поднималось на верхнее плато, где стояла пуническая армия. Лестницы были заранее приставлены в этом проходе к стене утеса; и, защищенные изгибами расщелин, велиты смогли схватиться за них и взобраться на них прежде, чем их настигли. Некоторые даже добрались до дна оврага; их подтянули на тросах, так как почва в этом месте была покрыта подвижным песком и настолько наклонной, что по ней невозможно было взобраться даже на колени. Варвары прибыли почти сразу. Но опускная решетка высотой в сорок локтей, сделанная так, чтобы точно соответствовать разделяющему их пространству, внезапно опустилась перед ними, как вал, упавший с небес.
  Таким образом, комбинации суффета увенчались успехом. Никто из наемников не знал горы, и, маршируя во главе своих колонн, они привлекли внимание остальных. Скалы, которые были несколько узкими у основания, были легко обрушены; и, пока все бежали, его армия подняла на горизонте крики бедствия. Гамилькар, это правда, мог потерять своих велитов, из которых осталась только половина, но он пожертвовал бы в двадцать раз большим числом ради успеха такого предприятия.
  Варвары продвигались вперед до утра плотными рядами от одного конца равнины до другого. Они ощупали гору руками, пытаясь обнаружить проход.
  Наконец наступил день; и они увидели вокруг себя огромную белую стену, обтесанную киркой. И никаких средств к спасению, никакой надежды! Два естественных выхода из этого тупика были закрыты опускной решеткой и грудами камней.
  Затем все они молча посмотрели друг на друга. Они рухнули ничком, чувствуя ледяной холод в чреслах и невыносимую тяжесть на веках.
  Они поднялись и ударились о скалы. Но самые низкие были отягощены давлением других и были неподвижны. Они пытались цепляться за них, чтобы достичь вершины, но выпуклая форма огромных масс делала всякое удержание невозможным. Они пытались расколоть землю по обе стороны ущелья, но их инструменты сломались. Они развели большой костер из шестов для палатки, но огонь не смог сжечь гору.
  Они вернулись к опускной решетке; она была утыкана длинными гвоздями толщиной с колья, острыми, как шипы дикобраза, и тоньше, чем волоски на щетке. Но они были охвачены такой яростью, что бросились на нее. Первые были пронзены до позвоночника, те, кто шел следующими, навалились на них, и все упали назад, оставив человеческие фрагменты и окровавленные волосы на этих ужасных ветвях.
  Когда их уныние несколько улеглось, они изучили запасы провизии. У наемников, багаж которых был потерян, запасов едва хватило на два дня, а все остальные оказались без средств, так как ожидали конвой, обещанный южными деревнями.
  Однако поблизости бродило несколько быков, тех самых, которых карфагеняне выпустили в ущелье, чтобы привлечь варваров. Они убивали их ударами копий и съедали, и когда их желудки наполнялись, их мысли становились менее печальными.
  На следующий день они зарезали всех мулов числом около сорока; затем содрали шкуры, сварили внутренности, перемололи кости и все еще не отчаялись; армия из Туниса, без сомнения, была предупреждена и приближалась.
  Но вечером пятого дня их голод усилился; они обглодали перевязи для мечей и маленькие губки, окаймлявшие нижнюю часть их шлемов.
  Эти сорок тысяч человек были собраны на подобии ипподрома, образованного окружавшей их горой. Некоторые остались перед опускной решеткой или у подножия скал; остальные беспорядочно разбрелись по равнине. Сильные сторонились друг друга, а робкие искали храбрых, которые, тем не менее, не смогли их спасти.
  Чтобы избежать заражения, трупы велитов были быстро похоронены, и расположение могил больше не было видно.
  Все варвары лежали, поникнув, на земле. То тут, то там между их рядами проходил ветеран; и они выкрикивали проклятия в адрес карфагенян, Гамилькара и Мато, хотя он был невиновен в их несчастье; но им казалось, что их страдания были бы меньше, если бы он разделил их. Затем они застонали, а некоторые тихо заплакали, как маленькие дети.
  Они пришли к капитанам и умоляли их даровать им что-нибудь, что облегчило бы их страдания. Остальные ничего не отвечали или, охваченные яростью, хватали камень и швыряли им в лица.
  Некоторые, на самом деле, бережно хранили запас еды в яме в земле — несколько горстей фиников или немного муки; и они ели это ночью, спрятав головы под плащами. Те, у кого были мечи, держали их обнаженными в руках, а самые подозрительные остались стоять, прислонившись спиной к горе.
  Они обвиняли своих вождей и угрожали им. Автарит не боялся показаться на людях. С варварским упрямством, которому ничто не могло помешать, он по двадцать раз в день подходил к скалам у подножия, каждый раз надеясь обнаружить, что они случайно сдвинуты с места; и, покачивая своими тяжелыми, покрытыми мехом плечами, он напоминал своим товарищам медведя, выходящего весной из своей пещеры посмотреть, растаял ли снег.
  Спендий, окруженный греками, спрятался в одной из щелей; поскольку он боялся, то распространил слух о своей смерти.
  Теперь они были ужасно худыми; их кожа отливала синеватым мрамором. Вечером девятого дня трое иберийцев умерли.
  Их испуганные товарищи покинули это место. Они были раздеты, и белые обнаженные тела лежали на солнце на песке.
  Затем гарамантийцы начали медленно бродить вокруг них. Это были люди, привыкшие к существованию в одиночестве, и они не почитали никакого бога. Наконец старейший из отряда подал знак, и, склонившись над трупами, они отрезали от них ножами полоски, затем присели на корточки и принялись за еду. Остальные наблюдали за происходящим издалека; они издавали крики ужаса; тем не менее многие в глубине души завидовали такому мужеству.
  Посреди ночи некоторые из них подошли и, скрывая свое нетерпение, попросили небольшой кусочек, по их словам, просто попробовать. Подходили те, что посмелее; их число увеличивалось; вскоре собралась целая толпа. Но почти все они опустили руки, почувствовав холодную мякоть на краю губ; другие, напротив, с наслаждением поглощали ее.
  Чтобы их можно было увести примером, они взаимно подталкивали друг друга. Те, кто сначала отказался, отправились на встречу с гарамантийцами и больше не вернулись. Они жарили куски мяса на углях на острие меча, посыпали их пылью и спорили за лучшие кусочки. Когда от трех трупов ничего не осталось, их глаза обшарили всю равнину в поисках других.
  Но разве они не владели карфагенянами — двадцатью пленными, взятыми в последней стычке, которых до сих пор никто не замечал? Они исчезли; более того, это был акт мести. Затем, поскольку они должны были жить, поскольку у них развился вкус к этой пище, и когда они умирали, они перерезали горло водоносам, конюхам и всем слугам, принадлежащим к Наемникам. Они убивали некоторых из них каждый день. Некоторые много ели, восстанавливали силы и больше не грустили.
  Вскоре этот ресурс иссяк. Тогда тоска была направлена на раненых и больных. Поскольку они не могли прийти в себя, лучше было избавить их от мучений; и как только человек начинал шататься, все восклицали, что теперь он погиб и его следует использовать для остальных. Были применены ухищрения, чтобы ускорить их смерть; у них украли последние остатки их мерзкой доли; на них наступили как бы по неосторожности; те, кто в последних муках, желая притвориться сильными, пытались протянуть руки, подняться, засмеяться. Люди, потерявшие сознание, приходили в себя от прикосновения зазубренного лезвия, отпиливающего ветку; и они все еще убивали, свирепо и напрасно, чтобы утолить свою ярость.
  На четырнадцатый день на армию опустился густой и теплый туман, какой бывает в этих краях в конце зимы. Это изменение температуры принесло с собой множество смертей, и разложение развивалось с ужасающей быстротой в теплой сырости, которая удерживалась склонами горы. Моросящий дождь, падавший на трупы, размягчил их и вскоре превратил равнину в одну широкую полосу гниения. Над головой плавали белесые испарения; они щекотали ноздри, проникали под кожу и мешали зрению; и варвары думали, что сквозь их выдохи они могут видеть души своих товарищей. Их переполняло безмерное отвращение. Они больше ничего не желали; они предпочли умереть.
  Через два дня погода снова стала хорошей, и ими снова овладел голод. Им казалось, что у них щипцами вырывают желудки. Затем они забились в конвульсиях, набросили в рот пригоршни пыли, укусили себя за руки и разразились неистовым смехом.
  Жажда мучила их еще сильнее, потому что у них не было ни капли воды, а кожаные фляги полностью иссякли еще на девятый день. Чтобы обмануть свою нужду, они прикладывали языки к металлическим пластинам на своих поясных ремнях, рукоятям из слоновой кости и стали своих мечей. Некоторые бывшие караванщики перетягивали свои талии веревками. Другие сосали камешек. Они пили мочу, охлажденную в их бронзовых шлемах.
  И они все еще ожидали армию из Туниса! Время, которое потребовалось для ее прибытия, было, по их предположениям, гарантией ее скорейшего прибытия. Кроме того, Мато, который был храбрым парнем, не бросил бы их. “Это будет завтра!” - говорили они друг другу; и тогда завтра проходило.
  Вначале они возносили молитвы и давали обеты и практиковали всевозможные заклинания. Прямо сейчас их единственным чувством к своим божествам была ненависть, и они стремились отомстить, перестав верить в них.
  Люди с жестоким нравом погибли первыми; африканцы держались лучше, чем галлы. Зарксас лежал, вытянувшись во весь рост, среди балеарцев, его волосы были перекинуты через руку, он был неподвижен. Спендий нашел растение с широкими листьями, обильно политыми соком, и, заявив, что оно ядовито, чтобы уберечься от остальных, он съел его сам.
  Они были слишком слабы, чтобы сбивать летящих ворон камнями. Иногда, когда гипет усаживался на труп и долгое время терзал его, человек начинал подползать к нему с дротиком в зубах. Он поддерживал себя одной рукой и, хорошенько прицелившись, бросал свое оружие. Существо с белыми перьями, потревоженное шумом, останавливалось и спокойно оглядывалось по сторонам, как баклан на скале, а затем снова вонзало свой отвратительный желтый клюв, в то время как человек в отчаянии падал ничком в пыль. Некоторым удалось обнаружить хамелеонов и змей. Но именно любовь к жизни сохранила им жизнь. Они устремляли свои души исключительно к этой идее и цеплялись за существование усилием воли, которое продлевало его.
  Самые стойкие держались поближе друг к другу, рассаживаясь по кругу тут и там, среди мертвых посреди равнины; и, завернувшись в свои плащи, они молча предавались своей печали.
  Те, кто родился в городах, помнили шумные улицы, таверны, театры, бани и парикмахерские, где рассказывают разные истории. Другие могли снова увидеть сельские районы на закате, когда колышется желтая кукуруза и огромные быки снова поднимаются на холмы с лемехами на шеях. Путешественникам снились водоемы, охотникам - их леса, ветеранам сражений; и в охватившей их дремоте их мысли сталкивались друг с другом с быстротой и ясностью сновидений. Внезапно на них обрушились галлюцинации; они искали дверь в горе, чтобы сбежать, и пытались пройти через нее. Другие думали, что плывут в шторм, и отдавали приказы управлять кораблем, или же в ужасе отступали, увидев в облаках пунические батальоны. Были и такие, кто воображал себя на пиру и пел.
  Многие в силу странной мании повторяли одно и то же слово или постоянно делали один и тот же жест. Затем, когда они случайно подняли головы и посмотрели друг на друга, их душили рыдания, когда они обнаружили ужасные следы опустошения на своих лицах. Некоторые перестали страдать и, коротая часы, рассказывали об опасностях, которых они избежали.
  Смерть была неизбежна для всех. Сколько раз они только не пытались открыть проход! Что же касается условий завоевателя, то какими средствами они могли это сделать? Они даже не знали, где находится Гамилькар.
  Ветер дул со стороны оврага. Из-за этого песок постоянно каскадами переливался через опускную решетку, и плащи и волосы варваров были покрыты им, как будто земля поднималась над ними и желала похоронить их. Ничто не шевелилось; с каждым утром вечная гора казалась им все выше.
  Иногда под голубым небом на свежем воздухе проносились стаи птиц. Мужчины закрыли глаза, чтобы не видеть их.
  Сначала они почувствовали звон в ушах, ногти у них почернели, холод добрался до груди; они легли на бок и испустили дух без единого крика.
  На девятнадцатый день погибло две тысячи азиатов, из них полторы тысячи с Архипелага, восемь тысяч из Ливии, самые молодые наемники и целые племена — всего двадцать тысяч солдат, или половина армии.
  Автарит, у которого осталось всего пятьдесят галлов, собирался покончить с собой, чтобы положить конец такому положению вещей, когда ему показалось, что он увидел перед собой человека на вершине горы.
  Из-за своего высокого роста этот человек казался не выше гнома. Однако Автарит узнал щит в форме трилистника на его левой руке. “Карфагенянин!” - воскликнул он, и немедленно по всей равнине, перед опускной решеткой и под скалами, все поднялось. Солдат шел по краю пропасти; варвары смотрели на него снизу.
  Спендий поднял голову быка; затем, сделав диадему из двух поясов, он прикрепил ее к рогам на конце шеста в знак мирных намерений. Карфагенянин исчез. Они ждали.
  Наконец вечером пояс с мечом внезапно упал сверху, как камень, оторвавшийся от скалы. Он был сделан из красной кожи, покрытой вышивкой с тремя бриллиантовыми звездами, а в центре на нем был выбит знак Великого Совета: лошадь под пальмой. Это был ответ Гамилькара, охранная грамота, которую он им послал.
  Им нечего было бояться; любая перемена судьбы приносила с собой конец их горестям. Они были тронуты безмерной радостью, они обнимали друг друга, они плакали. Спендий, Автарит и Зархас, четверо италийцев, негр и два спартанца предложили себя в качестве посланников. Их немедленно приняли. Однако они не знали, каким образом им следует спастись.
  Но со стороны скал послышался треск, и самая возвышенная из них, покачавшись взад-вперед, рухнула на дно. В самом деле, если со стороны варваров они были непоколебимы — ибо пришлось бы загонять их вверх по наклонной плоскости, и, кроме того, они были сбиты в кучу из—за узости ущелья, - то со стороны других, напротив, было достаточно яростно напасть на них, чтобы заставить их спуститься. Карфагеняне оттеснили их, и на рассвете они выступили на равнину, как ступени огромной разрушенной лестницы.
  Варвары все еще не могли взобраться на них. Им на помощь протянули лестницы; все бросились к ним. Выстрел из катапульты отбросил толпу назад; увели только Десятерых.
  Они шли среди клинабарцев, опираясь руками на крупы лошадей для опоры.
  Теперь, когда их первая радость прошла, они начали испытывать беспокойство. Требования Гамилькара будут жестокими. Но Спендий успокоил их.
  “Я буду говорить!” И он хвастался, что знает, что сказать ради безопасности армии.
  За всеми кустами они наткнулись на часовых, попавших в засаду, которые пали ниц перед перевязью с мечом, которую Спендий перекинул через плечо.
  Когда они добрались до пунического лагеря, вокруг них собралась толпа, и им показалось, что они слышат шепот и смех. Дверь палатки открылась.
  Гамилькар находился в самом конце зала, сидя на табурете рядом со столом, на котором сверкал обнаженный меч. Он был окружен стоявшими капитанами.
  Он отшатнулся, увидев этих людей, а затем наклонился, чтобы рассмотреть их.
  Их зрачки были странно расширены, а вокруг глаз виднелись большие черные круги, доходившие до нижней части ушей; их синеватые носы выделялись между впалыми щеками, изборожденными глубокими морщинами; кожа их тел была слишком велика для мускулов и скрыта под слоем пыли сланцевого цвета; их губы были приклеены к желтым зубам; от них исходил заразительный запах; их можно было принять за полуоткрытые могилы, за живые склепы.
  В центре палатки, на циновке, на которую собирались сесть капитаны, стояло блюдо с дымящимися тыквами. Варвары уставились на него с дрожью во всех членах, и слезы подступили к их векам; тем не менее они сдержались.
  Гамилькар отвернулся, чтобы с кем-то поговорить. Затем они все бросились на него, распластавшись на земле. Их лица были перепачканы жиром, и шум от их глотания смешивался с рыданиями радости, которые они издавали. Несомненно, скорее из-за удивления, чем из жалости, им позволили закончить беспорядок. Затем, когда они поднялись, Гамилькар знаком приказал говорить человеку, у которого был перевязь с мечом. Спендий испугался; он запнулся.
  Гамилькар, слушая его, все время вертел на пальце большое золотое кольцо, то самое, которым была оттиснута печать Карфагена на перевязи для меча. Он уронил его на землю; Спендий немедленно поднял его; в присутствии своего господина к нему вернулись его раболепные привычки. Остальные задрожали от негодования из-за такой низости.
  Но грек повысил голос и долго говорил быстро, коварно и даже яростно, излагая преступления Ганнона, которого он знал как врага Барки, и стараясь вызвать жалость Гамилькара подробностями их страданий и воспоминаниями об их преданности; в конце концов он забыл о себе, увлекшись горячностью своего характера.
  Гамилькар ответил, что принимает их оправдания. Значит, мир вот-вот будет заключен, и теперь он будет окончательным! Но он потребовал, чтобы десять наемников, выбранных им самим, были доставлены к нему без оружия и туник.
  Они не ожидали такого милосердия; Спендий воскликнул: “Ах! двадцать, если хочешь, учитель!”
  “ Нет! десяти будет достаточно, - спокойно ответил Гамилькар.
  Их отправили из палатки на совещание. Как только они остались одни, Автарит запротестовал против принесения в жертву их товарищей, и Зарксас сказал Спендию:
  “ Почему ты не убил его? его меч был рядом с тобой!
  “ Он! ” воскликнул Спендий. “ Он! он!” - повторил он несколько раз, как будто это было невозможно, а Гамилькар был бессмертным.
  Они были так измучены, что растянулись на спине на земле, не зная, к какому решению прийти.
  Спендий убеждал их уступить. Наконец они согласились и снова вошли.
  Затем Суффет вложил свою руку в руки десяти варваров по очереди и пожал их большие пальцы; затем он потер ее о свою одежду, потому что их вязкая кожа производила грубое, мягкое впечатление на ощупь, жирное покалывание, вызывавшее ужас. После этого он сказал им:
  - Вы действительно все вожди варваров и поклялись за них?
  “Да!” - ответили они.
  “Без принуждения, от всей души, с намерением выполнить свои обещания?”
  Они заверили его, что возвращаются к остальным, чтобы выполнить их.
  - Что ж, - возразил Суффет, - в соответствии с соглашением, заключенным между мной, Баркой и послами Наемников, я выбираю и оставляю при себе именно вас!
  Спендий упал без чувств на циновку. Варвары, словно покинув его, теснее прижались друг к другу; и не было слышно ни слова, ни жалобы.
  Их товарищи, которые ждали их, не видя их возвращения, считали себя преданными. Посланцы, без сомнения, сдались суффету.
  Они ждали еще два дня; затем утром третьего дня их решение было принято. С веревками, кирками и стрелами, прикрепленными наподобие перекладин между полосами холста, им удалось взобраться на скалы; и, оставив позади самых слабых, числом около трех тысяч, они двинулись в путь, чтобы присоединиться к армии в Тунисе.
  Над ущельем простирался луг, поросший редким кустарником; варвары пожирали почки. Потом они нашли бобовое поле, и все исчезло, как будто туча кузнечиков пролетела в том направлении. Три часа спустя они достигли второго плато, окаймленного полосой зеленых холмов.
  Среди неровностей этих холмов на некотором расстоянии друг от друга сияли серебристые снопы; варвары, ослепленные солнцем, смутно различали внизу огромные черные массы, поддерживавшие их; они поднимались, как будто расширяясь. Это были копьеносцы в башнях на слонах, ужасно вооруженных.
  Помимо копий на груди, бивней из кожи, медных пластин, покрывавших бока, и кинжалов, прикрепленных к коленным чашечкам, на концах бивней у них был кожаный браслет, в который была вделана рукоять широкой сабли; они выступили одновременно с тыла равнины и продвигались с обеих сторон параллельными линиями.
  Варвары застыли в безымянном ужасе. Они даже не пытались бежать. Они уже оказались в окружении.
  Слоны врезались в эту массу людей; шпоры на их грудях разделяли ее, копья на их бивнях переворачивали ее, как орала; они рубили, тесали и кромсали косами на своих хоботах; башни, полные фаларик, были похожи на вулканы на марше; ничего нельзя было различить, кроме большой кучи, на которой человеческая плоть, куски меди и кровь образовывали белые пятна, серые листы и красные фитили. Ужасные животные оставляли черные борозды, проходя сквозь все это.
  Самым свирепым был нумидиец, увенчанный диадемой из перьев. Он метал дротики с пугающей быстротой, время от времени издавая долгий пронзительный свист. Огромные звери, послушные, как собаки, не спускали с него глаз во время резни.
  Круг их мало-помалу сужался; ослабевшие варвары не оказывали сопротивления; вскоре слоны оказались в центре равнины. Им не хватало места; они толпились, наполовину встав на дыбы, и их бивни ударялись друг о друга. Внезапно Нар Гавас успокоил их, и, развернувшись, они потрусили обратно к холмам.
  Однако два синтагмата укрылись справа в изгибе местности, побросали оружие и стояли на коленях лицом к пуническим палаткам, моля о пощаде с поднятыми руками.
  Им связали ноги и руки; затем, когда они растянулись на земле рядом друг с другом, слонов привели обратно.
  Их груди трещали, как ящики, которые вдавливали; двое были раздавлены при каждом шаге; большие ступни погружались в тела с таким движением задних конечностей, что слоны казались хромыми. Они дошли до самого конца.
  Ровная поверхность равнины снова стала неподвижной. Наступила ночь. Гамилькар наслаждался зрелищем своей мести, но вдруг вздрогнул.
  Он увидел, и все увидели, еще нескольких варваров в шестистах шагах слева, на вершине пика! На самом деле четыреста самых отважных наемников, этрусков, ливийцев и спартанцев, с самого начала достигли высот и до сих пор оставались там в неопределенности. После расправы над своими товарищами они решили пробиться сквозь ряды карфагенян; они уже спускались сомкнутыми колоннами, чудесным и грозным образом.
  К ним немедленно был отправлен вестник. Суффету нужны были солдаты; он принял их безоговорочно, настолько сильно он восхищался их храбростью. Они могли бы даже, сказал человек из Карфагена, подойти немного ближе к месту, которое он им указал, где они найдут провизию.
  Варвары побежали туда и провели ночь, питаясь. Затем карфагеняне подняли шум против пристрастия суффета к наемникам.
  Поддался ли он этим вспышкам ненасытной ненависти или это было утонченное предательство? На следующий день он пришел сам, без меча и с непокрытой головой, в сопровождении клинабарцев, и объявил им, что, поскольку их слишком много, чтобы прокормить, он не намерен их содержать. Тем не менее, поскольку ему нужны были люди и он не знал способа отобрать хороших, они должны были сражаться вместе насмерть; тогда он включил бы победителей в свою личную охрану. Эта смерть была ничуть не хуже другой; — и затем, отведя своих солдат в сторону (поскольку пунические штандарты скрывали горизонт от наемников), он показал им сто девяносто два слона под командованием Нарр'Хавы, выстроившихся в одну прямую линию, их хоботы размахивали широкими стальными лезвиями, как гигантские руки, держащие топоры над головами.
  Варвары молча смотрели друг на друга. Не смерть заставила их побледнеть, а ужасное принуждение, которому они оказались подвержены.
  Общность их жизней породила глубокую дружбу между этими людьми. Лагерь для большинства из них заменил их страну; живя без семьи, они переносили необходимую нежность на товарища и засыпали при свете звезд бок о бок под одним плащом. И затем, в своих бесконечных скитаниях по всевозможным странам, убийствах и приключениях, они зародили привязанность друг к другу, в которой более сильный защищал младшего в разгар сражений, помогал ему преодолевать пропасти, вытирал губкой пот с его лба и крал для него еду, а более слабый, возможно, ребенок, которого подобрали на обочине дороги, а затем он стал наемником, отплатил за эту преданность тысячей добрых поступков.
  Они обменялись ожерельями и серьгами - подарками, которые делали друг другу в прежние дни, после больших опасностей или в часы опьянения. Все просили смерти, и никто не наносил удара. То тут, то там можно было увидеть молодого парня, говорящего другому, у которого была седая борода: “Нет! нет! ты крепче! ты отомстишь за нас, убей меня!” и человек отвечал: “Мне осталось жить меньше лет! Ударь в сердце и больше не думай об этом!” Братья смотрели друг на друга, взявшись за руки, и друг прощался с другом навеки, стоя и рыдая у него на плече.
  Они сбросили кирасы, чтобы быстрее вонзить острия мечей. Затем появились следы сильных ударов, которые они получили за Карфаген, и которые были похожи на надписи на колоннах.
  Они выстроились в четыре равные шеренги, на манер гладиаторов, и начали робкие схватки. У некоторых даже были повязки на глазах, а их мечи мягко помахивали в воздухе, как палки слепцов. Карфагеняне улюлюкали и кричали им, что они трусы. Варвары оживились, и вскоре сражение стало всеобщим, стремительным и ужасным.
  Иногда двое мужчин, все покрытые кровью, останавливались, падали в объятия друг друга и умирали во взаимных поцелуях. Никто не отступал. Они бросались на протянутые клинки. Их бред был настолько неистовым, что стоявшие вдалеке карфагеняне испугались.
  Наконец они остановились. Их груди издавали громкий хриплый звук, а глазные яблоки виднелись сквозь длинные волосы, которые свисали так, словно вылезли из пурпурной ванны. Некоторые быстро оборачивались, как пантеры, раненные в лоб. Другие стояли неподвижно, глядя на труп у своих ног; затем они внезапно раздирали себе лица ногтями, хватали мечи обеими руками и вонзали их в собственные тела.
  Их оставалось еще шестьдесят. Они попросили выпить. Криками им было приказано выбросить мечи, и когда они сделали это, им принесли воды.
  Пока они пили, уткнувшись лицами в вазы, шестьдесят карфагенян набросились на них и убили ударами стилетов в спину.
  Гамилькар сделал это, чтобы удовлетворить инстинкты своей армии и посредством этого предательства привязать ее к себе.
  Итак, война закончилась; по крайней мере, он так считал; Мато не стал сопротивляться; в своем нетерпении суффет приказал немедленно отбыть.
  Его разведчики пришли сообщить ему, что был замечен конвой, направляющийся к Свинцовой горе. Гамилькар не стал беспокоиться по этому поводу. Когда наемники будут уничтожены, кочевники больше не доставят ему хлопот. Важным делом было захватить Тунис. Он продвигался к нему форсированными маршами.
  Он послал Нарра Гаваса в Карфаген с известием о своей победе; и нумидийский царь, гордый своим успехом, посетил Саламбо.
  Она приняла его в своем саду под большим платаном, среди подушек из желтой кожи, и рядом с ней была Таанах. Лицо ее было закрыто белым шарфом, который, закрывая рот и лоб, оставлял видимыми только глаза; но губы сияли в прозрачной ткани, как драгоценные камни на пальцах, потому что Саламбо была замотана обеими руками и за весь разговор не сделала ни единого жеста.
  Нар Гавас объявил ей о поражении варваров. Она поблагодарила его благословением за услуги, которые он оказал ее отцу. Затем он начал рассказывать ей обо всей кампании.
  Голуби на пальмах вокруг них тихо ворковали, а в траве порхали другие птицы: кольчужные глареолы, тартесские перепела и пунические цесарки. Сад, долгое время не возделывавшийся, преумножил свою зелень; колоквинтиды взобрались на ветви кассия, асклепии были разбросаны по полям роз, всевозможная растительность образовывала переплетения и беседки; и тут и там, как в лесу, солнечные лучи, падая косо, отбрасывали тень от листа на землю. Домашние животные, снова ставшие дикими, убегали при малейшем шуме. Иногда можно было увидеть газель, волочащую за своими маленькими черными копытцами разбросанные павлиньи перья. Шум далекого города терялся в ропоте волн. Небо было совершенно голубым, и на море не было видно ни одного паруса.
  Нар Гавас замолчал; Саламбо смотрела на него, не отвечая. На нем была льняная мантия с нарисованными на ней цветами и золотой бахромой по подолу; две серебряные стрелы скрепляли его заплетенные в косы волосы на кончиках ушей; его правая рука покоилась на древке-пике, украшенном кругами электрума и пучками волос.
  Пока она наблюдала за ним, ее поглотил поток смутных мыслей. Этот молодой человек, с его нежным голосом и женственной фигурой, пленил ее взгляд изяществом своей особы и казался ей старшей сестрой, посланной Баалами защитить ее. Воспоминание о Мато нахлынуло на нее, и она не стала сопротивляться желанию узнать, что с ним стало.
  Нарр Гавас ответил, что карфагеняне продвигаются к Тунису, чтобы захватить его. По мере того, как он излагал их шансы на успех и слабости Мато, она, казалось, радовалась необычайной надежде. Ее губы дрожали, грудь тяжело вздымалась. Когда он, наконец, пообещал убить его сам, она воскликнула: “Да! убей его! Так и должно быть!”
  Нумидиец ответил, что страстно желает этой смерти, поскольку он станет ее мужем, когда война закончится.
  Саламбо вздрогнула и склонила голову.
  Но Нарр Гавас, продолжая эту тему, сравнил свои стремления с цветами, томящимися в ожидании дождя, или с заблудившимися путниками, ожидающими наступления нового дня. Далее он сказал ей, что она прекраснее луны, лучше утреннего ветра или лица гостя. Он привезет для нее из страны Черных вещи, каких нет в Карфагене, и комнаты в их доме должны быть посыпаны золотой пылью.
  Наступил вечер, и запахло бальзамом. Долгое время они молча смотрели друг на друга, и глаза Саламбо в глубине ее длинных одежд были похожи на две звезды в разрыве облака. Перед заходом солнца он удалился.
  Древние почувствовали себя избавленными от великой тревоги, когда он покинул Карфаген. Народ встретил его еще более восторженными приветствиями, чем в первый раз. Если бы Гамилькар и нумидийский царь в одиночку одержали победу над Наемниками, противостоять им было бы невозможно. Поэтому, чтобы ослабить Барку, они решили сделать престарелого Ганнона, которого они любили, участником освобождения Карфагена.
  Он немедленно направился в западные провинции, чтобы совершить свою месть в тех самых местах, которые были свидетелями его позора. Но жители и варвары были мертвы, попрятались или бежали. Затем его гнев обрушился на всю страну. Он сжег руины руин, он не оставил ни единого дерева, ни травинки; детей и немощных, с которыми встречались, пытали; он отдал женщин своим солдатам на растление, прежде чем они были убиты.
  Часто на гребнях холмов виднелись черные шатры, словно опрокинутые ветром, и широкие диски с блестящей каймой, в которых можно было узнать колеса колесницы, вращались с жалобным звуком, постепенно исчезая в долинах. Племена, снявшие осаду Карфагена, бродили таким образом по провинциям, ожидая удобного случая или какой-нибудь победы, одержанной Наемниками, чтобы вернуться. Но, то ли от ужаса, то ли от голода, все они отправились по дорогам в свои родные края и исчезли.
  Гамилькар не завидовал успехам Ганнона. Тем не менее он торопился покончить с этим делом; он приказал ему отступать к Тунису; и Ганнон, любивший свою страну, был под стенами города в назначенный день.
  Для его защиты у него было свое коренное население, двенадцать тысяч наемников и, вдобавок, все Пожиратели Нечистот, ибо, подобно Мато, они были прикованы к горизонту Карфагена, а плебеи и схалисты издалека смотрели на его высокие стены, мысленно возвращаясь к безграничным наслаждениям. Благодаря этой гармонии ненависти сопротивление было быстро организовано. Из кожаных бутылок делали шлемы; все пальмы в садах срубали для копий; выкапывали водоемы; а для пропитания ловили на берегах озера большую белую рыбу, питавшуюся трупами и нечистотами. Их крепостные стены, ныне лежащие в руинах из-за ревности Карфагена, были настолько слабы, что их можно было разрушить одним толчком плеча. Мато заделал дыры в них камнями из домов. Это была последняя битва; он ни на что не надеялся, и все же он говорил себе, что фортуна непостоянна.
  Приблизившись, карфагеняне заметили на крепостном валу человека, который возвышался над зубчатыми стенами от пояса и выше. Летевшие вокруг стрелы, казалось, пугали его не больше, чем стая ласточек. Как ни странно, ни одна из них не задела его.
  Гамилькар разбил свой лагерь на южной стороне; Нарр Гавас, справа от него, занял равнину Радес, а Ганнон - берег озера; и три полководца должны были удерживать свои позиции, чтобы все могли атаковать стены одновременно.
  Но Гамилькар хотел сначала показать Наемникам, что он накажет их, как рабов. Он приказал распять десять послов рядом друг с другом на холме перед городом.
  При виде этого осажденные оставили крепостной вал.
  Мато сказал себе, что если бы он смог пройти между стенами и палатками Нар Гаваса с такой скоростью, что нумидийцы не успели бы выйти, он мог бы напасть с тыла на карфагенскую пехоту, которая оказалась бы зажатой между его подразделением и теми, кто находился внутри. Он выбежал вместе со своими ветеранами.
  Нарр Гавас заметил его; он пересек берег озера и пришел предупредить Ганнона, чтобы тот послал людей на помощь Гамилькару. Считал ли он, что "Барса" слишком слаба, чтобы противостоять наемникам? Было ли это предательством или глупостью? Никто никогда не узнает.
  Ганнон, желая унизить своего соперника, не колебался. Он выкрикнул приказ затрубить в трубы, и вся его армия бросилась на варваров. Последние вернулись и побежали прямо на карфагенян; они сбили их с ног, раздавили своими ногами и, оттеснив их таким образом, достигли палатки Ганнона, который был тогда окружен тридцатью карфагенянами, самыми прославленными из Древних.
  Казалось, он был ошеломлен их дерзостью; он позвал своих капитанов. Каждый ткнул его кулаком в горло, выкрикивая оскорбления. Толпа напирала; и те, кто держал его за руку, едва могли удержать ее. Однако он попытался прошептать им: “Я дам вам все, что вы пожелаете! Я богат! Спасите меня!” Они потащили его за собой; каким бы тяжелым он ни был, ноги его не касались земли. Древних унесли. Его ужас усилился. “Вы победили меня! Я ваш пленник! Я выкуплю себя! Слушайте меня, друзья мои!” и, поддерживаемый всеми этими плечами, которые были прижаты к его бокам, он повторял: “Что вы собираетесь делать? Чего ты хочешь? Ты видишь, что я не противник! Я всегда был добродушным!”
  У ворот стоял гигантский крест. Варвары завыли: “Сюда! сюда!” Но он возвысил свой голос еще выше и во имя их богов призвал их отвести его к халисхиму, потому что хотел доверить ему нечто, от чего зависела их безопасность.
  Они помолчали, некоторые утверждали, что вызвать Мато было правильно. За ним послали.
  Ганнон упал на траву; и он увидел вокруг себя также другие кресты, как будто пытки, от которых он вот-вот погибнет, были умножены заранее; он пытался убедить себя, что ошибается, что существует только один, и даже поверить, что их вообще нет. Наконец его подняли.
  - Говори! - приказал Мато.
  Он предложил выдать Гамилькара; тогда они войдут в Карфаген и оба станут царями.
  Мато удалился, сделав знак остальным поторапливаться. Он подумал, что это хитрость, чтобы выиграть время.
  Варвар ошибся; Ганнон был в крайней ситуации, когда ни о чем не приходилось думать, и, более того, он так ненавидел Гамилькара, что пожертвовал бы им и всеми его солдатами при малейшей надежде на спасение.
  Древние томились на земле у подножия крестов; веревки уже были пропущены у них под мышками. Тогда старый Суффет, поняв, что он должен умереть, заплакал.
  Они сорвали с него одежду, которая еще оставалась на нем, — и предстал ужас его личности. Язвы покрывали безымянную массу; жир на ногах скрывал ногти на ступнях; с пальцев свисало что-то похожее на зеленоватые полоски; а слезы, текущие сквозь бугорки на щеках, придавали его лицу выражение ужасной печали, ибо они, казалось, занимали больше места, чем на любом другом человеческом лице. Его королевская повязка, которая была наполовину расстегнута, волочилась по пыли вместе с его белыми волосами.
  Они думали, что у них нет достаточно прочных веревок, чтобы втащить его на вершину креста, и прибили его к нему по пуническому обычаю еще до того, как он был воздвигнут. Но в его боли проснулась гордость. Он начал осыпать их оскорблениями. Он пенился и извивался, как морское чудовище, которого убивают на берегу, и предсказывал, что все они закончат еще ужаснее и что он будет отомщен.
  Он был таким. На другой стороне города, откуда теперь вырывались струи пламени со столбами дыма, послы наемников были в последних муках.
  Некоторые из тех, кто поначалу был в обмороке, только что пришли в себя от свежести ветра; но их подбородки все еще лежали на груди, а тела несколько осунулись, несмотря на гвозди в руках, которые были прикреплены выше головы; с их пяток и кистей большими медленными каплями стекала кровь, как спелые плоды падают с ветвей дерева, — и Карфаген, залив, горы и равнины казались им вращающимися, как огромное колесо; иногда облако пыли, поднимавшееся с земли, окутывало их своими вихрями; они горели огнем. ужасная жажда, их языки скручивались во рту, и они чувствовали, как ледяной пот струится по ним вместе с их уходящими душами.
  Тем не менее они видели на бесконечной глубине улицы, марширующих солдат и размахивание мечами; и шум битвы доходил до них смутно, как шум моря до потерпевших кораблекрушение людей, умирающих на мачтах корабля. Итальянцы, которые были крепче остальных, все еще визжали. Лакедемоняне молчали с закрытыми веками; Зархас, когда-то такой сильный, сгибался, как сломанная тростинка; эфиоп рядом с ним запрокинул голову над перекладинами креста; Автарит был неподвижен, закатив глаза; его густая шевелюра, попавшая в расщелину в дереве, упала прямо ему на лоб, и его предсмертный хрип казался скорее ревом гнева. Что касается Спендия, то к нему пришло странное мужество; теперь он презирал жизнь, будучи уверен в почти немедленном и вечном освобождении, и бесстрастно ожидал смерти.
  Находясь в обмороке, они иногда вздрагивали, когда перья касались их губ. Большие крылья отбрасывали тени вокруг них, в воздухе раздавалось карканье; и поскольку крест Спендия был самым высоким, именно на него опустился первый стервятник. Затем он повернулся лицом к Автариту и медленно произнес с непонятной улыбкой:
  - Ты помнишь львов на дороге в Сикку?
  “Они были нашими братьями!” - ответил галл, умирая.
  Тем временем суффет пробурил стены и добрался до цитадели. Дым внезапно исчез под порывом ветра, открыв горизонт до самых стен Карфагена; ему даже показалось, что он различает людей, наблюдающих за происходящим на платформе Эшмуна; затем, вернув взгляд, он увидел тридцать крестов невероятных размеров на берегу озера слева.
  На самом деле, чтобы сделать их еще более устрашающими, они были построены из шестов для палаток, прикрепленных конец к концу, и тридцать трупов Древних появились высоко в небе. На груди у них было что-то похожее на белых бабочек; это были оперения стрел, выпущенных в них снизу.
  Широкая золотая лента сверкала на вершине самого высокого из них; она свисала до плеча, поскольку с этой стороны руки не было, и Гамилькар с некоторым трудом узнал Ганнона. Его губчатые кости прогнулись под железными штырями, части конечностей оторвались, и на кресте не осталось ничего, кроме бесформенных останков, похожих на останки животных, которые вешают на дверях егерей.
  Суффет не мог ничего знать об этом; город перед ним скрывал все, что находилось за ним; и капитаны, которых последовательно посылали к двум генералам, больше не появлялись. Затем прибыли беглецы с рассказом о разгроме, и пуническая армия остановилась. Эта катастрофа, обрушившаяся на них в разгар их победы, ошеломила их. К приказам Гамилькара больше не прислушивались.
  Мато воспользовался этим, чтобы продолжить свои опустошительные действия среди нумидийцев.
  Лагерь Ганнона был разгромлен, и он вернулся против них. Слоны выступили; но наемники продвигались по равнине, потрясая горящими головнями, которые они сорвали со стен, и огромные звери в испуге бросились очертя голову в пропасть, где они убивали друг друга в схватке или тонули под тяжестью своих кирас. Нарр Гавас уже пустил в ход свою кавалерию; все бросились ничком на землю; затем, когда лошади были в трех шагах от них, они прыгнули им под животы, вспороли их ударами кинжалов, и половина нумидийцев погибла, когда подошел Барка.
  Измученные наемники не могли противостоять его войскам. Они в полном порядке отступили к горе Горячих источников. Суффет был достаточно благоразумен, чтобы не преследовать их. Он направил свой курс к устьям Макары.
  Тунис принадлежал ему, но теперь от него не осталось ничего, кроме кучи дымящегося мусора. Руины виднелись сквозь проломы в стенах в центре равнины; совсем на заднем плане, между берегами залива, разносимые ветром трупы слонов противоречили друг другу, словно архипелаг черных скал, плывущих по воде.
  Нарр'Хавас очистил свои леса от этих животных, забирая молодых и старых, самцов и самок, чтобы продолжать войну, и военная сила его королевства не могла восполнить потери. Люди, видевшие их гибель на расстоянии, были опечалены этим; люди оплакивали их на улицах, называя по именам, как умерших друзей: “Ах! Непобедимые! победа! Громовержец! ласточка! В первый день тоже не было никаких разговоров, кроме как о погибших горожанах. Но на следующий день на горе Горячих источников были замечены палатки наемников. Тогда отчаяние было настолько глубоким, что многие люди, особенно женщины, сломя голову бросились с вершины Акрополя.
  Замыслы Гамилькара не были известны. Он жил один в своей палатке, рядом с ним не было никого, кроме маленького мальчика, и никто никогда не ел с ними, даже за исключением Нар Гаваса. Тем не менее после поражения Ганнона он выказывал последнему большое уважение; но нумидийский царь был слишком заинтересован в том, чтобы стать его сыном, чтобы не доверять ему.
  Эта инертность скрывала умелые маневры. Гамилькар соблазнял глав деревень всевозможными уловками, и на наемников охотились, давали им отпор и держали взаперти, как диких зверей. Как только они входили в лес, деревья вокруг них загорались; когда они пили из источника, он оказывался отравленным; пещеры, в которых они прятались, чтобы поспать, были замурованы. Их старые сообщники, население, которое до сих пор защищало их, теперь преследовало их; и они постоянно узнавали в этих отрядах карфагенские доспехи.
  Умногих лица были покрыты красными пятнами; они думали, что это произошло из-за прикосновения к Ганнону. Другие воображали, что это произошло из-за того, что они съели рыбу Саламбо, и, отнюдь не раскаиваясь в этом, они мечтали о еще более отвратительных святотатствах, чтобы унизить Пунических богов еще больше. Они бы охотно уничтожили их.
  Таким образом, они задержались на три месяца вдоль восточного побережья, а затем за горой Селлум и дошли до первых песков пустыни. Они искали убежища, неважно где. Только Утика и Гиппо-Зарит не предали их; но Гамилькар окружил эти два города. Затем они двинулись на север наугад, даже не зная различных маршрутов. Многочисленные невзгоды спутали их разум.
  Единственным чувством, которое у них осталось, было раздражение, которое продолжало нарастать; и однажды они снова оказались в ущельях Кобуса и еще раз перед Карфагеном!
  Затем действия умножились. Удача оставалась равной, но обе стороны были так утомлены, что охотно обменяли бы эти стычки на большое сражение, при условии, что оно действительно было последним.
  Мато был склонен сам донести это предложение до суффета. Один из его ливийцев посвятил себя этой цели. Увидев, как он уходит, все были убеждены, что он не вернется.
  Он вернулся в тот же вечер.
  Гамилькар принял вызов. Поединок должен был состояться на следующий день на рассвете, на равнине Радес.
  Наемники пожелали узнать, сказал ли он еще что-нибудь, и ливиец добавил:
  Когда я оставался в его присутствии, он спросил меня, чего я жду. ‘Быть убитым!’ Я ответил. Тогда он возразил: ‘Нет! убирайся! это будет завтра вместе с остальными”.
  Такое великодушие изумило варваров; некоторых оно привело в ужас, и Мато пожалел, что посланник не был убит.
  У него все еще оставались три тысячи африканцев, тысяча двести греков, полторы тысячи кампанцев, двести иберийцев, четыреста этрусков, пятьсот самнитов, сорок галлов и отряд наффуров, разбойников—кочевников, с которыми он встретился в районе финика, - всего семь тысяч двести девятнадцать солдат, но ни одного полного синтагмата. Они заткнули дыры в своих кирасах лопатками четвероногих и заменили свои медные котурны поношенными сандалиями. Их одежда была утяжелена медными или стальными пластинами; кольчуги висели на них лохмотьями, а шрамы, похожие на пурпурные нити, пробивались сквозь волосы на руках и лицах.
  Призраки их умерших товарищей вернулись в их души и усилили их энергию; они смутно чувствовали, что являются служителями бога, рассеянного в сердцах угнетенных, и были, так сказать, первосвященниками вселенской мести! Тогда они пришли в ярость от горя из-за вопиющей несправедливости, и прежде всего из-за вида Карфагена на горизонте. Они дали клятву сражаться друг за друга до самой смерти.
  Вьючные животные были убиты и съедено как можно больше, чтобы набраться сил; после этого они легли спать. Некоторые молились, обращаясь к разным созвездиям.
  Карфагеняне первыми прибыли на равнину. Они натирали края своих щитов маслом, чтобы стрелы легче соскальзывали с них; пехотинцы, носившие длинные волосы, предусмотрительно обрезали их на лбу; а Гамилькар приказал с пятого часа переворачивать все чаши, зная, что невыгодно сражаться со слишком полным желудком. Его армия насчитывала четырнадцать тысяч человек, или примерно вдвое больше, чем у варваров. Тем не менее, он никогда не испытывал такой тревоги; если бы он уступил, это означало бы уничтожение Республики, и он погиб бы на кресте; если же, наоборот, он восторжествовал бы, он достиг бы Италии через Пиренеи, Галлию и Альпы, и империя Баркасов стала бы вечной. Двадцать раз за ночь он вставал, чтобы все осмотреть самому, вплоть до самых незначительных деталей. Что касается карфагенян, то они были раздражены затянувшимся террором. Нар Гавас подозревал в верности своих нумидийцев. Более того, варвары могли победить их. Им овладела странная слабость; каждую минуту он пил большими чашками воду.
  Но человек, которого он не знал, открыл свою палатку и положил на землю корону из каменной соли, украшенную иератическими узорами, выполненными серой, и ромбиками из перламутра; брачную корону иногда посылали обрученному мужу; это было доказательством любви, своего рода приглашением.
  Тем не менее дочь Гамилькара не питала нежности к Нарру Гавасу.
  Воспоминание о Мато невыносимо взволновало ее; ей казалось, что смерть этого человека облегчит ее мысли, подобно тому, как люди, чтобы вылечиться от укуса гадюки, прикладывают ее к ране. Нумидийский царь полагался на нее; он с нетерпением ждал свадьбы, и, поскольку она должна была последовать за победой, Саламбо сделала ему этот подарок, чтобы подбодрить его мужество. Затем его отчаяние исчезло, и он думал только о счастье обладать такой красивой женщиной.
  То же самое видение посетило Мато; но он немедленно отбросил его, и его любовь, которую он таким образом отбросил, была излита на его товарищей по оружию. Он лелеял их, как частички своей собственной личности, своей ненависти, — и он чувствовал, что его дух возвышается, а руки становятся сильнее; все, что ему предстояло совершить, ясно предстало перед ним. Если иногда у него и вырывались вздохи, то только потому, что он думал о Спендии.
  Он выстроил варваров в шесть равных шеренг. Он разместил этрусков в центре, прикованных к бронзовой цепи; лучники были позади, а по флангам он распределил наффуров, которые ехали верхом на короткошерстных верблюдах, покрытых страусовыми перьями.
  Суффет расположил карфагенян в аналогичном порядке. Клинабарцев он разместил вне строя пехоты, рядом с велитами, а нумидийцев - за ними; таким образом, когда наступил день, обе стороны выстроились лицом к лицу. Все смотрели друг на друга издали круглыми свирепыми глазами. Сначала было некоторое колебание; наконец обе армии двинулись.
  Варвары продвигались медленно, чтобы не запыхаться, ударяя ногами о землю; центр пунической армии образовывал выпуклую дугу. Затем последовал взрыв ужасного потрясения, подобного столкновению двух флотов. Первая шеренга варваров быстро расступилась, и стрелки, спрятавшиеся за спинами остальных, выпустили свои пули, стрелы и дротики. Изгиб карфагенян, однако, постепенно сглаживался, становился совершенно прямым, а затем загибался внутрь; при этом две части велитов соединялись параллельными линиями, подобно ножкам циркуля, которые закрываются. Варвары, яростно атаковавшие фалангу, вошли в брешь; они терялись; Мато остановил их, и, пока карфагенские фланги продолжали наступать, он выдвинул три внутренних ряда своей линии; вскоре они охватили его фланги, и его армия появилась в тройном строю.
  Но варвары, размещенные на крайних позициях, были самыми слабыми, особенно те, что слева, у которых истощились колчаны, и отряд велитов, который, наконец, выступил против них, сильно потрепал их.
  Мато заставил их отступить. Справа от него были кампанцы, вооруженные топорами; он обрушил их на левый фланг карфагенян; центр атаковал врага, а те, кто находился на другом конце, кто был вне опасности, держали велитов на расстоянии.
  Тогда Гамилькар разделил своих всадников на эскадроны, поставил между ними гоплитов и послал их против наемников.
  Эти конусообразные массы представляли собой конский передок, а их более широкие бока были утыканы копьями и ощетинились ими. Варвары сочли невозможным сопротивляться; только у греческих пехотинцев были бронзовые доспехи, у всех остальных были абордажные сабли на концах шестов, косы, взятые на фермах, или мечи, сделанные из острых частей колес; мягкие лезвия искривлялись от удара, и пока они выпрямляли их каблуками, карфагеняне без стеснения рубили ими направо и налево.
  Но этруски, прикованные к своей цепи, не шевелились; те, кто был мертв, не могли упасть и образовали преграду из своих трупов; а огромная бронзовая шеренга, гибкая, как змея, и неприступная, как стена, расширялась и сжималась в свою очередь. Варвары подходили к нему, чтобы перестроиться, минуту тяжело дышали, а затем снова отправлялись в путь с обломками своего оружия в руках.
  У многих уже ничего не осталось, и они набросились на карфагенян, кусая их за лица, как собаки. Галлы в своей гордыне сняли с себя сагум; они издали показывали свои огромные белые тела и увеличивали свои раны, чтобы устрашить врага. Голос глашатая, объявлявшего приказы, больше не был слышен среди пунических синтагм; их сигналы повторялись знаменами, которые были подняты над пылью, и каждого уносило прочь колыханием огромной массы, окружавшей его.
  Гамилькар приказал нумидийцам наступать. Но нафуры бросились им навстречу.
  Одетые в просторные черные одежды, с пучком волос на макушке и щитами из кожи носорога, они держали в руках сталь без рукояти, которую держали на веревке; а их верблюды, сплошь покрытые перьями, издавали протяжное, хриплое кудахтанье. Каждый клинок падал в точное место, затем снова поднимался ловким ударом, унося с собой конечность. Свирепые звери галопом проносились через синтагмату. Некоторые, у которых были сломаны ноги, прыгали, как раненые страусы.
  Пуническая пехота всем корпусом бросилась на варваров и отрезала их. Их манипулы развернулись на некотором расстоянии друг от друга. Более блестящее карфагенское оружие окружало их подобно золотым коронам; в центре происходило бурное движение, и солнце, падая на острия мечей, заставляло их сверкать белыми мерцающими отблесками. Однако ряды клинабарцев лежали растянувшись на равнине; некоторые наемники сняли свои доспехи, облачились в них и затем вернулись в бой. Введенные в заблуждение карфагеняне несколько раз оказывались в их гуще. Они стояли тупо и неподвижно или же отступали, снова поднимаясь, и торжествующие крики, раздававшиеся вдалеке, казалось, гнали их вперед, как брошенных людей во время шторма. Гамилькар впадал в отчаяние; все было готово погибнуть под натиском гения Мато и непобедимого мужества наемников.
  Но вот на горизонте раздался оглушительный шум табурин. Это была толпа стариков, больных, пятнадцатилетних детей и даже женщин, которые, будучи не в силах больше терпеть свое бедствие, выступили из Карфагена и, желая оказаться под защитой чего—то грозного, забрали из дворца Гамилькара единственного слона, которым теперь владела Республика, а именно того, у которого был отрезан хобот.
  Тогда карфагенянам показалось, что их страна, покинув свои стены, идет, чтобы приказать им умереть за нее. Их охватила еще большая ярость, и нумидийцы унесли всех остальных.
  Варвары расположились спиной к холму в центре равнины. У них не было шансов победить или даже выжить; но они были лучшими, самыми бесстрашными и сильнейшими.
  Жители Карфагена начали кидать вертела, сковородки для сала и молотки по головам нумидийцев; те, кого опасались консулы, погибли от палок, которые бросали женщины; пуническое население истребляло наемников.
  Последний укрылся на вершине холма. Их кольцо смыкалось после каждой новой бреши; дважды оно опускалось, чтобы быть немедленно отбитым ударом; и карфагеняне широко простирали руки, просовывая свои пики между ног своих товарищей и нанося удары наугад перед ними. Они поскользнулись в крови; крутой склон земли заставил трупы скатиться на дно. Слон, пытавшийся взобраться на холм, был по пояс в грязи; казалось, он с наслаждением ползал по ним, и его укороченный хобот, широкий на конце, время от времени приподнимался, как огромная пиявка.
  Затем все остановились. Карфагеняне стиснули зубы, глядя на холм, где стояли варвары.
  Наконец они резко бросились на них, и драка началась снова. Наемники часто позволяли им приблизиться, крича им, что они хотят сдаться; затем, со страшными насмешками, они убивали себя одним ударом, и когда мертвые падали, остальные взбирались на них, чтобы защититься. Это было что-то вроде пирамиды, которая постепенно увеличивалась в размерах.
  Вскоре их осталось всего пятьдесят, затем только двадцать, только трое и, наконец, только двое — самнит, вооруженный топором, и Мато, у которого все еще был меч.
  Самнит с согнутыми бедрами взмахивал топором попеременно направо и налево, одновременно предупреждая Мато о нацеленных на него ударах. “ Хозяин, сюда! сюда! пригнись!
  Мато лишился наплечников, шлема, кирасы; он был совершенно обнажен и бледнее мертвеца, с волосами, стоящими дыбом, и двумя пятнами пены в уголках губ, — а его меч вращался так быстро, что образовывал вокруг него ореол. Камень разбил его рядом со стражником; самнит был убит, и поток карфагенян сомкнулся, они добрались до Мато. Затем он поднял обе свои пустые руки к небу, закрыл глаза и, раскинув руки, как человек, бросающийся с вершины мыса в море, бросился среди пик.
  Они отступали перед ним. Несколько раз он сталкивался с карфагенянами. Но они всегда отступали и отводили оружие в сторону.
  Его нога наткнулась на меч. Мато попытался схватить его. Он почувствовал, что его связали за запястья и колени, и упал.
  Нар Гавас некоторое время шаг за шагом следовал за ним с одной из больших сетей, используемых для ловли диких зверей, и, воспользовавшись моментом, когда он наклонился, втянул его в это.
  Затем его привязали к слонам так, что его четыре конечности образовали крест; и все те, кто не был ранен, сопровождали его и с великим шумом устремились к Карфагену.
  Весть о победе каким-то необъяснимым образом пришла в третьем часу ночи; клепсидра Хамона только что завершила пятый, когда они достигли Малкуа; тогда Мато открыл глаза. В домах горело так много огней, что казалось, весь город объят пламенем.
  До него смутно донесся громкий шум, и, лежа на спине, он посмотрел на звезды.
  Затем дверь закрылась, и его окутала темнота.
  На следующий день, в тот же час, скончался последний из людей, оставшихся в Ущелье Топора.
  В тот день, когда их товарищи отправились в путь, несколько возвращавшихся зуаек обрушили камни и некоторое время кормили их.
  Варвары постоянно ожидали появления Мато - и из-за уныния, усталости и упрямства больных людей, которые не желают менять свое положение, они не хотели покидать гору; наконец провизия была исчерпана, и зуаэки ушли. Было известно, что их численность едва превышала тысячу триста человек, и не было необходимости нанимать солдат, чтобы положить им конец.
  Дикие звери, особенно львы, размножились за те три года, что длилась война. Нарр Гавас устроил большое сражение и, привязав коз через определенные промежутки времени, наехал на них и таким образом загнал их к Проходу Топора; и теперь все они жили в нем, когда прибыл человек, посланный Древними выяснить, что осталось от варваров.
  Львы и трупы лежали по всему участку равнины, и мертвецы были перемешаны с одеждой и доспехами. Почти у всех отсутствовали лицо или рука; некоторые казались все еще целыми; другие были полностью высохшими, и их шлемы были наполнены порошкообразными черепами; ноги, лишившиеся плоти, торчали прямо из кнемид; скелеты все еще были одеты в плащи; а кости, очищенные солнцем, выделялись блестящими пятнами среди песка.
  Львы лежали, прижавшись грудью к земле и вытянув обе лапы, прищуривая веки в ярком дневном свете, который усиливался благодаря отражению от белых скал. Другие сидели на задних лапах и смотрели перед собой, или же спали, свернувшись калачиком и наполовину скрытые своими пышными гривами; все они выглядели сытыми, усталыми и унылыми. Они были неподвижны, как гора и мертвецы. Опускалась ночь; небо на западе было расчерчено широкими красными полосами.
  В одной из куч, беспорядочно покрывавших равнину, возвышалось нечто более смутное, чем призрак. Затем один из львов пришел в движение, его чудовищная фигура отбрасывала черную тень на фоне пурпурного неба, и когда он был совсем близко от человека, он сбил его с ног одним ударом лапы.
  Затем, распластавшись на нем, он медленно вытащил внутренности краем зубов.
  После этого он разинул свои огромные челюсти и в течение нескольких минут издавал протяжный рев, который эхом отдавался в горах и, наконец, затерялся в безлюдье.
  Внезапно сверху посыпалось несколько мелких камешков. Послышался шелест быстрых шагов, и в направлении опускной решетки и ущелья показались заостренные морды с прямыми ушами и блестящими рыжевато-коричневыми глазами. Это были шакалы, пришедшие съесть то, что осталось.
  Карфагенянин, который перегнулся через край пропасти, чтобы посмотреть, вернулся обратно.
  OceanofPDF.com
  Глава XV
   МАТО
  Содержание
  В Карфагене царило ликование — ликование глубокое, всеобщее, экстравагантное, неистовое; дыры в развалинах были заделаны, статуи богов перекрасили, улицы устилали миртовыми ветками, на перекрестках курились благовония, а толпа на террасах в своих пестрых одеждах походила на кучи цветов, распустившихся в воздухе.
  Крики разносчиков воды, поливавших мостовую, заглушали непрерывный гомон голосов; рабы, принадлежавшие Гамилькару, предлагали от его имени жареный ячмень и куски сырого мяса; люди подходили друг к другу и со слезами обнимали друг друга; тирские города были взяты, кочевники рассеяны, а все варвары истреблены. Акрополь был скрыт под разноцветной веларией; носы трирем, выстроившихся в линию за пределами мола, сияли, как россыпь бриллиантов; повсюду чувствовалось восстановление порядка, начало нового существования и распространение безграничного счастья: это был день бракосочетания Саламбо с царем нумидийцев.
  На террасе храма Хамона стояли три длинных стола, уставленных гигантскими блюдами, за которыми должны были сидеть жрецы, старейшины и богачи, а четвертый, повыше, предназначался Гамилькару, Нарр'Гавасу и Саламбо; поскольку она спасла свою страну восстановлением заимфа, народ превратил день ее свадьбы во всенародное ликование и ждал внизу, на площади, ее появления.
  Но их нетерпение было вызвано другим, более острым желанием: смерть Мато была обещана на церемонии.
  Сначала предлагалось содрать с него кожу заживо, залить ему внутренности свинцом, умертвить голодом; его следовало привязать к дереву, а обезьяна позади него должна была ударить его камнем по голове; он оскорбил Танит, и киноцефалы Танит должны были отомстить за нее. Другие придерживались мнения, что его следует водить на верблюде после того, как в нескольких местах в его тело воткнут льняные фитили, смоченные в масле; и им доставляла удовольствие мысль о большом животном, бродящем по улицам, а этот человек корчится под огнем, как канделябр, который раскачивает ветер.
  Но каких граждан следует обвинить в его пытках, и зачем разочаровывать остальных? Они хотели бы такой смерти, в которой мог бы принять участие весь город, в которой каждая рука, каждое оружие, все карфагенское, вплоть до брусчатки на улицах и волн в заливе, могло бы разорвать его, раздавить и уничтожить. Соответственно, Древние решили, что он должен выйти из своей тюрьмы на площадь Хамон без всякого сопровождения и со связанными за спиной руками; было запрещено наносить ему удары в сердце, чтобы он мог прожить дольше; выколоть ему глаза, чтобы он мог видеть пытку до конца; швырять в него чем-либо или прикасаться к нему более чем тремя пальцами одновременно.
  Хотя он не должен был появиться до конца дня, людям иногда казалось, что его можно увидеть, и толпа устремлялась к Акрополю, опустошая улицы, чтобы вернуться с продолжительным ропотом. Некоторые люди оставались стоять на том же месте со вчерашнего дня, и они окликали друг друга на расстоянии и показывали свои ногти, которым они позволили отрасти, чтобы лучше вонзить их в его плоть. Другие беспокойно расхаживали взад и вперед; некоторые были так бледны, словно ожидали собственной казни.
  Внезапно над головами, за Маппалианским районом, поднялись высокие веера из перьев. Это Саламбо покидала свой дворец; вздох облегчения вырвался наружу.
  Но процессия задержалась; она двигалась неторопливо.
  Первыми прошли жрецы Богов патеков, затем последовали жрецы Эшмуна, Мелькарта и всех других колледжей, с теми же знаками отличия и в том же порядке, который соблюдался во время жертвоприношения. Понтифики Молоха проходили, склонив головы, и толпа расступалась перед ними в каком-то раскаянии. Но жрецы Раббетны приближались гордой поступью с лирами в руках; жрицы следовали за ними в прозрачных желтых или черных одеждах, издавая крики, подобные птичьим, и извиваясь, как гадюки, или кружась под звуки флейт, подражая танцу звезд, в то время как их легкие одежды распространяли по улицам клубы нежных ароматов.
  Кедешим с накрашенными веками, символизировавшие гермафродитизм Божества, вызвали аплодисменты среди этих женщин, и, будучи надушенными и одетыми, как они, они походили на них, несмотря на плоскую грудь и более узкие бедра. Более того, в этот день женское начало доминировало и смешивало все; мистическое сладострастие витало в тяжелом воздухе; в глубине священных лесов уже зажгли факелы; ночью там должно было состояться великое празднество; три корабля доставили куртизанок с Сицилии, а другие прибыли из пустыни.
  По мере прибытия коллегий они выстраивались во дворах храмов, на внешних галереях и вдоль двойных лестниц, которые поднимались вдоль стен и сходились наверху. Вереницы белых одежд появились между колоннадами, и архитектура была заполнена человеческими статуями, неподвижными, как изваяния из камня.
  Затем прибыли казначеи, губернаторы провинций и все богатые. Внизу царило великое смятение. Прилегающие улицы разгоняли толпу, иеродулы отгоняли ее ударами палок; и тогда появилась Саламбо в носилках, увенчанных пурпурным балдахином, в окружении Древних, увенчанных золотыми тиарами.
  Вслед за этим поднялся оглушительный крик; кимвалы и кротала зазвучали громче, загремели табурины, и огромный пурпурный балдахин опустился между двумя пилонами.
  Он снова появился на первой лестничной площадке. Саламбо медленно прошла под ним; затем она пересекла террасу, чтобы занять свое место позади на подобии трона, вырезанного из панциря черепахи. К ее ногам был придвинут табурет из слоновой кости с тремя ступеньками; двое негритянских детей стояли на коленях на краю первой ступеньки, и иногда она клала обе руки, отягощенные непомерно тяжелыми кольцами, им на головы.
  От лодыжек до бедер она была покрыта сетью узких сеток, имитирующих рыбью чешую и сияющих, как перламутр; ее талию обхватывал голубой пояс, который позволял видеть ее груди через два разреза в форме полумесяца; соски были скрыты подвесками из карбункулов. На ней был головной убор из павлиньих перьев, усыпанный драгоценными камнями; просторный плащ, белый как снег, ниспадал за спину, и, прижав локти к бокам, колени вместе, с бриллиантовыми кругами на верхней части рук, она оставалась совершенно прямой в иератической позе.
  Ее отец и муж сидели на двух нижних сиденьях: Нар Гавас, одетый в легкий симар и в короне из каменной соли, из-под которой выбивались две пряди волос, закрученных, как рога Амона; и Гамилькар в фиолетовой тунике, украшенной золотыми виноградными ветвями, и с боевым мечом на боку.
  Питон храма Эшмуна лежал на земле среди луж розового масла в пространстве, огороженном столами, и, кусая себя за хвост, описывал большой черный круг. В середине круга стоял медный столб с хрустальным яйцом, и, когда на него падал солнечный свет, со всех сторон расходились лучи.
  Позади Саламбо тянулись жрецы Танит в льняных одеждах; справа от нее древние в своих тиарах образовывали большую золотую линию, а с другой стороны богачи со своими изумрудными скипетрами — большую зеленую линию, в то время как на заднем плане, где выстроились жрецы Молоха, плащи казались пурпурной стеной. Другие колледжи занимали нижние террасы. Толпа запрудила улицы. Она доходила до крыш домов и длинными рядами тянулась до вершины Акрополя. Имея, таким образом, народ у своих ног, небесный свод над головой и окружавшую ее необъятность моря, залива, гор и отдаленных провинций, Саламбо в своем великолепии сливалась с Танит и казалась самим гением Карфагена, его воплощенной душой.
  Пир должен был продлиться всю ночь, и лампы с несколькими ветвями были посажены, как деревья, на расписные шерстяные скатерти, которыми были покрыты низкие столы. Большие кувшины из электрума, амфоры синего стекла, черепаховые ложки и маленькие круглые хлебцы теснились между двойным рядом тарелок с жемчужной каймой; виноградные гроздья с листьями были обвязаны вокруг виноградных лозинок из слоновой кости по обычаю тирса; на подносах черного дерева таял снег, а лимоны, гранаты, тыквы и арбузы образовывали холмики под высоким серебряным блюдом; кабаны с разинутыми пастями барахтались в пыли от специй; зайцы, покрытые мехом, казалось, скакали среди цветов; повсюду были разбросаны цветы. это были ракушки, наполненные фаршем; выпечка имела символические формы; когда крышки с блюд снимали, оттуда вылетали голуби.
  Рабы тем временем, подоткнув туники, ходили на цыпочках; время от времени на лирах звучал гимн или раздавался хор голосов. Шум народа, непрерывный, как шум моря, смутно разносился вокруг пиршества и, казалось, убаюкивал его в более широкой гармонии; некоторые вспоминали пир наемников; они предавались мечтам о счастье; солнце начинало садиться, и полумесяц луны уже поднимался в другой части неба.
  Но Саламбо повернула голову, как будто кто-то окликнул ее; люди, наблюдавшие за ней, проследили направление ее взгляда.
  Дверь подземелья, высеченная в скале у подножия храма, на вершине Акрополя, только что открылась; и на пороге этой черной дыры стоял человек.
  Он вышел, согнувшись вдвое, с испуганным видом лани, когда его внезапно увеличили.
  Свет ослепил его; некоторое время он стоял неподвижно. Все узнали его и затаили дыхание.
  В их глазах тело этой жертвы принадлежало исключительно им и было украшено с почти религиозным великолепием. Они наклонились вперед, чтобы разглядеть его, особенно женщины. Они горели желанием взглянуть на того, кто стал причиной смерти их детей и мужей; и из глубины их душ невольно поднималось постыдное любопытство, желание узнать его до конца, желание, смешанное с раскаянием, которое переросло в еще большее отвращение.
  Наконец он приблизился; затем оцепенение от неожиданности исчезло. Поднялось множество рук, и он исчез из виду.
  Лестница Акрополя состояла из шестидесяти ступеней. Он спускался по ним так, словно его низвергал поток с вершины горы; было видно, как он трижды прыгал, а затем приземлился внизу на ноги.
  Его плечи кровоточили, грудь тяжело дышала от сильных толчков; и он прилагал такие усилия, чтобы разорвать свои путы, что его руки, скрещенные на обнаженных чреслах, раздулись, как куски змеи.
  Перед ним начиналось несколько улиц, ведущих от того места, на котором он оказался. В каждом из них тройной ряд бронзовых цепей, прикрепленных к пупкам патекских богов, тянулся параллельными линиями от одного конца до другого; толпа столпилась у домов, и слуги, принадлежащие Древним, шли посередине, размахивая ремнями.
  Один из них сильным ударом толкнул его вперед; Мато начал двигаться.
  Они протягивали руки над цепями, крича, что дорога оставлена слишком широкой для него; и он шел вперед, ощупывал, колол и рубил всеми этими пальцами; когда он доходил до конца одной улицы, появлялась другая; несколько раз он бросался в сторону, чтобы укусить их; они быстро разбегались, цепи удерживали его, и толпа разражалась смехом.
  Ребенок разорвал себе ухо; молодая девушка, пряча острие веретена в рукаве, рассекла ему щеку; они вырывали у него клоки волос и куски мяса; другие мазали ему лицо губками, пропитанными грязью, и нанизывали на палки. Из правой стороны его шеи потекла струйка крови, и им сразу овладело безумие. Этот последний Варвар был для них представителем всех варваров и всей армии; они мстили ему за свои бедствия, за свой ужас и за свой позор. Ярость толпы росла вместе с ее удовлетворением; изогнутые цепи были чрезмерно натянуты и вот-вот должны были разорваться; люди не чувствовали ударов рабов, которые били их, чтобы отогнать назад; некоторые цеплялись за выступы домов; все отверстия в стенах были заткнуты головами; и они выли на него зло, которое не могли причинить ему.
  Это была жестокая, грязная брань, смешанная с ироническими подбадриваниями и проклятиями; и поскольку его нынешних мучений им было недостаточно, они предсказали ему другие, которые будут еще более ужасными в вечности.
  Этот оглушительный лай наполнил Карфаген тупой непрерывностью. Часто весь народ в течение нескольких минут повторял один—единственный слог — хриплую, глубокую и неистовую интонацию. Стены вибрировали бы от этого сверху донизу, и Мато казалось бы, что обе стороны улицы надвигаются на него и отрывают от земли, как две огромные руки, душащие его в воздухе.
  Тем не менее он вспомнил, что уже испытывал нечто подобное раньше. Та же толпа была на террасах, те же взгляды и тот же гнев; но потом он вышел на свободу, все разошлись, ибо бог укрыл его; и воспоминание об этом, постепенно приобретая четкость, навеяло на него сокрушительную печаль. Тени проносились перед его глазами; город кружился у него в голове, кровь струилась из раны на бедре, он чувствовал, что умирает; его бедра подогнулись, и он довольно мягко опустился на мостовую.
  Кто-то пошел в перистиль храма Мелькарта, взял оттуда стержень треножника, раскалил докрасна на углях и, просунув его под первую цепь, прижал к своей ране. Было видно, как плоть задымилась; крики людей заглушили его голос; он снова стоял.
  Пройдя еще шесть шагов, он падал в третий и снова в четвертый раз; но какая-нибудь новая пытка всегда заставляла его подниматься. Они выпускали на него маленькие капли кипящего масла через трубки; они разбрасывали куски битого стекла ему под ноги; он все еще шел вперед. На углу улицы Сатеб он прислонился спиной к стене под навесом магазина и не двинулся дальше.
  Рабы Совета били его кнутами из кожи гиппопотама так яростно и долго, что бахрома их туник промокла от пота. Мато казался бесчувственным; внезапно он встрепенулся и побежал наугад, издавая губами какие-то звуки, как человек, дрожащий от сильного холода. Он миновал улицу Будес и улицу Сопо, пересек Зеленый рынок и вышел на площадь Хамон.
  Теперь он принадлежал жрецам; рабы только что разогнали толпу, и места стало больше. Мато огляделся по сторонам, и его взгляд встретился с Саламбо.
  При первом же шаге, который он сделал, она встала; затем, когда он приблизился, она невольно шагнула к краю террасы; и вскоре все внешнее исчезло, и она видела только Мато. В ее душе воцарилась тишина — одна из тех бездн, в которых весь мир исчезает под давлением одной-единственной мысли, воспоминания, взгляда. Этот мужчина, шедший ей навстречу, привлекал ее.
  За исключением глаз, в нем не осталось ничего человеческого; он был длинным, совершенно красным телом; разорванные путы свисали с его бедер, но их нельзя было отличить от сухожилий на запястьях, которые были совершенно обнажены; рот его оставался широко открытым; из глазниц вырывались языки пламени, которые, казалось, поднимались до волос; - а негодяй все шел!
  Он добрался до подножия террасы. Саламбо перегнулась через балюстраду; эти ужасные глаза пристально смотрели на нее, и в ней проснулось осознание всего, что он выстрадал из-за нее. Хотя он был в предсмертной агонии, она снова видела его стоящим на коленях в своей палатке, обнимающим ее за талию руками и бормочущим нежные слова; она жаждала почувствовать их и услышать снова; она не хотела, чтобы он умирал! В этот момент Мато сильно вздрогнула; она была готова громко вскрикнуть. Он упал навзничь и больше не шевелился.
  Столпившиеся вокруг нее жрецы отнесли Саламбо, почти потерявшую сознание, к ее трону. Они поздравили ее; это была ее работа. Все захлопали в ладоши и затопали ногами, выкрикивая ее имя.
  Какой-то человек бросился на труп. Хотя у него не было бороды, на плечах у него был плащ жреца Молоха, а за поясом - тот самый нож, которым они пользовались для разделки священного мяса и который заканчивался на конце рукояти золотой лопаткой. Он рассек грудь Мато одним ударом, затем вынул сердце и положил его на ложку; а Шахабарим, подняв руку, подставил его солнцу.
  Солнце скрылось за волнами; его лучи, как длинные стрелы, упали на красное сердце. Когда удары стихли, планета погрузилась в море; и при последнем трепете она исчезла.
  Тогда от залива до лагуны, от перешейка до фароса, на всех улицах, во всех домах и во всех храмах раздался единый крик; иногда он замолкал, чтобы снова возобновиться; здания сотрясались от него; Карфаген как бы содрогался в спазме титанической радости и безграничной надежды.
  Нарр Гавас, опьяненный гордостью, просунул левую руку за талию Саламбо в знак обладания; и, взяв золотую патеру в правую руку, он выпил за Гений Карфагена.
  Саламбо встала, как и ее муж, с чашей в руке, чтобы тоже выпить. Она снова упала, откинув голову на спинку трона, — бледная, одеревеневшая, с приоткрытыми губами, — и ее распущенные волосы свисали до земли.
  Так умерла дочь Гамилькара за то, что прикоснулась к мантии Танит.
  OceanofPDF.com
  Бувар и Пекюше
  Содержание
  Глава I. Родственные души.
  Глава II. Эксперименты в сельском хозяйстве.
  Глава III. Химики-любители.
  Глава IV. Археологические исследования.
  Глава V. Романтика и драма.
  Глава VI. Восстание народа.
  Глава VII. “Не повезло в любви”.
  Глава VIII. Новые развлечения.
  Глава VII. “Не повезло в любви”.
  Глава VIII. Новые развлечения.
  Глава IX. Сыны Церкви.
  Глава X. Уроки искусства и науки.
  Конференция
  OceanofPDF.com
  Глава I.
   Родственные души.
  Содержание
  Поскольку стояла тридцатитрехградусная жара, бульвар Бурдон был абсолютно безлюден.
  Дальше по течению канал Сен-Мартен, ограниченный двумя шлюзами, прямой линией показывал свои воды, черные, как чернила. Посреди него стояла лодка, набитая бревнами, а на берегу стояли два ряда бочек.
  За каналом, между домами, разделявшими лесные склады, огромное чистое небо было разрезано на ультрамариновые пластины; и в отражающемся свете солнца ослепительно сияли белые фасады, шиферные крыши и гранитные причалы. Вдалеке в теплой атмосфере раздавался неясный шум; и воскресная праздность, а также меланхолия, порожденная летней жарой, казалось, разливали вокруг себя всеобщую истому.
  Появились двое мужчин.
  Один исходил со стороны Бастилии, другой - со стороны Ботанического сада. Тот, что был повыше, одетый в льняную ткань, шел, сдвинув шляпу на затылок, в расстегнутом жилете и с галстуком в руке. Тот, что поменьше, чью фигуру скрывал темно-бордовый сюртук, носил кепку с заостренным козырьком.
  Как только они дошли до середины бульвара, они одновременно сели на одну и ту же скамейку.
  Чтобы вытереть лоб, они сняли свои головные уборы, каждый положил свой рядом с собой, и маленький человечек увидел, что на шляпе его соседа написано “Бувар”, в то время как последний без труда разобрал “Пекюше” на фуражке человека, носившего сюртук.
  “Послушайте! — сказал он. - Нам обоим пришла в голову одна и та же идея - написать свои имена на головных уборах!”
  - Да, фейт, потому что они могут унести мои с моего стола.
  “ Со мной то же самое. Я наемный работник.
  Затем они пристально посмотрели друг на друга. Приятная внешность Бувара совершенно очаровала Пекюше.
  Его голубые глаза, всегда полуприкрытые, улыбались на румяном лице. Его брюки с большими отворотами, которые складывались на конце поверх бобровых башмаков, обтягивали живот и заставляли рубашку оттопыриваться в талии; а его светлые волосы, которые сами по себе росли мелкими кудряшками, придавали ему несколько детский вид.
  Он продолжал непрерывно насвистывать кончиками губ.
  Бувар был поражен серьезным видом Пекюше. Можно было подумать, что он носит парик, такими плоскими и черными были локоны, украшавшие его высокий череп. Его лицо казалось полностью в профиль из-за носа, который спускался очень низко. Его ноги, обтянутые плотной тканью из ламината, были совершенно непропорциональны длине его бюста. Его голос был громким и глухим.
  У него вырвалось восклицание:
  “Как хорошо было бы в деревне!”
  Но, по словам Бувара, пригороды были невыносимы из-за шума трактиров за городом. Пекюше придерживался того же мнения. Тем не менее он начинал чувствовать усталость от столицы, как и Бувар.
  И их взгляды блуждали по грудам камней для строительства, по отвратительной воде, в которой плавали связки соломы, по фабричной трубе, поднимающейся к горизонту. Сточные канавы источали свои ядовитые испарения. Они повернулись в противоположную сторону; и перед ними оказались стены Общественного Зернохранилища.
  Несомненно (и Пекюше был удивлен этому факту), на улице было все же теплее, чем в его собственном доме. Бувар убедил его снять пальто. Что касается его самого, то он смеялся над тем, что люди могли сказать о нем.
  Внезапно по тропинке, пошатываясь, прошел пьяный мужчина, и пара завела политическую дискуссию на тему рабочих. Их мнения были схожи, хотя, возможно, Бувар был более либеральен в своих взглядах.
  Послышался стук колес по асфальту среди вихря пыли. Оказалось, что это были три наемных экипажа, которые направлялись в сторону Берси, везя невесту с букетом, горожан в белых галстуках, дам в нижних юбках, сбившихся в кучу так, что они почти касались подмышек, двух или трех маленьких девочек и студента.
  Вид этого свадебного торжества побудил Бувара и Пекюше заговорить о женщинах, которых они считали легкомысленными, язвительными, упрямыми. Несмотря на это, они часто были лучше мужчин; но в другое время они были хуже. Короче говоря, жить без них было лучше. Со своей стороны, Пекюше был холостяком.
  - Что касается меня, то я вдовец, - сказал Бувар, - и у меня нет детей.
  “ Возможно, тебе там повезло. Но, в конечном счете, одиночество очень печально.
  Затем на краю пристани появилась городская девушка с солдатом — желтоватая, черноволосая, изрытая оспой. Она оперлась на руку солдата, волоча ноги и покачиваясь на бедрах.
  Когда она отошла от них на небольшое расстояние, Бувар позволил себе грубое замечание. Пекюше сильно покраснел и, без сомнения, чтобы избежать ответа, бросил на него взгляд, указывающий на то, что в их сторону направляется священник.
  Священнослужитель медленно спускался по аллее, вдоль которой в качестве ориентиров были расставлены тощие вязы, и Бувар, когда больше не видел треугольного головного убора священника, выразил облегчение, ибо ненавидел иезуитов. Пекюше, не снимая с них вины, проявил некоторое уважение к религии.
  Тем временем сгущались сумерки, и жалюзи на окнах перед ними были подняты. Прохожих становилось все больше. Пробило семь часов.
  Их слова лились неиссякаемым потоком; замечания сменялись анекдотами, философские взгляды - личными соображениями. Они пренебрежительно относились к управлению мостами и дамбами, табачной промышленности, театрам, нашему морскому пехотинцу и всему человечеству, как к людям, претерпевшим великое унижение. Слушая друг друга, оба снова обрели некоторые идеи, которые давно ускользнули из их головы; и хотя они миновали возраст простых эмоций, они испытали новое удовольствие, своего рода расширение, нежное очарование, связанное с их первым появлением на сцене жизни.
  Двадцать раз они вставали и снова садились и шли по бульвару от верхнего шлюза к нижнему, каждый раз намереваясь уйти, но не имея на это сил, удерживаемые каким-то очарованием.
  Однако в конце концов они расстались и пожали друг другу руки, как вдруг Бувар сказал:
  “ Фейт! что ты скажешь о нашем совместном обеде?
  - У меня самого была такая же мысль, - ответил Пекюше, - но у меня не хватило смелости предложить ее вам.
  И он позволил отвести себя в маленький ресторанчик напротив ратуши, где им будет удобно.
  Бувар попросил принести меню. Пекюше боялся специй, так как они могли воспламенить его кровь. Это привело к медицинской дискуссии. Затем они прославляли полезность науки: сколько всего можно было бы узнать, сколько исследований можно было бы провести, если бы у человека было только время! Увы! зарабатывание хлеба отнимало у человека все время; и они в изумлении всплеснули руками и чуть не обнялись через стол, узнав, что оба они переписчики: Бувар в коммерческом учреждении, а Пекюше в Адмиралтействе, что, однако, не мешало ему каждый вечер посвящать несколько свободных минут учебе. Он отметил недостатки в работе М. Тьера и с величайшим уважением отзывался о некоем профессоре по имени Дюмушель.
  У Бувара было преимущество перед ним и в других отношениях. Цепочка от часов в волосах и манера взбивать горчичный соус выдавали в нем седобородого человека с большим опытом; он ел, зажав под мышками кончики салфетки, произнося фразы, которые заставляли Пекюше смеяться. Это был странный смех, одна очень низкая нота, всегда одна и та же, издаваемая с большими интервалами. Смех Бувара был взрывным, звонким, он обнажал зубы, сотрясал плечи и заставлял посетителей в дверях оборачиваться и глазеть на него.
  Пообедав, они отправились выпить кофе в другое заведение. Пекюше, созерцая газовые горелки, застонал от нахлынувшего потока роскоши; затем властным движением он отбросил газеты в сторону. Бувар был более снисходителен в этом вопросе. Ему нравились все авторы без разбора, поскольку в юности он был склонен выступать на сцене.
  Ему нравилось пробовать балансировать с бильярдным кием и двумя шарами из слоновой кости, как это делал Барберу, один из его друзей. Они неизменно падали и, прокатившись по полу между ног людей, терялись в каком-нибудь дальнем углу. Официант, которому каждый раз приходилось вставать, чтобы поискать их на четвереньках под скамейками, в конце концов пожаловался. Пекюше затеял с ним ссору; на сцену вышел хозяин кофейни, но Пекюше не желал слушать никаких оправданий и даже придирался к выпитому количеству.
  Затем он предложил спокойно закончить вечер в своем собственном жилище, которое находилось совсем рядом, на улице Сен-Мартен. Как только они вошли, он надел что-то вроде хлопчатобумажной ночной рубашки и убрался восвояси.
  Деревянный письменный стол, поставленный точно в центр комнаты, причинял неудобство своими острыми углами; а повсюду, на досках, на трех стульях, на старом кресле и по углам, были разбросаны несколько томов “Энциклопедии Роре”, “Руководства магнетизера”, Фенелон и другие старые книги, а также кучи макулатуры, два кокосовых ореха, различные медали, турецкая шапка и ракушки, привезенные Дюмушелем из Гавра. Слой пыли покрывал стены, которые в остальном были выкрашены в желтый цвет. Щетка для обуви лежала сбоку от кровати, покрывало с которой свисало. На потолке виднелось большое черное пятно, образовавшееся от дыма лампы.
  Бувар, без сомнения, из-за запаха, попросил разрешения открыть окно.
  - Бумаги разлетятся! - воскликнул Пекюше, который больше боялся воздушных потоков.
  Однако он задыхался в этой маленькой комнатке, с утра отапливаемой шиферной крышей.
  Бувар сказал ему: “Если бы я был на вашем месте, я бы снял свою фланель”.
  “ Что”! И Пекюше опустил голову, испуганный мыслью о том, что у него больше нет своего здорового фланелевого жилета.
  - Позвольте мне заняться этим делом, - продолжал Бувар. - свежий воздух с улицы освежит вас.
  Наконец Пекюше снова надел сапоги, пробормотав: “Клянусь честью, вы меня околдовываете”. И, несмотря на расстояние, он проводил Бувара до дома на углу улицы Бетюн, напротив моста Турнель.
  Комната Бувара, пол в которой был хорошо натерт воском, занавески из хлопчатобумажного батиста и мебель красного дерева, имела то преимущество, что с балкона открывался вид на реку. Двумя главными украшениями были подставка для ликера в середине комода и в ряд рядом со стаканом дагерротипы, изображавшие его друзей. Альков занимала картина маслом.
  “ Мой дядя! ” воскликнул Бувар. И свеча, которую он держал в руке, осветила портрет джентльмена.
  Рыжие бакенбарды увеличивали его облик, увенчанный завивающейся на концах челкой. Огромный галстук с тройным воротником рубашки, бархатный жилет и черный сюртук, казалось, стесняли его движения. Можно было подумать, что оборка его рубашки усыпана бриллиантами. Его глаза, казалось, были прикованы к скулам, и он хитро улыбнулся.
  Пекюше не удержался и сказал: “Скорее можно было бы принять его за твоего отца!”
  “Он мой крестный”, - небрежно ответил Бувар, добавив, что при крещении его звали Франсуа-Дени-Бартоломе.
  При крещении Пекюше звали Жюст-Ромен-Сириль, и их возраст был одинаковым — сорок семь лет. Это совпадение принесло им удовлетворение, но и удивило, поскольку каждый из них считал другого намного старше. Затем они выразили свое восхищение Провидением, комбинации которого иногда бывают чудесными.
  - На самом деле, если бы мы некоторое время назад не вышли прогуляться, мы могли бы умереть, так и не узнав друг друга.
  И, дав друг другу адреса своих работодателей, они обменялись сердечным “спокойной ночи”.
  - Не ходите к женщинам! - крикнул Бувар, поднимаясь по лестнице.
  Пекюше спустился по ступенькам, не ответив на эту грубую шутку.
  На следующий день на площади перед заведением братьев Дескамбос, производителей эльзасских тканей, по адресу: улица Отефей, 92, раздался голос:
  “Bouvard! Monsieur Bouvard!”
  Последний взглянул сквозь оконное стекло и узнал Пекюше, который произнес более громко:
  “ Я не болен! Я оставался в стороне!
  - И все же, почему?
  - Это! - сказал Пекюше, указывая на свою грудь.
  Все вчерашние разговоры вкупе с температурой в квартире и трудностями пищеварения помешали ему уснуть настолько, что, не в силах больше этого выносить, он сбросил свой фланелевый жилет. Утром он вспомнил о своем поступке, который, к счастью, не имел серьезных последствий, и пришел сообщить об этом Бувару, показав ему таким образом, что очень высоко ценил его.
  Он был сыном мелкого лавочника и не помнил своей матери, которая умерла, когда он был совсем маленьким. В пятнадцать лет его забрали из школы-интерната и отправили работать процесс-сервером. Однажды жандармы ворвались в резиденцию его работодателя, и этот достойный человек был отправлен на галеры — суровая история, которая до сих пор вызывала у него трепет ужаса. Затем он перепробовал множество профессий — ученик аптекаря, билетер, бухгалтер на пакетботе в Верховьях Сены. В конце концов, начальник отдела в Адмиралтействе, пораженный его почерком, нанял его в качестве переписчика; но сознание недостаточного образования с порожденными им интеллектуальными потребностями раздражало его, и поэтому он жил совершенно один, без родственников, без любовницы. Его единственным развлечением было выйти в воскресенье проинспектировать общественные работы.
  Самые ранние воспоминания Бувара перенесли его на другой берег Луары, во двор фермы. Человек, который приходился ему дядей, привез его в Париж, чтобы научить коммерции. Достигнув совершеннолетия, он получил несколько тысяч франков. Затем он женился и открыл кондитерскую. Шесть месяцев спустя его жена исчезла, унося с собой кассу. Друзья, хорошее настроение и, прежде всего, безделье быстро довершили его крах. Но его вдохновила идея использовать свою прекрасную хирографию, и последние двенадцать лет он цеплялся за ту же должность в фирме братьев Дескамбос, производителей тканей, 92, Rue Hautefeuille. Что же касается его дяди, который когда-то прислал ему на память знаменитый портрет, то Бувар даже не знал, где тот живет, и ничего другого от него не ожидал. Полторы тысячи франков в год и жалованье переписчика позволяли ему каждый вечер вздремнуть в кофейне. Таким образом, их встреча имела значение приключения. Их сразу же сблизили тайные нити. Кроме того, как мы можем объяснить симпатию? Почему определенная особенность, определенное несовершенство, вызывающее безразличие или ненависть в одном человеке, вызывает восхищение в другом? То, что мы называем ударом молнии, истинно в отношении всех страстей.
  Не успел закончиться месяц, как они стали обращаться друг к другу “ты” и “тебя”.
  Они часто навещали друг друга в своих офисах. Как только один появлялся, другой закрывал свой письменный стол, и они вместе выходили на улицу. Бувар шел широкими шагами, в то время как Пекюше, делая бесчисленные шажки, в развевающемся сюртуке, казалось, скользил на роликах. Точно так же гармонировали их своеобразные вкусы. Бувар курил трубку, любил сыр, регулярно выпивал полстакана бренди. Пекюше нюхал табак, на десерт ел только варенье и макал кусочек сахара в кофе. Один был самоуверенным, взбалмошным, щедрым; другой благоразумным, вдумчивым и бережливым.
  Чтобы доставить ему удовольствие, Бувар пожелал познакомить Пекюше с Барберу. Он был бывшим коммивояжером, а ныне кошельщиком — хорошим парнем, патриотом, дамским угодником и тем, кто умел говорить на языке предместий. Пекюше он не понравился, и он привез Бувара в резиденцию Дюмушеля. Этот автор (поскольку он опубликовал небольшую работу по мнемотехнике) давал уроки литературы в школе-интернате для юных леди, придерживался ортодоксальных взглядов и отличался серьезным поведением. Он наскучил Бувару.
  Ни один из двух друзей не скрывал своего мнения от другого. Каждый признавал правильность точки зрения другого. Они изменили свои привычки, покинули свое скучное жилье и в конце концов стали каждый день обедать вместе.
  Они высказывали замечания о пьесах в театре, о правительстве, дороговизне жизни и мошенничестве в торговле. Время от времени в их разговорах всплывала история Кольера или суд над Фуальдесом; и тогда они искали причины Революции.
  Они бездельничали у старых лавок диковинок. Они посетили Школу искусств и ремесел, Сен-Дени, гобелены, Дом инвалидов и все общественные коллекции.
  Когда у них спросили паспорта, они притворились, что потеряли их, представившись двумя незнакомцами, двумя англичанами.
  В галереях Музея они с изумлением рассматривали чучела четвероногих, бабочек - с восторгом, а металлы - с безразличием; окаменелости наводили на них мечтательность; конхологические образцы наводили на них скуку. Они рассматривали теплицы через стекло и стонали при мысли, что все эти листья содержат яды. Что их восхищало в кедре, так это то, что его привезли в шляпе.
  В Лувре пытались проникнуться энтузиазмом к Рафаэлю. В большой библиотеке пожелали узнать точное количество томов.
  Однажды они присутствовали на лекции по арабскому языку во Французском колледже, и профессор был поражен, увидев, что эти двое неизвестных пытаются что-то записывать. Благодаря Барберу они проникли в гримерную маленького театра. Дюмушель достал им билеты на сеанс в Академии. Они интересовались открытиями, читали проспекты, и это любопытство развивало их интеллект. В конце горизонта, становившегося с каждым днем все более отдаленным, они воспринимали вещи одновременно запутанными и чудесными.
  Когда они восхищались старым предметом мебели, они сожалели, что не жили в то время, когда им пользовались, хотя они были в полном неведении о том, что это был за период. В соответствии с определенными названиями они представляли себе страны только более прекрасными пропорционально полному отсутствию у них определенной информации о них. Произведения, названия которых были для них непонятны, казались им содержащими какое-то таинственное знание.
  И чем больше у них было идей, тем больше они страдали. Когда почтовая карета пересекла их на улице, они почувствовали необходимость уехать вместе с ней. Набережная Цветов заставила их вздохнуть по родине.
  Однажды в воскресенье они отправились на пешую прогулку ранним утром и, миновав Медон, Бельвю, Сюрен и Отей, целый день бродили среди виноградников, рвали дикие маки по краям полей, спали на траве, пили молоко, ели под акациями в садах деревенских гостиниц и вернулись домой очень поздно — запыленные, измученные и очарованные.
  Они часто возобновляли эти прогулки. На следующий день им было так грустно, что в конце концов они лишили себя их.
  Однообразие письменного стола стало им ненавистно. Всегда одни и те же ластик и сандарак, одна и та же чернильница, одни и те же ручки и одни и те же компаньоны. Считая последних глупцами, они разговаривали с ними все меньше и меньше. Это стоило им некоторых неприятностей. Они приходили каждый день после установленного часа и получали выговоры.
  Раньше они были почти счастливы, но их занятие унижало их с тех пор, как они начали ценить себя выше, и их отвращение возрастало по мере того, как они взаимно прославляли и баловали друг друга. Пекюше перенял прямоту Бувара, а Бувар перенял немного угрюмости Пекюше.
  “Я хочу стать уличным шарлатаном!” - сказал один другому.
  - Все равно что подбирать тряпки! - воскликнул его друг.
  Какая отвратительная ситуация! И выхода из нее нет. Даже надежды на это нет!
  Однажды днем (это было 20 января 1839 года) Бувар, сидя за своим письменным столом, получил письмо, оставленное почтальоном.
  Он поднял обе руки; затем его голова медленно откинулась назад, и он рухнул на пол в обмороке.
  Служащие бросились вперед; они сняли с него галстук; они послали за врачом. Он снова открыл глаза; затем, отвечая на вопросы, которые они ему задали:
  “ Ах! дело в том... Дело в том, что немного свежего воздуха принесет мне облегчение. Нет, оставьте меня в покое. Будьте добры, разрешите мне выйти”.
  И, несмотря на свою тучность, он, запыхавшись, бросился в контору Адмиралтейства и попросил позвать Пекюше.
  Появился Пекюше.
  “Мой дядя мертв! Я его наследник!”
  “Это невозможно!”
  Бувар показал ему следующие строки:
  ОФИС МЭТРА ТАРДИВЕЛЯ, НОТАРИУСА.
  Савиньи-ан-Септен, 14 января 1839 года.
  Сэр, прошу вас зайти в мой офис, чтобы ознакомиться там с завещанием вашего родного отца, мсье Франсуа-Дени-Бартоломе Бувара, бывшего торговца из города Нант, который скончался в этом приходе 10 числа текущего месяца. В этом завещании содержится очень важное решение в вашу пользу.
  Тардивел, Нотариус.
  Пекюше пришлось присесть на бордюрный камень во дворе перед конторой.
  Затем он вернул газету, медленно произнеся:
  — При условии, что это не... какой-нибудь розыгрыш.
  - Вы думаете, это фарс? - спросил Бувар сдавленным голосом, похожим на хрип умирающего.
  Но почтовый штемпель, название нотариальной конторы печатными буквами, собственная подпись нотариуса - все подтверждало подлинность новости; и они смотрели друг на друга с дрожью в уголках губ и слезами в вытаращенных глазах.
  Им нужно было место, чтобы свободно дышать. Они пошли к Триумфальной арке, вернулись у кромки воды и прошли за Нотр-Дам. Бувар сильно покраснел. Он наносил Пекюше удары кулаком в спину и в течение пяти минут нес несусветную чушь.
  Они невольно рассмеялись. Это наследство, несомненно, должно увеличиться ... — — ?
  “ Ах! это было бы слишком хорошо. Давай больше не будем об этом.
  Они снова заговорили об этом. Ничто не мешало им немедленно потребовать объяснений. С этой целью Бувар написал нотариусу.
  Нотариус прислал копию завещания, которое заканчивалось так:
  “Следовательно, я передаю Франсуа-Дени-Бартоломе Бувару, моему признанному внебрачному сыну, часть моего имущества, доступную по закону”.
  У старика в молодости был этот сын, но он тщательно скрывал это, выдавая его за племянника; и “племянник” всегда называл его “мой дядя”, хотя у него было свое представление на этот счет. Когда г-ну Бувару было около сорока, он женился; затем он остался вдовцом. Двое его законных сыновей пошли против его воли, и им на протяжении долгих лет овладевали угрызения совести из-за того, что он бросил своего другого ребенка. Он бы даже послал за мальчиком, если бы не влияние его кухарки. Она оставила его благодаря семейным маневрам, и в своем одиночестве, когда приближалась смерть, он хотел исправить причиненное зло, завещав плоду своей ранней любви все, что мог из своего состояния. Сумма составила полмиллиона франков, что дало переписчику двести пятьдесят тысяч франков. Старший из братьев, месье Этьен, объявил, что уважит завещание.
  Бувар впал в какое-то оцепенение. Он все повторял вполголоса, улыбаясь мирной улыбкой пьяницы: “Доход в пятнадцать тысяч ливров!” — и Пекюше, у которого голова, однако, была покрепче, не мог прийти в себя.
  Они были грубо потрясены письмом от Тардивела. Другой сын, месье Александр, заявил о своем намерении решить все дело по закону и даже поставить под сомнение наследство, если сможет, потребовав, прежде всего, опечатать все, провести инвентаризацию и назначить секвестратора, и т.д. В результате у Бувара случился приступ желчи. Едва придя в себя, он отправился в Савиньи, откуда вернулся, так и не приблизив дело к разрешению, и мог только ворчать по поводу того, что зря потратился на поездку. Затем последовали бессонные ночи, чередование ярости и надежды, экзальтации и уныния. Наконец, по прошествии шести месяцев, его светлость Александр был умиротворен, и Бувар вступил во владение своим наследством.
  Первым его восклицанием было: “Мы уедем в деревню!” И эта фраза, связавшая его друга с его удачей, показалась Пекюше вполне естественной. Союз этих двух людей был абсолютным и глубоким. Но, поскольку он не хотел жить за счет Бувара, он не уедет, пока не получит пенсию по старости. Еще два года - неважно! Он оставался непреклонным, и дело было решено.
  Чтобы знать, где поселиться, они обошли с обзором все провинции. Север был плодороден, но слишком холоден; юг восхитителен в том, что касается климата, но неудобен из-за москитов; а в средней части страны, по правде говоря, не было ничего, что могло бы возбудить любопытство. Бретань вполне подошла бы им, если бы не фанатичные наклонности ее жителей. Что касается регионов востока, то из-за германского наречия они и мечтать не могли об этом. Но были и другие места. Например, что насчет Фореза, Буги и Румуа? На картах о них ничего не говорилось. Кроме того, независимо от того, находился ли их дом в одном месте или в другом, важно было, чтобы он был. Они уже видели себя без пиджаков на краю аллеи, подрезающими розовые деревья, копающими, подкармливающими, выравнивающими землю, выращивающими тюльпаны в горшках. Они просыпались при пении жаворонка, чтобы идти за плугом; они шли с корзинами собирать яблоки, смотрели на приготовление масла, обмолот кукурузы, стрижку овец, пчеловодство и испытывали восторг от мычания коров и запаха свежескошенного сена. Больше никакой писанины! Больше никаких начальников отделов! Даже квартальную аренду платить больше не нужно! Потому что у них был собственный жилой дом! И они ели бы кур со своего птичьего двора, овощи со своего огорода и ужинали бы, не снимая деревянных башмаков! “Мы будем делать все, что захотим! Мы отпустим наши бороды!”
  Они покупали садово-огородный инвентарь, затем кучу вещей, “которые, возможно, могли бы пригодиться”, таких как ящик для инструментов (в доме такой всегда нужен), затем весы, цепь землемера, ванну на случай, если они заболеют, термометр и даже барометр “по системе Гей-Люссака” для физических опытов, если им так приглянется. Также было бы неплохо (поскольку человек не может постоянно работать на свежем воздухе) иметь несколько хороших литературных произведений; и они присматривали за ними, иногда очень смущаясь, узнав, действительно ли такая книга является “библиотечной”.
  Бувар решил этот вопрос. “ О! библиотека нам не понадобится. Кроме того, у меня есть своя собственная.
  Они заранее подготовили свои планы. Бувар привезет свою мебель, Пекюше - свой большой черный стол; они отдернут занавески по своему усмотрению; и с небольшим количеством кухонной утвари этого будет вполне достаточно. Они поклялись молчать обо всем этом, но их лица говорили о многом. Поэтому их коллеги сочли их смешными. Бувар, который писал, растянувшись на письменном столе, расставив локти, чтобы лучше округлять буквы, издал нечто вроде присвистывания, с шутливым видом полуприкрыв тяжелые веки. Пекюше, сидевший на корточках на большой соломенной скамеечке для ног, всегда старательно выводил закорючки своего крупного почерка, но при этом раздувал ноздри и плотно сжимал губы, как будто боялся выдать свою тайну.
  После восемнадцати месяцев расследований они ничего не обнаружили. Они объехали все окраины Парижа, как от Амьена до Эвре, так и от Фонтенбло до Гавра. Они хотели загородное место, которое было бы основательным загородным местом, не настаивая на живописной местности; но ограниченный горизонт опечалил их.
  Они бежали из окрестностей жилых домов и только усугубляли свое одиночество.
  Иногда они принимали решение; затем, опасаясь, что позже раскаются, меняли свое мнение, поскольку место казалось им нездоровым, или подверженным воздействию морского бриза, или слишком близким к фабрике, или труднодоступным.
  Барберу пришел им на помощь. Он знал, о чем они мечтают, и в один прекрасный день зашел к ним, чтобы сообщить, что ему рассказали о поместье в Шавиньоле, между Каном и Фалезом. Это была ферма площадью тридцать восемь гектаров с чем-то вроде замка и садом в очень плодородном состоянии.
  Они приступили к кальвадосу и пришли в полный восторг. За ферму вместе с домом (одно не было бы продано без другого) просили всего сто сорок три тысячи франков. Бувар не хотел давать больше ста двадцати тысяч.
  Пекюше боролся с его упрямством, умолял уступить и в конце концов заявил, что сам восполнит излишки. Это было все его состояние, полученное из наследства его матери и его собственных сбережений. Он никогда не произносил ни слова, приберегая этот капитал для большого случая.
  Вся сумма была выплачена примерно в конце 1840 года, за шесть месяцев до его выхода на пенсию.
  Бувар больше не был клерком-переписчиком. Поначалу он продолжал выполнять свои обязанности, не веря в будущее; но он ушел в отставку, как только убедился в своем наследстве. Однако он охотно вернулся к г-ну Декамбосу и вечером накануне своего отъезда угостил выпивкой всех клерков.
  Пекюше, напротив, был угрюм по отношению к своим коллегам и в последний день ушел, грубо хлопнув за собой дверью.
  Ему нужно было позаботиться об упаковке, выполнить кучу поручений, затем совершить покупки и попрощаться с Дюмушелем.
  Профессор предложил ему обменяться с Пекюше эпистолярной перепиской, которой он воспользуется, чтобы продвинуть Пекюше в литературе, и, после новых поздравлений, пожелал ему доброго здоровья.
  Барберу проявил больше чуткости, прощаясь с Буваром. Он решительно отказался от партии в домино, пообещал навестить его “вон там”, заказал два коктейля с анисом и обнял его.
  Бувар, вернувшись домой, глубоко вдохнул над балконом воздух и сказал себе: “Наконец-то!” Огни вдоль набережных дрожали в воде, движение омнибусов вдалеке постепенно прекратилось. Он вспоминал счастливые дни, проведенные в этом огромном городе, званые ужины в ресторанах, вечера в театре, сплетни со своей портье, все свои привычные ассоциации; и у него сжималось сердце, появлялась печаль, в которой он не смел признаться даже самому себе.
  Пекюше расхаживал по своей комнате до двух часов ночи. Он больше туда не вернется: тем лучше! И все же, чтобы оставить после себя хоть что-то от себя, он написал свое имя на штукатурке над камином.
  Большая часть багажа пропала со вчерашнего вечера. Садовый инвентарь, кровати, матрасы, столы, стулья, кухонные принадлежности и три бочонка бургундского отправятся по Сене до Гавра, а оттуда будут отправлены в Кан, где Бувар, который будет их ждать, доставит их в Шавиньоль.
  Но портрет его отца, кресла, футляр для ликера, старинные книги, часы - все драгоценные предметы были погружены в фургон с мебелью, который должен был проехать через Нонанкур, Верней и Фалез. Пекюше должен был сопровождать его.
  Он уселся рядом с кондуктором на сиденье и, закутавшись в свой самый старый сюртук, одеяло, варежки и служебную грелку для ног, в воскресенье, 20 марта, на рассвете, выехал из столицы.
  Движение и новизна путешествия занимали его внимание в течение первых нескольких часов. Затем лошади замедлили шаг, что привело к спорам между кондуктором и возницей. Они выбирали отвратительные постоялые дворы, и, хотя они были в ответе за все, Пекюше, проявив излишнюю осмотрительность, ночевал в том же доме.
  На следующий день они снова тронулись в путь, на рассвете, и дорога, всегда одна и та же, тянулась в гору до самого горизонта. Ярды камней сменяли друг друга; канавы были полны воды; местность простиралась широкими зелеными полосами, однообразными и холодными; по небу неслись облака. Время от времени шел дождь. На третий день поднялись шквалы. Тент фургона, плохо закрепленный, хлопал на ветру, как паруса корабля. Пекюше прятал лицо под фуражкой, и каждый раз, когда он открывал табакерку, ему приходилось полностью отворачиваться, чтобы защитить глаза.
  Во время тряски он слышал, как весь его багаж раскачивался у него за спиной, и выкрикивал множество указаний. Видя, что они бесполезны, он изменил тактику. Он напустил на себя вид доброжелательного человека и демонстрировал вежливость; во время трудных подъемов он помогал матросам толкать колеса; он даже дошел до того, что заплатил за кофе и бренди после еды. С этого времени они двинулись дальше медленнее; настолько, что в окрестностях Гобуржа сломалась ось, и повозка осталась опрокинутой. Пекюше немедленно отправился осматривать его изнутри: фарфоровые сервизы были разбиты вдребезги. Он воздел руки, скрежеща зубами, и проклял этих двух идиотов; и следующий день был потерян из-за того, что возница напился; но у него не было сил жаловаться, чаша горечи была полна.
  Бувар покинул Париж только на третий день, так как ему пришлось еще раз обедать у Барберу. Он прибыл на каретный двор в последний момент; затем он проснулся перед Руанским собором: он перепутал дилижанс.
  Вечером все места на Кан были забронированы. Не зная, что делать, он пошел в Художественный театр и, улыбнувшись своим соседям, сказал им, что отошел от дел и недавно приобрел поместье по соседству. Когда в пятницу он отправился в Кан, его посылок там не было. Он получил их в воскресенье и отправил на телеге, предупредив фермера, обрабатывавшего землю, что последует за ними в течение нескольких часов.
  В Фалезе, на девятый день своего путешествия, Пекюше взял свежую лошадь, и даже до захода солнца они не останавливались. За Бретвилем, съехав с большой дороги, он свернул на перекресток, воображая, что в любой момент может увидеть фронтоны Шавиньоля. Однако колеи скрыли их из виду; они исчезли, и затем отряд оказался посреди вспаханного поля. Опускалась ночь. Что с ними должно было случиться? Наконец Пекюше оставил фургон позади и, шлепая по грязи, двинулся впереди него на разведку. Когда он подъехал к фермерским домам, залаяли собаки. Он позвал так громко, как только мог, спрашивая, какой дорогой идти. Ответа не последовало. Он испугался и вернулся на открытое место. Внезапно вспыхнули два фонаря. Он заметил кабриолет и бросился ему навстречу. Бувар был внутри.
  Но где же мог быть фургон с мебелью? В течение часа они взывали к нему из темноты. Наконец он был найден, и они прибыли в Шавиньоль.
  В столовой пылал большой костер из хвороста и ананасов. Туда положили две крышки. Мебель, привезенная на тележке, была сложена возле вестибюля. Недостатка ни в чем не было. Они сели за стол.
  Для них приготовили луковый суп, а также курицу, бекон и яйца вкрутую. Пожилая женщина, которая готовила, время от времени заходила поинтересоваться их вкусами. Они ответили: “О! очень вкусно, очень вкусно!” и большой хлеб, который трудно резать, сливки, орехи - все это привело их в восторг. В полу были дыры, а сквозь стены сочилась сырость. Тем не менее, они с удовлетворением оглядывались по сторонам, пока ели за маленьким столиком, на котором горела свеча. Их лица раскраснелись от спертого воздуха. Они выпятили животы, откинулись на спинки своих стульев, которые вследствие этого издавали трескучий звук, и продолжали повторять: “Вот мы и на месте! Какое счастье! Мне кажется, что это сон!”
  Хотя была полночь, Пекюше пришло в голову прогуляться по саду. Бувар не возражал. Они взяли свечу и, прикрыв ее старой газетой, пошли по дорожкам. Им доставляло удовольствие произносить вслух названия овощей.
  — Смотри сюда - морковь! А! — капуста!
  Затем они осмотрели шпалеры. Пекюше попытался обнаружить бутоны. Иногда паук внезапно пробегал по стене, и две тени их тел казались увеличенными, повторяя их жесты. С кончиков травы стекала роса. Ночь была совершенно черной, и все оставалось неподвижным в глубокой тишине, бесконечной сладости. Вдалеке пропел петух.
  Их две комнаты разделяла маленькая дверца, которая была скрыта за оклеенной обоями стеной. При ударе по комоду были выбиты гвозди; и они обнаружили, что место открыто. Это было неожиданно.
  Когда они разделись и легли в постель, то еще некоторое время продолжали болтать. Затем они уснули — Бувар на спине, с открытым ртом, с непокрытой головой; Пекюше на правом боку, подтянув колени к животу, голова его была укрыта ночным колпаком из хлопка; и пара храпела при лунном свете, проникавшем в комнату через окна.
  OceanofPDF.com
  Глава II.
   Эксперименты в сельском хозяйстве.
  Содержание
  Какими счастливыми они себя чувствовали, проснувшись на следующее утро! Бувар выкурил трубку, а Пекюше взял понюшку табаку, и они объявили, что это лучшее, что они когда-либо пробовали в своей жизни. Затем они подошли к окну, чтобы полюбоваться пейзажем.
  Перед ними расстилались поля, справа виднелись амбар и церковный колокол, слева - заросли тополей.
  Две главные аллеи, образующие крест, делили сад на четыре части. Овощи выращивались на широких грядках, где в разных местах росли карликовые кипарисы и деревца, подстриженные на манер прялок. С одной стороны беседка едва касалась искусственного холма, в то время как с другой шпалеры опирались на стену, а в конце огороженный перилами проем позволял заглянуть за город. За стеной был фруктовый сад, а рядом с живой изгородью из вязов - заросли; а за огороженным проемом виднелась узкая дорога.
  Они вместе смотрели на это зрелище, когда появился мужчина с седеющими волосами, одетый в черное пальто, который шел по дорожке, ударяя тростью по прутьям ограждения. Старый слуга сообщил им, что это месье Вокорбей, врач с известной репутацией в округе. Она упомянула, что другими известными людьми были граф де Фаверж, бывший депутат и крупный землевладелец и владелец крупного рогатого скота; г-н Фуро, торговавший деревом, штукатуркой и всякой всячиной; г-н Мареско, нотариус; аббат Жефруа; и вдова Борден, жившая на свои личные доходы. Пожилая женщина добавила, что что касается ее самой, то они называли ее Жермен в честь покойного Жермена, ее мужа. Раньше она работала поденщицей, но была бы очень рада поступить на службу к джентльменам. Они приняли ее предложение, а затем отправились взглянуть на свою ферму, которая находилась более чем в тысяче ярдов отсюда.
  Когда они вошли во двор фермы, мэтр Гуи, фермер, кричал на мальчика-слугу, в то время как его жена, сидя на табурете, держала зажатой между ног курицу-индюшку, которую она начиняла шариками из муки.
  У мужчины был низкий лоб, тонкий нос, опущенный взгляд и широкие плечи. Женщина была очень светловолосой, со скулами, испещренными отрубями, и тем простодушием, которое можно увидеть на лицах крестьян в окнах церквей.
  На кухне с потолка свисали связки пеньки. Над верхней частью камина в ряд стояли три старых ружья. Комод, заставленный посудой в цветочек, занимал пространство посередине стены, а оконные стекла с зелеными бутылочными стеклами придавали оловянной и медной посуде болезненный блеск.
  Два парижанина пожелали осмотреть дом, который они видели всего один раз, да и то лишь мимоходом. Мэтр Гуи и его жена проводили их, а затем начали череду жалоб.
  Все оборудование, от склада до котельной, нуждалось в ремонте. Необходимо было бы построить дополнительное хранилище для сыра, обить перила новым железом, поднять бордюры, углубить пруды и заново посадить значительное количество яблонь в трех вольерах.
  Затем они отправились посмотреть на возделываемые земли. Мэтр Гуи отчитал их, сказав, что они съедают слишком много навоза; проезд на транспорте обходится дорого; от камней невозможно избавиться; а плохая трава отравляет луга. Такое обесценивание своей земли уменьшало удовольствие, которое Бувар испытывал, прогуливаясь по ней.
  Они возвращались по извилистой тропинке под буковой аллеей. С этой стороны виднелся фасад дома и внутренний двор. Он был выкрашен в белый цвет с желтым налетом. Тележный цех и склад, пекарня и дровяной сарай образовали с помощью обратного хода два нижних крыла. Кухня сообщалась с небольшим холлом. Затем был вестибюль, второй холл, больше предыдущего, и гостиная. Четыре комнаты на втором этаже выходили в коридор, выходящий во внутренний двор. Пекюше выбрал один из них для своих коллекций. Последней должна была стать библиотека; и, открыв несколько шкафов, они нашли несколько старинных томов, но у них не было желания читать их названия. Самым неотложным делом был сад.
  Бувар, проходя мимо ряда вязов, обнаружил под их ветвями гипсовую фигуру женщины. Двумя пальцами она широко распахнула нижнюю юбку, согнув колени и склонив голову к плечу, словно боялась, что ее застигнут врасплох.
  “Прошу прощения! Не причиняйте себе неудобств!” — и эта шутка так позабавила их, что они повторяли ее по двадцать раз в день в течение трех месяцев.
  Тем временем жители Шавиньоля горели желанием познакомиться с ними. Люди приходили посмотреть на них через ограду. Они заделали отверстия досками. Это вызвало недовольство жителей. Чтобы защититься от солнца, Бувар носил на голове носовой платок, завязанный так, что получалось что-то вроде тюрбана. Пекюше был в своем колпаке и большом фартуке с карманом спереди, в котором лежали секатор, его шелковый носовой платок и табакерка. С голыми руками, бок о бок, они копали, пропалывали и подрезали деревья, перекладывая друг на друга обязанности и поедая еду так быстро, как только могли, не забывая, однако, пить кофе на пригорке, чтобы насладиться видом.
  Если им случайно попадалась улитка, они набрасывались на нее и раздавливали, корча гримасы уголками рта, как будто раскалывали орехи. Они никогда не выходили на улицу без своих прививочных приспособлений и обычно разрезали червей надвое с такой силой, что железо орудия погружалось на глубину трех дюймов. Чтобы избавиться от гусениц, они яростно били по деревьям хлыстами.
  Бувар посадил пион посреди газона, а помидоры - так, чтобы они свисали, как канделябры, под аркой беседки.
  Пекюше приказал выкопать перед кухней большую яму и разделил ее на три части, где он мог производить компост, из которого вырастет куча всякой всячины, на остатках которой снова вырастут другие урожаи, обеспечивая таким образом другие удобрения в неограниченном количестве; и он погрузился в мечты на краю ямы, видя в будущем горы фруктов, потоки цветов и лавины овощей. Но конского навоза, столь необходимого для постелей, не было, поскольку фермеры не продавали его, а трактирщики отказывались поставлять. Наконец, после долгих поисков, несмотря на мольбы Бувара и отбросив всякую стыдливость, он решился сам отправиться за навозом.
  Как раз в разгар этого занятия однажды на большой дороге к нему подошла мадам Борден. Сделав ему комплимент, она спросила о его друге. Черные глаза этой женщины, очень маленькие и очень блестящие, ее смуглый цвет лица и уверенность в себе (у нее даже были маленькие усики) устрашили Пекюше. Он коротко ответил и повернулся к ней спиной — невежливость, которую Бувар не одобрял.
  Затем наступила плохая погода с морозом и снегом. Они устраивались на кухне и занимались шпалерами, а то и вовсе переходили из одной комнаты в другую, болтали у камина или смотрели, как идет дождь.
  С середины Великого поста они ждали приближения весны и каждое утро повторяли: “Все начинается!” Но сезон запаздывал, и они утешали свое нетерпение, говоря: “Все начнется сначала!”
  Наконец они смогли собрать зеленый горошек. Спаржа дала хороший урожай, и виноградная лоза была многообещающей.
  Поскольку они могли работать вместе в садоводстве, они должны были преуспеть в сельском хозяйстве; и их охватило честолюбивое намерение возделывать ферму. Обладая здравым смыслом и изучением предмета, они, без сомнения, справились бы с этим.
  Но сначала им следовало посмотреть, как работают другие, и поэтому они составили письмо, в котором просили г-на де Фавержа оказать им честь и позволить посетить земли, которые он возделывал.
  Граф немедленно договорился о встрече с ними.
  После часа ходьбы они достигли склона холма, возвышающегося над долиной Орн. Река вилась по дну долины. Тут и там стояли глыбы красного песчаника, а вдалеке более крупные каменные глыбы образовывали как бы утес, нависающий над полями спелой кукурузы. На противоположном холме зелень была такой густой, что скрывала дом из виду. Деревья делили его на неравные квадраты, выделяясь среди травы более мрачными линиями.
  Внезапно в поле зрения появилось все поместье. Черепичные крыши показывали, где находится ферма. Справа возвышался замок с белым фасадом, а за ним начинался лес. Лужайка спускалась к реке, на которую отбрасывали свои тени ряд платанов.
  Двое друзей вышли на поле люцерны, которое разбрасывали люди. Женщины в соломенных шляпах, с хлопчатобумажными платками на головах и бумажными козырьками поднимали граблями сено, лежавшее на земле, в то время как в конце равнины, возле стогов, вязанки быстро загружали в длинную телегу, запряженную тройкой лошадей.
  Граф двинулся вперед, за ним последовал его управляющий. Одет он был скромно, а его чопорная фигура и бакенбарды цвета бараньей отбивной придавали ему вид мирового судьи и денди одновременно. Даже когда он говорил, черты его лица, казалось, не двигались.
  Как только они обменялись несколькими вступительными любезностями, он объяснил свою систему в отношении корма: валки следует переворачивать, не разбрасывая их; скирды должны быть конической формы, а связки делать сразу на месте, а затем складывать десятками. Что касается английских граблей, то луг был слишком неровным для такого орудия.
  Маленькая девочка, обутая в старые туфли без чулок, с обнаженной кожей сквозь прорехи в платье, угощала женщин сидром, который она наливала из кувшина, прислоненного к ее бедру. Граф спросил, откуда взялся этот ребенок, но никто не мог сказать. Женщины, убиравшие сено, подобрали ее, чтобы она прислуживала им во время уборки. Он пожал плечами и, уже уходя с места, высказал несколько жалоб на безнравственность наших сельских районов.
  Бувар восхвалял свое поле люцерны.
  Это было довольно вкусно, несмотря на разрушительные действия кускута.
  Будущие земледельцы широко раскрыли глаза при слове “кускут”.
  Из—за количества своего скота он прибегнул к искусственному выпасу лугов; кроме того, они росли намного раньше других культур, что не всегда случалось с фуражом.
  - Это, по крайней мере, кажется мне неоспоримым.
  “ О! неоспоримо, ” ответили Бувар и Пекюше в один голос. Они находились на границе поля, которое было тщательно прорежено. Лошадь, которую вели под уздцы, тащила за собой большой ящик, установленный на трех колесах. Семь лемехов плуга внизу параллельными линиями прокладывали небольшие борозды, в которые зерно падало по трубам, спускающимся к земле.
  “Вот, ” сказал граф, “я сею репу. Репа - основа моей четырехлетней системы выращивания”.
  И он собирался прочесть лекцию о сеялке, когда за ним пришел слуга и сказал, что его ждут в замке.
  Его место занял менеджер — мужчина с неприступным выражением лица и подобострастными манерами.
  Он повел “этих господ” на другое поле, где четырнадцать комбайнеров, с обнаженной грудью и раздвинутыми ногами, косили рожь. Сталь свистела в мякине, которая сыпалась прямо вниз. Каждый из них описал перед собой большой полукруг и, выстроившись в линию, двинулся вперед одновременно. Оба парижанина восхитились своим оружием и прониклись почти религиозным преклонением перед плодородием почвы. Затем они приступили к осмотру некоторых вспаханных земель. Опускались сумерки, и вороны спикировали на горные хребты.
  По пути они встретили тут и там пасущиеся отары овец, и было слышно, как они непрерывно щебечут. Пастух, сидя на пне дерева, вязал шерстяной чулок, а рядом с ним сидела его собака.
  Управляющий помог Бувару и Пекюше перепрыгнуть через деревянный забор, и они миновали два фруктовых сада, где под яблонями паслись коровы.
  Все хозяйственные постройки стояли рядом и занимали три стороны двора. Работа там велась механически с помощью турбины, приводимой в движение потоком, который для этой цели был отведен в сторону. Кожаные ленты тянулись от одной крыши к другой, а посреди навоза работал железный насос.
  Управляющий обратил их внимание на маленькие отверстия в загонах для овец почти на уровне пола и хитроумные двери в свинарниках, которые могли закрываться сами по себе.
  Амбар был сводчатым, как собор, с кирпичными арками, опирающимися на каменные стены.
  Чтобы позабавить джентльменов, служанка бросила перед курами горсть овса. Вал пресса показался им необычайно большим. Затем они отправились на голубятню. Особенно поразила их молочная ферма. Повернув краны по углам, вы могли набрать достаточно воды, чтобы затопить каменные плиты, и, когда вы вошли, вас неожиданно охватило чувство благодарной прохлады. Коричневые кувшины, стоявшие вплотную к зарешеченному отверстию в стене, были до краев наполнены молоком, в то время как сливки хранились в глиняных мисках меньшей глубины. Затем появились рулеты с маслом, похожие на осколки медного столба, и пена полилась из жестяных ведер, которые только что поставили на землю.
  Но жемчужиной фермы было стойло для волов. Она была разделена на две секции деревянными брусьями, стоящими вертикально во всю длину, одна часть была отведена для скота, а другая - для людей, которые за ними ухаживали. Оттуда почти ничего не было видно, так как все бойницы были заделаны. Волы ели, привязанные к ним маленькими цепями, и от их тел исходил жар, который удерживался низким потолком. Но кто-то включил свет, и внезапно тонкая струйка воды потекла в маленький канал, который был рядом со стойлами. Послышались крики, и рога крупного рогатого скота застучали, как палки. Все волы просунули морды между прутьями и принялись медленно пить.
  Большие упряжки въехали во двор фермы, и жеребята заржали. На первом этаже вспыхнули два или три фонаря, а затем исчезли. Мимо проходили рабочие, волоча по гальке свои деревянные башмаки, и раздался звонок к ужину.
  Двое посетителей удалились.
  Все, что они увидели, привело их в восторг, и они приняли решение. После того вечера они достали из своей библиотеки четыре тома "Сельского дома", прослушали курс лекций Гасперина и оформили подписку на сельскохозяйственный журнал.
  Чтобы удобнее было посещать ярмарки, они приобрели автомобиль, на котором раньше ездил Бувар.
  Одетые в синие блузы, широкополые шляпы, гетры до колен и с дубинками торговцев лошадьми в руках, они бродили вокруг скота, задавали вопросы рабочим и не преминули посетить все сельскохозяйственные собрания.
  Вскоре они надоели мэтру Гуи своими советами, особенно тем, что принижали его систему обработки почвы под паром. Но фермер придерживался своего распорядка. Он попросил, чтобы ему выделили четверть доллара, сославшись в качестве причины на сильный град. Что касается фермерских взносов, то он так и не предоставил ни одного из них. Его жена возмущалась даже самыми законными претензиями. В конце концов Бувар заявил о своем намерении не продлевать договор аренды.
  С тех пор мэтр Гуи экономил навоз, позволил расти сорнякам, испортил почву; и он удалился со свирепым видом, который показывал, что он обдумывает какой-то план мести.
  Бувар подсчитал, что для начала будет достаточно 20 000 франков, то есть более чем вчетверо больше арендной платы за ферму. Его нотариус прислал сумму из Парижа.
  Собственность, которую они обязались возделывать, состояла из пятнадцати гектаров угодий и лугов, двадцати трех пахотных земель и пяти пустырей, расположенных на холме, покрытом камнями, и известных под названием Ла-Бьютт.
  Они приобрели все необходимое для этой цели: четырех лошадей, дюжину коров, шесть свиней, сто шестьдесят овец, а для домашнего хозяйства двух возниц, двух женщин, пастуха и вдобавок большую собаку.
  Чтобы сразу получить наличные, они продавали свой корм. Цена была выплачена непосредственно им, и золотые наполеоны, пересчитанные над сундуком овса, показались им более блестящими, чем любые другие, более редкими и ценными.
  В ноябре месяце они варили сидр. Бувар хлестал лошадь, в то время как Пекюше, стоя у корыта, сгребал протертые яблоки.
  Они тяжело дышали, нажимая на шнек, сливали сок в чан, следили за отверстиями для пробок, надев на ноги тяжелые деревянные башмаки; и во всем этом они находили огромное развлечение.
  Исходя из принципа, что кукурузы не может быть слишком много, они избавились примерно от половины своих искусственных лугов; а поскольку пастбища у них были небогатыми, они использовали жмыхи, которые клали в землю без растирания, в результате чего урожай был невелик.
  На следующий год они засеяли землю очень густо. Разразилась буря, и колосья кукурузы были разбросаны.
  Тем не менее, они всей душой привязались к сыру и взялись очистить Ла-Батт от косточек. Косточки унесли в корзине. Весь год, с утра до вечера, при солнечном свете или в дождь, можно было видеть вечную корзину с одним и тем же человеком и одной и той же лошадью, которые с трудом взбирались на холм, спускались и снова поднимались. Иногда Бувар шел сзади, останавливаясь на полпути к вершине холма, чтобы вытереть пот со лба.
  Поскольку они никому не доверяли, они сами лечили животных, давая им слабительные и клизмы.
  В семье произошли серьезные нарушения. Девочка на птичьем дворе стала заложницей. Затем они взяли женатых слуг, но вскоре дом наполнился детьми, двоюродными братьями и сестрами, мужчинами и женщинами, дядьями и невестками. Толпа людей жила за их счет, и они решили поочередно ночевать на ферме.
  Но когда наступил вечер, они почувствовали себя подавленными, потому что грязь в комнате была им отвратительна; и, кроме того, Жермена, которая приносила еду, ворчала по поводу каждой поездки. На них охотились самыми разными способами. Молотильщики в амбаре набивали кукурузу в кувшины, из которых они пили. Пекюше поймал одного из них на месте преступления и воскликнул, выталкивая его за плечи:
  “ Негодяй! Ты позоришь деревню, которая дала тебе жизнь!
  Его присутствие не внушало уважения. Более того, ему надоедал сад. Всего его времени не хватило бы, чтобы содержать его в порядке. Бувар был занят на ферме. Они посовещались и приняли решение об этом соглашении.
  Первым пунктом было наличие хороших парников. Пекюше достал один из них, сделанный из кирпича. Рамы он покрасил сам; и, боясь слишком яркого солнечного света, он замазал все стекла мелом. Он позаботился о том, чтобы обрезать верхушки листьев для накладок. Затем он уделил внимание слоям. Он попробовал множество видов прививки — прививку канавкой, прививку короной, прививку щитком, прививку травянистыми растениями и прививку плетью. С какой тщательностью он вправил обе кисти! как он затянул лигатуры! и сколько мази потребовалось, чтобы снова покрыть их!
  Дважды в день он брал свою лейку и размахивал ею над растениями, как будто собирался пролить на них благовония. По мере того, как они зеленели под струями воды, которые падали мелким дождем, ему казалось, что он сам утоляет свою жажду и возрождается вместе с ними. Затем, поддавшись чувству опьянения, он сорвал розочку с лейки и обильно вылил жидкость из открытого горлышка.
  В конце живой изгороди из вязов, рядом с гипсовой женской фигурой, стояло что-то вроде бревенчатой хижины. Пекюше запер там свои принадлежности и провел там восхитительные часы, собирая ягоды, надписывая этикетки и приводя в порядок свои маленькие горшочки. Он присел отдохнуть на ящик у двери хижины, а затем наметил новые улучшения.
  Он посадил два кустика герани в конце крыльца. Между кипарисами и деревьями в форме прялок он посадил подсолнухи; и поскольку участки были покрыты лютиками, а все дорожки посыпаны свежим песком, сад был просто ослепителен своим изобилием желтых оттенков.
  Но кровать кишела личинками. Несмотря на опавшие листья, положенные туда для обогрева растений, под крашеными рамами и побелевшими стеклами-раструбами виднелся только чахлый урожай. У него ничего не вышло с брокколи, яблоками, репой и кресс-салатом, которые он пытался вырастить в кадке. После разморозки все артишоки испортились. Капуста принесла ему некоторое утешение. Одна из них особенно возбудила его надежды. Она быстро разрослась и закрылась, но в конце концов стала огромной и абсолютно несъедобной. Неважно — Пекюше был доволен тем, что стал обладателем чудовища!
  Затем он попробовал свои силы в том, что считал вершиной искусства — выращивании дынь.
  Он посеял много разновидностей семян в тарелки, наполненные овощной плесенью, которую внес в почву грядки. Затем он вырастил еще одну грядку, и когда на ней распустились девственные почки, он пересадил лучшие из них, надев на них стеклянные колпаки. Он сделал все черенки в соответствии с предписаниями Хорошего Садовника. Он бережно относился к цветам; он позволил плодам расти в спутанном виде, а затем выбрал по одному с каждой стороны, удалил остальные и, как только они стали размером с орех, прикрыл их кожуру маленькой дощечкой, чтобы они не загнили от контакта с навозом. Он нагревал их, проветривал, смахивал носовым платком запотевшие стекла очков-раструбов и, если видел опускающиеся облака, быстро доставал соломенные циновки, чтобы защитить их.
  Из-за них он не спал по ночам. Много раз он даже вставал с постели и, надевая сапоги без чулок, дрожа в одной рубашке, обходил весь сад, чтобы накинуть собственное покрывало на грядки.
  Дыни созрели. Бувар усмехнулся, увидев первую из них. Вторая была не лучше, как и третья. Для каждого из них Пекюше находил новую отговорку, вплоть до самой последней, которую он выбрасывал в окно, заявляя, что он ее вообще не понимает.
  Дело в том, что он посадил некоторые растения рядом с другими, принадлежащими к другому виду; и таким образом, сладкие дыни смешались с дынями из огорода, крупная Португалия - с сортом Гранд Могол; и эта анархия была дополнена соседством томатов — в результате получились отвратительные гибриды со вкусом тыквы.
  Затем Пекюше обратил свое внимание на цветы. Он написал Дюмушелю, чтобы тот снабдил его семенами кустарников, приобрел запас вересковой земли и решительно взялся за работу.
  Но он посадил пассифлоры в тени, а анютины глазки - на солнце, засыпал гиацинты навозом, поливал лилии рядом с их цветением, пытался стимулировать рост фуксий клеем и даже поджарил гранат, подставив его под жар кухонного огня.
  Когда похолодало, он укрыл эглантины под колпаками из плотной бумаги, предварительно смазанной свечой. Они были похожи на сахарные рулеты, удерживаемые палочками.
  У георгин были огромные подпорки, и между этими прямыми рядами виднелись вьющиеся ветви софоры японской, которые оставались неподвижными, не погибая и не разрастаясь.
  Однако, поскольку даже самые редкие деревья растут в столичных садах, они должны были успешно расти в Шавиньоле; и Пекюше добыл себе индийскую сирень, китайскую розу и эвкалипт, находившиеся тогда в начале своей славы. Но все его эксперименты проваливались, и каждая последующая неудача приводила его в крайнее изумление.
  Бувар, как и он сам, столкнулся с препятствиями. Они провели много консультаций, открыли книгу, затем перешли к другой и не знали, на что решиться, когда мнения так сильно разошлись.
  Таким образом, Puvis рекомендует marl, в то время как Руководство Roret выступает против этого. Что касается гипса, то, несмотря на пример Франклина, Рифель и месье Риго, по-видимому, не были от него в восторге.
  Согласно Бувару, залежные земли были готским предрассудком. Однако Леклерк отметил случаи, в которых они практически незаменимы. Гаспарин упоминает уроженца Лиона, который выращивал злаки на одном и том же поле в течение полувека: это опровергает теорию о вариативности сельскохозяйственных культур. Талл превозносит пашню в ущерб богатым пастбищам; и есть майор Битсон, который с помощью пашни полностью уничтожил бы пастбища.
  Чтобы понять признаки погоды, они изучали облака в соответствии с классификацией Люка Ховарда. Они рассматривали те, что раскинулись подобно гривам, те, что напоминали острова, и те, которые можно было принять за снежные горы, пытаясь отличить нимб от перистого и слоистый от кучевого. Формы изменились еще до того, как они узнали названия.
  Барометр обманул их; термометр ничему их не научил; и они прибегли к прибору, изобретенному во времена Людовика XIV. священником из Турени. Пиявка в стеклянной бутылке должна была всплывать в случае дождя, прилипать ко дну в установившуюся погоду и перемещаться, если надвигалась буря. Но почти всегда атмосфера противоречила пиявке. Вместе с ним были помещены еще трое. Вся четверка вела себя по-разному.
  После долгих размышлений Бувар понял, что совершил ошибку. Его собственность требовала обработки в больших масштабах, концентрированной системы, и он рисковал всем свободным капиталом, который у него оставался, — тридцатью тысячами франков.
  Подстрекаемый Пекюше, он начал бредить пастбищами. В яме для компоста были навалены ветки деревьев, кровь, кишки, перья - все, что он смог найти. Он использовал бельгийскую настойку, швейцарское моющее средство, щелок, красную селедку, сухари, тряпки; посылал за гуано, пытался производить его сам; и, доводя свои принципы до крайности, он не допустил бы, чтобы пропадала даже моча или другие отбросы. Во двор его фермы приносили туши животных, которыми он удобрял свои земли. Их разделанная падаль устилала поля. Бувар улыбнулся среди этого зловония. Насос, прикрепленный к тележке для сбора навоза, разбрызгивал жидкий навоз по посевам. Тем, кто изображал отвращение, он обычно говорил: “Но это золото! это золото!” И он пожалел, что у него не было еще навоза. Счастлива земля, где встречаются естественные гроты, полные птичьих экскрементов!
  Рапсовое масло было жидким, овес - среднего качества, а кукуруза продавалась очень плохо из-за своего запаха. Любопытным обстоятельством было то, что Ла-Бьютт, когда с него наконец убрали камни, уступил меньше, чем раньше.
  Он счел целесообразным обновить свой материал. Он купил скарификатор Гийома, прополку Валькура, английскую сеялку и большой поворотный плуг Матье де Домбаля, но пахарь отнесся к ним пренебрежительно.
  “Ты научишься им пользоваться?”
  - Ну, так покажи мне!
  Он попытался показать, но ошибся, и крестьяне усмехнулись. Он никогда не мог заставить их подчиниться приказу колокола. Он беспрестанно кричал им вслед, метался с места на место, записывал наблюдения в блокнот, назначал встречи и совершенно забывал о них — и голова его кипела от промышленных спекуляций.
  Ему пришла в голову идея выращивать мак с целью получения из него опиума, и прежде всего молочай, который он намеревался продавать под названием “семейный кофе”.
  Наконец, чтобы быстрее откормить своих быков, он целых две недели пичкал их кровью.
  Он не убил ни одной из своих свиней и кормил их соленым овсом. Вскоре в свинарнике стало слишком тесно. Животные запрудили двор фермы, сломали заборы и принялись грызть все подряд.
  В жаркую погоду двадцать пять овец начали портиться и вскоре после этого погибли. На той же неделе три быка погибли из-за кровопускания Бувара.
  Чтобы уничтожить личинок, он придумал запирать кур в курятнике на катки, которые два человека должны были толкать за плугом — вещь, которая приводила только к переламыванию птицам когтей.
  Он изготавливал пиво из листьев германдра и давал его сборщикам урожая в виде сидра. Дети плакали, женщины стонали, а мужчины бушевали. Все они пригрозили уйти, и Бувар уступил им.
  Однако, чтобы убедить их в безвредности своего напитка, он проглотил в их присутствии несколько бутылок; затем у него начались судороги, но он скрыл свои боли под игривой маской. Он даже добился, чтобы смесь прислали к нему домой. Вечером он выпил немного с Пекюше, и они оба пытались убедить себя, что это вкусно. Кроме того, необходимо было не допустить, чтобы это пропало даром. Колики Бувара усилились, и Жермен отправилась за врачом.
  Это был человек серьезного вида, с круглым лбом, и он начал с того, что напугал своего пациента. Он подумал, что приступ холерины у джентльмена, должно быть, связан с пивом, о котором говорили в деревне. Он пожелал узнать, из чего она состоит, и пожал плечами, придираясь к ней с научной точки зрения. Пекюше, который снабдил его рецептом, был огорчен.
  Несмотря на вредное известкование, скупые подкормки и несвоевременную прополку, на следующий год Бувар получил великолепный урожай пшеницы. Он думал высушить его путем ферментации по голландской методике, по системе Клапмейера: то есть он заставил все это сбрасывать в кучу и складывать в штабеля, которые переворачивались, как только из них выходила влага, а затем выставлял на открытый воздух, после чего Бувар уходил без малейшего беспокойства.
  На следующий день, сидя за обедом, они услышали под буками бой барабана. Жермена выбежала узнать, в чем дело, но мужчина к этому времени был уже на некотором расстоянии. Почти в тот же момент сильно зазвонил церковный колокол.
  Бувар и Пекюше встревожились, им не терпелось узнать, что случилось, и они с непокрытыми головами помчались по дороге в Шавиньоль.
  Мимо них прошла пожилая женщина. Она ничего об этом не знала. Они остановили маленького мальчика, который ответил:
  “Я думаю, это пожар!”
  А барабан продолжал бить, и колокол звенел громче, чем раньше. Наконец они добрались до ближайших домов в деревне. Бакалейщик, находившийся в нескольких ярдах от них, воскликнул:
  “Пожар у тебя дома!”
  Пекюше выскочил из машины с удвоенной скоростью и сказал Бувару, который бежал рядом с ним с такой же скоростью:
  “Раз, два! раз, два!” — размеренно считая шаги, как венсенские егеря.
  Дорога, по которой они ехали, постоянно поднималась в гору; откос скрывал горизонт от их взора. Они достигли высоты недалеко от Ла-Бьютта, и с первого взгляда им открылась катастрофа.
  Все штабеля, тут и там, пылали, как вулканы посреди равнины, обнаженные в вечерней тишине. Вокруг самого большого из них собралось, наверное, около трехсот человек; и под командованием господина Фуро, мэра в трехцветном шарфе, молодые люди с палками и посохами стаскивали солому с крыши, чтобы спасти остальную ее часть.
  Бувар в своем рвении чуть не сбил с ног мадам Борден, которая случайно оказалась там. Затем, увидев одного из своих мальчиков-слуг, он осыпал его оскорблениями за то, что тот не предупредил его. Мальчик-слуга, напротив, от избытка усердия сначала бросился в дом, затем в церковь, расположенную рядом с тем местом, где остановился сам месье, и вернулся другой дорогой.
  Бувар потерял голову. Все его домочадцы собрались вокруг него, все разговаривали, и он запретил им валить трубы, умолял оказать ему помощь, потребовал воды и спросил, где пожарные.
  “Мы должны добраться до них первыми!” - воскликнул мэр.
  - Это ваша вина! - ответил Бувар.
  Он пришел в ярость и употребил неприличные выражения, и все удивлялись терпению месье Фуро, который, тем не менее, был угрюмым человеком, о чем можно было судить по его большим губам и бульдожьей челюсти.
  Жар от штабелей стал таким сильным, что никто больше не мог к ним приблизиться. Под всепожирающим пламенем солома корчилась с потрескивающим звуком, а зерна кукурузы хлестали по лицу, словно картечь. Затем штабель огромной горящей кучей рухнул на землю, и из него вылетел сноп искр, в то время как огненные волны поплыли над красной массой, которая в чередовании цветов была розовой, как киноварь, а другие - как свернувшаяся кровь. Наступила ночь, ветер усилился; время от времени по черному небу проносились огненные хлопья.
  Бувар смотрел на пожар со слезами на глазах, которые были скрыты влажными веками, и все его лицо распухло от горя. Мадам Борден, играя бахромой своей зеленой шали, назвала его “Бедный месье!” и попыталась утешить. Поскольку ничего нельзя было поделать, он должен был отдать себе должное.
  Пекюше не плакал. Очень бледный, или, скорее, мертвенно-бледный, с открытым ртом и волосами, слипшимися от холодного пота, он стоял в стороне, задумчивый. Но кюре, внезапно появившийся на сцене, пробормотал вкрадчивым тоном:
  “ Ах! в самом деле, какое несчастье! Это очень досадно. Будьте уверены, я разделяю ваши чувства.
  Остальные не выказывали никакого сожаления. Они болтали и улыбались, протянув руки к огню. Старик набрал горящих соломинок, чтобы раскурить свою трубку, и один негодяй закричал, что это очень забавно.
  - Да, это отличная забава! - возразил Бувар, который только что услышал его.
  Пожар утих, горящие груды утихли, и час спустя остался только пепел, оставлявший на равнине круглые черные следы. Затем все удалились.
  Мадам Бордин и аббат Jeufroy светодиодные мм. Бувар и Pécuchet обратно в их обитель.
  По дороге вдова очень вежливо упрекнула своего соседа в его нелюдимости, а священнослужитель выразил свое большое удивление по поводу того, что до сих пор не был знаком со столь выдающейся прихожанкой.
  Оставшись наедине, они поинтересовались причиной пожара и, вместо того чтобы признать, как и весь остальной мир, что влажная солома загорелась сама по себе, заподозрили, что это была месть. Это исходило, без сомнения, от мэтра Гуи или, возможно, от ловца кротов. За шесть месяцев до этого Бувар отказался принять его услуги и даже утверждал в кругу слушателей, что его ремесло пагубно и что правительство должно запретить его. С тех пор мужчина рыскал по окрестностям. Он носил отросшую бороду и казался им устрашающего вида, особенно вечером, когда появлялся во дворе фермы, потрясая своим длинным шестом, украшенным висячими родинками.
  Нанесенный ущерб был значительным, и, чтобы узнать их точное местоположение, Пекюше в течение восьми дней разбирал бухгалтерские книги Бувара, которые, по его словам, были “настоящим лабиринтом”. После того, как он сравнил ежедневник, корреспонденцию и бухгалтерскую книгу, испещренную карандашными пометками и расходами, он понял правду: товаров на продажу нет, средств для поступления нет, а в кассе ноль. В столице обнаружился дефицит в тридцать три тысячи франков.
  Бувар этому не поверил, и они более двадцати раз просмотрели счета. Каждый раз приходили к одному и тому же выводу. Еще два года такого фермерства, и все их состояние было бы потрачено на это! Единственным выходом было распродать все.
  Для этого необходимо было проконсультироваться с нотариусом. Шаг был неприятным: Пекюше взял его на себя.
  По мнению М. Мареско, лучше было не расклеивать никаких плакатов. Он рассказывал о ферме уважаемым клиентам и позволял им вносить предложения.
  “Очень хорошо, ” сказал Бувар, “ у нас еще есть время”. Он намеревался нанять жильца; тогда они увидят. “Нам не повезет больше, чем раньше; только теперь мы вынуждены экономить!”
  Пекюше испытывал отвращение к садоводству, и несколько дней спустя он заметил:
  “Мы должны посвятить себя исключительно выращиванию деревьев — не ради удовольствия, а в качестве спекуляции. Груша, выращенная на трех почвах, иногда продается в столице за пять-шесть франков. Садоводы зарабатывают на абрикосах двадцать пять тысяч ливров в год! В Санкт-Петербурге зимой виноград продается по цене "наполеон" за гроздь. Согласитесь, это прекрасная индустрия! И сколько это стоит? Внимание, удобрение и свежее прикосновение секатора”.
  Это так взволновало воображение Бувардов, что они немедленно стали искать в своих книгах номенклатуру покупных растений и, выбрав названия, которые показались им замечательными, обратились к питомнику из Фалеза, который занялся поставкой им трехсот стеблей, на которые он не нашел сбыта. Они наняли слесаря для подпорок, слесаря по металлу для крепежа и плотника для упоров. Формы деревьев были разработаны заранее. Куски рейки на стене изображали канделябры. Две стойки на концах планок поддерживали стальные нити в горизонтальном положении; а в саду обручи так четко обозначали структуру ваз, конусообразные переключатели - пирамид, что, оказавшись среди них, можно было вообразить, что видишь части какого-то неизвестного механизма или каркас пиротехнического устройства.
  Когда ямы были выкопаны, они обрезали кончики всех корней, хороших или плохих, и закопали их в компост. Через шесть месяцев растения были мертвы. Свежие распоряжения питомнику и свежие посадки в еще более глубокие ямы. Но дождь размягчил почву, прививки зарылись в землю сами по себе, и деревья пустили ростки.
  Когда наступила весна, Пекюше приступил к обрезке грушевых деревьев. Он не обрезал побеги, пощадил лишние боковые ветви и, настойчиво пытаясь расположить “герцогинь” квадратом, когда они должны были бы идти вереницей с одной стороны, неизменно ломал их или срывал. Что касается персиковых деревьев, то он перепутал их с ветвями над матерью, под материнскими ветвями и вторыми под материнскими ветвями. Пустое и полное всегда появлялись сами собой, когда в них не было нужды, и было невозможно получить на шпалере идеальный прямоугольник с шестью ответвлениями справа и шестью слева, не считая двух основных, в целом образуя изящную работу в елочку.
  Бувар пытался справиться с абрикосовыми деревьями, но они взбунтовались. Он пригнул их стволы почти до уровня земли; ни одно из них больше не взошло. Вишневые деревья, на которых он сделал надрезы, давали камедь.
  Сначала они делали очень длинные обрезки, которые уничтожали основные почки, а затем очень короткие, что приводило к чрезмерному ветвлению; и они часто колебались, не зная, как отличить почки деревьев от почек цветов. Они были рады получить цветы, но когда поняли свою ошибку, то сорвали три четверти из них, чтобы укрепить остальные.
  Они без умолку говорили о ”соке“ и ”камбии“, "бледнении”, “разрушении” и “ослеплении глаза”. Посреди столовой у них в рамке висел список их подрастающих детей, как если бы они были учениками, с номером, который повторялся в саду на маленьком кусочке дерева, у подножия дерева. Встав с постели на рассвете, они продолжали работать до наступления темноты, заткнув за пояс свои ветки. Холодными весенними утрами Бувар надевал вязаный жилет под блузу, а Пекюше - старый сюртук под набедренную повязку, и люди, проходившие мимо открытой ограды, слышали, как они кашляют в сыром воздухе.
  Иногда Пекюше доставал из кармана свое руководство и изучал какой-нибудь параграф, стоя рядом со своим инструментом для черенкования в позе садовника, который украсил обложку книги. Это сходство чрезвычайно польстило ему и заставило еще больше уважать автора.
  Бувар постоянно торчал на высокой лестнице перед пирамидами. Однажды у него закружилась голова, и, не осмеливаясь спускаться дальше, он позвал Пекюше на помощь.
  Наконец появились груши, и в саду росли сливы. Тогда они пустили в ход все рекомендованные им средства против птиц. Но осколки стекла отбрасывали ослепительные блики, стук ветряной мельницы будил их ночью, и воробьи садились на лежащую фигуру. Они сшили второе и даже третье платье, изменив его, но без какого-либо полезного результата.
  Однако они могли надеяться на какие-то плоды. Пекюше только что намекнул на этот факт Бувару, как вдруг раздался раскат грома и полил дождь — сильный, проливной. Ветер время от времени сотрясал всю поверхность шпалеры. Подпорки рушились одна за другой, и несчастные деревья в форме прялок, раскачиваясь под натиском бури, разбивали свои груши друг о друга.
  Пекюше, застигнутый врасплох ливнем, укрылся в хижине. Бувар остался на кухне. Они видели, как перед ними кружатся щепки, ветки и черепица; и у жен моряков, которые на морском берегу в десяти лигах отсюда смотрели на море, не было более тоскливых глаз и более встревоженных сердец. Затем, внезапно, опоры и деревянные перекладины шпалер, обращенные друг к другу, вместе с перилами рухнули на грядки.
  Какая картина представилась, когда они отправились осматривать место происшествия! Вишни и сливы покрывали траву среди тающих градин. Были разрушены Пасс Кольмар, а также Ветеранская крепость и Триумфальная арка Жордуана. Среди яблок едва осталось хотя бы несколько Бон Папас; и дюжина Тетон де Венус, весь урожай персиков, скатился в лужи возле вырванных с корнем самшитовых деревьев.
  После обеда, за которым они почти ничего не ели, Пекюше тихо сказал:
  - Нам не мешало бы присмотреть за фермой, чтобы с ней ничего не случилось.
  “Бах! только для того, чтобы найти новые причины для грусти”.
  - Возможно, и так, потому что нам не совсем повезло.
  И они жаловались на Провидение и на природу.
  Бувар, облокотившись на стол, говорил тихим шепотом; и когда все их неприятности начали утихать, они вспомнили о своих прежних сельскохозяйственных проектах, особенно о производстве крахмала и изобретении нового сорта сыра.
  Пекюше шумно вздохнул и, заталкивая в ноздри несколько щепоток нюхательного табака, подумал, что, если бы судьбе было угодно, он мог бы сейчас быть членом сельскохозяйственного общества, читать блестящие лекции и о нем писали бы в газетах как об авторитете.
  Бувар мрачно огляделся по сторонам.
  “ Фейт! Мне не терпится избавиться от всего этого, чтобы мы могли обосноваться где-нибудь в другом месте!
  “Как вам угодно”, - сказал Пекюше; и в следующий момент: “Авторы рекомендуют нам исключить все прямые пассажи. Таким образом, сок нейтрализуется, и дерево неизбежно страдает от этого. Чтобы быть в добром здравии, ему было бы необходимо, чтобы на нем не было плодов! Однако те, которые мы подрезаем и которые мы никогда не удобряем, дают их, правда, не такими крупными, но более сочными. Я требую, чтобы они объяснили мне причину для этого! И не только каждый вид требует особого внимания, но еще больше каждое отдельное дерево, в зависимости от климата, температуры и кучи других факторов! Где же тогда правило? и есть ли у нас надежда на какой-либо успех или прибыль?”
  Бувар ответил ему: “Вы увидите на примере Гаспарина, что прибыль не может превышать десятой части капитала. Следовательно, мы должны добиться большего успеха, вложив этот капитал в банковский дом. По прошествии пятнадцати лет, за счет накопления процентов, мы удвоили бы их без изменения наших конституций ”.
  Пекюше опустил голову.
  “Лесоводство может быть обманом!”
  - Как сельское хозяйство! - ответил Бувар.
  Тогда они обвинили себя в том, что были слишком честолюбивы, и решили впредь экономно расходовать свой труд и деньги. Для сада было бы достаточно периодической обрезки. Контршпальеры были запрещены, и сухие или поваленные деревья не следовало заменять; но он собирался проделать отвратительную работу — не что иное, как уничтожить все остальные, которые остались стоять. Как ему было приступить к этой работе?
  Пекюше построил несколько диаграмм, используя свой математический пример. Бувар дал ему совет. Они не пришли к удовлетворительному результату. К счастью, они обнаружили среди своей коллекции книг работу Бойтара под названием "Архитектура садов".
  Автор делит их на множество стилей. Во-первых, это меланхоличный и романтический стиль, который отличается бессмертниками, руинами, гробницами и "приношением по обету Пресвятой Деве, указывающим на место, где лорд пал от клинка убийцы”. Ужасный стиль состоит из нависающих скал, сломанных деревьев, горящих хижин; экзотический стиль - посадка перуанского чертополоха, “чтобы пробудить воспоминания у колониста или путешественника”. Строгий стиль должен, как и Эрменонвиль, стать храмом философии. Величественный стиль характеризуется обелисками и триумфальными арками; таинственный стиль - мхом и гротами; в то время как озеро соответствует мечтательному стилю. Существует даже фантастический стиль, прекраснейший образец которого можно было бы недавно увидеть в саду Вюртемберга - ибо там можно было бы встретить последовательно дикого кабана, отшельника, несколько гробниц и барку, самостоятельно отделяющуюся от берега, чтобы провести вас в будуар, где водяные смерчи окатывают вас, когда вы устраиваетесь на диване.
  Перед этим горизонтом чудес Бувар и Пекюше испытали своего рода ослепление. Фантастический стиль казался им уделом принцев. Храм философии был бы громоздким сооружением. Жертвоприношение Мадонне по обету не имело бы никакого значения, учитывая отсутствие наемных убийц, и — что тем хуже для колонистов и путешественников — американские растения стоили бы слишком дорого. Но камни были возможны, так же как и сломанные деревья, бессмертники и мох; и в своем энтузиазме к новым идеям, после многих экспериментов, с помощью одного слуги и за ничтожную сумму они построили для себя резиденцию, аналогов которой не было во всем департаменте.
  Живая изгородь из вязов, открытая кое-где, позволяла дневному свету падать на заросли, которые были полны извилистых тропинок, напоминающих лабиринт. Им пришла в голову идея сделать в стене шпалеры арочный проем, через который открывался бы вид на перспективу. Поскольку арка не могла оставаться подвешенной, результатом стала огромная брешь и падение обломков на землю.
  Они пожертвовали спаржей, чтобы построить на этом месте этрусскую гробницу, то есть четырехугольную фигуру из темного гипса шести футов высотой, похожую на собачью нору. Четыре маленькие сосны по углам окружали памятник, который должен был быть увенчан вазой и дополнен надписью.
  В другой части огорода над бассейном возвышалось нечто вроде Риальто, по краям которого были выложены инкрустированные ракушки мидий. Почва впитала воду — неважно! они изобрели стеклянное дно, которое удерживало бы ее обратно.
  Хижина была превращена в деревенский летний домик с помощью цветного стекла.
  На вершине холма шесть прямоугольных деревьев поддерживали жестяной колпак с загнутыми вверх краями, и все это должно было обозначать китайскую пагоду.
  Они отправились на берега Орна за гранитом и разбили его, пометили куски цифрами и сами отвезли их обратно на тележке, затем соединили осколки цементом, сложив их один над другим в одну массу; и посреди травы вырос камень, напоминающий гигантскую картофелину.
  Для завершения гармонии требовалось что-то еще. Они срубили самую большую липу, которая у них была (однако она была на три четверти засохшей), и разложили ее по всей длине сада таким образом, что можно было подумать, что ее унесло сюда бурным потоком или сровняло с землей грозой.
  Когда задание было выполнено, Бувар, стоявший на ступеньках, крикнул издали:
  “Сюда! тебе лучше всего видно!” — “Смотри лучше!” - повторилось в воздухе.
  Пекюше ответил:
  “Я иду туда!” — “Иду туда!”
  “Подождите! Это эхо!” — “Эхо!”
  Липа до сих пор препятствовала его производству, и этому способствовала пагода, обращенная фасадом к амбару, фронтоны которого возвышались над рядом деревьев.
  Чтобы испытать эффект эха, они развлекались тем, что произносили комичные фразы: Бувар выкрикивал ругательства, характерные для негодяев.
  Он несколько раз бывал в Фалезе под предлогом получения денег и всегда возвращался с маленькими свертками, которые запирал в ящиках комода. Однажды утром Пекюше отправился в Бретвиль и вернулся очень поздно с корзинкой, которую спрятал под кроватью. Проснувшись на следующий день, Бувар был удивлен. Первые два тиса на главной аллее, которые накануне все еще были сферическими, имели вид павлинов, а рог с двумя фарфоровыми набалдашниками изображал клюв и глаза. Пекюше встал на рассвете и, дрожа от страха, что его обнаружат, срезал два дерева в соответствии с размерами, указанными в письменных инструкциях, присланных ему Дюмушелем.
  В течение шести месяцев остальные, стоявшие за двумя вышеупомянутыми, принимали форму пирамид, кубов, цилиндров, оленей или кресел; но не было ничего равного павлинам. Бувар признал это множеством хвалебных речей.
  Под предлогом того, что он забыл лопату, он увлек своего товарища в лабиринт, поскольку воспользовался отсутствием Пекюше, чтобы и сам заняться чем-нибудь возвышенным.
  Ворота, ведущие в поля, были покрыты слоем штукатурки, под которой в красивом порядке были расставлены пять или шесть чаш для трубок, изображавших Абд-эль-Кадера, негров, обнаженных женщин, лошадиные ноги и мертвые головы.
  - Ты понимаешь мое нетерпение?
  - Скорее всего, да!
  И в порыве чувств они обняли друг друга.
  Как и все артисты, они чувствовали потребность в аплодисментах, и Бувар подумал о том, чтобы устроить великолепный ужин.
  “ Берегите себя! ” сказал Пекюше. “ Вы окунетесь в мир развлечений. Это настоящий водоворот!
  Вопрос, однако, был решен. С тех пор как они переехали жить в деревню, они держались изолированно. Все, стремясь познакомиться с ними, приняли их приглашение, за исключением графа де Фавержа, который был вызван в столицу по делам. Они вернулись к месье Юрелю, его фактотуму.
  Бельжамб, трактирщик, в прошлом повар в Лизье, должен был приготовить определенные блюда; Жермена наняла птичницу; и Марианна, служанка мадам Борден, тоже должна была прийти. С четырех часов дня ассортимент был широко открыт, и оба владельца, полные нетерпения, ждали своих гостей.
  Хьюрел остановился под буковым рядом, чтобы поправить сюртук. Затем вперед выступил кюре, облаченный в новую сутану, а секундой позже - г-н Фуро в бархатном жилете. Доктор подал руку своей жене, которая шла с некоторым трудом, опираясь на зонтик. За ними развевался поток красных лент — это был чепец мадам Борден, которая была одета в прелестное платье из тонкого шелка. Золотая цепочка от часов свисала с ее груди, а на обеих руках, частично прикрытых черными варежками, блестели кольца. Наконец появился нотариус в панаме на голове и в очках - профессиональный практик не подавил в нем светского человека. Пол в гостиной был натерт воском так, что там нельзя было стоять прямо. Восемь утрехтских кресел стояли спинками к стене; на круглом столике в центре стоял ящик с ликером, а над каминной полкой виднелся портрет отца Бувара. Тени, вновь появившиеся при неровном освещении, заставляли рот улыбаться, а глаза прищуриваться, а легкая заплесневелость на скулах, казалось, создавала иллюзию настоящих усов. Гости заметили сходство между ним и его сыном, и мадам Борден добавила, взглянув на Бувара, что он, должно быть, был очень хорошим человеком.
  После часового ожидания Пекюше объявил, что они могут пройти в столовую.
  Белые ситцевые занавески с красной каймой были, как и в гостиной, полностью задернуты на окнах, и солнечные лучи, проходя через них, бросали яркий свет на деревянные панели, единственным украшением которых был барометр.
  Бувар посадил обеих дам рядом с собой, а Пекюше посадил мэра слева от себя и кюре справа.
  Они начали с устриц. У них был вкус грязи. Бувар был раздосадован и не скупился на оправдания, а Пекюше встал, чтобы пойти на кухню и устроить сцену Бельжамбу.
  В течение всего первого блюда, состоявшего из брильянта с вином и тушеных голубей, разговор зашел о способе производства сидра; после чего они обсудили, какое мясо является легкоусвояемым, а какое - нет. Естественно, была проведена консультация с врачом. Он смотрел на происходящее скептически, как человек, который погрузился в глубины науки и все же не терпит ни малейшего противоречия.
  Одновременно с говяжьей вырезкой подали бургундское. Оно было мутным. Бувар, приписав этот несчастный случай ополаскиванию бутылок, заставил их попробовать еще три, но без большего успеха; затем он налил немного Сен-Жюльена, которого явно недостаточно долго держали в бутылке, и все гости замолчали. Хьюрел улыбнулся, не переставая; тяжелые шаги официантов раздавались по паркету.
  Мадам Вокорбей, которая была коренастой и ходила переваливаясь (она была близка к родам), хранила абсолютное молчание. Бувар, не зная, о чем с ней поговорить, заговорил о театре в Кане.
  - Моя жена никогда не ходит в театр, - вмешался доктор.
  Мсье Мареско заметил, что, когда он жил в Париже, он ходил только на итальянские оперы.
  “Что касается меня, - сказал Бувар, - то я иногда платил за место в партере в ”Водевиле“, чтобы послушать фарсы”.
  Фуро спросил мадам Борден, нравятся ли ей фарсы.
  “Это зависит от того, какого они вида”, - сказала она.
  Мэр поддержал ее. Она резко ответила на его любезности. Затем упомянула рецепт приготовления корнишонов. Однако ее таланты по ведению домашнего хозяйства были хорошо известны, и у нее была небольшая ферма, за которой превосходно ухаживали.
  Фуро спросил Бувара: “Вы намерены продать свой?”
  - Честное слово, до сих пор я точно не знаю, что делать.
  “ Что? даже кусочек Эскаля? - перебил нотариус. - Это вам подошло бы, мадам Борден.
  Вдова ответила наигранно:
  - Требования господина Бувара были бы слишком высоки.
  - Возможно, кто-нибудь смог бы смягчить его.
  - Я и пытаться не буду.
  “ Ба! если бы ты обняла его?
  - Давайте все-таки попробуем, - сказал Бувар.
  И он расцеловал ее в обе щеки под аплодисменты гостей.
  Почти сразу после этого инцидента они откупорили шампанское, взрывы которого вызвали дополнительное чувство удовольствия. Пекюше подал знак, занавески раздвинулись, и показался сад.
  В сумерках это выглядело ужасно. Рокарий, похожий на гору, покрывал весь газон; могила имела форму куба среди шпината, венецианский мост выступал округлым акцентом над фасолью, а летний домик выделялся большим черным пятном, потому что его соломенную крышу сожгли, чтобы придать ей поэтичности. Тисовые деревья в форме оленей или кресел сменили дерево, которое, казалось, было поражено громом, протянувшееся поперек от ряда вязов до беседки, где помидоры свисали, как сталактиты. То тут, то там показывался желтый диск подсолнуха.62 Китайская пагода, выкрашенная в красный цвет, казалась маяком на холме. Клювы павлинов, освещенные солнцем, отражали лучи, а за оградой ворот, теперь освобожденной от досок, до горизонта простирался идеально ровный ландшафт.
  При виде изумления своих гостей Бувар и Пекюше испытали настоящий восторг.
  Мадам Борден больше всего восхитили павлины, но ни могила, ни объятая пламенем кроватка, ни разрушенная стена не были оценены по достоинству. Затем все по очереди прошли по мосту. Чтобы наполнить таз, Бувар и Пекюше все утро возили воду на тележках. Она просочилась между камнями фундамента, которые были неправильно соединены друг с другом, и снова покрыла их известью.
  Пока они прогуливались, гости не отказывали себе в критике.
  “На твоем месте я бы так и сделал”. — “Зеленый горошек запаздывает”. — “Честно говоря, в этом уголке не все в порядке”. — “При такой обрезке вы никогда не получите плодов”.
  Бувару пришлось ответить, что фрукты его ни на йоту не интересуют.
  Когда они проходили мимо живой изгороди, он сказал с лукавым видом:
  “Ах! вот дама, которая выводит нас из себя: тысяча оправданий!”
  Это была хорошо отточенная шутка; все знали “даму в гипсе”.
  Наконец, после многих поворотов лабиринта, они оказались перед воротами с трубами. Они обменялись изумленными взглядами. Бувар оглядел лица своих гостей и, горя нетерпением узнать их мнение, спросил:
  - Что вы на это скажете?
  Мадам Борден расхохоталась. Все остальные последовали ее примеру, каждый по—своему: кюре кудахтал, как курица, Гурель кашлял, доктор оплакивал случившееся, в то время как у его жены случился нервный спазм, а Фуро, бесцеремонный мужчина, разломал Абд-эль-Кадер и положил его в карман в качестве сувенира.
  Когда они отошли от живой изгороди, Бувар, чтобы удивить собравшихся эхом, воскликнул изо всех сил:
  - К вашим услугам, леди!
  Ничего! Никакого эха. Это произошло из-за ремонта, произведенного в сарае, фронтон и крыша были снесены.
  Кофе подали на пригорке, и джентльмены собирались начать игру в мяч, когда увидели перед собой, за оградой, мужчину, пристально смотревшего на них.
  Он был худощавым и загорелым, в лохмотьях красных брюк, синем жилете, без рубашки, его черная борода была подстрижена щеткой. Хриплым голосом он произнес:
  “Дай мне бокал вина!”
  Мэр и аббат Жефруа сразу узнали его. Раньше он был столяром в Шавиньоле.
  “ Ну же, Горджу! убирайся, - сказал месье Фуро. - Тебе не следовало просить милостыню.
  “ Я! Милостыня! - воскликнул раздраженный мужчина. “ Я семь лет прослужил на войнах в Африке. Я только что выписался из госпиталя. Боже милостивый! я должен стать головорезом?”
  Его гнев утих сам собой, и, уперев кулаки в бока, он с меланхолическим и вызывающим видом оглядел собравшихся гостей. Усталость от бивуаков, абсента и лихорадки, все существование, полное нищеты и разврата, читалось в его тусклых глазах. Его белые губы задрожали, обнажив десны. Бескрайнее небо, покрытое багрянцем, окутало его кроваво-красным светом, и его упорство оставаться там вызывало своего рода ужас.
  Бувар, чтобы покончить с ним, пошел искать остатки бутылки. Бродяга жадно проглотил вино, затем исчез среди овса, на ходу жестикулируя.
  После этого присутствующие возложили вину на Бувара. Такая доброта способствовала беспорядку. Но Бувар, раздосадованный неудачей своего сада, встал на защиту народа. Все они заговорили одновременно.
  Фуро превозносил правительство. Юрель не видел в мире ничего, кроме земельной собственности. Аббат Жефруа жаловался на то, что оно не защищает религию. Пекюше атаковал налоги. Мадам Борден время от времени восклицала: “Что касается меня, то я ненавижу Республику”. А доктор заявлял, что выступает за прогресс: “Ибо, господа, мы действительно нуждаемся в реформах”.
  - Возможно, - сказал Фуро, - но все эти идеи вредны для бизнеса.
  - Я смеюсь над бизнесом! - воскликнул Пекюше.
  Вокорбей продолжал: “Давайте, по крайней мере, сделаем скидку на способности”.
  Бувар не зашел бы так далеко.
  “Это ваше мнение, - ответил доктор. “ Тогда вам конец! Добрый вечер. И я желаю тебе потопа, чтобы ты мог плавать в своем бассейне!”
  “И я тоже ухожу”, - сказал мсье Фуро в следующее мгновение и, указывая на карман, где лежал “Абд-эль-Кадер”, добавил: "Если мне понадобится еще один, я вернусь".
  Кюре перед уходом робко признался Пекюше, что не считает эту имитацию могилы среди овощей вполне приличной. Уходя, Хьюрел низко поклонился присутствующим. мсье Мареско исчез после десерта. Мадам Борден еще раз повторила свой рецепт приготовления корнишонов, пообещала подать на второе сливы с бренди и сделала три поворота по широкой аллее, но, проходя мимо липы, зацепилась краем платья, и они услышали, как она пробормотала:
  “Боже мой! что за идиотизм это дерево!”
  В полночь оба хозяина дома в беседке дали волю своему негодованию.
  Без сомнения, кто-то мог придраться к двум-трем маленьким деталям ужина то тут, то там; и все же гости наелись как огры, показывая, что все было не так уж плохо. Но что касается сада, то такое обесценивание проистекало из самой черной зависти. И оба они, приходя в ярость, продолжали:
  “Ha! в бассейн нужна вода, не так ли? Терпение! они могут увидеть в нем даже лебедя и рыб!”
  - Они едва заметили пагоду.
  “Притворяться, что руины неуместны, - это точка зрения идиота”.
  “ И гробница нежелательна! Почему нежелательна? Разве человек не имеет права воздвигнуть ее в своих владениях? Я даже намерен быть похороненным в нем!”
  -Не говори так! - сказал Пекюше.
  Затем они прошли мимо гостей на смотр.
  “Доктор кажется мне милым снобом!”
  - Вы заметили усмешку месье Мареско перед портретом?
  “Какой низкий человек этот мэр! Когда вы обедаете в доме, черт возьми! вам следует проявлять некоторое уважение к диковинкам”.
  - Мадам Борден! - воскликнул Бувар.
  “ А! эта интриганка. Не раздражай меня разговорами о ней.
  Испытав отвращение к обществу, они решили больше никого не видеть, а жить исключительно сами по себе и для себя.
  И они целыми днями проводили в винном погребе, счищая винный налет с бутылок, заново полировали всю мебель, покрывали комнаты эмалью; и каждый вечер, наблюдая за горящими дровами, они обсуждали, как лучше использовать топливо.
  Из экономии они пытались коптить окорока и сами стирать. Жермена, которой они доставляли неудобства, обычно пожимала плечами. Когда пришло время варить варенье, она рассердилась, и они заняли свое место в пекарне. Это была заброшенная прачечная, где под хворостом стояла большая старомодная ванна, превосходно приспособленная для их проектов, поскольку ими овладело честолюбие производить консервы.
  Четырнадцать стеклянных бутылок были наполнены помидорами и зеленым горошком. Они обмазали пробки негашеной известью и сыром, прикрепили к краям шелковые шнуры, а затем погрузили их в кипящую воду. Она испарилась; они налили холодной воды; из-за разницы температур чаши лопнули. Спаслись только три из них. Затем они достали старые коробки из-под сардин, положили в них телячьи котлеты и опустили их в сосуд с кипящей водой. Они получились круглыми, как воздушные шарики. После этого на холоде они расплющились. Чтобы продолжить свои эксперименты, они упаковали в другие коробки яйца, чиккорие, омаров, горячие рыбные котлеты и суп! — и они аплодировали сами себе, как месье Апперт, “за то, что установили времена года”. Такие открытия, по словам Пекюше, вывели его за рамки подвигов завоевателей.
  Они усовершенствовали маринованные огурцы мадам Борден, приправив уксус перцем, а их сливы для бренди были намного вкуснее. В процессе замачивания ратафии они получали малину и абсент. Из меда и анжелики в бочке Баньоля пытались приготовить малагское вино; и точно так же они взялись за производство шампанского! Бутылки с Шабли, разбавленные водой, должны лопаться сами по себе. Тогда он больше не сомневался в успехе.
  Их исследования расширились, и они стали подозревать подделку во всех продуктах питания. Они придирались к пекарю по поводу цвета его хлеба; они сделали бакалейщика своим врагом, утверждая, что он фальсифицировал свой шоколад. Они отправились в Фалез за мармеладом и даже на глазах у аптекаря испытали его пасту на воде. Он принял вид кусочка бекона, что указывало на желатин.
  После этого триумфа их гордость достигла апогея. Они скупили запасы обанкротившегося винокуренного завода, и вскоре в дом прибыли сита, бочки, воронки, шумовки, фильтры и весы, не считая деревянной чаши с прикрепленным к ней шаром и еще одного барабана Moreshead, для чего потребовалась отражательная печь с корзинчатой воронкой. Они узнали, как происходит осветление сахара, о различных видах варки, о системе двукратного уваривания в большом и малом количестве, о системе выдувания, о способах формования шариков, о доведении сахара до вязкого состояния и приготовлении жженого сахара. Но им очень хотелось использовать перегонный куб, и они перешли к изысканным ликерам, начав с анисового ликера cordial. Жидкость почти всегда увлекала за собой материалы, или, скорее, они слипались на дне; в других случаях они ошибались относительно количества ингредиентов. Вокруг них блестели большие медные сковороды; узкие отверстия в яйцевидных сосудах выступали наружу; со стен свисали кастрюли. Часто один из них подбирал травы на столе, в то время как другой заставлял шарик раскачиваться в подвешенной миске. Они помешивали половниками; они пробовали пюре.
  Бувар, вечно потный, был одет только в рубашку и брюки, задранные до низа живота короткими подтяжками; но, будучи легкомысленным, как птица, он забывал проделать отверстие в середине тыквы или слишком сильно разжигал огонь.
  Пекюше продолжал бормотать какие-то расчеты, неподвижный в своей длинной блузе, похожей на детский халатик с рукавами; и они смотрели на себя как на очень серьезных людей, занятых очень полезными занятиями.
  В конце концов они мечтали о креме, который превзошел бы все остальные. Они добавляли в него кориандр, как в Куммель, кирш, как в мараскино, иссоп, как в шартрез, янтарные косточки, как в Веспетро кордиал, и сладкий аир, как в Крамбамбули; и он окрашивался в красный цвет сандаловым деревом. Но под каким названием они должны представить его в коммерческих целях? — потому что они хотели бы название, которое было бы легко сохранить и в то же время причудливое. Долго обдумывая этот вопрос, они решили, что его следует назвать “Буварин”.
  К концу осени на трех стеклянных мисках с консервами появились пятна. Помидоры и зеленый горошек оказались гнилыми. Должно быть, это было связано с тем, как они закупорили сосуды. Затем их мучила проблема остановки. Чтобы опробовать новые методы, им требовались деньги, а ферма съела их ресурсы.
  Много раз арендаторы предлагали свои услуги, но Бувар их не принимал. Его главный слуга на ферме продолжал возделывать землю в соответствии с его указаниями, с рискованной экономией, до такой степени, что урожай уменьшился и все оказалось под угрозой; и они разговаривали о своих затруднениях, когда в лабораторию вошел мэтр Гуи в сопровождении своей жены, которая робко держалась на заднем плане.
  Благодаря всем тем подкормкам, которые они получили, земли были улучшены, и он приехал, чтобы снова заняться фермой. Он управлял ею. Несмотря на все их труды, прибыль была неопределенной; короче говоря, если он и хотел этого, то только из-за своей любви к родине и сожаления о таких хороших хозяевах.
  Они холодно отпустили его. Он вернулся тем же вечером.
  Пекюше проповедовал в Буваре; они были на грани того, чтобы уступить. Гуи потребовал снижения арендной платы, а когда остальные запротестовали, он начал скорее реветь, чем говорить, призывая имя Бога, перечисляя свои труды и превознося свои заслуги. Когда они попросили его изложить свои условия, он опустил голову вместо ответа. Затем его жена, сидевшая у двери с большой корзиной на коленях, высказала аналогичные протесты, визжа резким голосом, как обиженная курица.
  Наконец договор об аренде был согласован, арендная плата была установлена в размере трех тысяч франков в год — на треть меньше, чем раньше.
  Прежде чем они расстались, мэтр Гуи предложил выкупить акции, и торг возобновился.
  Оценка имущества заняла пятнадцать дней. Бувар умирал от усталости. Он отдал все за такую ничтожную сумму, что Гуи сначала широко раскрыл глаза и, воскликнув: “Согласен!”, хлопнул себя по ладони.
  После чего хозяева, следуя старому обычаю, предложили им “пропустить по стаканчику” в заведении, и Пекюше открыл бутылку своей малаги, не столько из щедрости, сколько в надежде заслужить похвалы вину.
  Но земледелец сказал с кислым видом: “Это как лакричный сироп”. А его жена, “чтобы избавиться от привкуса”, попросила бокал бренди.
  Более серьезное дело привлекло их внимание. Теперь все ингредиенты для “Буварина” были собраны. Они насыпали их горкой в тыквенную кашу вместе со спиртом, разожгли огонь и стали ждать. Однако Пекюше, раздосадованный злоключением с Малагой, достал из шкафа жестяные коробки и снял крышку с первой, затем со второй, а затем и с третьей. Он сердито отшвырнул их и крикнул Бувару. Последний завязал червячного петуха, чтобы испытать, как действует варенье.
  Разочарование было полным. Ломтики телятины были похожи на вареные подошвы сапог; омара заменила мутная жидкость; рыбное рагу было неузнаваемым; над супом выросли грибы, и в лаборатории стоял невыносимый запах.
  Внезапно, с шумом разорвавшейся бомбы, стилл разлетелся на двадцать осколков, которые подскочили к потолку, разбив кастрюли, расплющив шумовки и вдребезги разбив стаканы. Уголь был разбросан повсюду, печь разобрали, а на следующий день Жермена нашла во дворе лопатку.
  Сила пара сломала прибор до такой степени, что тыква оказалась приколотой к крышке перегонного кубика.
  Пекюше тут же обнаружил, что сидит на корточках за чаном, а Бувар лежит, как человек, опрокинувший табуретку. В течение десяти минут они оставались в такой позе, не смея сделать ни единого движения, бледные от ужаса, посреди битого стекла. Когда к ним вернулся дар речи, они спросили себя, что было причиной стольких несчастий, и прежде всего последнего? И они ничего не могли понять в этом деле, кроме того, что были близки к гибели. Пекюше закончил такими словами:
  “Возможно, это потому, что мы не знаем химии!”
  OceanofPDF.com
  Глава III.
   Химики-любители.
  Содержание
  Чтобы разобраться в химии, они прослушали курс лекций Реньо и, во-первых, были проинформированы о том, что “простые тела, возможно, являются составными”. Они делятся на металлоиды и металлы - разница, в которой, по замечанию автора, нет “ничего абсолютного”. То же самое с кислотами и основаниями: “тело, способное вести себя подобно кислотам или основаниям, в зависимости от обстоятельств”.
  Обозначения показались им неправильными. Множественные пропорции озадачили Пекюше.
  “Поскольку одна молекула a, я полагаю, соединена с несколькими частицами b, мне кажется, что эта молекула должна быть разделена на такое же количество частиц; но, если она разделена, она перестает быть единицей, изначальной молекулой. Короче говоря, я ничего не понимаю”.
  - Я тоже, - сказал Бувар.
  И они обратились к менее сложной работе, работе Жирардена, из которой они извлекли уверенность в том, что десять литров воздуха весят сто граммов, что грифель не идет на карандаши и что алмаз - это всего лишь углерод.
  Что их больше всего поразило, так это то, что земли как элемента не существует.
  Они освоили обработку соломы, золота, серебра, стирку белья в щелоке, лужение кастрюль; затем без малейших колебаний Бувар и Пекюше занялись органической химией.
  Какое чудо - снова обнаружить в живых существах те же вещества, из которых состоят минералы! Тем не менее они испытывали своего рода унижение при мысли о том, что их собственная личность содержит фосфор, подобный спичкам; белок, подобный яичным белкам; и газообразный водород, подобный уличным фонарям.
  После красителей и маслянистых веществ наступила очередь ферментации. Это привело к образованию кислот - и закон эквивалентов еще раз сбил их с толку. Они попытались объяснить это с помощью атомной теории, которая изрядно их затопила.
  По мнению Бувара, для понимания всего этого потребовались бы инструменты. Расходы были очень велики, и они уже понесли слишком большие расходы. Но, без сомнения, доктор Вокорбей мог бы просветить их.
  Они представились во время его консультаций.
  “ Слушаю вас, джентльмены. Что у вас за болезнь?
  Пекюше ответил, что они не пациенты, и, указав цель своего визита:
  “В первую очередь мы хотим понять высшую атомарность”.
  Врач сильно покраснел, а затем обвинил их в желании изучать химию.
  “Я не отрицаю его важности, можете быть уверены; но на самом деле они пихают его повсюду! Это оказывает плачевное влияние на медицину”.
  И авторитет его языка укреплялся внешним видом его окружения. Над камином висели какие-то диахилы и полоски для переплета. Посреди стола стоял хирургический чемоданчик. В углу стояла раковина, полная зондов, а у стены было изображение человеческой фигуры, лишенной кожи.
  Пекюше сделал доктору комплимент по этому поводу.
  - Должно быть, анатомия - прекрасное занятие.
  Г-н Вокорбей пустился в пространные рассуждения о том, какое очарование он раньше находил в анатомировании, а Бувар поинтересовался, каковы аналогии между внутренним состоянием женщины и мужчины.
  Чтобы удовлетворить его, доктор достал из своей библиотеки коллекцию анатомических табличек.
  “Возьми их с собой! Тебе будет удобнее смотреть на них в твоем собственном доме”.
  Скелет поразил их выступающей челюстью, отверстиями для глаз и устрашающей длиной рук.
  Они нуждались в разъяснительной работе. Они вернулись в резиденцию месье Вокорбейля и, благодаря руководству Александра Лота, изучили элементы каркаса, удивляясь тому, что остов, как говорят, в шестнадцать раз прочнее, чем если бы Создатель сделал его прямым (почему именно в шестнадцать раз?). Пястные кости сводили Бувара с ума; а Пекюше, который был в отчаянном состоянии из-за черепа, потерял мужество перед клиновидной костью, хотя она напоминает турецкое седло.
  Что касается суставов, то они были скрыты под слишком большим количеством связок, поэтому они атаковали мышцы. Но обнаружить вставки было нелегко, и когда они добрались до позвоночных борозд, они полностью отказались от этого.
  Тогда Пекюше сказал:
  “Если бы мы снова занялись химией, разве это не означало бы только использование лаборатории?”
  - Запротестовал Бувар, и ему показалось, что он припоминает искусственные трупы, изготавливаемые по обычаю жарких стран.
  Барберу, с которым он общался, дал ему некоторую информацию по этому поводу. За десять франков в месяц они могли получить один из манекенов М. Озу; а на следующей неделе разносчик из Фалеза доставил к их воротам продолговатую коробку.
  Переполненные эмоциями, они отнесли его в пекарню. Когда доски были отодвинуты, солома упала, серебряная бумага соскользнула, и появилась анатомическая фигура.
  Оно было кирпичного цвета, без волос и кожи, и пестрело бесчисленными нитями, красными, синими и белыми. Это было похоже не на труп, а скорее на какую-то игрушку, очень уродливую, очень чистую и пахнущую лаком.
  Затем они сняли грудную клетку и увидели два легких, похожих на пару губок, сердце, похожее на большое яйцо, расположенное немного сбоку от диафрагмы, почки, весь пучок внутренностей.
  “ За работу! - сказал Пекюше. День и вечер прошли за этим занятием. Они надели блузки, как это делают студенты-медики в анатомических кабинетах, и при свете трех свечей работали над своими кусочками картона, когда в дверь постучали кулаком.
  -Открывай!-крикнуля
  Это был месье Фуро, за ним следовал сторож.
  Хозяева Жермена были рады показать ему манекен. Она немедленно бросилась в бакалейную лавку, чтобы рассказать об этом, и теперь вся деревня вообразила, что у них в доме спрятан настоящий труп. Фуро, поддавшись всеобщему гулу, пришел удостовериться в этом факте. Несколько человек, жаждущих информации, стояли у крыльца.
  Когда он вошел, манекен лежал на боку, а мышцы лица, ослабленные, чудовищно выпячивались и выглядели устрашающе.
  - Что привело вас сюда? - спросил Пекюше.
  Фуро пробормотал: “Ничего, совсем ничего”. И, взяв со стола одну из фигур, спросил: “Что это?”
  - Букцинатор, - ответил Бувар.
  Фуро ничего не сказал, но лукаво улыбнулся, завидуя тому, что у них есть развлечение, которое он не мог себе позволить.
  Два анатома притворились, что продолжают свои исследования. Людям снаружи наскучило ждать, и они направились в пекарню, и когда они начали слегка подталкивать друг друга, стол затрясся.
  “ Ах! это слишком раздражает! ” воскликнул Пекюше. - Давайте избавимся от публики!
  Смотритель заставил назойливых людей удалиться.
  - Хорошо, - сказал Бувар, - нам никто не нужен.
  Фуро понял намек и спросил их, имеют ли они право, не будучи врачами, держать такой предмет в своем распоряжении. Однако он собирался написать префекту.
  Что это был за провинциальный район! Не могло быть ничего более глупого, варварского и ретроградного. Сравнение, которое они проводили между собой и другими, утешало их — они чувствовали страстное желание пострадать во имя науки.
  Доктор тоже пришел навестить их. Он пренебрежительно отозвался о модели как о слишком далекой от природы, но воспользовался случаем, чтобы прочитать им лекцию.
  Бувар и Пекюше были в восторге, и по их просьбе г-н Вокорбей одолжил им несколько томов из своей библиотеки, заявив при этом, что они не дочитают их до конца. Они приняли к сведению случаи родов, долголетия, ожирения и экстраординарных запоров, приведенные в Словаре медицинских наук. Если бы они знали знаменитого канадца Де Бомона, полифагов Тараре и Бижу, страдающую водянкой женщину из департамента Эр, пьемонтца, который каждые двадцать дней ходил в туалет, Симона де Мирепуа, который к моменту смерти окостенел, и того древнего мэра Ангулема, чей нос весил три фунта!
  Мозг вдохновил их на философские размышления. Они легко различили внутри нее прозрачную перегородку, состоящую из двух пластинок, и шишковидную железу, похожую на маленькую красную горошину. Но там были ножки и желудочки, арки, колонны, слои, узлы и волокна всех видов, а также отверстие Паччони и “тело” Паччини; короче говоря, неразрывная масса деталей, достаточная, чтобы прожить их всю жизнь.
  Иногда, в приступе головокружения, они полностью разбирали фигурку на части, а затем приходили в замешательство по поводу того, как вернуть каждую деталь на свое место. Это была хлопотная работа, особенно после завтрака, и вскоре они оба заснули: Бувар с опущенным подбородком и выпирающим животом, а Пекюше - закинув руки за голову и поставив локти на стол.
  Часто в этот момент месье Вокорбей, закончив свой утренний обход, открывал дверь.
  - Ну, товарищи, как продвигается анатомия?
  “Великолепно”, - ответили бы они.
  Затем он задавал им вопросы, просто ради удовольствия сбить их с толку.
  Когда им надоедал один орган, они переходили к другому, таким образом беря, а затем отбрасывая в сторону сердце, желудок, ухо, кишечник; ибо картонный манекен наскучил им до смерти, несмотря на их попытки заинтересоваться им. Наконец доктор неожиданно наткнулся на них, как раз в тот момент, когда они снова запирали его гвоздями в ящике.
  “ Браво! Я ожидал этого.
  В их возрасте они не могли заниматься подобными исследованиями, и улыбка, сопровождавшая эти слова, глубоко ранила их.
  Какое право имел он считать их неспособными? Неужели наука принадлежала этому джентльмену, как если бы он сам был очень высокопоставленной личностью? Затем, приняв его вызов, они отправились в Байе, чтобы купить там книги. Что им требовалось, так это физиология, и букинист раздобыл для них знаменитые в то время трактаты Ришерана и Аделона.
  Все общие сведения о возрасте, полах и темпераментах казались им чрезвычайно важными. Они были очень рады узнать, что в зубном камне содержатся три вида животных микроорганизмов, что вкус находится на языке, а ощущение голода - в желудке.
  Чтобы лучше понять его функции, они пожалели, что не обладают способностью размышлять, как Монтегре, мсье Госсе и брат Жерара; и они медленно пережевывали пищу, превращали ее в кашицу и насыщали слюной, мысленно сопровождая поступление пищевых продуктов в кишечник и следя за этим с методичной скрупулезностью и почти религиозным вниманием к конечным последствиям.
  Чтобы искусственно вызвать пищеварение, они складывали мясо в бутылку, в которой был желудочный сок утки, и носили ее подмышками в течение двух недель, без какого-либо другого результата, кроме неприятного запаха. Возможно, вы видели, как они бежали по шоссе в мокрой одежде под палящим солнцем. Это было сделано с целью определить, утоляется ли жажда нанесением воды на эпидермис. Они вернулись, запыхавшись, оба простудились.
  Эксперименты со слухом, речью и зрением проводились тогда в оживленной манере; но Бувар выставил напоказ тему поколения.
  Сдержанность Пекюше в этом вопросе всегда удивляла его. Невежество его друга казалось ему настолько полным, что Бувар потребовал от него объяснений, и Пекюше, покраснев, в конце концов признался.
  Однажды какие-то негодяи затащили его в дом с дурной славой, из которого он сбежал, сохранив себя для женщины, в которую, возможно, когда-нибудь влюбится. Счастливая возможность так и не представилась ему, так что, несмотря на застенчивость, ограниченные средства, упрямство и силу обычаев, в пятьдесят два года и несмотря на то, что он жил в столице, он все еще сохранял свою девственность.
  Бувару было трудно поверить в это; потом он громко расхохотался, но остановился, заметив слезы на глазах Пекюше, потому что тот не был лишен привязанностей: по очереди в него влюблялись канатоходец, невестка архитектора, буфетчица и молоденькая прачка; и брак даже был устроен, когда он обнаружил, что она замужем за другим мужчиной.
  Бувар сказал ему:
  “Всегда есть способ наверстать упущенное. Приходи — не грусти! Я возьму это на себя, если хочешь”.
  Пекюше со вздохом ответил, что ему не нужно больше думать об этом, и они продолжили заниматься своей физиологией.
  Правда ли, что поверхности наших тел постоянно испускают тонкий пар? Доказательством этого является то, что вес человека уменьшается с каждой минутой. Если бы каждый день добавлялось то, чего не хватает, и вычиталось то, чего слишком много, здоровье поддерживалось бы в идеальном равновесии. Санкториус, первооткрыватель этого закона, потратил полвека на то, чтобы каждый день взвешивать свою пищу вместе с ее экскрементами, и сам взвешивал весы, не давая себе отдыха, кроме как для того, чтобы записать свои вычисления.
  Они пытались подражать Санкториусу, но так как их весы не могли выдержать веса их обоих, первым начал Пекюше.
  Он снял одежду, чтобы не мешать потоотделению, и стоял на платформе весов совершенно обнаженный, выставляя на всеобщее обозрение, несмотря на свою скромность, свой необычно длинный торс, напоминающий цилиндр, вместе с короткими ногами и коричневой кожей. Рядом с ним, на его стуле, его друг прочел ему:
  “Ученые люди утверждают, что тепло у животных вырабатывается за счет сокращения мышц и что можно, перемещая грудную клетку и области таза, повысить температуру теплой ванны”.
  Бувар отправился на поиски ванны и, когда все было готово, погрузился в нее, снабдив термометром. Обломки винокурни, отнесенные в конец помещения, вырисовывали в тени неясные очертания холма. Время от времени они слышали, как грызутся мыши; стоял затхлый запах ароматических растений, и, находя его довольно приятным, они безмятежно болтали.
  Однако Бувар почувствовал некоторую прохладу.
  - Передвигайте своих членов! - сказал Пекюше.
  Он подвинул их, даже не взглянув на термометр. “Определенно холодно”.
  “ Мне тоже не жарко, ” ответил Пекюше, которого самого охватил приступ дрожи. “Но двигайте своими тазовыми областями — двигайте ими!”
  Бувар раздвинул бедра, покачал боками, выровнял живот, надулся, как кит, потом посмотрел на термометр, который все время падал.
  “ Я вообще ничего не понимаю! Во всяком случае, я сам себя возбуждаю!
  “Недостаточно!”
  И он продолжил свою гимнастику.
  Так продолжалось три часа, когда он снова взялся за трубку.
  “ Что? двенадцать градусов! О, спокойной ночи! Я пошел спать!
  Вошел пес, наполовину мастиф, наполовину гончая, облезлый, с желтоватой шерстью и вывалившимся языком.
  Что им оставалось делать? Звонка не было, а их экономка была глухой. Они дрожали, но не осмеливались сдвинуться с места, опасаясь быть укушенными.
  Пекюше счел хорошей идеей осыпать его угрозами и в то же время закатить глаза.
  Тут собака залаяла и запрыгала вокруг весов, на которых Пекюше, цепляясь за веревки и сгибая колени, пытался приподняться как можно выше.
  - Ты там наверху насмерть замерзнешь! - сказал Бувар и принялся корчить собаке улыбающиеся рожицы, делая вид, что что-то дает ей.
  Собака, без сомнения, поняла эти заигрывания. Бувар зашел так далеко, что стал ласкать его, положил лапы животного себе на плечи и потер их ногтями.
  “ Эй! смотрите сюда! вон он стаскивает с меня бриджи!
  Пес свернулся калачиком на них и затих.
  Наконец, с величайшими предосторожностями они отважились: один спустился с платформы весов, а другой вылез из ванны; и когда Пекюше снова оделся, он издал такое восклицание:
  - Ты, мой добрый друг, будешь полезен для наших экспериментов.
  Какие эксперименты? Они могли бы впрыснуть в него фосфор, а затем запереть в подвале, чтобы посмотреть, будет ли он испускать огонь через ноздри.
  Но как они собирались вводить его? и, более того, они не могли никого уговорить продать им фосфор.
  Они подумывали о том, чтобы поместить его под пневматический колокол, заставить его вдыхать газ и дать ему выпить яд. Все это, возможно, было бы не смешно! В конце концов, они решили, что лучшее, что они могут сделать, это приложить стальной магнит к его спинному мозгу.
  Бувар, сдерживая волнение, подал Пекюше на тарелочке несколько игл, и тот приставил их к позвоночнику. Они ломались, соскальзывали и падали на землю. Он взял другие и быстро применил их наугад. Пес разорвал путы, вылетел, как пушечное ядро, в окно, пробежал через двор в прихожую и оказался на кухне.
  Жермена закричала, увидев его окровавленным и с бечевкой на лапах.
  Ее хозяева, которые последовали за ним, вошли в тот же момент. Он сделал один прыжок и исчез.
  Старый слуга повернулся к ним.
  “ Я уверен, это еще одно из твоих дурачеств! И моя кухня тоже! Это мило! Возможно, это сведет его с ума! В тюрьме сидят люди, которые не так плохи, как ты!”
  Они вернулись в лабораторию, чтобы исследовать магнитные стрелки.
  Ни с одной из них не было снято ни малейшей частицы опилок.
  Предположение Жермена встревожило их. Он мог заболеть бешенством, вернуться врасплох и броситься на них.
  На следующий день они отправились наводить справки повсюду и в течение многих лет всякий раз, когда видели на открытой местности собаку, хоть сколько-нибудь похожую на эту, сворачивали на проселочную дорогу.
  Другие их эксперименты оказались безуспешными. Вопреки утверждениям в учебниках, голуби, которым они пустили кровь, независимо от того, были ли их желудки полными или пустыми, умерли за один и тот же промежуток времени. Котята, погруженные под воду, погибли через пять минут, а у гуся, которого они нафаршировали мареной, появились совершенно белые надкостницы.
  Вопрос питания озадачил их.
  Как случилось, что один и тот же сок вырабатывается костями, кровью, лимфой и экскрементами? Но невозможно проследить за метаморфозами пищевого продукта. Человек, который использует только один из них, химически равен тому, кто поглощает несколько. Воклен, подсчитав количество извести, содержащейся в овсяных хлопьях, которые давали в пищу курице, обнаружил большее количество извести в скорлупе ее яиц. Итак, происходит сотворение вещества. Каким образом? Об этом ничего не известно.
  Неизвестно даже, какова сила сердца. Борелли говорит, что это то, что необходимо для поднятия веса в сто восемьдесят тысяч фунтов, в то время как Кьелл оценивает его примерно в восемь унций; и из этого они сделали вывод, что физиология — это, как выражается избитая фраза, романтика медицины. Поскольку они не могли этого понять, они не верили в это.
  Месяц прошел в ничегонеделании. Затем они подумали о своем саде. Мертвое дерево, выставленное посреди сада, раздражало, и, соответственно, они выровняли его. Это занятие утомляло их. Бувару очень часто приходилось заставлять кузнеца приводить в порядок свои инструменты.
  Однажды, когда он направлялся в кузницу, к нему подошел человек с холщовой сумкой за спиной, который предложил продать ему альманахи, благочестивые книги, священные медали и, наконец, Руководство по здоровью Франсуа Распая.
  Эта маленькая книжка так понравилась ему, что он написал Барберу с просьбой прислать ему большую работу. Барберу отправил его дальше и в своем письме упомянул аптеку, где можно приобрести рецепты, приведенные в работе.
  Простота учения очаровала их. Все болезни происходят от глистов. Они портят зубы, делают легкие полыми, увеличивают печень, разрушают кишечник и вызывают в нем шумы. Лучшее средство от них - камфара. Бувар и Пекюше переняли его. Они нюхали табак, жевали его и распространяли в сигаретах, во флаконах с успокоительной водой и таблетках алоэ. Они даже взяли на себя заботу о горбуне. Это был ребенок, которого они встретили однажды на ярмарке. Его мать, нищенка, приводила его к ним каждое утро. Они натерли его горб камфорным жиром, наложили на двадцать минут горчичную припарку, затем покрыли диахилом и, чтобы убедиться, что он вернется, накормили его завтраком.
  Размышляя о кишечных червях, Пекюше заметил странное пятно на щеке мадам Борден. Доктор долгое время лечил его горькими настойками. Сначала круглое, как монета в двадцать су, это пятно увеличилось и образовало красный круг. Они предложили ей вылечить его. Она согласилась, но поставила условием, чтобы мазь наносил Бувар. Она села у окна, расстегнула верхнюю часть корсета и осталась стоять, задрав щеку, глядя на него таким взглядом, который был бы опасен, если бы не присутствие Пекюше. В предписанных дозах, несмотря на ужас, испытываемый по отношению к ртути, они вводили каломель. Через месяц мадам Борден выздоровела. Она стала пропагандистом в их защиту, и сборщик налогов, секретарь мэра, сам мэр и все в Шавиньоле сосали камфару с помощью игл.
  Однако горбун так и не выпрямился; коллекционер бросил сигарету; она запузырила ему грудь вдвое сильнее. Фуро жаловался, что от таблеток алоэ у него начался геморрой. У Бувара разболелся живот, а у Пекюше - ужасные головные боли. Они потеряли доверие к Распайлу, но старались ничего не говорить об этом, опасаясь, что это может принизить их собственную значимость.
  Теперь они проявили большое рвение в отношении вакцины, научились пускать людям кровь на капустных листьях и даже приобрели пару ланцетов.
  Они сопровождали доктора по домам бедняков, а затем сверялись с их книгами. Симптомы, замеченные авторами, отличались от тех, которые они только что наблюдали. Что касается названий болезней, то они были латинскими, греческими, французскими - смесь всех языков. Их можно пересчитать тысячами; и система классификации Линнея с ее родами и видами чрезвычайно удобна; но как можно было определить вид? Затем они заблудились в философии медицины. Они восторгались жизненными принципами Ван Гельмонта, витализмом, браунизмом, органицизмом, расспрашивали доктора, откуда берутся зародыши золотухи, к какой стадии склоняются инфекционные миазмы и какие средства во всех случаях болезни позволяют отличить причину от ее следствий.
  - Причина и следствие переплетены друг с другом, - ответил Вокорбей.
  Отсутствие у него логики вызвало у них отвращение — и они сами отправились навещать больных, пробираясь в дома под предлогом благотворительности. В дальнем конце комнат, на грязных матрасах, лежали люди с лицами, свисающими набок, у других они были опухшими или багровыми, или лимонного цвета, или очень фиолетового оттенка, с зажатыми ноздрями, дрожащими губами, хрипами в горле, икотой, испариной и выделениями, похожими на запах кожи или несвежего сыра.
  Они читали рецепты своих врачей и были удивлены тем фактом, что болеутоляющие средства иногда являются возбуждающими, а рвотные - слабительными, что одно и то же средство подходит для разных недугов и что болезнь может исчезнуть при противоположных системах лечения.
  Тем не менее, они давали советы, снова увлекались нравоучениями и имели уверенность выслушивать. Их воображение начало бурлить. Они написали королю, чтобы в Кальвадосе был основан институт медсестер для больных, профессорами которого они были бы сами.
  Они шли к аптекарю в Байе (тот, что в Фалезе, всегда имел на них зуб из-за дела с мармеладом), и тот давал им указания производить, подобно древним, pila purgatoria, то есть лекарства в форме гранул, которые при прикосновении всасываются в организме человека.
  В соответствии с теорией о том, что, уменьшая температуру, мы препятствуем выделению водянистых выделений, они подвесили женщину, страдающую менингитом, в ее кресле к потолочным балкам и раскачивали ее изо всех сил, когда муж, появившись на месте происшествия, выгнал их. Наконец, они основательно шокировали кюре, введя новую моду на термометры в прямой кишке.
  По соседству вспыхнул брюшной тиф. Бувар заявил, что не желает иметь с этим ничего общего. Но жена Гуи, их фермера, со стонами прибежала к ним. Ее муж две недели болел, и г-н Вокорбей не обращал на него внимания. Пекюше полностью посвятил себя этому делу.
  Двояковыпуклые пятна на груди, боли в суставах, вздутый живот, красный язык - все это были симптомы дотиенентерита. Вспомнив заявление Распайля о том, что, отменив режим питания, можно снизить температуру, он заказал бульон и немного мяса.
  Внезапно появился доктор. Его пациент собирался есть, заложив за спину две подушки, между женой и Пекюше, которые поддерживали его. Он подошел к кровати и швырнул тарелку в окно, воскликнув:
  - Это настоящее убийство!“
  -Почему? -спросиля
  “Вы перфорируете кишечник, поскольку брюшной тиф вызывает изменение его фолликулярной оболочки”.
  -Не всегда!
  И возник спор о природе лихорадки. Пекюше считал, что они необходимы сами по себе; Вокорбей ставил их в зависимость от органов нашего тела.
  “Поэтому я удаляю все, что может их чрезмерно взволновать”.
  “Но режим ослабляет жизненный принцип”.
  “Что за чушь ты несешь со своим жизненным принципом? Что это? Кто это видел?”
  Пекюше растерялся.
  “Кроме того, - сказал врач, - Гуи не хочет есть”.
  Пациент сделал жест согласия из-под своего хлопчатобумажного ночного колпака.
  “Неважно, он этого требует!”
  “ Ни капельки! его пульс девяносто восемь!
  “ Какое значение имеет его пульс? И Пекюше приступил к изложению фактов.
  “Оставьте системы в покое!” - сказал доктор.
  Пекюше скрестил руки на груди. - Значит, вы эмпирик?
  “Ни в коем случае; но наблюдая ... “
  “А если кто-то плохо наблюдает?”
  Вокорбей воспринял эту фразу как намек на кожную сыпь мадам Борден — историю, по поводу которой вдова подняла большой шум и воспоминание о которой вызвало у него раздражение.
  “Для начала необходимо попрактиковаться”.
  “Те, кто произвел революцию в науке, не практиковали — Ван Гельмонт, Бурхаав, сам Бруссе”.
  Не отвечая, Вокорбей наклонился к Гуи и повысил голос:
  - Кого из нас двоих ты выбираешь своим врачом?
  
  
  Взаимно огорченные, они посмотрели на свои языки
  Пациент, который засыпал, увидел сердитые лица и начал рыдать. Его жена тоже не знала, что ответить, потому что один был умен, но у другого, возможно, был секрет.
  — Очень хорошо, — сказал Вокорбей, - поскольку вы колеблетесь между человеком, имеющим диплом ...
  Пекюше усмехнулся.
  “Почему ты смеешься?”
  “Потому что диплом - это не всегда аргумент”.
  Доктор увидел, что на него напали из-за его средств к существованию, его прерогатив, его социальной значимости. Его гнев дал волю в полную силу.
  “ Мы увидим это, когда вы предстанете перед судом за незаконную медицинскую практику!” Затем, повернувшись к жене фермера, добавил: “Прикажите этому джентльмену убить его в свое удовольствие, и меня повесят, если я когда-нибудь вернусь в ваш дом!”
  И он помчался мимо буков, потрясая на ходу тростью.
  Когда Пекюше вернулся, Бувар сам был в очень возбужденном состоянии. Его только что навестил Фуро, который был раздражен из-за своего геморроя. Тщетно он утверждал, что они являются защитой от любой болезни. Фуро, который ничего не хотел слушать, пригрозил ему иском о возмещении ущерба. Он потерял голову из-за этого.
  Пекюше рассказал ему другую историю, которая показалась ему более серьезной, и был немного шокирован безразличием Бувара.
  На следующий день у Гуи появились боли в животе. Это могло быть связано с проглоченной пищей. Возможно, Вокорбей не ошибся. В конце концов, врач должен кое-что знать об этом! И чувство раскаяния овладело Пекюше! Он боялся, что из-за него может получиться убийство.
  Из соображений благоразумия они отослали горбуна подальше. Но его мать много плакала из-за того, что он лишился завтрака, не говоря уже о том, что им было тяжело каждый день ездить из Барневаля в Шавиньоль.
  Фуро успокоился, и к Гуи вернулись силы. В настоящий момент излечение было несомненным. Подобный успех придал Пекюше смелости.
  — Если бы мы изучали акушерство с помощью одного из этих манекенов ...
  “Хватит манекенов!”
  “Есть полутелы, сделанные из кожи, изобретенной для использования студентами акушерского факультета. Мне кажется, что я мог бы перевернуть ситуацию!”
  Но Бувар устал от медицины.
  “Источники жизни скрыты от нас, болезней слишком много, средства от них проблематичны. У авторов ”здоровья", "болезни", "диатеза" или даже "гноя" нет разумных определений".
  Однако все это чтение взбудоражило их мозги.
  Бувар всякий раз, когда простужался, воображал, что у него воспаление легких. Когда пиявки не уменьшили колющую боль в боку, он прибегнул к наложению волдыря, действие которого отразилось на почках. Затем ему показалось, что у него начался каменный приступ.
  Пекюше подхватил люмбаго, когда подрезал вязы, и его вырвало после обеда — обстоятельство, которое его очень напугало. Затем, заметив, что у него довольно желтый цвет лица, заподозрил заболевание печени и спросил себя: “Есть ли у меня боли?” - и в конце концов почувствовал их.
  Испытывая взаимное недомогание, они смотрели на свои языки, щупали пульс друг друга, изменили употребление минеральных вод, очистились — и боялись холода, жары, ветра, дождя, мух и, главным образом, воздушных потоков.
  Пекюше вообразил, что нюхательный табак смертелен. Кроме того, чихание иногда вызывает разрыв аневризмы; и поэтому он совсем отказался от табакерки. По привычке он засовывал в нее пальцы, а потом вдруг осознал свою неосторожность.
  Поскольку черный кофе действует на нервы, Бувар хотел отказаться от половины чашки, но обычно он засыпал после еды и, проснувшись, боялся, потому что длительный сон - предвестник апоплексического удара.
  Их идеалом был Корнаро, тот венецианский джентльмен, который благодаря регулированию своего питания дожил до глубокой старости. Не подражая ему на самом деле, они могли бы принять те же меры предосторожности; и Пекюше достал со своей книжной полки Руководство по гигиене доктора Морена.
  -Как им удалось дожить до сих пор?
  Их любимые блюда были там запрещены. Жермена, пребывавшая в состоянии растерянности, больше не знала, что им подать.
  У каждого вида мяса были свои неудобства. Пудинги и сосиски, красная сельдь, омары и дичь ”тугоплавкие". Чем крупнее рыба, тем больше в ней желатина и, следовательно, тем она тяжелее. Овощи вызывают кислотность, макароны вызывают у людей мечтательность; сыры, “как правило, трудно перевариваются”. Стакан воды по утрам “опасен”. Все, что вы едите или пьете, сопровождается подобным предупреждением, а точнее, такими словами: “Вредно!”, “Остерегайтесь злоупотребления этим!”, “Не всем подходит!” Почему вредно? В чем заключается злоупотребление этим? Как вы узнаете, подходит ли вам такая вещь?
  Какая проблема была с завтраком! Они отказались от кофе и молока из-за их отвратительной репутации, а затем и от шоколада, поскольку это “масса неперевариваемых веществ”. Итак, оставался чай. Но “нервным людям следует полностью запретить себе его употребление”. И все же Деккер в семнадцатом веке прописывал двадцать декалитров его в день, чтобы очистить губчатые части поджелудочной железы.
  Это направление поколебало мнение Морена о них, тем более что он осуждает все виды головных уборов, шляп, женских и мужских кепок — требование, которое вызывало отвращение у Пекюше.
  Затем они приобрели трактат Беккереля, в котором увидели, что свинина сама по себе “хорошая пища”, табак “совершенно безвреден по своим свойствам”, а кофе “незаменим для военных”.
  До того времени они верили в вред сырых мест. Вовсе нет! Каспер заявляет, что они менее опасны, чем другие. Нельзя купаться в море, не освежив кожу. Беген советует людям окунаться в него, пока они обильно потеют. Вино, выпитое в чистом виде после супа, считается полезным для желудка; Леви обвиняет его в том, что оно портит зубы. Наконец, фланелевый жилет — эта защита, этот оберег здоровья, этот палладиум, столь ценимый Буваром и присущий Пекюше, без каких—либо уверток или страха перед мнением окружающих, - некоторые авторы считают неподходящим для мужчин с изобильным и сангвиническим темпераментом!
  Что же тогда такое гигиена? “Истина по эту сторону Пиренеев, заблуждение по другую сторону”, - утверждает М. Леви, а Беккерель добавляет, что это не наука.
  Затем они заказали на ужин устрицы, утку, свинину с капустой, сливки, сыр Пон-л'Эвек и бутылку бургундского. Это было предоставлением избирательных прав, почти местью; и они смеялись над Корнаро! Только слабоумный мог быть таким тираном, каким он был! Какая мерзость - постоянно думать о продлении своего существования! Жизнь хороша только при условии, что ею наслаждаются.
  -Еще кусочек?
  - Да, я так и сделаю.
  -Я тоже.
  - Ваше здоровье.
  -Твой.
  “И давайте посмеемся над остальным миром”.
  Они пришли в восторг. Бувар объявил, что хочет три чашки кофе, хотя он и не военный. Пекюше, надвинув шапку на уши, брал понемногу и без страха чихал; и, почувствовав потребность выпить немного шампанского, они велели Жермене немедленно отправиться в винную лавку и купить бутылку. Деревня была слишком далеко; она отказалась. Пекюше возмутился:
  “ Я приказываю тебе — пойми! — Я приказываю тебе поторопиться туда.
  Она повиновалась, но, поворчав, решила поскорее покончить со своими хозяевами; они были такими непостижимыми и фантастическими.
  Затем, как и в прежние дни, они отправились пить кофе с бренди на пригорок.
  Сбор урожая только что закончился, и скирды посреди полей возвышались темными грудами на фоне нежной синевы тихой ночи. На фермах не было никакого движения. Даже сверчков больше не было слышно. Все поля были погружены в сон.
  Пара переваривала услышанное, вдыхая легкий ветерок, который освежал их щеки.
  Вверху небо было усыпано звездами; одни сияли гроздьями, другие в ряд или, скорее, поодиночке, на определенном расстоянии друг от друга. Зона светящейся пыли, простиравшаяся с севера на юг, раздваивалась над их головами. Среди этого великолепия были обширные пустые пространства, и небосвод казался лазурным морем с архипелагами и островками.
  - Какое количество! - воскликнул Бувар.
  “Мы видим не все”, - ответил Пекюше. “За Млечным Путем находятся туманности, а за туманностями еще звезды; самая дальняя отделена от нас тремя миллионами мириаметров”.
  Он часто смотрел в подзорную трубу на Вандомской площади и запомнил цифры.
  “Солнце в миллион раз больше земли; Сириус в двенадцать раз больше солнца; длина комет составляет тридцать четыре миллиона лье”.
  - Этого достаточно, чтобы сойти с ума! - сказал Бувар.
  Он сетовал на свое невежество и даже сожалел, что в юности не учился в Политехнической школе.
  Затем Пекюше, повернув его в сторону Большой Медведицы, показал ему полярную звезду; затем Кассиопею, созвездие которой образует букву Y; Вегу из созвездия Лиры — всю сверкающую; и в нижней части горизонта красный Альдебаран.
  Бувар, запрокинув голову, с трудом следил за углами, четырехугольниками и пятиугольниками, которые необходимо представлять, чтобы чувствовать себя в небе как дома.
  Пекюше продолжал:
  “Скорость света составляет восемьдесят тысяч лье в секунду; одному лучу Млечного Пути требуется шесть столетий, чтобы достичь нас; так что звезда в тот момент, когда мы ее наблюдаем, возможно, уже исчезла. Некоторые из них работают с перерывами; другие никогда не возвращаются; и они меняют положение. Каждый из них находится в движении; каждый из них проходит дальше ”.
  - Однако солнце неподвижно.
  “ Раньше так считалось. Но сегодня ученые заявляют, что она устремляется к созвездию Геркулеса!
  Это вывело Бувара из равновесия, и после минутного размышления он сказал:
  “Наука строится в соответствии с данными, полученными из определенного уголка пространства. Возможно, это не согласуется со всем остальным, о чем мы ничего не знаем, что гораздо обширнее и что мы не можем обнаружить ”.
  Так они разговаривали, стоя на пригорке при свете звезд; и их разговор прерывался долгими промежутками молчания.
  Наконец они спросили друг друга, есть ли люди на звездах. Почему нет? И поскольку мироздание гармонично, обитатели Сириуса должны быть гигантами, жители Марса - среднего роста, а Венеры - очень маленькими. Если только везде не должно быть одного и того же. Там, наверху, есть торговцы и жандармы; они там торгуют; они там воюют; они там свергают королей.
  Несколько падающих звезд внезапно сорвались с места, описав на небе как бы параболу огромной ракеты.
  - Остановитесь! - воскликнул Бувар. - Здесь исчезающие миры.
  Пекюше ответил:
  “Если наша, в свою очередь, потерпит неудачу, жители звезд будут тронуты не больше, чем мы сейчас. Подобные идеи могут унизить твою гордость”.
  -Какова цель всего этого? - спросил я.
  - Возможно, у этого нет цели.
  — Однако... — И Пекюше два или три раза повторил “однако”, не найдя, что еще сказать.
  “ Неважно. Я бы очень хотел знать, как устроена вселенная.
  - Это должно быть у Бюффона, - ответил Бувар, глаза которого закрывались.
  “ Я больше ни на что из этого не способен. Я иду спать.
  В журнале "Эпоха природы" им сообщили, что комета, столкнувшись с солнцем, отделила одну его часть, которая стала землей. Сначала остыли полюса; вся вода окутала земной шар; она ушла в пещеры; затем континенты отделились друг от друга, и появились звери и человек.
  Величие творения породило в них изумление, бесконечное, как оно само. Их головы увеличились. Они гордились тем, что размышляли на такие возвышенные темы.
  Минералы вскоре наскучили им, и, чтобы отвлечься, они искали убежища в Гармониях Бернардена де Сен-Пьера.
  Растительные и земные гармонии, воздушные, водные, человеческие, братские и даже супружеские — здесь рассматривается каждая из них, не исключая обращения к Венере, Зефирам и Любви. Они выражали удивление по поводу того, что у рыб есть плавники, у птиц крылья, у семян оболочка; они были полны той философии, которая обнаруживает добродетельные намерения в Природе и рассматривает ее как своего рода Святого Винсента де Поля, всегда занятого совершением актов милосердия.
  Затем они поразились ее чудесам - смерчам, вулканам, девственным лесам; и они купили работу М. Деппинга о чудесах и красоте природы Франции. Канталь владеет тремя из них, Эро - пятью, Бургундия — двумя - не более, в то время как Дофине насчитывает только для себя до пятнадцати чудес. Но скоро мы их больше не найдем. Гроты со сталактитами заделаны; горящие горы потушены; естественные ледники отапливаются; и старые деревья, которых, по их словам, было много, падают под топором выравнивателя или находятся на грани гибели.
  Затем их любопытство обратилось к зверям.
  Они снова открыли своего Буффона и пришли в восторг от странных вкусов некоторых животных.
  Но все книги не стоят одного личного наблюдения. Они поспешили во двор фермы и спросили работников, не видели ли они, чтобы быки общались с кобылами, свиньи охотились за коровами, а самцы куропаток проделывали между собой странные вещи.
  “Никогда в жизни”. Они считали подобные вопросы даже немного странными для джентльменов их возраста.
  Им захотелось попробовать ненормальные союзы. Наименее сложным является союз козла и овцы. У их фермера не было козы; сосед одолжил свою, и, поскольку это был период гона, они заперли двух животных в загоне, спрятавшись за бочками, чтобы событие могло совершиться незаметно.
  Сначала каждый съел по небольшой охапке сена; затем они задумались; овца улеглась и непрерывно блеяла, в то время как козел, выпрямившись на своих кривых ногах, с большой бородой и опущенными ушами, устремил на нее свои глаза, которые блестели в тени.
  Наконец, вечером третьего дня они сочли разумным помочь природе, но козел, повернувшись к Пекюше, ударил его рогами в нижнюю часть живота. Овца, охваченная страхом, начала вертеться в толпе, как в школе верховой езды. Бувар побежал за ней, бросился на нее сверху, чтобы удержать, и упал на землю с обеими руками, полными шерсти.
  Они возобновили свои эксперименты на курах и селезне, на мастиффе и свинье в надежде, что результатом могут стать монстры, ничего не понимая в вопросе видов.
  Это слово обозначает группу особей, потомки которых воспроизводят сами себя, но животные, отнесенные к разным видам, могут обладать способностью к размножению, в то время как другие, относящиеся к тому же виду, утратили эту способность. Они льстили себя надеждой, что получат ясные представления по этому вопросу, изучая развитие микробов; и Пекюше написал Дюмушелю, чтобы тот купил микроскоп.
  По очереди они наносили на стеклянную поверхность волоски, табак, ногти и мухин коготь, но забывали про каплю воды, которая совершенно необходима;t иногда это была маленькая пластинка, и они подталкивали друг друга вперед и выводили прибор из строя; затем, когда они видели только дымку, они винили во всем оптика. Они зашли так далеко, что усомнились в самом микроскопе. Возможно, открытия, которые ему приписывают, не столь достоверны?
  Дюмушель, отправляя им счет, просил их забрать за его счет несколько змеиных камней и морских ежей, которые он всегда обожал и которые обычно водились в сельской местности. Чтобы заинтересовать их геологией, он послал им Письма Бертрана с Рассуждениями Кювье о вращениях земного шара.
  После прочтения этих двух работ они представили себе следующее положение вещей:
  Во-первых, огромная водная гладь, из которой выступали мысы, поросшие лишайниками, и ни одного человека, ни единого звука. Это был безмолвный, неподвижный и голый мир; там длинные растения раскачивались взад и вперед в тумане, напоминающем пар парилки. Красное солнце перегревало влажную атмосферу. Затем изверглись вулканы; магматические породы подняли горы жидкого пламени, и паста из струящегося порфира и базальта начала застывать. Третья картина: в мелководных морях возникли острова мадрепор; тут и там над ними нависают группы пальм. Здесь есть панцири, похожие на колеса кареты, черепахи трех метров в длину, ящерицы шестидесяти футов; амфибии вытягивают среди камышей свои страусиные шеи и крокодильи челюсти; повсюду летают крылатые змеи. Наконец, на больших континентах появляются огромные маммиферы, их конечности деформированы, как плохо обтесанные куски дерева, ихкожа толще бронзовых пластин, или же они косматые, толстогубые, с гривами и кривыми клыками. Стаи мамонтов паслись на равнинах, где с тех пор был Атлантический океан; палеотерий, наполовину лошадь, наполовину тапир, перевернул своим кувырком муравейники Монмартра; а гигантский хвост дрожал под каштанами от рычания пещерных медведей, которые заставляли собаку Божанси, в три раза крупнее волка, визжать в своем логове.
  Все эти периоды были отделены друг от друга катаклизмами, последним из которых является наш Всемирный потоп. Это было похоже на драму о волшебной стране в нескольких действиях, апофеозом которой был человек.
  Они были поражены, когда узнали, что на камнях существуют отпечатки стрекоз и птичьих когтей; и, просмотрев одно из руководств Roret, они стали искать окаменелости.
  Однажды днем, когда они обтачивали какие-то кремни посреди большой дороги, мимо них прошел кюре и обратился к ним вкрадчивым тоном:
  “ Эти джентльмены занимаются геологией. Очень хорошо.
  Ибо он уважал эту науку. Она подтвердила авторитет Священных Писаний, доказав факт Всемирного потопа.
  Бувар говорил о копролитах, которые представляют собой экскременты животных в окаменевшем состоянии.
  Аббат Жефруа, казалось, был удивлен этим вопросом. В конце концов, если бы это было так, то тем более был повод удивляться Провидению.
  Пекюше признался, что до настоящего времени их поиски не были плодотворными; и все же окрестности Фалеза, как и все почвы юрского периода, должны изобиловать останками животных.
  “Мне говорили, - ответил аббат Жефруа, - что в Виллере когда-то была найдена челюсть слона”.
  Однако один из его друзей, месье Ларсонер, адвокат, член коллегии адвокатов Лизье и археолог, вероятно, снабдил бы их информацией об этом. Он написал историю Порт-ан-Бессена, в которой упоминалось об обнаружении аллигатора.
  Бувар и Пекюше переглянулись; обоими овладела одна и та же надежда, и, несмотря на жару, они долго стояли, расспрашивая священнослужителя, который прятался от солнца под синим ситцевым зонтиком. Нижняя часть его лица была довольно тяжелой, а нос заостренным. Он постоянно улыбался или наклонял голову, закрывая веки.
  Церковный колокол воззвал к Ангелусу.
  “ Очень хороший вечер, джентльмены! Вы позволите мне, не так ли?
  По его предложению ответа Ларсонера ждали три недели. Наконец он пришел.
  Человека, выкопавшего зуб мастодонта, звали Луи Блох. Подробностей не хватало. Что касается его истории, то она была изложена в одном из томов Академии Лизье, и он не мог одолжить свой собственный экземпляр, так как боялся испортить коллекцию. Что касается аллигатора, то он был обнаружен в ноябре 1825 года под скалой Гаше Сент-Онорин, недалеко от Порт-ан-Бессена, в округе Байе. Последовали его комплименты.
  Темнота, окутывавшая мастодонта, пробудила в душе Пекюше страстное желание отыскать его. Он был бы рад немедленно отправиться в Виллер.
  Бувар возразил, что, чтобы избавить себя от, возможно, бесполезного и, безусловно, дорогостоящего путешествия, было бы желательно навести справки. Поэтому они написали письмо мэру округа, в котором спрашивали его, что стало с неким Луи Блохом. Если предположить, что он умер, его потомки или родственники по побочным связям могли бы рассказать им о его драгоценном открытии, о том, когда он его сделал и в каком общественном месте городка было храниться это свидетельство первобытных времен? Были ли какие-либо перспективы найти похожие? Сколько стоили человек и машина в день?
  И тщетно они обращались с заявлением к заместителю мэра, а затем к первому муниципальному советнику. От Виллера не было никаких известий. Несомненно, местные жители ревниво относились к своим окаменелостям — если только они не продали их англичанам. Путешествие к Хашеттам было предопределено.
  Бувар и Пекюше отправились общественным транспортом из Фалеза в Кан. Затем крытый автомобиль доставил их из Кана в Байе; из Байе они пешком добрались до Порт-ан-Бессена.
  Они не были обмануты. Рядом с Хашеттами лежали необычные камни, и, следуя указаниям хозяина гостиницы, им удалось добраться до стрэнда.
  Был отлив. Он выставил на обозрение всю свою гальку, и до самой кромки волн простиралась прерия морских волнений. Травянистые склоны обрывались утесом, который состоял из мягкой коричневой земли, затвердевшей и превратившейся в нижних слоях в вал из сероватого камня. Крошечные струйки воды непрерывно стекали вниз, в то время как вдалеке грохотало море. Иногда казалось, что она прекращает свое биение, иn.............
  Они спотыкались о липкую почву, или, скорее, им приходилось перепрыгивать ямы.
  Бувар сел на холмик с видом на море и стал созерцать волны, ни о чем не думая, зачарованный, инертный. Пекюше подвел его к краю утеса, чтобы показать змеиный камень, инкрустированный в скалу, как бриллиант в пустой породе. У них поломались ногти; им понадобятся инструменты; кроме того, надвигалась ночь. Небо на западе порозовело, и весь берег моря погрузился в тень. Посреди черноватого затора лужи воды становились все шире. Море приближалось к ним. Пришло время возвращаться.
  На следующий день, на рассвете, с мотыгой и киркой они атаковали свое ископаемое, покров которого треснул. Это был узловатый аммонит, проржавевший на концах, но весивший целых шесть фунтов, и в своем энтузиазме Пекюше воскликнул:
  “Мы не можем сделать ничего меньшего, чем подарить это Дюмушелю!”
  Затем они наткнулись на губки, абажуры, орков, но не на аллигатора. За неимением этого они надеялись получить позвоночник гиппопотама или ихтиозавра, кости любых других животных, живших одновременно с Потопом, когда обнаружили на фоне скалы, на высоте человеческого роста, очертания, принявшие форму гигантской рыбы.
  Они обдумывали средства, с помощью которых могли бы завладеть им. Бувар вытаскивал его наверх, в то время как Пекюше внизу разрушал скалу, чтобы заставить ее опускаться мягко, не повредив ее.
  Как раз в тот момент, когда они переводили дух, они увидели над своими головами офицера таможни в плаще, который жестикулировал с командирским видом.
  “ Ну! Что? Оставьте нас в покое! И они продолжили свою работу: Бувар на цыпочках замахивался мотыгой, Пекюше, согнув спину, копал киркой.
  Но офицер таможни снова появился ниже, на открытом пространстве между скалами, подавая повторяющиеся сигналы. Они отнеслись к нему с презрением. Овальное тело, выпирающее из-под разреженной почвы и наклоненное вниз, было готово соскользнуть.
  Внезапно появился еще один человек с саблей.
  - Ваши паспорта? - спросил я.
  Это был полевой охранник, совершавший обход, и в тот же миг к нему подошел человек с таможни, поспешивший через овраг.
  - Возьмите их под стражу ради меня, отец Морен, или обрушится утес!
  - Это научный объект, - ответил Пекюше.
  Затем упала каменная глыба, задев их всех четверых так близко, что еще немного, и они были бы мертвы.
  Когда пыль рассеялась, они узнали мачту корабля, которая рассыпалась под сапогом сотрудника таможни.
  - Мы не причинили большого вреда, - со вздохом сказал Бувар.
  - Не следует ничего предпринимать в пределах укреплений, - ответил стражник.
  - Во-первых, кто вы такой, чтобы я мог подать на вас в суд?
  Пекюше отказался назвать свое имя, протестуя против такой несправедливости.
  “ Не спорь! следуй за мной!
  Как только они добрались до порта, за ними побежала толпа оборванцев. Бувар, красный как маков цвет, напустил на себя вид, исполненный достоинства; Пекюше, чрезвычайно бледный, бросал яростные взгляды по сторонам; а эти двое незнакомцев, носившие камни в носовых платках, представляли собой не слишком приятную наружность. Временно они разместили их в гостинице, хозяин которой на пороге охранял вход. Затем пришел каменщик, чтобы потребовать назад свои инструменты. Они платили ему за них, и все равно были непредвиденные расходы! — и полевой охранник не вернулся! Почему? Наконец, джентльмен, носивший крест Почетного легиона, отпустил их, и они ушли, назвав свои христианские имена, фамилии и место жительства, с обязательством с их стороны быть более осмотрительными в будущем.
  Помимо паспорта, им требовалось много чего, и, прежде чем приступить к новым исследованиям, они обратились к "Путеводителю для путешественников-геологов"Бонэ. Прежде всего, необходимо было иметь хороший солдатский ранец, затем землемерную цепь, напильник, кусачки, компас и три молотка, продетых за пояс, который прячут под сюртук и “таким образом предохраняют вас от того оригинального вида, которого следует избегать в путешествии”. Что касается палки, Пекюше охотно взял туристическую палку шести футов высотой с длинным железным наконечником. Бувар предпочитал зонт-трость, или зонт с множеством ветвей, ручка которого снимается для того, чтобы застегиваться на шелке, который хранится отдельно в маленьком мешочке. Они не забыли о крепких ботинках с гетрами, “двух парах подтяжек” на каждого “из-за потливости”, и, хотяhникто не может повсюду появляться в кепке, они не стали тратить деньги на “одну из тех складных шляп, которые носят имя ”Гибус", их изобретателя".
  В том же труде даются рекомендации по поведению: “Знать язык той части страны, которую посещаешь”: они это знали. “Сохранять скромное поведение”: таков был их обычай. “Не иметь при себе слишком много денег”: нет ничего проще. Наконец, чтобы избавить себя от всевозможных затруднений, полезно придерживаться “описания инженера”.
  “Что ж, мы примем это”.
  Подготовившись таким образом, они начинали свои экскурсии; иногда уходили на восемь дней и проводили жизнь под открытым небом.
  Иногда они видели на берегах Орна в трещинах обломки скалы, поднимающие свои покатые поверхности между несколькими тополями и вереском; или же они были опечалены, не встретив на всем протяжении дороги ничего, кроме слоев глины. При виде пейзажа они восхищались не чередой перспектив, не глубиной заднего плана, не волнистостью зеленых поверхностей; но тем, чего они не видели, - нижней частью, землей; и для них каждый холм был лишь свежим доказательством Всемирного потопа.
  На смену мании о потопе пришла мания о беспорядочных блоках. Одни только большие камни на полях, должно быть, взяты с исчезнувших ледников, и они искали морены и фалуны.
  Их несколько раз принимали за разносчиков из—за их экипировки; и когда они отвечали, что они “инженеры”, их охватывал ужас -e присвоение такого титула могло повлечь за собой неприятные последствия.
  В конце каждого дня они задыхались под тяжестью своих образцов, но бесстрашно уносили их с собой домой. Они валялись на порогах, на лестнице, в спальнях, в столовой и на кухне, и Жермена обычно поднимала шум по поводу количества пыли. Перед тем как наклеивать этикетки, было непросто узнать названия пород; разнообразие цветов и зернистости заставляло путать глину и мергель, гранит и гнейс, кварц и известняк.
  И номенклатура досаждала им. Почему девонский, кембрийский, юрский периоды — как будто части земли, обозначенные этими названиями, не находились в других местах, а также в Девоншире, недалеко от Кембриджа и в Юре? Там было невозможно понять, где ты находишься. То, что для одного является системой, для другого - стратой, для третьего - просто слоем. Пластины слоев перемешиваются и переплетаются друг с другом, но Омалиус д'Халлуа предупреждает вас не верить в геологические разделения.
  Это заявление принесло им облегчение; и когда они увидели коралловые известняки на равнине Кан, филладес в Баллеруа, каолин в Сен-Блез и оолит повсюду, а также искали уголь в Картиньи и ртуть в Шапель-ан-Жюже, недалеко от Сен-Ло, они решили совершить более длительную экскурсию: отправиться в Гавр, чтобы изучить огнеупорный кварц и глину Киммериджа.
  Как только они сошли с пакетбота, они спросили, какая дорога ведет под маяками.
  Дорогу завалили оползни, идти по ней было опасно.
  К ним подошел мужчина, который сдавал в аренду автомобили, и предложил прокатиться по окрестностям — Ингувилю, Октевилю, Фекану, Лилебону, “в Рим, если это было необходимо”.
  Его обвинения были абсурдны, но имя Фалезы поразило их. Немного свернув с главной дороги, они увидели Этрету и сели в автобус, который отправлялся из Фекана, чтобы сначала добраться до самой дальней точки.
  В машине Бувар и Пекюше разговорились с тремя крестьянами, двумя старухами и семинаристом и без колебаний назвали себя инженерами.
  Они остановились перед заливом. Они добрались до утеса и через пять минут прижались к нему, чтобы не наткнуться на большую лужу воды, которая наплывала, как гольфстрим, посреди морского берега. Затем они увидели арку, открывавшуюся над глубоким гротом; она была звонкой и очень яркой, как церковь, с опускающимися колоннами и ковром из морской каши по всему каменному полу.
  Это творение природы поразило их, и, продолжая собирать ракушки, они начали размышлять о происхождении мира.
  Бувар склонялся к нептунизму; Пекюше, напротив, был плутонистом.
  “Центральный пожар расколол земную кору, поднял массы земли и образовал трещины. Это как бы внутреннее море, у которого есть свои приливы и отливы, свои бури; тонкая пленка отделяет нас от него. Мы не могли бы спать, если бы думали обо всем, что находится у нас под ногами. Однако центральный огонь угасает, а солнце становится все более слабым, настолько, что однажды земля погибнет от охлаждения. Оно станет sгорючим; вся древесина и весь уголь превратятся в углекислоту, и никакая жизнь не сможет там существовать”.
  - До этого мы еще не дошли, - сказал Бувар.
  - Будем ожидать этого, - ответил Пекюше.
  Несмотря ни на что, этот конец света, каким бы далеким он ни был, навевал на них уныние; и они молча шли бок о бок по гальке.
  Отвесный утес, белая масса, кое-где испещренная черными полосами кремня, тянулся к горизонту, как изгиб вала шириной в пять лиг. Дул восточный ветер, резкий и холодный; небо было серым, море зеленоватым и как бы вздувшимся. С самых высоких точек скал птицы взлетали, делали круг и быстро возвращались в свои укрытия. Иногда камень, расшатавшись, отскакивал от одного места к другому, прежде чем добраться до них.
  Пекюше продолжил свои размышления вслух:
  “Если только земля не будет уничтожена катаклизмом! Мы не знаем продолжительности нашего периода. Центральному огню остается только перелиться через край”.
  - Однако она уменьшается.
  - Это не мешает его взрывам привести к образованию островов Джулия, Монте-Нуово и многих других“.
  Бувар вспомнил, что читал эти подробности у Бертрана.
  - Но в Европе таких катастроф не бывает.
  “Тысяча извинений! Засвидетельствуйте это в Лиссабоне. Что касается наших собственных стран, то угольные шахты и огнеупорный камень, полезные для войны, многочисленны и вполне могут при разложении образовывать жерла вулканов. Mили наоборот, вулканы всегда извергаются вблизи моря.
  Бувар окинул взглядом волны, и ему показалось, что он различает вдали столб дыма, поднимающийся к небу.
  “ С тех пор как остров Джулия исчез, - возразил Пекюше, - осколки земли, образовавшиеся по той же причине, возможно, постигнет та же участь. Островок в архипелаге так же важен, как Нормандия и даже как Европа”.
  Бувар представил себе Европу, поглощенную бездной.
  “ Допустим, ” сказал Пекюше, “ что под Британским каналом происходит землетрясение: воды устремляются в Атлантику; берега Франции и Англии, шатаясь на своих основаниях, наклоняются вперед и воссоединяются — и вот вы здесь! Все пространство между ними уничтожено”.
  Вместо ответа Бувар зашагал так быстро, что вскоре оказался в сотне шагов от Пекюше. Мысль о катаклизме, случившемся в одиночестве, встревожила его. Он ничего не ел с утра; в висках стучало. Внезапно ему показалось, что почва затряслась, а утес над его головой наклонился вперед на своей вершине. В этот момент с его вершины посыпался град гравия. Пекюше увидел, как он дико бросился прочь, понял его испуг и крикнул издали:
  “Стоп! стоп! Период не завершен!”
  И чтобы догнать его, он делал огромные прыжки с помощью своей туристической палки, все время выкрикивая:
  “Период не завершен! Период не завершен!”
  Бувар, обезумев, бежал без остановки. Зонт с множеством ветвей упал, полы его пальто развевались, рюкзак болтался за спиной. Он был похож на черепаху с крыльями, готовую скакать среди скал. Один из них больше остальных скрывал его от посторонних глаз.
  Пекюше добрался до места, запыхавшись, никого не увидел, затем вернулся, чтобы пробраться в поле через ущелье, которым, без сомнения, воспользовался Бувар.
  Этот узкий подъем прерывался четырьмя огромными ступенями в скале, высокими, как рост двух человек, и блестящими, как полированный алебастр.
  На высоте пятидесяти футов Пекюше хотел спуститься; но так как море набрасывалось на него спереди, он принялся карабкаться дальше. На втором повороте, когда он увидел пустое пространство, ужас сковал его. Когда он приблизился к третьему, его ноги ослабли. Потоки воздуха вибрировали вокруг него, судорога охватила эпигастрий; он сел на землю с закрытыми глазами, больше не сознавая ничего, кроме ударов собственного сердца, которые душили его; затем он бросил на землю свою туристическую палку и на четвереньках возобновил подъем. Но три молотка, прикрепленных к его поясу, начали давить ему на живот; камни, которыми он набил карманы, стучали по бокам; козырек фуражки ослеплял его; ветер усилился с новой силой. Наконец он добрался до верхней площадки и там нашел Бувара, который поднялся выше по менее труднопроходимому ущелью. Их подобрала повозка. Они совсем забыли об Этрете.
  На следующий вечер в Гавре, ожидая пакетбот, они увидели в конце газеты, небольшой научный очерк, озаглавленный “О преподавании геологии”. Эта статья, полная фактов, объясняла предмет так, как он понимался в то время.
  “На земном шаре никогда не было полного катаклизма, но одно и то же пространство не всегда имеет одинаковую продолжительность и в одном месте истощается быстрее, чем в другом. Земли одного и того же возраста содержат разные окаменелости, точно так же, как в хранилищах, очень удаленных друг от друга, содержатся похожие. Папоротники прежних времен идентичны современным. Многие современные зоофиты снова встречаются в самых древних слоях. Подводя итог, можно сказать, что прежние конвульсии объясняются фактическими изменениями. Всегда действуют одни и те же причины; Природа не развивается скачкообразно; и периоды, утверждает Броньяр, в конце концов, всего лишь абстракции”.
  Работа Кювье до этого времени казалась им окруженной ореолом славы на вершине неоспоримой науки. Она была подорвана. У Творения больше не было прежней дисциплины, и их уважение к этому великому человеку уменьшилось.
  Из биографий и выдержек они кое-что узнали о доктринах Ламарка и Жоффруа Сент-Илера.
  Все это противоречило общепринятым идеям, авторитету Церкви.
  Бувар испытал облегчение, словно сбросил ярмо. “Хотел бы я теперь посмотреть, какой ответ дал бы мне гражданин Жефруа по поводу Всемирного потопа!”
  Они нашли его в его маленьком саду, где он ожидал сотрудников ризницы, которые вскоре должны были встретиться с целью покупки ризы.
  —Эти джентльмены желают ...?
  - Объясните, пожалуйста.
  И Бувар начал: “Что означают в Книге Бытия "Разверзшаяся бездна" и "Водопады небес"?" Ибо бездна не раскрывается, и у небес нет водопадов”.
  Аббат прикрыл веки, затем ответил, что всегда необходимо различать смысл и букву. Вещи, которые поначалу шокируют вас, оказываются правильными, когда их просеивают.
  “ Очень хорошо, но как вы объясните дождь, который прошел над самыми высокими горами — теми, что высотой в две лиги. Только подумайте об этом! Две лиги! — глубина воды достигает двух лиг!”
  А подошедший мэр добавил:
  “ Благослови меня бог! Что за ванна!
  - Признайте, - сказал Бувар, - что Моисей дьявольски преувеличивает.
  Кюре прочитал Бональда и ответил:
  “Я ничего не знаю о его мотивах; это, без сомнения, было сделано для того, чтобы внушить спасительный страх людям, лидером которых он был”.
  “Наконец, эта масса воды — откуда она взялась?”
  “ Откуда я знаю? Воздух превратился в воду, как это происходит каждый день.
  Через садовую калитку они увидели г-на Гирбаля, налогового инспектора, входившего в дом вместе с капитаном Эрто, землевладельцем; появился Бельжамб, трактирщик, поддерживая под руку бакалейщика Ланглуа, который с трудом передвигался из-за катара.
  Пекюше, не обратив на них внимания, продолжил спор:
  “Извините меня, месье Жефруа. Наука демонстрирует нам, что масса атмосферы равна массе воды, которая покрыла бы околодесяти метров по всему земному шару. Следовательно, если бы весь конденсировавшийся воздух упал вниз в жидком состоянии, это очень незначительно увеличило бы массу существующих вод ”.
  Служители церкви широко раскрыли глаза и прислушались.
  Кюре потерял терпение. “ Вы будете отрицать, что в горах были найдены раковины? Что занесло их туда, если не Всемирный потоп? Я полагаю, они не привыкли расти из земли сами по себе, как морковь!” И когда эта шутка рассмешила собрание, он добавил, поджав губы: “Если только это не очередное научное открытие!”
  Бувар с удовольствием ответил, сославшись на теорию Эли де Бомона о возвышении гор.
  - Я его не знаю, - ответил аббат.
  Фуро поспешил объяснить: “Он из Кана. Я видел его в префектуре”.
  - Но если бы ваш Потоп, - снова вмешался Бувар, - заставил раковины дрейфовать, их находили бы разбитыми на поверхности, а не на глубине иногда до трехсот метров.
  Священник сослался на истинность Священных Писаний, традиции человеческой расы и животных, обнаруженных во льдах Сибири.
  - Это не доказывает, что человек существовал в то время, когда они существовали.
  Земля, по мнению Пекюше, была намного старше. “История дельты Миссисипи насчитывает десяткиf тысяч лет. Фактическая эпоха составляет по меньшей мере сто тысяч. Списки Манефона — “
  На сцене появился граф де Фаверж. При его приближении все замолчали.
  “ Продолжайте, молитесь. О чем вы говорили?
  - Эти господа спорят со мной, - ответил аббат.
  -По поводу чего?
  - О Священном Писании, господин граф.
  Бувар тут же заявил, что они, как геологи, имеют право обсуждать религию.
  “ Будьте осторожны, ” сказал граф. “ Вам известна фраза, мой дорогой сэр: ‘Немного науки уводит нас от нее, много возвращает нас к ней’? И тоном одновременно надменным и отеческим: “Поверь мне, ты вернешься к этому! ты вернешься к этому!”
  “ Возможно, и так. Но что мы должны были подумать о книге, в которой утверждается, что свет был создан раньше солнца? как будто солнце не было единственной причиной света!”
  “Вы забываете о свете, который мы называем бореальным”, - сказал священнослужитель.
  Бувар, не отвечая на этот вопрос, решительно отрицал, что с одной стороны мог быть свет, а с другой - тьма, что вечер и утро могли существовать, когда не было звезд, или что животные появились внезапно, а не образовались в результате кристаллизации.
  Поскольку дорожки были слишком узкими, жестикулируя, они наступали на цветочные бордюры. Ланглуа зашелся в приступе кашля.
  Капитан воскликнул: “Вы революционеры!”
  Гирбал: “Мир! мир!”
  Священник: “Какой материализм!”
  Фуро: “Давайте лучше займемся нашей ризой!”
  “ Нет! дай мне сказать! А Бувар, распаляясь все больше, продолжал утверждать, что человек произошел от обезьяны!
  Все присутствующие в вестибюле посмотрели друг на друга с большим изумлением, словно желая убедиться, что они не обезьяны.
  Бувар продолжал: “Сравнивая плод женщины, сучки, птицы, лягушки ... “
  -Хватит!-крикнуля.
  “Что касается меня, то я иду дальше!” - воскликнул Пекюше. “Человек произошел от рыб!”
  Раздался взрыв смеха. Но без того, чтобы меня потревожили:
  “ Теллиамед — арабская книга ... “
  - Пойдемте, джентльмены, проведем наше собрание.
  И они вошли в ризницу.
  Два товарища не нанесли аббату Жефруа такого урона, какого они ожидали; поэтому Пекюше обнаружил в нем “печать иезуитизма”. Однако его ”северный свет" вызвал у них беспокойство. Они искали это в руководстве Орбиньи.
  “Это гипотеза, объясняющая, почему растительные окаменелости Баффинового залива напоминают экваториальные растения. Мы предполагаем, что на месте солнца находится огромный светящийся источник тепла, который теперь исчез и от которого Северное сияние, возможно, является лишь остатком ”.
  Тогда у них возникло сомнение относительно того, что исходит от человека, и в своем замешательстве они подумали о Вокорбее.
  Он не выполнил своих угроз. Как и прежде, он каждое утро проходил перед их решеткой, ударяя тростью по aвсем прутьям одну за другой.
  Бувар наблюдал за ним и, остановив его, сказал, что хочет поделиться с ним любопытным пунктом антропологии.
  - Вы верите, что человеческая раса произошла от рыб?
  “Что за чушь!”
  — Скорее, от обезьян, не так ли?
  - Напрямую это невозможно!“
  На кого они могли положиться? Ведь на самом деле доктор не был католиком!
  Они продолжили свои исследования, но без энтузиазма, поскольку им надоели эоцен и миоцен, гора Юрильо, остров Джулия, сибирские мамонты и окаменелости, которые все авторы неизменно сравнивали с “медалями, являющимися подлинными свидетельствами”, причем настолько, что однажды Бувар швырнул свой рюкзак на землю, заявив, что дальше не пойдет.
  “Геология слишком несовершенна. Некоторые части Европы практически неизвестны. Что касается остального, то вместе с основанием океанов мы всегда будем пребывать в состоянии невежества по этому вопросу”.
  Наконец, Пекюше произнес слово “минеральное царство”:
  “Я не верю в это минеральное царство, поскольку органические вещества принимали участие в образовании кремня, мела и, возможно, золота. Разве алмаз не был древесным углем, а уголь - коллекцией овощей? и, нагревая его до, я не знаю, скольких градусов, мы получаем древесные опилки, так что все проходит, все портится и все преображается. Творение осуществляется волнообразно, aи мимолетно. Гораздо лучше занять себя чем-нибудь другим”.
  Он растянулся на спине и заснул, а Пекюше, опустив голову и обхватив одно колено руками, предался собственным размышлениям.
  По краю пологой тропинки тянулся бордюр из мха, над которым нависали ясени, чьи тонкие верхушки трепетали; дягиль, мята и лаванда источали теплые, острые ароматы. Атмосфера была дремотной, и Пекюше в каком-то оцепенении грезил о бесчисленных существах, разбросанных вокруг него, — о жужжащих насекомых, скрытых под травой источниках, соке растений, птицах в их гнездах, ветре, облаках - обо всей Природе, не стремящейся раскрыть свои тайны, очарованной своей мощью, потерянной в своем величии.
  - Я хочу пить! - сказал Бувар, просыпаясь.
  “ Я тоже. Я был бы рад чего-нибудь выпить.
  “Это просто”, - ответил проходивший мимо мужчина в рубашке без пиджака и с доской на плече. И они узнали того бродягу, которому Бувар как-то раз угостил бокалом вина. Он казался лет на десять моложе, его волосы были щегольски завиты, усы тщательно навощены, а фигура держалась вполне по-парижски. Пройдя около сотни шагов, он открыл ворота фермерского двора, прислонил доску к стене и провел их в большую кухню.
  “Mélie! ты здесь, Мели?”
  Появилась молодая девушка. По его слову она налила себе немного ликера и вернулась к столу, чтобы обслужить джентльменов.
  Ее головные повязки пшеничного цвета ниспадали поверх чепца из серого полотна. Ее поношенное платье из плохой материи ниспадало по всему телу без единой складочки, а благодаря прямому носу и голубым глазам в ней было что-то изысканное, деревенское и простодушное.
  “ Она милая, а? ” спросил столяр, когда она приносила им стаканы. “ Вы могли бы принять ее за леди, переодетую крестьянкой, и все же способную выполнять черную работу! Бедное сердечко, приди! Когда я разбогатею, я женюсь на тебе!”
  - Вы всегда говорите глупости, месье Горжу, - ответила она мягким голосом с легким тягучим акцентом.
  Мальчик-конюх зашел за овсом из старого сундука и позволил крышке упасть так неловко, что вверх полетели щепки.
  Горджу выступил с речью против неуклюжести всех “этих деревенских парней”, затем, опустившись на колени перед предметом мебели, попытался поставить его на место. Пекюше, предлагая ему помощь, нарисовал под пылью лица известных личностей.
  Это был сундук эпохи Возрождения с закрученной бахромой внизу, виноградными ветками в углу и маленькими колоннами, разделяющими его фасад на пять частей. В центре можно было увидеть Венеру-Анадиомену, стоящую на раковине, затем Геркулеса и Омфалу, Самсона и Далилу, Цирцею и ее свиней, дочерей Лота, напивающих своего отца; и все это в состоянии полного разложения, сундук изъеден червями, и даже его правая панель отсутствует.
  Горжу взял свечу, чтобы Пекюше лучше рассмотрел левую, на которой были изображены Адам и Ева в нежной позе под деревом в Раю.
  Бувар тоже восхитился сундуком.
  “Если ты оставишь его себе, они отдадут тебе его дешево”.
  Они колебались, думая о необходимом ремонте.
  Горджу мог бы заняться ими, поскольку изготовление шкафов было отраслью его ремесла.
  “ Пойдем. Пошли.
  И он потащил Пекюше во фруктовый сад, где госпожа Кастийон, хозяйка, расстилала белье.
  Мели, вымыв руки, взяла с подоконника свою кружевную рамку, уселась при ярком дневном свете и принялась за работу.
  Дверная притолока окружала ее, как картинная рама. Катушки распутались под ее пальцами со звуком, похожим на щелканье кастаньет. Ее профиль оставался изогнутым.
  Бувар задавал ей вопросы о ее семье, из какой части страны она приехала и какую зарплату она получала.
  Она была родом из Уистрехема, родственников у нее не было, и зарабатывала она семнадцать шиллингов в месяц; короче говоря, она так понравилась ему, что он захотел взять ее к себе в услужение, чтобы помогать старой Жермене.
  Пекюше вернулся вместе с хозяйкой фермы, и, пока они торговались, Бувар очень тихо спросил Горжу, согласится ли девушка стать их служанкой.
  “Господи, да”.
  - Однако, - сказал Бувар, - я должен посоветоваться со своим другом.
  Сделка только что была заключена, цена, установленная за сундук, составляла тридцать пять франков. Они должны были договориться о ремонте.
  Едва они вышли во двор , как Бувар заговорил о своих намерениях относительно Мели.
  Пекюше остановился (чтобы лучше подумать), открыл табакерку, взял щепотку и, смахнув табак с носа, сказал:
  “ Действительно, это хорошая идея. Боже мой! да! почему бы и нет? Кроме того, ты хозяин.
  Через десять минут Горджу показался на краю канавы и спросил их: “Когда вы хотите, чтобы я принес вам сундук?”
  -Завтра.
  - А что касается другого вопроса, вы оба приняли решение?
  “Все в порядке”, - ответил Пекюше.
  OceanofPDF.com
  Глава IV.
   Археологические исследования.
  Содержание
  Через шесть месяцев они стали археологами, и их дом был похож на музей.
  В вестибюле стояла старая деревянная балка. Лестница была завалена геологическими образцами, а по земле вдоль всего коридора была натянута огромная цепь. Они сняли с петель дверь между двумя комнатами, в которых не спали, и заблокировали наружную дверь второй, чтобы превратить обе в одну квартиру.
  Как только вы переступали порог, вы соприкасались с каменным желобом (галло-римский саркофаг); затем ваше внимание привлекли металлические изделия. Прикрепленная к противоположной стене грелка смотрела сверху вниз на два андирона и плиту для очага, изображавшую монаха, ласкающего пастушку. На досках повсюду виднелись факелы, замки, засовы и гайки шурупов. Пол был невидим под фрагментами красной плитки. На столе в центре были выставлены редчайшие раритеты: раковина от колпака Кошуаз, две глиняные урны, медали илитр из опалинового стекла. Мягкое кресло имело на спинке треугольник, отделанный гипюром. Справа на перегородке красовался фрагмент кольчуги, а с другой стороны острые шипы поддерживали в горизонтальном положении уникальный образец алебарды.
  Во второй комнате, куда вели две ступеньки вниз, хранились старые книги, которые они привезли с собой из Парижа, и те, которые по прибытии они нашли в типографии. Створки складных дверей здесь были убраны. Они называли это библиотекой.
  Задняя сторона двери была полностью покрыта генеалогическим древом семьи Круахмар. На панели с обратной стороны пастелью изображена дама в платье эпохи Людовика XV, дополняющем портрет отца Бувара. Корпус бокала был украшен сомбреро из черного фетра и чудовищной галошей, наполненной листьями - остатками гнезда.
  Два кокосовых ореха (которые принадлежали Пекюше с юных лет) стояли по бокам от фаянсового бочонка, на котором верхом сидел крестьянин. Рядом, в соломенной корзинке, лежала маленькая монетка, подобранная уткой.
  Перед книжным шкафом стоял комод в виде ракушки, отделанный плюшем. На его крышке был изображен кот с мышью во рту — окаменение из Св. Allyre; рабочая шкатулка, тоже из ракушек, и на этой шкатулке в графине с бренди лежала груша "Бон Кретьен".
  Но самой прекрасной вещью была статуя святого Петра в проеме окна. Его правая рука, затянутая в перчатку яблочно-зеленого цвета, сжимала ключ от Рая. Его риза, украшеннаяd с флер-де-люс, была лазурно-голубой, а тиара - очень желтой, заостренной, как пагода. У него были дряблые щеки, большие круглые глаза, разинутый рот и кривой нос в форме трубы. Над ним висел балдахин из старого ковра, на котором можно было различить двух Купидонов в окружении роз, а у его ног, подобно колонне, возвышался масленник с надписью белыми буквами на шоколадной основе: “Казнен в присутствии Его Королевского Высочества герцога Ангулемского в Нороне 3 октября 1847 года”.
  Пекюше, лежа в постели, видел все эти предметы подряд и иногда заходил даже в комнату Бувара, чтобы расширить перспективу.
  Одно место оставалось пустым, прямо напротив герба, предназначенного для сундука эпохи Возрождения. Он не был закончен; Горджу все еще работал над ним, соединяя панели в пекарне, выравнивая их или откручивая.
  В одиннадцать часов он завтракал, после этого болтал с Мели и часто больше не появлялся до конца дня.
  Чтобы иметь мебель хорошего стиля, Бувар и Пекюше отправились рыскать по стране. То, что они привезли обратно, было неподходящим, но они наткнулись на кучу любопытных вещей. Их первой страстью был вкус к добродетели; затем пришла любовь к Средневековью.
  Для начала они посетили соборы; и высокие нефы, отражающиеся в купелях со святой водой, стеклянные украшения, сверкающие, как драпировки из драгоценных камней, гробницы в нишах часовен, тусклый свет крипт - все, даже прохлада стен, вызывало у них дрожь радости, религиозное волнение.
  Вскоре они научились различать эпохи и, презирая ризничих, говорили: “Ха! романская апсида!” “Это двенадцатый век!” “Здесь мы снова возвращаемся к яркому!”
  Они пытались интерпретировать скульптурные символы на капителях, такие как два грифона Мариньи, клюющие цветущее дерево; Пекюше прочел сатиру в "певцах с гротескными челюстями", которыми завершается лепнина в Фьюжроле; а что касается жизнерадостности человека, украшающего одну из колонн в Эрувиле, то, по словам Бувара, это было доказательством любви наших предков к грубым шуткам.
  Они закончили тем, что не потерпели ни малейшего признака упадка. Все было упадком, и они осуждали вандализм и громко критиковали бадиджон.
  Но стиль памятника не всегда согласуется с его предполагаемой датой. Полукруглая арка тринадцатого века до сих пор господствует в Провансе. Ожив, возможно, очень древний; и авторы спорят относительно предшествования романского стиля готике. Это отсутствие определенности разочаровало их.
  После церквей они изучили крепости — Домфронт и Фалез. Они полюбовались под воротами пазами опускной решетки и, добравшись до верха, сначала увидели всю местность вокруг, затем крыши домов в городе, пересекающиеся улицы, повозки на площади, женщин в прачечной. Стена спускалась перпендикулярно до самого частокола; и они побледнели, подумав, что там были люди, подвешенные к лестницам. Они бы отважились спуститься в подземные ходы , но Бувар обнаружил препятствие в своем желудке, а Пекюше - в своем ужасе перед гадюками.
  Они хотели познакомиться со старыми поместьями - Керси, Булли, Фонтенэ, Лемармион, Аргонж. Иногда за кучей навоза на углу некоторых фермерских построек виднелась башня времен Карловингов. Кухня, украшенная каменными скамьями, навевала на них мечты о феодальных застольях. Другие имели угрожающе свирепый вид: их три ограждения все еще были видны, бойницы под лестницей и высокие башенки с заостренными сторонами. Затем они подошли к квартире, в которой окно эпохи Валуа, украшенное резьбой, напоминающей слоновую кость, пропускало солнечные лучи, которые нагревали зерна рапса, устилавшие пол. Аббатства использовались как амбары. Надписи на надгробиях были стерты. Посреди полей сохранился фронтон, сверху донизу увитый плющом, который трепетал на ветру.
  Множество вещей возбуждали в их груди страстное желание обладать ими — жестяной горшочек, пряжка из клейстера, набивной ситец с крупными цветами. Нехватка денег сдерживала их.
  По счастливой случайности они раскопали в Баллеруа, в доме жестянщика, окно в стиле готической церкви, и оно было достаточно большим, чтобы закрывать правую сторону створки рядом с креслом до второго стекла. Вдали виднелся шпиль Шавиньоля, производя великолепный эффект. Из нижней части буфета Горджу изготовил подставку для подоконника в готическом стиле, поскольку потакал их хобби. Это было настолько очевидно, что они пожалели о памятниках, о которых вообще ничего не известно, — таких, как вилла-резиденция епископов Сиза.
  “В Байе, ” говорит г-н де Комон, “ должно быть, был театр”. Они безуспешно искали его на сайте.
  В деревне Монтрэси был луг, знаменитый количеством медалей, которые случайно были найдены там раньше. Они рассчитывали собрать в этом месте хороший урожай. Смотритель отказался впустить их.
  Им повезло не больше в том, что между цистерной в Фалезе и Канским предместьем существовала связь. Утки, которых туда посадили, снова появились в Воселле, крякая: “Кан, кан, кан” — откуда и пошло название города!
  Ни один шаг, ни одна жертва не были для них слишком велики.
  В гостинице Мениль-Виллеман в 1816 году г-ну Галерону подали завтрак на сумму в четыре су. Там они ели то же самое и с удивлением обнаружили, что все изменилось!
  Кто был основателем аббатства Святой Анны? Существует ли какая-либо связь между Марином Онфруа, который в двенадцатом веке ввез новый сорт картофеля, и Онфруа, губернатором Гастингса в период завоевания? Как им было раздобыть "Астусьюз Питонисс", комедию в стихах некоего Дютрезора, поставленную в Байе и только что ставшую чрезвычайно редкой? При Людовике XIV Эрамберт Дюпати, или Дюпастис Эрамберт, сочинил произведение, которое никогда не появлялось, полное анекдотов об Аржантане: вопрос заключался в том, как восстановить эти анекдоты. Что стало с автографом мемуаров мадам Дюбуа де ла Пьер, с которым Луи Даспре, викарий Сен-Мартена, консультировался при подготовке неопубликованной истории Эгля? Так много проблем, так много любопытных моментов, которые нужно прояснить.
  Но незначительный след часто наводит на след бесценного открытия.
  Соответственно, они надели блузы, чтобы не настораживать людей, и под видомлоточников появлялись в домах, где выражали желание скупить старые газеты. Они получили их грудами. Среди них были школьные тетради, счета, устаревшие газеты — ничего ценного.
  Наконец Бувар и Пекюше обратились к Ларсонеру.
  Он был поглощен изучением кельтики и, кратко отвечая на их вопросы, задавал их другим.
  Заметили ли они во время своих обходов какие-либо следы поклонения собакам, подобные тем, что были замечены в Монтаржи, или какие-либо особые обстоятельства, связанные с кострами в ночь Святого Иоанна, браками, народными поговорками и т.д.? Он даже умолял их собрать для него несколько кремневых топоров, которые тогда назывались кельтами, которые друиды использовали в своих преступных холокостах.
  Они раздобыли дюжину из них через Горджу, отправили ему самую маленькую из них и остальными обогатили музей. Там они с восторгом гуляли, сами подметали это место и рассказывали об этом всем своим знакомым.
  Однажды днем мадам Борден и месье Мареско пришли посмотреть на это.
  Бувар приветствовал их и начал демонстрацию на крыльце.
  Балка была не чем иным, как старой фалезской виселицей, по словам столяра, который ее продал и который получил эту информацию от своего деда.
  Большая цепь в коридоре вела из подземных камер крепости Тортеваль. По мнению нотариуса, это напоминало пограничные цепи перед въездными дворами усадебных домов. Буварбыл убежден, что в прежние времена им пользовались для связывания пленников. Он открыл дверь в первую комнату.
  - Для чего все эти плитки? - воскликнула мадам Борден.
  “ Чтобы растопить печи. Но давайте будем немного регулярнее, если вы не возражаете. Это гробница, обнаруженная на постоялом дворе, где ее использовали как кормушку для лошадей.
  После этого Бувар взял две урны, наполненные веществом, состоявшим из человеческого праха, и поднес пузырьки к глазам, чтобы показать, как римляне проливали в них слезы.
  - Но в вашем доме можно увидеть только унылые вещи!
  Действительно, это была довольно серьезная тема для дамы. Затем он достал из шкатулки несколько медных монет и серебряный динарий.
  Мадам Борден спросила нотариуса, какую сумму это могло бы стоить в настоящее время.
  Кольчуга, которую он рассматривал, выскользнула у него из пальцев; некоторые звенья порвались.
  Бувар подавил раздражение. У него даже хватило вежливости отстегнуть алебарду и, наклонившись вперед, подняв руки и топнув каблуками, он продемонстрировал, как подрезает сухожилия лошади, наносит удар, словно штыком, и побеждает врага.
  Вдова про себя назвала его грубым человеком.
  Она пришла в восторг от комода из ракушек.
  Кошка Св Allyre очень удивлен ее словам, груша в графине не совсем так; потом, когда она подошла к каминной полке: “ха! вот шляпа, которую нужно было бы починить!”
  Три дырки, следы от пуль, пробивали его края.
  Это был головной убор главаря разбойников при директории Давида де ла Базука, пойманного на месте преступления государственной измены и немедленно казненного.
  “ Тем лучше! Они поступили правильно, - сказала мадам Борден.
  Мареско презрительно улыбнулся, разглядывая разные предметы. Он не понимал, что эта галоша была знаком чулочника, как и назначение глиняного бочонка — обычного бочонка для сидра, - и, честно говоря, "Святой Петр" вызывал сожаление своей физиономией пьяницы.
  Мадам Борден сделала следующее замечание:
  - И все же это, должно быть, дорого вам обошлось?
  “ О! не слишком, не слишком.
  Слейтер отдал его ему за пятнадцать франков.
  После этого она из соображений приличия придралась к неброскому платью дамы в напудренном парике.
  “ В чем же вред, - возразил Бувар, - когда человек обладает чем-то прекрасным? И добавил, понизив голос: “Уверен, так же, как и вы сами”.
  (Нотариус повернулся к ним спиной и принялся изучать ветви семьи Круахмар.)
  Она ничего не ответила, но начала играть своей длинной золотой цепочкой. Ее грудь обрисовала черную тафту корсажа, и, слегка опустив ресницы, она опустила подбородок, как голубка, готовящаяся к прыжку; затем с простодушным видом спросила:
  -Как зовут эту леди? - спросил я.
  - Неизвестно; вы знаете, она была одной из любовниц регента; того, кто так много проказничал.“
  — Я вам верю; воспоминания того времени ...
  И нотариус, не дав ей времени закончить фразу, выразил сожаление по поводу этого примера принца, увлеченного своими страстями.
  “Но вы все такие!”
  Два джентльмена запротестовали, а затем последовал диалог о женщинах и любви. Мареско заявил, что существует много счастливых союзов; иногда даже, сами того не подозревая, мы имеем рядом с собой то, что нам нужно для нашего счастья.
  Намек был прямым. Щеки вдовы покраснели, но почти в следующее мгновение она взяла себя в руки:
  - Мы вышли из возраста безрассудства, не так ли, мсье Бувар?
  “Ha! ha! Со своей стороны, я этого не признаю”.
  И он предложил ей руку, чтобы отвести в соседнюю комнату.
  “ Будь осторожен со ступеньками. Хорошо? Теперь посмотри на церковное окно.
  Они нарисовали на его поверхности алый плащ и крылья двух ангелов. Все остальное терялось под проводами, которые удерживали в равновесии многочисленные осколки стекла. День клонился к закату, тени удлинялись; мадам Борден стала серьезной.
  Бувар удалился и вскоре появился снова, закутанный в шерстяной халат, затем опустился на колени перед скамьей подсудимых, расставив локти и закрыв лицо руками; солнечный свет падал на его лысину; он сознавал это, потому что сказал:
  “Разве я не похож на средневекового монаха?”
  Затем он склонил набок лоб с заплывшими глазами и попытался придать своему лицу мистическое выражение t. В коридоре послышался торжественный голос Пекюше:
  “ Не бойся. Это я. И он вошел, на голове у него был шлем — железный котелок с заостренными наушниками.
  Бувар не покинул скамью подсудимых. Двое других остались стоять. Минута прошла в изумленных взглядах.
  Мадам Борден показалась Пекюше довольно холодной. Однако он хотел знать, все ли им показали.
  “ Мне так кажется. ” И, указывая на стену: “ А! прошу нас извинить; есть одна вещь, которую мы можем восстановить через минуту.
  После этого вдова и Мареско удалились. Двум друзьям пришла в голову идея подделать конкурс. Они отправились в гонку друг за другом; один давал другому старт. Пекюше выиграл шлем.
  Бувар поздравил его с этим и получил похвалу от своего друга по поводу обертки.
  Мели перевязала его шнурами на манер платья. Они по очереди принимали посетителей.
  Их навестили Гирбаль, Фуро и капитан Эрто, а затем и люди низшего звена — Ланглуа, Бельжамб, их земледельцы и даже служанки их соседей; и каждый раз они повторяли одни и те же объяснения, показывали место, где должен находиться сундук, изображали скромность и просили прощения за препятствие.
  Пекюше в эти дни носил шапочку зуава, которая была у него раньше в Париже, считая, что она больше гармонирует с художественной средой. В определенный момент он надевал шлем на голову и натягивал его на затылок, чтобы освободить лицо. Бувар не забыл движения с алебардой; наконец, одним взглядом они спрашивали друг друга, достоин ли посетитель изображения “средневекового монаха”.
  Какой трепет охватил их, когда экипаж г-на де Фавержа остановился у садовой калитки! Ему оставалось сказать им всего несколько слов. Это было поводом для его визита:
  Юрель, его доверенное лицо, сообщил ему, что, разыскивая повсюду документы, они скупили старые бумаги на ферме Обри.
  Это было абсолютной правдой.
  Разве они не обнаружили несколько писем барона де Гонневаля, бывшего адъютанта герцога Ангулемского, который останавливался в Обри? Он пожелал получить эту переписку по семейным обстоятельствам.
  В доме у них этого не было, но в их распоряжении было кое-что, что могло бы заинтересовать его, если бы он был так любезен последовать за ними в библиотеку.
  Никогда прежде в коридоре не скрипели такие начищенные сапоги. Они стукнулись о саркофаг. Он даже чуть не разбил несколько плиток, передвинул кресло, спустился на две ступеньки; и когда они добрались до второй комнаты, его показали под балдахином, перед "Святым Петром", масленницей, изготовленной в Нороне.
  Бувар и Пекюше подумали, что дата могла бы когда-нибудь пригодиться. Из вежливости аристократ осмотрел их музей. Он постоянно повторял: “Очаровательно! очень мило!”, все время слегка постукивая по губам рукояткой своего хлыста; и сказал, что, со своей стороны, он благодарит их за то, что они спасли эти остатки средневековья, эпохи религиозной веры и рыцарской преданности. Он любил прогресс и, подобно им, отдался бы этим интересным занятиям, но политика, Генеральный совет, сельское хозяйство - настоящий вихрь - унесли его прочь от них.
  - Однако после вас остались бы лишь обрывки, потому что скоро вы соберете все диковинки отдела.
  “Без тщеславия, мы думаем так”, - сказал Пекюше.
  Однако кое-что все же можно было обнаружить в Шавиньоле; например, рядом с кладбищенской стеной в переулке с незапамятных времен находился сосуд со святой водой, зарытый в траву.
  Они были довольны информацией, затем обменялись многозначительными взглядами — “Стоит ли беспокоиться?” — но граф уже открывал дверь.
  Мели, стоявшая позади, резко бросилась бежать.
  Выходя из дома во двор, он заметил Горджу, который курил трубку, скрестив руки на груди.
  “ Вы нанимаете этого парня? Я бы не стал доверять ему во время беспорядков.
  И г-н де Фаверж легко вскочил в свое тильбюри.
  Почему их служанка, казалось, боялась его?
  Они расспросили ее, и она сказала им, что работала на его ферме. Это была та самая маленькая девочка, которая разливала напитки для комбайнеров, когда они приехали туда два года назад. Они взяли еен в качестве прислуги в шато и уволили из-за ложных сообщений.
  Что касается Горджу, то как они могли придраться к нему? Он был очень удобен и проявлял к ним предельное внимание.
  На следующий день, на рассвете, они отправились на кладбище. Бувар ощупал тростью указанное место. Они услышали шорох чего-то твердого. Они нарвали немного крапивы и обнаружили каменную чашу, купель для крещения, из которой прорастали растения. Однако не принято хоронить купели для крещения вне церквей.
  Пекюше набросал его, Бувар написал описание, и они отправили то и другое Ларсонеру. Его ответ последовал незамедлительно.
  “Победа, мои дорогие соратники! Несомненно, это чаша друидов!”
  Однако пусть они будут осторожны в этом вопросе. Топор вызывал сомнения, и он указал на ряд работ, с которыми следовало ознакомиться, как ради себя, так и ради них самих.
  В постскриптуме Ларсонер признался, что ему очень хотелось взглянуть на эту чашу, и такая возможность представится ему через несколько дней, когда он отправится в путешествие из Бретани.
  Затем Бувар и Пекюше погрузились в кельтскую археологию.
  Согласно этой науке, древние галлы, наши предки, обожали Кирка и Крона, Тараниса Эсуса, Нелалемнию, Небо и Землю, Ветер, Воды и, прежде всего, великого Тевтата, который является Сатурном язычников; ибо Сатурн, когда он правил Финикией, женился на нимфе по имени Анобрет, от которой у него родился ребенок по имени Джед. И Анобрет обладаеттеми же чертами, что и Сара; Джед был принесен в жертву (или близок к этому), как Исаак; следовательно, Сатурн - это Авраам; отсюда следует сделать вывод, что религия галлов имела те же принципы, что и у евреев.
  Их общество было очень хорошо организовано. К первому классу лиц среди них относились народ, знать и король; ко второму - юристы; а к третьему, высшему, относились, согласно Тайлепье, “различные виды философов”, то есть друиды или Сарониды, которые сами делились на юбажей, бардов и вейтов.
  Одна часть из них пророчествовала, другая пела, в то время как третья преподавала ботанику, медицину, историю и литературу, короче говоря, все искусства своего времени.
  Пифагор и Платон были их учениками. Грекам они преподавали метафизику, персам - колдовство, этрускам - аруспицизм, а римлянам - выплавку меди и торговлю окороками.
  Но от этого народа, правившего древним миром, остались только камни, либо изолированные, либо собранные группами по три, либо сложенные вместе так, что напоминают грубую камеру, либо образующие ограждения.
  Бувар и Пекюше, преисполненные энтузиазма, последовательно изучали камень на Почтовой ферме в Усси, Сопряженный камень в Квесте, Стоячий камень близ Эгля и другие.
  Все эти блоки, одинаково незначительные, быстро наскучили им; и однажды, когда они только что увидели менгир в Пассэ и собирались возвращаться оттуда, их проводник завел их в буковый лес, который был загроможден гранитными глыбами, похожими на пьедесталы или чудовищных черепах. Самый примечательный из них - выдолбленный, как таз. Одна из егосторон поднимается, а на дальнем конце два канала спускаются к земле; должно быть, это было для того, чтобы текла кровь — в этом невозможно сомневаться! Такие вещи не создаются случайно.
  Корни деревьев переплетались с этими грубыми пьедесталами. Вдалеке поднимались столбы тумана, похожие на огромные призраки. Было легко представить себе под листьями жрецов в золотых тиарах и белых одеждах и их человеческие жертвы со связанными за спиной руками, а сбоку от чаши - друидессу, наблюдающую за красным потоком, в то время как вокруг нее толпа вопила под аккомпанемент кимвалов и труб, сделанных из рогов дикого быка.
  Они немедленно приступили к осуществлению своего плана. И однажды ночью, при свете луны, они направились по дороге к кладбищу, крадучись, как воры, в тени домов. Ставни были заперты, и во всех домах царила тишина; ни одна собака не лаяла.
  Горджу сопровождал их. Они принялись за работу. Все, что было слышно, - это стук камней о лопату, когда она копалась в земле.
  Соседство с мертвыми было им неприятно. Церковные часы пробили с дребезжащим звуком, и розетки на их барабане были похожи на глаз, наблюдающий за святотатством. Наконец они унесли миску.
  На следующее утро они пришли на кладбище, чтобы посмотреть на следы операции.
  Аббат, вышедший подышать свежим воздухом у своей двери, попросил их оказать ему честь посещением и, пригласив их в свою столовую, как-то странно посмотрел на них.
  Посреди буфета, между тарелками, стояла супница, украшенная желтыми букетами.
  Пекюше похвалил его, не зная, что сказать.
  “ Это старинный Руан, ” ответил кюре, “ семейная реликвия. Им дорожат любители, особенно мсье Мареско. Что касается его самого, то, слава Богу, он не питал любви к диковинкам; и поскольку они, казалось, ничего не понимали, он заявил, что сам видел, как они крали купель для крещения.
  Оба археолога были совершенно сбиты с толку. Предмет, о котором идет речь, фактически не использовался.
  Неважно! они должны вернуть это.
  Без сомнения! Но, по крайней мере, пусть им разрешат нанять художника, чтобы тот нарисовал это.
  - Да будет так, джентльмены.
  - Между нами, не так ли? - спросил Бувар. - Под печатью признания.
  Священнослужитель, улыбаясь, успокоил их жестом.
  Они боялись не его, а скорее Ларсоньера. Когда он проезжал через Шавиньоль, его тянуло к чаше, и его болтовня могла дойти до ушей правительства. Из осторожности они прятали его в пекарне, потом в беседке, в сундуке, в шкафу. Горджу устал таскать его с собой.
  Обладание таким редким предметом мебели еще больше сблизило их с кельтскими традициями Нормандии.
  Его источники были египетскими. Сиз, расположенный в департаменте Орн, иногда пишется как Саис, как и город в Дельте. Галлы клялись быком - идея, заимствованная у быка Аписа. Латинское название Беллокастес, котороеносил народ Байе, происходит от Бели Каса, жилища, святилища Белуса — Белуса и Осириса, одного и того же божества!
  “Нет ничего, ” говорит Мангу де ла Лонд, “ что противоречило бы идее о существовании друидических памятников близ Байе”. “Эта страна, - добавляет г-н Руссель, - похожа на страну, в которой египтяне построили храм Юпитера Амона”.
  Итак, тогда был храм, в котором хранились богатства. Они есть во всех кельтских памятниках.
  “В 1715 году, - рассказывает дом Мартин, - некий сьер Херибель эксгумировал в окрестностях Байе несколько глиняных ваз, полных костей, и пришел к выводу (в соответствии с традицией и авторитетными источниками, которые исчезли), что этим местом, некрополем, была гора Фавн, на которой похоронен Золотой телец”.
  Во-первых, где находится гора Фавн? Авторы не указывают на нее. Местные жители ничего о ней не знают. Необходимо было посвятить себя раскопкам, и с этой целью они направили петицию префекту, на которую не получили ответа.
  Может быть, гора Фавн исчезла и была не холмом, а курганом?
  Некоторые из них содержат скелеты, которые соответствуют положению плода в утробе матери. Это означало, что для них гробница была как бы вторым зачатием, готовящим их к другой жизни. Следовательно, курган символизирует женский орган, точно так же, как поднятый камень - мужской орган.
  На самом деле там, где находят менгиры, сохранилось непристойное вероучение. Посмотрите, что происходило в Геранде, в Чичебуше, в Круасике, в Ливаро. В прежние времена башни, пирамиды, восковые свечи,e границы дорог и даже деревья имели фаллическое значение. Бувар и Пекюше собирали плетеные деревья для экипажей, ножки кресел, засовы для погребов, аптекарские пестики. Когда люди приходили навестить их, они спрашивали: “На что, по-вашему, это похоже?” - а затем делились секретом. И если бы кто-нибудь издал восклицание, они бы с жалостью пожали плечами.
  Однажды вечером, когда они мечтали о догмах друидов, к ним осторожно прокрался аббат.
  Они сразу же показали музей, начав с церковной витрины; но им не терпелось добраться до нового отделения - фаллоса. Священнослужитель остановил их, сочтя выставку неприличной. Он пришел потребовать обратно свою купель для крещения.
  Бувар и Пекюше просили дать им еще две недели - время, необходимое для того, чтобы отлить его в форму.
  - Чем скорее, тем лучше, - сказал аббат.
  Затем он поболтал на общие темы.
  Пекюше, который на минуту вышел из комнаты, вернувшись, сунул ему в руку "наполеон".
  Священник сделал движение назад.
  “ О! для твоих бедных!
  И, покраснев, месье Жефруа спрятал золотую монету в карман своей сутаны.
  Вернуть чашу, чашу для жертвоприношений! Никогда, пока они живы! Они даже стремились выучить иврит, который является родным языком кельтского, если только первый язык действительно не произошел от него! И они планировали поездку в Бретань, начав с Ренна, где у них была назначена встреча с Ларсоном, с целью изучения урны, упомянутой в Мемориалах Кельтской академии, в которой, по-видимому, находился прахf королевы Артимезии, когда мэр бесцеремонно вошел в шляпе, как неотесанный человек, каким он и был.
  “Все это никуда не годится, мои дорогие! Вы должны отказаться от этого!”
  - Что, скажите на милость?
  “ Негодяи! Я прекрасно знаю, что вы это скрываете!
  Кто-то предал их.
  Они ответили, что у них есть разрешение кюре сохранить его.
  - Скоро мы это увидим!
  Фуро ушел. Через час он вернулся.
  Они были упрямы.
  Во-первых, этот бассейн со святой водой был никому не нужен, поскольку на самом деле это был вовсе не бассейн со святой водой. Они могли бы доказать это огромным количеством научных аргументов. Затем они предложили признать в своем завещании, что он принадлежит приходу. Они даже предложили его купить.
  “И, кроме того, это моя собственность”, - утверждал Пекюше.
  Двадцать франков, принятые месье Жефруа, служили доказательством договора, и если он заставит их предстать перед мировым судьей, тем хуже: он даст ложную присягу!
  Во время этих споров он снова много раз видел супницу, и в его душе зародилось желание, жажда обладать этим куском фаянса. Если кюре был готов отдать ему чашу, он восстанавливал ее, в противном случае - нет.
  От усталости или боязни скандала месье Жефруа отдал его. Он был помещен в их коллекцию недалеко от кап Кошуаз. Чаша украшала церковную паперть, и они утешали себя вe утрате ее мыслью о том, что жители Шавиньоля не знали о ее ценности.
  Но супница внушила им вкус к фаянсу - новому предмету для изучения и путешествий по стране.
  Это был период, когда люди с хорошим положением присматривались к старинным руанским блюдам. Нотариус обладал несколькими из них и благодаря этому приобрел, так сказать, артистическую репутацию, которая наносила ущерб его профессии, но которую он компенсировал серьезной стороной своего характера.
  Когда он узнал, что супница досталась Бувару и Пекюше, он пришел предложить им обмен.
  Пекюше на это не согласился бы.
  - Давайте больше не будем об этом! - и Мареско продолжил изучать их коллекцию керамики.
  Все экземпляры, развешанные вдоль стены, были голубыми на грязно-белом фоне, а некоторые изображали свой рог изобилия в зеленых или красноватых тонах. Там были приборы для бритья, тарелки и блюдца - предметы, которые человек давно искал и которые всегда хранил в тайниках сюртука, поближе к сердцу.
  Мареско похвалил их, а затем заговорил о других видах фаянса - испано-арабском, голландском, английском и итальянском, поразив их своей эрудицией:
  - Могу я еще раз взглянуть на вашу супницу?
  Он заставил его зазвенеть, постучав по нему пальцами, затем посмотрел на две буквы "С", нарисованные на крышке.
  - Знак Руана! - воскликнул Пекюше.
  “Хо! хо! Руан, собственно говоря, не имел бы никакой марки. Когда Мутье был неизвестен, весь французский фаянс происходил из Невера. Так и с Руn сегодня. Кроме того, в Эль-бьюфе этому в совершенстве подражают”.
  “Это невозможно!”
  “Майолика искусно имитируется. Ваш экземпляр не представляет никакой ценности, а что касается меня, то я собирался совершить откровенную глупость.
  Когда нотариус ушел, Пекюше опустился в кресло в состоянии нервной прострации.
  - Нам не следовало возвращать чашу, - сказал Бувар, - но вы слишком волнуетесь и всегда теряете голову.
  - Да, я действительно теряю голову. - И Пекюше, схватив супницу, швырнул ее на некоторое расстояние от себя в саркофаг.
  Бувар, овладев собой, собрал осколки один за другим, и некоторое время спустя ему пришла в голову такая мысль: “Мареско, возможно, из ревности выставлял нас дураками!”
  -Какимобразом?
  “Ничто не докажет мне, что супница была ненастоящей! Тогда как другие образцы, которыми он притворялся, что восхищается, возможно, являются подделкой.
  Итак, день закончился с неуверенностью и сожалениями.
  Это не было причиной для отказа от их тура в Бретань.
  Они даже намеревались взять с собой Горджу, чтобы тот помог им в раскопках.
  В течение некоторого времени он ночевал в доме, чтобы быстрее закончить починку сундука.
  Перспектива перемены места раздражала его, и когда они заговорили о менгирах и курганах, которые они рассчитывали увидеть: “Я знаю менгиры получше, - сказал он им. - В Алжире, на юге, недалеко от истоков Бу-Мурсуга, вы встретите их в большом количестве”. Затем он описал гробницу, которая случайно оказалась открытой прямо перед ним и в которой находился скелет, сидящий на корточках, как обезьяна, обхватив обеими руками ноги.
  Ларсонер, когда ему сообщили об этом обстоятельстве, не поверил ни единому слову.
  Бувар взвесил ситуацию и снова задал вопрос.
  Как случилось, что памятники галлов бесформенны, тогда как те же самые галлы были цивилизованными во времена Юлия Цезаря? Без сомнения, их можно было проследить до более древнего народа.
  Такая гипотеза, по мнению Ларсонера, свидетельствовала об отсутствии патриотизма.
  Неважно; ничто не указывает на то, что эти памятники - работа галлов. “Покажите нам текст!”
  Академик был недоволен и ничего не ответил; и они были очень рады этому, так сильно им наскучили друиды.
  Если они не знали, к какому выводу прийти относительно фаянса и кельтизма, то это потому, что они не знали истории, особенно истории Франции.
  Работа Анкетиля была в их библиотеке, но серия “королей-бездельников” их очень мало позабавила. Подлость дворцовых мэров не вызвала у них негодования, и они отказались от Анкетиля, пораженные неуместностью его рассуждений.
  Затем они спросили Дюмушеля: “Какова лучшая история Франции?”
  Дюмушель оформил подписку от их имени на распространяемую библиотеку и переслал им работу Огюстена Тьерри вместе с двумя томами М. де Женуда.
  Согласно Генуде, королевская власть, религия и национальные собрания — вот "принципы” французской нации, которые восходят к Меровингам. Карловинги отпали от них. Капетинги, находясь в согласии с народом, прилагали усилия, чтобы поддержать их. Абсолютная власть была установлена при Людовике XIII, чтобы победить протестантизм, последнее усилие феодализма; и 89 год - это возвращение к конституции наших предков.
  Пекюше восхищался его идеями. Они вызвали жалость Бувара, поскольку он первым прочитал Огюстена Тьерри: “Какую чушь вы несете со своим французским народом, видя, что Франции не существовало! ни национальных собраний! и карловинги вообще ничего не узурпировали! и короли не освободили коммуны! Прочтите сами”.
  Пекюше уступил перед доказательствами и превзошел его в научной строгости. Он считал бы себя обесчещенным, если бы сказал “Карл Великий”, а не “Карл Великий”, “Хлодвиг” вместо “Клодовиг”.
  Тем не менее Генуд соблазнил его, посчитав разумным объединить оба конца французской истории, чтобы средний период превратился в мусор; и, чтобы успокоить свои умы по этому поводу, они занялись коллекцией Бюше и Ру.
  Но напыщенность предисловия, этой смеси социализма и католицизма, вызвала у них отвращение, а чрезмерное нагромождение деталей помешало им ухватить суть в целом.
  Они обратились к г-ну Тьеру.
  Это было летом 1845 года, в саду под беседкой. Пекюше, положив ноги на маленький стульчик, читал вслух своим певучим голосом, не чувствуя усталости, останавливаясь, чтобы погрузить пальцы в табакерку. Бувар слушал, держа трубку во рту, широко расставив ноги и расстегнув верхнюю часть брюк.
  Старики говорили с ними о 93-м, и воспоминания, которые были почти личными, оживили прозаические описания автора. В то время большие дороги были запружены солдатами, распевавшими “Марсельезу”. На порогах домов сидели женщины, шившие холст для палаток. Иногда набегала волна людей в красных шапочках, наклонивших вперед пику, на конце которой виднелась обесцвеченная голова со свисающими волосами. Высокая трибуна Конвента смотрела вниз на облако пыли, среди которого дикие лица выкрикивали крики “Смерть!”. Любой, кто проходил в полдень рядом с бассейном Тюильри, мог слышать каждый удар гильотины, как будто там резали овец.
  И ветерок шевелил виноградные листья беседки; время от времени покачивался спелый ячмень; пел черный дрозд. И, оглядываясь по сторонам, они наслаждались этой спокойной сценой.
  Как жаль, что они с самого начала не смогли понять друг друга! Ибо, если бы роялисты размышляли подобно патриотам, если бы двор проявил больше откровенности, а его противники - меньше жестокости, многих бедствий не произошло бы.
  Силой болтовни таким образом они приводили себя в состояние возбуждения. Бувар, будучи либерально настроенным человеком с чувствительной натурой, был конституционалистом, a жирондистом, термидорианцем; Пекюше, обладавший желчным темпераментом и любивший власть, объявил себя санкюлотоми даже робеспьером. Он одобрял осуждение короля, самые жестокие указы, поклонение Высшему Существу. Бувар предпочитал поклонение Природе. Он бы с удовольствием приветствовал образ крупной женщины, изливающей из своих грудей своим обожателям не воду, а шамбертен.
  Чтобы иметь больше фактов в поддержку своих аргументов, они раздобыли другие работы: Монгайяра, Прюдомма, Галлуа, Лакретеля и др.; и противоречия этих книг ни в коей мере не смущали их. Каждый брал от них то, что могло бы оправдать дело, которое он отстаивал.
  Таким образом, Бувар не сомневался, что Дантон согласился на сто тысяч экю за выдвижение предложений, которые уничтожили бы Республику, в то время как, по мнению Пекюше, Верньо запросил бы шесть тысяч франков в месяц.
  “ Никогда! Объясни мне лучше, почему сестра Робеспьера получала пенсию от Людовика XVIII.
  “ Вовсе нет! Письмо было от Бонапарта. И, раз уж вы так к этому относитесь, кто тот человек, который за несколько месяцев до смерти Эгалити провел с ним секретное совещание? Я бы хотел, чтобы они вернули в Мемуары Ла Кампан забытые абзацы. Смерть дофина представляется мне двусмысленной. При взрыве порохового погреба в Гренеле погибло две тысячи человек. Причина неизвестна, нам говорят: ”что за чушь!" Пекюше был недалек от понимания этого и возлагал вину за каждое преступление на маневры аристократов, золото и иностранцев.
  По мнению Бувара, не могло быть никаких разногласий относительно употребления слов “Вознесись на небеса, сын Людовика Святого” по отношению к эпизоду с верденскими девственницами или по поводу кюлотов, обтянутых человеческой кожей. Он принял списки Прадомма, ровно миллион жертв.
  Но Луара, красная от крови от Сомюра до Нанта на протяжении восемнадцати лье, заставила его задуматься. Пекюше в той же степени сомневался, и они начали не доверять историкам.
  Для одних Революция - сатанинское событие; другие объявляют ее возвышенным исключением. Побежденные с каждой стороны, естественно, играют роль мучеников.
  Тьерри демонстрирует, ссылаясь на варваров, что глупо проводить расследование относительно того, был ли такой принц хорошим или плохим. Почему бы не последовать этому методу при изучении более поздних эпох? Но история должна отомстить за мораль: мы благодарны Тациту за то, что он ранил Тиберия. В конце концов, были ли у королевы любовники; намеревался ли Дюмурье, начиная с Вальми, предать ее; были ли в Прериале зарождены Горы или партия жирондистов, а в Термидоре - якобинцы или Равнина; какое это имеет значение для развития Революции, причины которой можно было далеко искать, а результаты неисчислимы?
  Следовательно, все должно было свершиться само собой, стать тем, чем оно было; но предположим, что бегство короля прошло беспрепятственно, Робеспьер сбежал или Бонапарт был убит — шансы, которые зависели от того, что трактирщик окажется менее щепетильным, дверь останется открытой или часовой заснет, — и прогресс мира пошел бы в другом направлении.
  У них больше не было единого хорошо сбалансированного представления о людях и событиях того периода. Чтобы составить беспристрастное суждение о нем, необходимо было бы прочитать все исторические хроники, все мемуары, все газеты и все рукописные издания, поскольку из-за малейшего упущения могла возникнуть ошибка, которая могла привести к другим без ограничений.
  Они отказались от этой темы. Но к ним пришел вкус к истории, потребность в правде ради нее самой.
  Может быть, легче найти это в более древние эпохи? Авторы, будучи далеки от событий, должны говорить о них бесстрастно. И они начали хороший Роллин.
  “Что за чушь!” - воскликнул Бувар после первой главы.
  — Подождите немного, - сказал Пекюше, роясь в дальнем углу их библиотеки, где грудой лежали книги последнего владельца, старого юриста, образованного человека с литературной манией; и, убрав с их мест несколько романов и пьес, а также издание Монтескье и переводы Горация, он нашел то, что искал, - труд Бофора по римской истории.
  Тит Ливий приписывает основание Рима Ромулу; Саллюстий приписывает это троянцам под предводительством Энея. Согласно Фабию Пиктору, Кориолан умер в изгнании; благодаря хитростям Аттия Туллия, если мы можем верить Дионисию. Сенека утверждает, что Гораций Коклес вернулся с победой, а Дионисий - что он был ранен в ногу. И Ла Мот ле Вайер выражает аналогичные сомнения применительно к другим нациям.
  Нет единого мнения относительно древности халдеев, эпохи Гомера, существования Зороастра, двух ассирийских империй. Квинт Курций выдумал басни. Плутарх обвиняет Геродота во лжи. У нас было бы другое представление о Цезаре, если бы Верцингеторикс написал свои Комментарии.
  Древняя история малоизвестна из-за отсутствия документов. В современной истории их предостаточно; Бувар и Пекюше вернулись во Францию и положили начало Сисмонди.
  Смена стольких мужчин наполнила их желанием понять их более основательно, войти в их жизнь. Они хотели прочитать оригиналы — Григория Турского, Монстрелета, Коммина, всех тех, чьи имена были странными или приятными. Но события перепутались из-за незнания дат.
  К счастью, у них была работа Дюмушеля по мнемонике, двенадцатеричное письмо на досках с таким эпиграфом: “Поучать, забавляя”.
  Он объединил три системы Алливи, Париса и Фенайгла.
  Allevy преобразует числа во внешние объекты, причем число 1 выражается башней, 2 - птицей, 3 - верблюдом и так далее. Парис поражает воображение с помощью ребусов: кресло, украшенное гвоздиками, выдаст “Клоу, вис — Кловис“; и, подобно тому как звук жарки издает ”рик, рик", побелка в плите напоминает “Чилперик”. Фенайгл делит вселенную на дома, в которых есть комнаты, каждая из четырех стен с девятью панелями, и на каждой панели изображена эмблема. Фарос на горе скажет название “Фар-а-монд” в системе Париса; и, согласно указаниям Элви, поместив над зеркалом, которое означает 4, птицу 2, и обруч 0, мы получим 420, дату восшествия на престол этого принца.
  Для большей ясности они взяли за мнемотехническую основу свой собственный дом, свое местожительство, связав с каждой его частью отдельный факт; и двор, сад, окраина, вся местность больше не имели для них никакого значения, кроме как как объекты, облегчающие запоминание. Границы полей определяли определенные эпохи; яблони были генеалогическими побегами, кусты - битвами; все стало символическим. Они искали количество отсутствующих вещей на своих стенах, в конце концов увидели их, но потеряли представление о том, какие даты они изображали.
  Кроме того, даты не всегда являются подлинными. Из руководства для колледжей они узнали, что рождение Иисуса следует переносить на пять лет назад, чем обычно назначается дата; что у греков было три способа подсчета Олимпиад, а у латинян - восемь способов отсчета начала года. Так много возможностей для ошибок, помимо тех, которые вытекают из зодиаков, из эпох и из разных календарей!
  И от небрежного отношения к датам они перешли к пренебрежению фактами.
  Что важно, так это философия истории!
  Бувар не смог закончить знаменитую речь Боссюэ.
  “Орел из Мо - актер фарса! Он забывает Китай, Индию и Америку, но старается дать нам понять, что Феодосий был ‘радостью вселенной’, что Авраам ‘относился к царям как к равным себе’ и что философия греков перешла к евреям. Его озабоченность евреями провоцирует меня.”
  Пекюше разделял это мнение и хотел заставить его прочесть Вико.
  - Зачем же признавать, - возразил Бувар, - что басни более правдивы, чем утверждения историков?
  Пекюше пытался объяснить мифы и заблудился в Новой науке.
  - Неужели вы будете отрицать замысел Провидения?
  “Я этого не знаю!” - сказал Бувар. И они решили обратиться к Дюмушелю.
  Профессор признался, что теперь он запутался в предмете истории.
  “Это меняется каждый день. Существуют разногласия относительно римских королей и путешествий Пифагора. Сомнения были брошены на Велисария, Вильгельма Телля и даже на Сида, который благодаря последним открытиям стал обычным грабителем. Желательно, чтобы больше не было сделано никаких открытий, и Институту следовало бы даже установить своего рода канон, предписывающий, во что необходимо верить!”
  В постскриптуме он прислал им несколько правил критики, взятых из курса лекций Дауну:
  “Приводить в качестве доказательства свидетельства множества людей - плохой метод доказательства; их нет рядом, чтобы ответить.
  - Отвергать невозможное. Павсанию показали камень, проглоченный Сатурном.
  “Архитектура может лгать: например, арка Форума, в которой Тит назван первым завоевателем Иерусалима, который был завоеван до него Помпеем.
  “Медали иногда обманывают. При Карле IX. деньги чеканились из монет Генриха II.
  “Примите во внимание мастерство фальсификаторов и заинтересованность апологетов и клеветников.”
  Немногие историки работали в соответствии с этими правилами, но все они руководствовались одной особой целью, одной религией, одной нацией, одной партией, одной системой, чтобы обуздывать королей, давать советы народу или подавать моральные примеры.
  Остальные, которые делают вид, что просто рассказывают, ничем не лучше; ибо всего рассказать невозможно — необходимо сделать какой-то отбор. Но при выборе документов верх возьмет какое-то особое пристрастие, и, поскольку оно варьируется в зависимости от условий, в которых автор рассматривает вопрос, история никогда не будет зафиксирована.
  “Это печально”, - было их размышлением. Однако можно взять тему, исчерпать источники информации, касающиеся ее, провести их тщательный анализ, а затем свести это к повествованию, которое было бы, так сказать, изложением фактов, отражающих всю правду.
  - Вы хотите, чтобы мы попытались сочинить историю?
  “ Я не прошу ничего лучшего. Но о чем?
  - А что, если мы напишем “Жизнь герцога Ангулемского”?
  - Но он был идиотом! - возразил Бувар.
  “ Какое это имеет значение? Личности низшего сорта иногда обладают огромным влиянием, и он, возможно, контролировал механизм общественных дел.
  Книги снабдили бы их сведениями, и г-н де Фаверж, без сомнения, получил бы их сам или мог раздобыть у какого-нибудь знакомого пожилого джентльмена.
  Они обдумали этот проект, обсудили его и в конце концов решили провести две недели в муниципальной библиотеке Кана, проводя там исследования.
  Библиотекарь предоставил в их распоряжение несколько справочников по общей истории и несколько брошюр с цветным литографированным портретом, изображающим в три четверти роста монсеньора герцога Ангулемского.
  Синяя ткань его мундира исчезала под эполетами, звездами и большой красной лентой ордена Почетного легиона; очень высокий воротник окружал его длинную шею; его грушевидную голову обрамляли завитки волос, редкие бакенбарды и густые ресницы; а очень крупный нос и толстые губы придавали его лицу выражение банального добродушия.
  Сделав пометки, они составили программу:
  “Рождение и детство, но немного интересные. Один из его наставников - аббат Гене, враг Вольтера. В Турине его заставляют отливать пушки; и он изучает кампании Карла VIII. Также его назначают, несмотря на молодость, полковником полка благородной гвардии.
  “1797. — Его женитьба.
  “1814. — Англичане овладевают Бордо. Он подбегает к ним сзади и показывает свою персону жителям. Описание личности принца.
  “1815 год. — Бонапарт удивляет его. Он немедленно обращается к королю Испании; и Тулон, если бы не Массена, был бы сдан Англии.
  “Операции на Юге. Его избивают, но отпускают под обещание вернуть бриллианты короны, унесенные на полном скаку королем, его дядей.
  По истечении Ста дней он возвращается со своими родителями и живет в мире. Проходит несколько лет.
  “Война с Испанией. Как только Генрих IV пересекает Пиренеи, победы повсюду следуют за великимотцом Генриха IV. Он едет по Трокадеро, достигает Геркулесовых столбов, сокрушает группировки, обнимает Фердинанда и возвращается.
  “Триумфальные арки; цветы, преподносимые молодыми девушками; обеды в префектуре; ‘Те Деум’ в соборах. Парижане на пике опьянения. Город устраивает для него банкет. В театре поют песни, содержащие намеки на героя.
  Энтузиазм спадает, ибо в 1827 году бал, организованный по подписке, провалился.
  Поскольку он верховный адмирал Франции, он инспектирует флот, который собирается отправиться в Алжир.
  Июль 1830 г. — Мармон сообщает ему о положении дел. Затем он приходит в такую ярость, что ранит себя в руку шпагой генерала. Король поручает ему командование всеми войсками.
  - Он встречает линейные отряды в Булонском лесу и не может сказать им ни слова.
  Из Сен-Клу он летит к Севрскому мосту. Холодность войск. Это его не потрясает. Королевская семья покидает Трианон. Он садится у подножия дуба, разворачивает карту, медитирует, снова садится на лошадь, проезжает перед Сен-Сиром и посылает студентам слова надежды.
  В Рамбуйе телохранители прощаются с ним. Он садится в самолет и на протяжении всего перехода чувствует себя плохо. Конец его карьеры.
  “Здесь следует отметить важность, которой обладают мосты. Сначала он напрасно подставляет себя под удар на мосту Инн; он захватывает мост Сен-Эспри и мост Лауриоль; в Лионе оба моста оказываются для него роковыми, и его состояние погибает перед Севрским мостом.
  “Перечислите его добродетели. Излишне восхвалять его мужество, с которым он проводил дальновидную политику. Ибо он предлагал каждому солдату по шестьдесят франков за то, чтобы тот дезертировал от императора, а в Испании пытался подкупить конституционалистов наличными деньгами.
  Его сдержанность была настолько велика, что он согласился на брак, заключенный между его отцом и королевой Этрурии, на формирование нового кабинета министров после принятия Указов, на отречение в пользу Шамбора — на все, о чем его просили.
  Однако ему не хватало твердости. При Анже он распустил пехоту Национальной гвардии, которая, ревнуя к кавалерии, с помощью хитрости преуспела в формировании своего эскорта, так что его высочество оказался втиснутым в строй ценой того, что ему сдавили колени. Но он осудил кавалерию, причину беспорядков, и простил пехоту — поистине Соломоново решение.
  Его благочестие проявилось в многочисленных молитвах, а его милосердие - в помиловании генерала Дебеля, который поднял против него оружие.
  “Интимные подробности; характеристики принца:
  “В детстве в замке Борегар он вместе со своим братом с удовольствием углублял водную гладь, которую можно увидеть до сих пор. Однажды он посетил казармы егерей, заказал бокал вина и выпил за здоровье короля.
  “Во время ходьбы, чтобы отмечать шаг, он постоянно повторял про себя: "Раз, два — один, два — один, два!"
  Сохранились некоторые из его высказываний: —
  Депутации из Бордо:
  “Что меня утешает в том, что я не в Бордо, так это то, что я нахожусь среди вас".
  “Протестантам Нисмеса:
  - “Я добрый католик, но никогда не забуду, что мой выдающийся предок был протестантом".
  “Ученикам Сен-Сира, когда все было потеряно:
  “Верно, друзья мои! Новости хорошие! Это правильно — все правильно!"
  “После отречения Карла X.:
  - Раз я им не нужен, пусть сами разбираются.
  “А в 1814 году, на каждом шагу, в самой маленькой деревне:
  “Больше никакой войны; больше никакой воинской повинности; больше никаких объединенных прав".
  “Его стиль был так же хорош, как и его высказывания. Его прокламации превзошли все.
  Первая, о графе Артуа, начиналась так:
  “Французы, прибыл брат вашего короля!"
  “Что касается принца:
  ‘Я иду. Я сын ваших королей. Вы французы!"
  “Приказ дня, датированный Байонной:
  “Солдаты, я иду!"
  “Другой, в разгар недовольства:
  “Продолжайте с энергией, подобающей французскому солдату, вести борьбу, которую вы начали. Франция ожидает этого от вас".
  “Наконец, в Рамбуйе:
  “Король заключил соглашение с правительством, созданным в Париже, и все заставляет нас полагать, что это соглашение вот-вот будет заключено".
  “”Все заставляет нас верить" было великолепно."
  “ Одно меня огорчает, - сказал Бувар, - что здесь нет ни слова о его любовных похождениях! И они сделали пометку на полях: “В поисках любовниц принца”.
  В тот момент, когда они собирались уходить, библиотекарь, спохватившись, показал им еще один портрет герцога Ангулемского.
  На этой он предстал в образе кирасирского полковника верхом на скакуне, глаза у него были еще меньше, рот открыт, волосы распущены.
  Как им было совместить два портрета? Были ли у него прямые волосы или, скорее, подстриженные — если только он не зашел так далеко в притворстве, что завил их?
  Серьезный вопрос, с точки зрения Пекюше, поскольку способ ношения волос указывает на темперамент, а темперамент - на личность.
  Бувар считал, что мы ничего не знаем о человеке, пока не осведомлены о его страстях; и чтобы прояснить эти два момента, они явились в замок Фаверж. Графа там не было; это задерживало их работу. Они вернулись домой раздосадованные.
  Дверь в дом была распахнута настежь; на кухне никого не было. Они поднялись наверх, и кого же они должны были увидеть посреди комнаты Бувара, как не мадам Борден, озиравшуюся направо и налево!
  - Извините, - сказала она с натянутым смехом, - я целый час искала вашего повара, который мне нужен для варенья.
  Они нашли ее в дровяном сарае на стуле, крепко спящей. Они встряхнули ее. Она открыла глаза.
  “Что случилось на этот раз? Ты всегда пристаешь ко мне со своими вопросами!”
  Было ясно , что мадам Борден кое -что подкинула ей в их отсутствие.
  Жермена вышла из оцепенения и пожаловалась на несварение желудка.
  “Я остаюсь, чтобы заботиться о вас”, - сказала вдова.
  Затем они заметили во дворе большую шляпу, полы которой развевались. Это была мадам Кастийон, владелица соседней фермы. Она звала: “Горджу! Горджу!”
  А с чердака громко раздался голос их маленькой служанки:
  - Его там нет! - воскликнул я.
  Через пять минут она спустилась вниз с раскрасневшимися щеками и взволнованным видом. Бувар и Пекюше сделали ей выговор за медлительность. Она безропотно расстегнула им гетры.
  Затем они пошли взглянуть на сундук. Пекарня была завалена его обломками; резьба была повреждена, листья сломаны.
  При этом зрелище, перед лицом новой катастрофы Бувару пришлось сдержать слезы, а Пекюше охватила нервная дрожь.
  Горджу, появившийся почти сразу же, объяснил, в чем дело. Он как раз выставил сундук наружу, чтобы покрыть его лаком, когда бродячая корова сбила его с ног.
  - Чья корова? - спросил Пекюше.
  - Я не знаю.
  “ А! ты оставил дверь открытой, как и некоторое время назад. Это твоя вина.
  Во всяком случае, они больше не хотели иметь с ним ничего общего. Он слишком долго забавлялся с ними, и они больше не хотели ни его, ни его работы.
  “ Эти джентльмены ошибались. Ущерб был не так уж велик. Все было бы улажено в течениеe трех недель”. И Горджу проводил их на кухню, где было видно, как Жермена потащилась за ужином.
  Они заметили на столе бутылку кальвадоса, опорожненную на три четверти.
  - Вами, без сомнения, - сказал Пекюше Горжу.
  “ Мной! никогда!
  Бувар отреагировал на его протест замечанием:
  - Ты единственный мужчина в доме.
  “ Ну, а как насчет женщин? - спросил рабочий, подмигнув в сторону.
  Жермена догнала его:
  - Тебе лучше сказать, что это был я!
  - Конечно, это были вы.
  - А может быть, это я разбил пресс?
  Горджу танцевал вокруг.
  - Разве ты не видишь, что она пьяна?
  Затем они яростно поругались друг с другом: он с бледным лицом и резкими манерами, она побагровела от ярости, вырывая пучки седых волос из-под хлопчатобумажной шапочки. Мадам Борден встала на сторону Жермены, а Мели - на сторону Горжу.
  Старуха взорвалась:
  “ Разве это не мерзость, что вы двое проводите дни вместе в роще, не говоря уже о ночах? — этакий парижанин, пожирающий честных женщин, который приходит в дом нашего хозяина, чтобы подшутить над ними!”
  Бувар широко раскрыл глаза.
  - Какие фокусы?
  - Говорю тебе, он делает из тебя дурака!
  “Никто не сможет сделать из меня дурака!” - воскликнул Пекюше и, возмущенный ее дерзостью, выведенный из себя нанесенным ему унижением, отпустил ееэр, велев ей идти собирать вещи. Бувар не стал возражать против этого решения, и они вышли, оставив Жермен рыдать над своим несчастьем, в то время как г-жа Борден пыталась ее утешить.
  В течение вечера, когда они немного успокоились, они перебирали эти происшествия, спрашивали себя, кто выпил кальвадос, как разбился сундук, чего хотела мадам Кастийон, когда звонила Горжу, и не обесчестил ли он Мели.
  “Мы не в состоянии сказать, - сказал Бувар, - что происходит в нашем собственном доме, и заявляем, что знаем все о волосах и любовных похождениях герцога Ангулемского”.
  Пекюше добавил: “Сколько существует вопросов в других отношениях, важных и еще более сложных!”
  Отсюда они пришли к выводу, что внешние факты - это еще не все. Необходимо дополнить их средствами психологии. Без воображения история неполноценна.
  “Давайте пошлем за какими-нибудь историческими романами!”
  OceanofPDF.com
  Глава V.
   Романтика и драма.
  Содержание
  Они впервые прочитали Вальтера Скотта.
  Это было похоже на неожиданность открытия нового мира.
  Люди прошлого, которые были для них всего лишь призраками или именами, стали живыми существами, королями, принцами, волшебниками, лакеями, егерями, монахами, цыганами, купцами и солдатами, которые размышляют, сражаются, путешествуют, торгуют, едят и пьют, поют и молятся в оружейных залах замков, на почерневших скамьях гостиниц, на извилистых улицах городов, под покатыми крышами ларьков, в крытых галереях монастырей. Художественно оформленные пейзажи служили фоном для повествований, подобно театральным декорациям. Вы провожаете глазами всадника, скачущего по берегу; вы вдыхаете свежесть ветра среди вереска; луна освещает озеро, по которому скользит лодка; солнце блестит на нагрудниках; дождь падает на покрытые листвой хижины. Не имея никаких знаний о моделях, они сочли эти снимки реалистичными, и иллюзия была полной.
  И так прошла зима.
  Позавтракав, они устраивались в маленькой комнате, по одному с каждой стороны камина, и, повернувшись друг к другу с книгой в руках, начинали молча читать. Когда день подходил к концу, они выходили прогуляться по дороге, затем, перекусив на скорую руку, возвращались к чтению далеко за полночь. Чтобы защититься от света лампы, Бувар надел синие очки, в то время как Пекюше надвинул козырек фуражки на лоб.
  Жермена не ушла, и Горджу время от времени приходил покопаться в саду, потому что они уступили из-за безразличия, забыв о материальных благах.
  Вслед за Вальтером Скоттом Александр Дюма отвлек их на манер волшебного фонаря. Его персонажи, подвижные, как обезьяны, сильные, как быки, веселые, как зяблики, появляются на сцене и резко разговаривают, прыгают с крыш на тротуар, получают ужасные раны, от которых оправляются, считаются мертвыми, и все же появляются снова. Под досками есть люки, противоядия, маскировка; и все это запутывается, торопится вперед и в конце концов распутывается без минуты на размышление. Любовь соблюдает приличия, фанатизм веселит, а массовые убийства вызывают улыбку.
  Этим двум господам было трудно угодить, и они не могли терпеть вздорность Велисарая, глупости Нумы Помпилия из Марчанжи и виконта д'Арлинкура. Колорит Фредерика Сулье (как и у книголюба Жакоба) показался им недостаточным, и месье Вильмен шокировал их, показав на странице 85 своего "Ласкариса" испанца, курящего трубку - длинную арабскую трубку — в середине пятнадцатого века.
  Пекюше обратился к Всемирной биографиии взялся пересмотреть Дюма с точки зрения науки.
  Автор в "Двух дианах" допускает ошибку в отношении дат. Свадьба дофина Франциска состоялась 15 октября 1548 года, а не 20 мая 1549 года. Откуда он знает (см. Историю герцога Савойского), что Екатерина Медичи после смерти своего мужа хотела возобновить войну? Маловероятно, что герцог Анжуйский был коронован ночью в церкви, эпизод, который украшает Богоматерь Монсоро. Королева Марго особенно изобилует ошибками. Герцог Неверский не отсутствовал. Он высказал свое мнение на совете перед праздником Святого Варфоломея, и Генрих Наваррский не последовал за процессией четыре дня спустя. Генрих III. не вернулся из Польши так быстро. Кроме того, сколько хлипких приспособлений! Чудо с боярышником, балкон Карла IX, отравленный бокал Жанны д'Альбре — Пекюше больше не доверял Дюма.
  Он даже потерял всякое уважение к Вальтеру Скотту из-за оплошностей его Квентина Дурварда. Убийство архиепископа Льежского ожидается на пятнадцать лет. Женой Робера де Ламарка была Жанна д'Аршель, а не Хамелин де Крой. Он был убит не солдатом, а Максимилианом; и лицо Темерера, когда нашли его труп, не выражало никакой угрозы, поскольку волки наполовину сожрали его.
  Тем не менее Бувар продолжал работать с Вальтером Скоттом, но в конце концов устал от повторенияодних и тех же эффектов. Героиня обычно живет в деревне со своим отцом, а любовник, разграбленный наследник, восстанавливается в своих правах и одерживает победу над соперниками. Всегда есть нищенствующий философ, угрюмый аристократ, непорочные юные девушки, шутливые слуги и бесконечные диалоги, глупое ханжество и полное отсутствие глубины.
  Из-за своей нелюбви к безделушкам Бувар занялся Жорж Санд.
  Он приходил в восторг от прекрасных прелюбодеянок и благородных любовников, хотел бы быть Жаком, Симоном, Лелио и жить в Венеции. Он вздыхал, не понимая, что с ним происходит, и чувствовал, что изменился.
  Пекюше, который занимался исторической литературой, изучал пьесы. Он проглотил два фарамонта, три Кловиса, четырех Шарлеманей, несколько Филиппов Августов, толпу Жанн д'Арк, множество маркиз де Помпадур и несколько заговорщиков Селламаре.
  Почти все они казались еще глупее романов. Ибо для сцены существует традиционная история, которую ничто не может разрушить. Людовик XI. не преминет преклонить колени перед маленькими фигурками в своей шляпе - Генрихом IV. будет постоянно весела, Мария Стюарт плаксива, Ришелье жесток; короче говоря, все персонажи кажутся взятыми из одного блока, из любви к простоте и уважения к невежеству, так что драматург, отнюдь не возвышая, принижает и, вместо того чтобы наставлять, одурманивает.
  Поскольку Бувар хвалебно отзывался о Жорж Санд, Пекюше перешел к чтению Консуэло, Горация и Мопра, был очарован защитой автором угнетенных, социалистическим и республиканским аспектом ее произведений и содержащимися в них дискуссиями.
  Однако, по словам Бувара, эти элементы испортили сюжет, и он попросил в библиотеке книги о любви.
  Они читают вслух, друг за другом, "Новую Элоизу", Дельфину, Адольфа и Орику. Но зевки слушателя оказались заразительными, потому что книга выскользнула из рук читателя на пол.
  Они придрались к последним упомянутым работам за отсутствие ссылок на окружающую среду, период, костюмы различных персонажей. Темой является только сердце — ничего, кроме чувств! как будто в мире больше ничего не существовало.
  Затем они взялись за романы юмористического толка, такие как "Путешествие в чужую комнату" Ксавье де Местра и "Су ле Тильюль"Альфонса Карра. В книгах такого рода автор должен прерывать повествование, чтобы рассказать о своей собаке, своих тапочках или своей хозяйке.
  Стиль, столь свободный от формальности, сначала очаровал их, затем показался им глупым, поскольку автор стирает свою работу, одновременно отображая в ней свое личное окружение.
  Нуждаясь в драматическом элементе, они погрузились в приключенческие романы. Чем более запутанным, экстраординарным и невозможным был сюжет, тем больше он их интересовал. Они сделали все возможное, чтобы предвидеть развязку, были очень взволнованы этим и утомили себя детской игрой, недостойной серьезных умов.
  Творчество Бальзака поражало их, как Вавилон, и в то же время, как пылинки под микроскопом.
  В самых обыденных вещах проявляются новые аспекты. Они никогда не подозревали, что в современной жизни есть такие глубины.
  - Какой наблюдатель! - воскликнул Бувар.
  “Со своей стороны, я считаю его химеричным”, - заявил Пекюше в заключение. “Он верит в оккультные науки, в монархию, в ранг; ослеплен негодяями; зарабатывает для вас миллионы, как сантимов; и люди среднего класса с ним вовсе не люди среднего класса, а гиганты. Зачем раздувать то, что неважное, и тратить описание на глупости? Он написал один роман о химии, другой о банковском деле, третий о печатных машинах, точно так же, как некто Рикар создал "Извозчика", Водоноса и Продавца кокосовых орехов. Вскоре у нас появились бы книги о каждом ремесле и о каждой провинции; затем о каждом городе, о различных историях каждого дома и о каждом человеке — это была бы уже не литература, а статистика или этнография ”.
  По оценке Бувара, этот процесс не имел большого значения. Он хотел получить информацию — приобрести более глубокие знания о человеческой природе. Он снова перечитал Поля де Кока и пробежался глазами по Старым отшельникам Шоссе д'Антен.
  “Зачем терять время на такие нелепости?” сказал Пекюше.
  - Но они могут быть очень интересны как серия документов.
  “Убирайся со своими документами! Я хочу, чтобы что-нибудь подняло мне настроение и унесло прочь от страданий этого мира”.
  А Пекюше, жаждущий идеала, бессознательно привел Бувара к трагедии.
  Далекие времена, в которые происходит действие, интересы, которых оно касается, и высокое положение его ведущих персонажей произвели на них впечатление определенного величия.
  Однажды Бувар взял "Аталию"и так хорошо пересказал этот сон, что Пекюше захотел повторить его в свою очередь. С первой фразы его голос затерялся в каком-то жужжащем звуке. Он был монотонным и, хотя сильным, невнятным.
  Опытный Бувар посоветовал ему, чтобы передать мелодию с хорошей модуляцией, развернуть ее от самого низкого тона к самому высокому и вернуть обратно, используя восходящую и нисходящую гамму; и он сам проделывал это упражнение каждое утро в постели, согласно предписанию греков. Пекюше в упомянутое время работал точно так же: у каждого была закрыта дверь, и они продолжали реветь по отдельности.
  Чертами, которые им нравились в трагедии, были акцент, политические декларации и сентенции о порочности вещей.
  Они выучили наизусть самые знаменитые диалоги Расина и Вольтера и декламировали их в коридоре. Бувар, словно находясь во Французском театре, расхаживал с важным видом, положив руку на плечо Пекюше, время от времени останавливаясь; закатив глаза, он широко разводил руки и обвинял Судьбу. Он испускал прекрасные взрывы скорби от Филоктеты из Ла Арпа, приятный предсмертный хрип от Габриэль де Вержи, и, когда он играл Дионисия, тирана Сиракуз, то, как он изображал этого персонажа, смотрящего на своего сына и восклицающего: “Чудовище, достойное меня!”, было действительно ужасно. Пекюше забыл о своей роли в этом. Ему не хватало способностей, а не воли.
  Однажды, в Клеопатре Мармонтеля, ему показалось, что он может воспроизвести шипение аспида, точно так же, как это мог бы сделать автомат, изобретенный для этой цели Вокансоном. Неудачная попытка заставила их смеяться весь вечер. Трагедия упала в их глазах.
  Бувар был первым, кому это надоело, и, откровенно затронув тему, продемонстрировал, насколько она искусственна и хромает, насколько глупы ее эпизоды и абсурдны разоблачения, сделанные доверенным лицам.
  Затем они занялись комедией, которая является школой изящных искусств. Каждое предложение должно быть расставлено по местам, каждое слово должно быть подчеркнуто, и каждый слог должен быть взвешен. Пекюше не смог справиться с этим и совершенно застрял в Селимене. Более того, он считал влюбленных очень холодными, споры — скучными, а слуг - невыносимыми - Клитандр и Сганарель такими же нереальными, как Эгистей и Агамемнон.
  Оставалась серьезная комедия или трагедия повседневной жизни, где мы видим страдающих отцов семейств, слуг, спасающих своих хозяев, богачей, предлагающих другим свое состояние, невинных швей и подлых растлителей - разновидность, которая простирается от Дидро до Пиксерекура. Все эти пьесы, проповедующие добродетель, вызывали у них отвращение своей тривиальностью.
  Драма 1830 года очаровала их своим движением, своим колоритом, своей молодостью. Они почти не делали различий между Виктором Гюго, Дюма или Бушарди, и дикция их больше не должна была быть напыщенной или изящной, а лирической, экстравагантной.
  Однажды, когда Бувар пытался объяснить Пекюше актерскую игру Фредерика Леметра, мадам Борден внезапно появилась в зеленой шали, неся с собой томик Пиго-Лебрена, причем оба джентльмена были настолько вежливы, что время от времени одалживали ей романы.
  - Но продолжайте! - потому что она была там уже минуту и слушала их с удовольствием.
  Они надеялись, что она извинит их. Она настаивала.
  — Честное слово! — воскликнул Бувар. - Ничто не может помешать...
  Пекюше из-за застенчивости заметил, что не может действовать неподготовленным и без костюма.
  “Чтобы сделать это эффективно, нам нужно замаскироваться!”
  И Бувар огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было бы надеть, но нашел только греческую шапочку, которую схватил.
  Поскольку коридор был недостаточно большим, они спустились в гостиную. По стенам ползали пауки, а геологические образцы, устилавшие пол, выбелили своей пылью бархат кресел. На стул, на котором было меньше всего грязи, они постелили покрывало, чтобы мадам Борден могла сесть.
  Необходимо было подарить ей что-нибудь хорошее.
  Бувар был за Тур де Нил. Но Пекюше боялся тех частей, которые требовали слишком активных действий.
  “ Она предпочла бы какое-нибудь классическое произведение! Федра, например.
  “Да будет так”.
  Бувар изложил тему: “Это история королевы, у мужа которой есть сын от другой жены. Она безумно влюбилась в молодого человека. Мы на месте? Начинай!
  “Да, принц! из—за Тесея я изнемогаю, я сгораю - я люблю его!”
  И, обращаясь к Пекюше сбоку, он выразил восхищение его портвейном, его внешностью, “этой очаровательной головкой”; огорчился, что не встретил его с греческим флотом; с радостью заблудился бы вместе с ним в лабиринте.
  Кайма красной шапочки любовно наклонилась вперед, и его дрожащий голос и умоляющее лицо умоляли жестокого сжалиться над безнадежным пламенем.
  Пекюше, отвернувшись в сторону, тяжело вздохнул, чтобы подчеркнуть свое волнение.
  Мадам Борден, не двигаясь, держала глаза широко открытыми, как будто смотрела на снующих людей; Мели подслушивал за дверью; Горджу, без пиджака, смотрел на них в окно. Бувар бросился во вторую часть. Его игра выражала буйство чувств, раскаяние, отчаяние; и он бросился на воображаемый меч Пекюше с такой яростью, что, поскользнувшись на нескольких каменных образцах, чуть не рухнул на землю.
  “ Не обращай внимания! Потом появляется Тесей, и она отравляет себя.
  - Бедная женщина! - воскликнула мадам Борден.
  После этого они попросили ее выбрать что-нибудь для них.
  Она чувствовала себя сбитой с толку, делая выбор. Она видела только три пьесы: "Робер Дьявол" в "Кэпитал", "Молодая Мари" в Руане и еще одну в "Фалезе", которая была очень забавной и называлась "Винегретка".
  Наконец, Бувар предложил ей великую сцену с Тартюфом во втором акте.
  Пекюше счел желательным получить объяснение:
  — Вы , должно быть , знаете , что Тартюф ...
  Мадам Борден перебила его: “Мы знаем, что такое Тартюф”.
  Бувар пожелал иметь халат для определенного путешествия.
  - Я вижу только рясу монаха, - сказал Пекюше.
  -Неважно, принеси это сюда.
  Он вернулся с ним и экземпляром "Мольера".
  Начало было скромным, но в том месте, где Тартюф ласкает колени Эльмире, Пекюше перешел на тон жандарма:
  -Что там делает твоя рука?”
  Бувар немедленно ответил слащавым голосом:
  -Я щупаю твое платье; материал у него мускулистый.“
  И он вытаращил глаза, вытянул вперед рот, фыркнул с чрезвычайно похотливым видом и в конце концов даже обратился к мадам Борден.
  Его страстный взгляд смутил ее, и когда он остановился, смиренный и трепещущий, она почти искала, что сказать в ответ.
  Пекюше уткнулся в книгу: “Заявление весьма галантное.”
  “Ha! да, - воскликнула она, - он дерзкий льстец.
  “ Разве это не так? ” уверенно возразил Бувар. “Но вот другой, с более современным оттенкомtt
  “От яркого пламени твоих глаз мое зрение наполняется радостью. Спой мне какую-нибудь песню, подобную тем, что в былые годы Ты пела на вечере, и твои темные глаза наполнились слезами”.
  “Это на меня похоже”, - подумала она.
  “Пей и веселись! пусть вино льется рекой: Дай мне этот час, и все остальное пройдет!”
  “ Какой ты забавный! И она рассмеялась коротким смешком, от которого ее горло приподнялось и обнажились зубы.
  “ Ах! скажи, разве не сладко любить и видеть своего возлюбленного у своих ног?
  Он опустился на колени.
  - Тогдазаканчивай.
  “О! позволь мне уснуть и видеть сны на твоей груди, Моя красавица, донья Соль, любовь моя!"
  “Здесь слышны колокола, и их потревожил горец.”
  — К счастью, потому что, если бы не это... — И мадам Борден улыбнулась, не закончив фразу.
  Начинало темнеть. Она встала.
  Незадолго до этого прошел дождь, и тропинка через буковую рощу была недостаточно сухой, поэтому возвращаться через поля было удобнее. Бувар проводил ее в сад, чтобы открыть перед ней калитку.
  Сначала они шли мимо деревьев, подстриженных, как прялки, не произнося ни слова с обеих сторон. Он все еще был тронут своей речью, и в глубине души она чувствовала некое очарование, возникшее под влиянием литературы. Бывают случаи, когда искусство будоражит заурядные натуры; и миры могут быть раскрыты самыми неуклюжими интерпретаторами.
  Снова выглянуло солнце, заставив листья заблестеть и отбрасывая светящиеся пятна тут и там среди кустарников. Три воробья с тихим чириканьем запрыгали по стволу старой липы, упавшей на землю. Цветущий боярышник выставил напоказ свою розовую оболочку; сирень поникла, придавленная своей листвой.
  “ Ах! это полезно! - сказал Бувар, вдыхая воздух, пока он не наполнил его легкие.
  - Ты такой старательный.
  - Дело не в том, что у меня есть талант, но что касается огня, то я кое-чем им обладаю.
  — Сразу видно, — ответила она, делая паузу между словами, - что вы ... были влюблены ... в молодости.
  - Ты полагаешь, только в мои первые дни?
  Она остановилась. - Я ничего об этом не знаю.
  “ Что она имеет в виду? И Бувар почувствовал, как у него забилось сердце.
  Небольшая лужица посреди гравия вынудила их отойти в сторону, и они забрались на живую изгородь.
  Потом они поболтали о концерте.
  - Как называется твое последнее произведение?
  “Это взято из драмы Эрнани”.
  — Ха! - затем медленно, словно в монологе: - Должно быть, приятно, когда джентльмен говорит тебе такие вещи совершенно серьезно.
  - Я к вашим услугам, - ответил Бувар.
  -Ты?-спросиля
  -Да, я.
  “Что за шутка!”
  “Ни в малейшей степени на свете!”
  И, оглядевшись по сторонам, он обхватил ее сзади за талию и энергично поцеловал в затылок.
  Она сильно побледнела, как будто собиралась упасть в обморок, и оперлась одной рукой о дерево, затем открыла глаза и покачала головой.
  “Это в прошлом”.
  Он изумленно посмотрел на нее.
  Решетка была открыта, и она встала на пороге маленькой калитки.
  На противоположной стороне был водный канал. Она подобрала все складки своей нижней юбки и нерешительно остановилась на краю.
  - Вам нужна моя помощь?
  “Ненужный”.
  - Почему бы и нет?
  “Ha! ты слишком опасна! И когда она спрыгнула вниз, он увидел ее белый чулок.
  Бувар винил себя за то, что упустил такую возможность. Бах! ему следовало бы получить ее снова - и потом, не все женщины одинаковы. С некоторыми из них тыu должен быть прямолинеен, в то время как дерзость уничтожает тебя с другими. Короче говоря, он был доволен собой — и не поделился своими надеждами с Пекюше; это было вызвано опасением замечаний, которые могли бы быть высказаны, а вовсе не деликатностью.
  С тех пор они часто декламировали в присутствии Мели и Горджу, все время сожалея, что у них нет частного театра.
  Маленькая служанка была удивлена, ни капельки не понимая, удивляясь языку, очарованная чередованием стихов. Горджу аплодировал философским пассажам в трагедиях и всему, что нравилось людям в мелодрамах, так что, восхищенные его хорошим вкусом, они подумывали давать ему уроки, чтобы впоследствии сделать из него актера. Эта перспектива ослепила рабочего.
  Их выступления к этому времени стали предметом общих пересудов. Вокорбей говорил с ними об этом в лукавой манере. Большинство людей относились к их действиям с презрением.
  Они только еще больше гордились этим. Они провозгласили себя художниками. Пекюше носил усы, и Бувар подумал, что с его круглым лицом и лысиной он не смог бы придумать ничего лучше, чем придать себе прическу а-ля Беранже. Наконец, они решили написать пьесу.
  Предметом была трудность. Они искали ее, пока завтракали и пили кофе, незаменимый для мозга стимулятор, а затем два или три маленьких стаканчика. Затем они ложились вздремнуть в своих кроватях, после чего спускались во фруктовый сад и прогуливались там; и, наконец, они выходили из дома, чтобы найти вдохновение на свежем воздухе, и, прогулявшись бок о бок, возвращались совершенно измотанными.
  Иначе они заперлись бы вместе. Бувар подметал со стола, раскладывал перед собой бумагу, обмакивал перо и не отрывал глаз от потолка, в то время как Пекюше, вытянув ноги и опустив голову, погружался в раздумья в кресле.
  Иногда они испытывали дрожь и, так сказать, мимолетное дуновение идеи, но в тот самый момент, когда они хватались за нее, она исчезала.
  Но существуют методы для выявления тем. Вы выбираете название наугад, и из него вытекает факт. Вы разрабатываете пословицу; вы объединяете несколько приключений так, чтобы получилось только одно. Ни одно из этих приемов ни к чему не привело. Тщетно они просматривали сборники анекдотов, несколько томов знаменитых судебных процессов и кучу исторических трудов.
  И они мечтали выступать в Одеоне, их мысли были сосредоточены на театральных представлениях, и они вздыхали по Парижу.
  “Я родился, чтобы стать писателем, а не быть похороненным в деревне!” - сказал Бувар.
  - И я того же мнения, - подхватил Пекюше.
  Затем на их умы снизошло озарение. Если у них было так много проблем из-за этого, то причиной было их незнание правил.
  Они изучали их в Практике театраД'Обиньяка и в некоторых работах, не столь старомодных.
  В них обсуждаются важные вопросы: можно ли написать комедию стихами; не выходит ли трагедия за свои пределы, беряs сюжет из современной истории; должны ли герои быть добродетельными; какие типы злодеев она допускает; до какого предела в ней допустимы ужасы; что детали должны сводиться к одному концу; что интерес должен возрастать; что заключение должно гармонировать с началом — все это было неоспоримыми утверждениями.
  “Изобретать курорты, которые могут завладеть мной”,
  говорит Буало. Какими средствами они должны были “изобретать курорты”?
  “Чтобы стрела страсти проникала во все твои речи, согревала и трогала сердце”.
  Как они должны были “согреть сердце”?
  Следовательно, правил было недостаточно; вдобавок требовался гений. И гения тоже недостаточно. Корнель, по мнению Французской академии, ничего не понимает в сцене; Жоффруа пренебрежительно отзывался о Вольтере; Сулиньи насмехался над Расином; Лаарп покраснел при упоминании имени Шекспира.
  Почувствовав отвращение к старой критике, они пожелали познакомиться с новой и послали за объявлениями о пьесах в газеты.
  Какая уверенность! Какое упрямство! Какая нечестность! Надругательства над шедеврами; уважение, проявляемое к банальностям; вопиющее невежество тех, кто слывет учеными, и глупость других, кого они называют остроумными.
  Возможно, именно к общественности нужно обращаться.
  Но произведения, которым аплодировали, иногда вызывали у них недовольство, и среди пьес, которые были освистаны, были такие, которыми они восхищались.
  Таким образом, мнения людей со вкусом ненадежны, в то время как суждения толпы непостижимы.
  Бувар передал задачу Барберу. Пекюше, со своей стороны, написал Дюмушелю.
  Бывший коммивояжер был поражен изнеженностью, порожденной провинциальной жизнью. Его старый Бувар превращался в болвана; короче говоря, “он вообще больше не участвовал в этом”.
  “Театр - такой же предмет потребления, как и любой другой. Его рекламируют в газетах. Мы ходим в театр, чтобы развлечься. Хорошее - это то, что развлекает”.
  “ Но, идиот, ” воскликнул Пекюше, - тебя забавляет не то, что забавляет меня; и другим, так же как и тебе, это со временем надоест. Если пьесы пишутся специально для того, чтобы их разыгрывали, как получается, что лучшие из них всегда можно прочесть?”
  И он ждал ответа Дюмушеля. По словам профессора, непосредственная судьба пьесы ничего не доказывала. Мизантроп и Аталия вымирают. Заир больше не понимают. Кто сегодня говорит о Дюканже или о Пикаре? И он вспомнил все великие успехи современности от Фаншон ла Вьелез до Гаспардо ле Печераи выразил сожаление по поводу упадка нашей сцены. Причина этого - презрение к литературе, или, скорее, к стилю; и с помощью некоторых авторов, упомянутых Дюмушелем, они узнали секрет различных стилей; как мы получаем величественное, умеренное, простодушное, благородные штрихи иe низкие выражения. “Собаки” могут быть усилены словом “пожирающие”; “блевать” следует использовать только в переносном смысле; “лихорадка” применяется к страстям; “отвага” прекрасна в стихах.
  - А что, если нам сочинить стихи? - спросил Пекюше.
  “ Да, позже. Давайте сначала займемся прозой.
  Дается строгая рекомендация выбирать классику, чтобы подражать ей; но все они таят в себе свои опасности, и они грешат не только стилем, но еще больше фразеологией.
  Это утверждение привело Бувара и Пекюше в замешательство, и они принялись за изучение грамматики.
  Есть ли во французском языке в его идиоматической структуре определенные артикли и неопределенные, как в латыни? Одни думают, что есть, другие - что нет. Они не решались принять решение.
  Подлежащее всегда согласуется с глаголом, за исключением случаев, когда подлежащее с ним не согласуется.
  Раньше не было различия между отглагольным прилагательным и причастием настоящего времени; но Академия устанавливает такое, которое не очень легко понять.
  Им было очень приятно узнать, что местоимение leur используется не только для лиц, но и для вещей, в то время как où и en используются для вещей, а иногда и для лиц.
  Следует ли нам говорить Cette femme a l'air bonne или "Воздушная красавица"? — une bûche de bois sec, or de bois sèche? — ne pas laisser de, or que de? — une troupe de voleurs survint, or survinrent?
  Другие трудности: Autour и à l'entour, разницы между которыми Расин и Буало не видели; imposer или en imposer, синонимы Массильона и Вольтера; croasser и coasser, поставленные в тупик Лафонтеном, который, однако, знал, как отличить ворону от лягушки.
  Специалисты по грамматике, это правда, расходятся во мнениях. Одни видят красоту там, где другие находят недостаток. Они признают принципы, последствия которых они отвергают, объявляют о последствиях, от которых они отвергают принципы, опираются на традицию, отвергают мастеров и применяют причудливые усовершенствования.
  Менаж вместо чечевицы и запеканки одобряет чечевицу и кастонад; Бонур - жерарчи, а не иерарчи, а месье Шапсаль говорит о супах.
  Больше всего Пекюше поразил Женен. Что! аннетоны были бы лучше, чем аннетоны, зарикот чем фасоль! а при Людовике XIV произношение было Рим и месье де Льон, вместо Рим и месье де Льон!
  Литтре нанес им завершающий удар, заявив, что никогда не было и не могло быть положительной орфографии. Они пришли к выводу, что синтаксис - это прихоть, а грамматика - иллюзия.
  Более того, в этот период новая школа риторики провозгласила, что мы должны писать так же, как говорим, и что все будет хорошо, пока мы чувствуем и наблюдаем.
  Поскольку они чувствовали и верили в то, что наблюдали, они считали себя способными писать. Пьеса доставляет хлопоты из-за узости ее рамок, но в романе больше свободы. Чтобы написать ее, они порылись в своих личных воспоминаниях.
  Пекюше вспомнил одного из старших клерков в своей конторе, очень неприятного клиента, и у него возникложелание отомстить ему с помощью книги.
  Бувар познакомился в курительном салоне со старым мастером письма, который был жалким пьяницей. Ничто не может быть более нелепым, чем этот персонаж.
  В конце недели они вообразили, что могут объединить эти два предмета в один. На этом они остановились и перешли к следующему: женщина, которая приносит несчастье семье; жена, ее муж и ее любовник; женщина, которая хотела бы быть добродетельной из-за дефекта в своем телосложении; честолюбивый мужчина; плохой священник. Они пытались связать воедино с этими смутными представлениями то, что оставалось в их памяти, а затем делали сокращения или дополнения.
  Пекюше был за сентиментальность и идеальность, Бувар за образность и колорит; и они перестали понимать друг друга, каждый удивлялся, что другой может быть таким поверхностным.
  Наука, известная как эстетика, возможно, разрешила бы их разногласия. Друг Дюмушеля, профессор философии, прислал им список работ по этому предмету. Они работали отдельно и делились друг с другом своими идеями.
  Во-первых, что такое Прекрасное?
  Для Шеллинга это бесконечное, выражающее себя через конечное; для Рида - оккультное качество; для Жоффруа - неразложимый факт; для Де Местра - то, что приятно добродетели; для П. Андре - то, что согласуется с разумом.
  И есть много видов красоты: красота в науках — геометрия прекрасна; красота в морали — нельзя отрицать, что смерть Сократа была прекрасна; красота в животном царстве —e красота собаки заключается в ее обонянии. Свинья не может быть красивой, учитывая ее грязные привычки; змея не может быть красивой, потому что она пробуждает в нас представления о мерзости. Цветы, бабочки, птицы могут быть красивыми. Наконец, первое условие красоты - единство в разнообразии: это принцип.
  — И все же, - сказал Бувар, - два прищуренных глаза более разнообразны, чем два прямых, и, как правило, производят не столь благоприятный эффект.
  Они перешли к вопросу о Возвышенном.
  Некоторые объекты возвышенны сами по себе: шум бурного потока, глубокая тьма, дерево, поваленное бурей. Персонаж прекрасен, когда он побеждает, и возвышен, когда борется.
  - Я понимаю, - сказал Бувар, - прекрасное есть прекрасное, а Возвышенное - само по себе прекрасно.
  Но как их можно было отличить?
  - С помощью такта, - ответил Пекюше.
  — А тактичность - откуда она берется?
  “По вкусу”.
  “Что такое вкус?”
  Это определяется как особая проницательность, быстрое суждение, способность различать определенные взаимосвязи.
  “Короче говоря, вкус есть вкус, но все это не говорит о том, как его получить”.
  Необходимо соблюдать приличия. Но приличия бывают разными; и пусть работа очень красива, она не всегда будет безупречной. Однако существует красота, которая не поддается разрушению и о законах которой мы ничего не знаем, поскольку ее происхождение загадочно.
  Поскольку идея не может быть истолкована во всех формах, мы должны признать ограничения среди искусств, а в каждом из искусств много форм; но возникают комбинации, в которых стиль одного будет входить в другой без дурного результата отклонения от цели — не быть истинным.
  Слишком жесткое применение истины вредит красоте, а чрезмерная озабоченность красотой препятствует истине. Однако без идеала нет истины; вот почему типы представляют собой более непрерывную реальность, чем портреты. Искусство, кроме того, стремится только к правдоподобию; но правдоподобие зависит от наблюдателя и является относительной и преходящей вещью.
  И они погрузились в дискуссии. Бувар все меньше и меньше верил в эстетику.
  “Если это не обман, его правильность будет продемонстрирована примерами. Теперь слушайте”.
  И он прочитал записку, которая потребовала от него тщательного исследования:
  “Бухур обвиняет Тацита в отсутствии простоты, которой требует история. М. Дроз, профессор, обвиняет Шекспира в смешении серьезного и комического. Низар, другой профессор, считает, что Андре Шенье как поэт не дотягивает до семнадцатого века. Англичанин Блэр находит недостатки в изображении гарпий у Вергилия. Мармонтель стенает по поводу вольностей, допущенных Гомером. Ламотт не признает бессмертия своих героев. Вида возмущена его сравнениями. Короче говоря, все создатели риторики, поэтики и эстетики кажутся мне идиотами”.
  - Вы преувеличиваете, - сказал Пекюше.
  Его терзали сомнения; ибо, если (как замечает Лонгин) обычные умы неспособны на ошибки, то эти ошибки должны быть связаны с учителями, и мы обязаны восхищаться ими. Это заходит слишком далеко. Однако мастера есть мастера. Он хотел бы привести доктрины в соответствие с произведениями, критиков - с поэтами, постичь сущность Прекрасного; и эти вопросы так мучили его, что в нем вскипала желчь. Из-за этого у него началась желтуха.
  Ситуация была в самом разгаре, когда Марианна, кухарка мадам Борден, пришла с просьбой своей хозяйки о встрече с Буваром.
  Вдова не появлялась после драматического представления. Было ли это авансом? Но зачем ей нанимать Марианну в качестве посредницы? И всю ночь воображение Бувара блуждало.
  На следующий день, около двух часов, он прогуливался по коридору и время от времени выглядывал в окно. Раздался звонок в дверь. Это был нотариус.
  Он переступил порог, поднялся по лестнице, сел в кресло и после предварительного обмена любезностями сказал, что, устав ждать мадам Борден, отправился в путь раньше нее. Она хотела купить у него Экаллес.
  Бувар испытал нечто вроде озноба и поспешил в комнату Пекюше.
  Пекюше не знал, что ответить. Он был в тревожном расположении духа, так как вскоре должен был прибыть г-н Вокорбей.
  Наконец появилась мадам Борден. Задержка объяснялась тем, что она с явным вниманием отнеслась к своему туалету, который состоял из кашемирового платья, шляпы и тонких лайковых перчаток — костюма, приличествующего серьезному случаю.
  После долгих фривольных предварительных разговоров она спросила, не хватит ли тысячи крон.
  “ Один акр! Тысяча крон! Никогда!
  Она полуприкрыла глаза. “ О! ради меня!
  И все трое замолчали.
  Вошел г-н де Фаверж. Под мышкой у него был сафьяновый кейс, как у поверенного, и, кладя его на стол, он сказал:
  “Это брошюры! В них говорится о реформе — животрепещущем вопросе; но вот вещь, которая, без сомнения, принадлежит вам”.
  И он протянул Бувару второй том "Воспоминаний о смерти ".
  Мели только что читал ее на кухне; и, поскольку следовало следить за нравственностью людей этого класса, он подумал, что поступает правильно, конфисковав книгу.
  Бувар одолжил ее своей служанке. Они поболтали о романах. Мадам Борден они нравились, когда не были унылыми.
  “Писатели, - сказал г-н де Фаверж, - рисуют жизнь в слишком лестных красках”.
  - Рисовать необходимо, - настаивал Бувар.
  “Тогда ничего не остается, как последовать примеру”.
  - Дело не в примере.
  “ По крайней мере, вы допускаете, что они могут попасть в руки маленькой дочери. У меня есть дочь.
  - И очаровательная! - сказал нотариус с тем выражением лица, которое появлялось у него в дни заключения брачных контрактов.
  — Ну, ради нее, или, скорее, ради людей, которые ее окружают, я запрещаю их в моем доме, ради людей, мой дорогой сэр ...
  - Что сделали люди? - спросил Вокорбей, внезапно появляясь в дверях.
  Пекюше, узнавший его по голосу, подошел, чтобы смешаться с компанией.
  - Я утверждаю, - возразил граф, - что необходимо запретить им читать определенные книги.
  Вокорбей заметил: “Значит, вы не сторонник образования?”
  “ Да, конечно. Позвольте мне...
  “Когда каждый день, - сказал Мареско, - совершаются нападения на правительство”.
  - В чем же вред? - спросил я.
  И дворянин с врачом принялись поносить Луи Филиппа, напоминая о деле Притчарда и сентябрьских законах против свободы прессы:
  - И то, что происходит на сцене, - добавил Пекюше.
  Мареско больше не мог этого выносить.
  “Этот твой этап заходит слишком далеко!”
  — В этом я вам признаюсь, - сказал граф, - в пьесах, прославляющих самоубийство.
  “ Самоубийство - прекрасная вещь! Посмотрите на Катона, - запротестовал Пекюше.
  Не отвечая на этот аргумент, г-н де Фаверж заклеймил те произведения, в которых высмеиваются самые святые вещи: семья, собственность, брак.
  - Ну, а Мольер? - спросил Бувар.
  Мареско, человек с литературным вкусом, возразил, что Мольер больше не выдержит критики и, более того, его немного переоценили.
  “Наконец, — сказал граф, — Виктор Гюго был безжалостен - да, безжалостен - по отношению к Марии-Антуанетте, перетащив через барьер тип королевы в образе Марии Тюдор”.
  — Как? — воскликнул Бувар. - Я, писатель, не имею права... “
  — Нет, сэр, вы не имеете права указывать нам на преступление, не приложив к нему исправления, не преподав нам урок.
  Вокорбей также считал, что искусство должно иметь цель — стремиться к совершенствованию масс. “Давайте воспоем науку, наши открытия, патриотизм”, - и он пришел в восхищение от Казимира Делавиня.
  Мадам Борден хвалила маркиза де Фудра.
  Нотариус ответил: “Но язык — вы думаете об этом?”
  “ Язык? Как?
  “Он ссылается на стиль”, - сказал Пекюше. “Вы считаете его работы хорошо написанными?”
  - Без сомнения, чрезвычайно интересно.
  Он пожал плечами, и она покраснела от такой дерзости.
  Мадам Борден несколько раз пыталась вернуться к своей собственной коммерческой сделке. Было слишком поздно завершать ее. Она ушла, опираясь на руку Мареско.
  Граф раздал свои брошюры, попросив раздать их другим людям.
  Вокорбей собирался уходить, когда Пекюше остановил его.
  - Вы забываете обо мне, доктор.
  Его желтая физиономия, с усами и черными волосами, свисавшими из-под плохо повязанного шелкового платка, была жалка.
  “Очистите себя”, - сказал доктор. И, дав ему две легкие пощечины, как ребенку: “Слишком много нервов, слишком много артиста!”
  -Нет, конечно!
  Они подытожили то, что только что услышали. Мораль искусства содержится для каждого человека в том, что отвечает интересам этого человека. Ни у кого нет любви к литературе.
  После этого они перелистали брошюры графа.
  Они обнаружили во всем требование всеобщего избирательного права.
  - Мне кажется, - сказал Пекюше, - что мы скоро немного повздорим.
  Потому что он видел все в темных тонах, возможно, из-за своей желтухи.
  OceanofPDF.com
  Глава VI.
   Восстание народа.
  Содержание
  Утром 25 февраля 1848 года человек, приехавший из Фалеза, принес в Шавиньоль весть о том, что Париж покрыт баррикадами, и на следующий день перед зданием мэрии была вывешена прокламация Республики.
  Это великое событие потрясло жителей города.
  Но когда они узнали, что Кассационный суд, Апелляционный суд, Казначейский суд, Нотариальная палата, орден адвокатов, Государственный совет, Университет, генералитет и сам г-н де ла Рош-Жаклен пообещали свою приверженность временному правительству, их груди начали раздуваться; и поскольку в Париже были посажены деревья свободы, муниципальный совет решил, что они должны быть посажены в Шавиньоле.
  Бувар предложил один из них, его патриотизм ликовал при виде триумфа народа; что касается Пекюше, то падение королевской власти настолько точно подтвердило его ожидания, что он должен быть удовлетворен.
  Горджу, усердно повинуясь им, срубил один из тополей, росших по краю луга над Л Баттом, и перевез его на “Коровий выгон” у въезда в деревню, в место, специально отведенное для этой цели.,,
  Перед началом церемонии все трое ожидали процессию. Они услышали бой барабана, а затем увидели серебряный крест. После этого появились два факела, которые несли певчие, затем кюре в палантине, стихаре, копе и биретте. Четверо служек сопровождали его, пятый нес чашу со святой водой, а сзади шел ризничий. Он встал на приподнятый край ямы, в которой стоял тополь, украшенный трехцветными лентами. На противоположной стороне виднелись мэр и два его заместителя, Бельжамб и Мареско; затем главные лица округа - г-н де Фаверж, Вокорбей, Кулон, мировой судья, старый чудак с заспанным лицом. Эрто был в фуражке, а Александр Пети, новый школьный учитель, надел свой поношенный зеленый сюртук - свой воскресный сюртук. Пожарные, которыми командовал Гирбал, с мечами в руках стояли гуськом. По другую сторону сверкали белые бляхи нескольких старых киверов времен Лафайета — пять или шесть, не больше, — Национальная гвардия пришла в упадок при Шавиньоле. Крестьяне и их жены, рабочие с соседних фабрик и деревенские ребятишки толпились на заднем плане; а Пласкеван, сторож, ростом пять футов восемь дюймов, сдерживал их взглядом, расхаживая взад-вперед со скрещенными руками.
  Речь кюре была похожа на речь других священников в аналогичных обстоятельствах. После громовых выступлений против королей он прославил Республику. “Разве мы не говорим "республика литературы", "христианская республика"? Что может быть невиннее первого, прекраснее другого? Иисус Христос сформулировал наш возвышенный замысел: древом народа было древо Креста. Чтобы религия могла приносить свои плоды, она нуждается в милосердии ”. И во имя милосердия священнослужитель умолял своих братьев не устраивать никаких беспорядков и мирно вернуться домой.
  Затем он окропил дерево, призывая благословение Божье. “Пусть он растет и пусть он напомнит нам о нашем освобождении от всякого рабства и о братстве, более щедром, чем тень его ветвей. Аминь”.
  Несколько голосов повторили “Аминь”, и после перерыва под барабанный бой духовенство, распевая Te Deum, вернулось по дороге в церковь.
  Их вмешательство произвело превосходный эффект. Простые люди видели в этом обещание счастья, патриотичные - знак уважения, своего рода дань уважения своим принципам.
  Бувар и Пекюше подумали, что их следовало поблагодарить за подарок или, по крайней мере, намекнуть на него; и они откровенничали по этому поводу с Фавержем и доктором.
  Какое значение имели жалкие соображения такого рода? Вокорбей был в восторге от революции; граф тоже. Он ненавидел семью Орлеанских. Они никогда их больше не увидят! Прощайте! Отныне все для людей! И в сопровождении Гуреля, своего доверенного лица, он отправился на встречу с кюре.
  Фуро шел, опустив голову, между нотариусом и трактирщиком, раздраженный церемонией, так как опасался беспорядков; инстинктивно он обернулся к Пласкевану, которыйвместе с капитаном громко сожалел о неудовлетворительном поведении Гирбала и плачевном виде его людей.,,,
  Несколько рабочих прошли по дороге, распевая “Марсельезу”, среди них был Горжу, размахивающий палкой; Пети сопровождал их с огнем в глазах.
  “Мне это не нравится!” - сказал Мареско. “Они поднимают большой шум и становятся слишком возбужденными”.
  “О, благослови меня господь!” - ответил Кулон. - “Молодые люди должны развлекаться”.
  Фуро тяжело вздохнул. “ Странное развлечение! а в конце - гильотина! У него были видения эшафота, и он предвкушал ужасы.
  Шавиньоль почувствовал всплеск волнений в Париже. Жители деревни подписывались на газеты. Каждое утро люди толпились у почты, и начальница почты не смогла бы освободиться от них, если бы не капитан, который иногда помогал ей. Затем последовал бы чат на зеленом.
  Первая бурная дискуссия была посвящена Польше.
  Эрто и Бувар призывали к его освобождению.
  Г-н де Фаверж придерживался иной точки зрения.
  “Какое право мы имеем идти туда? Это означало бы натравить Европу на нас. Никакой неосторожности!”
  И все это одобрили, оба поляка придержали языки.
  В другом случае Вокорбей высказался в поддержку циркуляров Ледрю-Роллена.
  Фуро возразил, сославшись на сорок пять сантимов.
  “Но правительство, - сказал Пекюше, - запретило рабство.”
  “Какое значение для меня имеет рабство?”
  “Ну, а как насчет отмены смертной казни по политическим делам?”
  “ Честное слово, - ответил Фуро, “ они хотели бы все уничтожить. Впрочем, кто знает? арендаторы уже проявляют себя очень требовательными”.
  “Тем лучше! Владельцы, ” по словам Пекюше, “ были слишком облагодетельствованы. Тот , кто владеет поместьем ... “
  Фуро и Мареско прервали его, воскликнув, что он коммунист.
  “Я — коммунист!”
  И все продолжали говорить одновременно. Когда Пекюше предложил основать клуб, Фуро набрался смелости ответить, что они никогда не увидят ничего подобного в Шавиньоле.
  После этого Горджу потребовал оружие для Национальной гвардии, общее мнение закрепилось за ним как за инструктором. Единственное оружие в заведении было у пожарных. Они были у Гирбала. Фуро не хотел их отдавать.
  Горджу посмотрел на него.
  - Однако вы обнаружите, что я знаю, как ими пользоваться.
  К прочим своим занятиям он добавил браконьерство, и трактирщик часто покупал у него зайца или крольчиху.
  “ Вера! возьмите их! - сказал Фуро.
  В тот же вечер они начали бурение. Это было под лужайкой перед церковью. Горджу, в синем рабочем халате, с шейным платком вокруг бедер, выполнял движения автоматически. Когда он отдавал приказы, его голос был грубым.
  “Втяните животы!”
  И тотчас же Бувар, затаив дыхание, втянул живот и вытянул ягодицы.
  “Боже милостивый! тебе не говорили делать арку”.
  Пекюше путал шеренги, поворачиваясь то вправо, то влево вполоборота; но самое жалкое зрелище представлял школьный учитель: слабый, худощавый, с кольцом светлой бороды вокруг шеи, он шатался под тяжестью своего ружья, штык которого мешал его соседям.
  Они носили брюки всех цветов радуги, грязные погоны, старое полковое обмундирование, которое было слишком коротким, из-за чего рубашки виднелись на боках; и каждый из них делал вид, что у него нет возможности поступить иначе. Был начат сбор пожертвований, чтобы одеть самых бедных из них. Фуро был скуп, в то время как женщины бросались в глаза. Мадам Борден, несмотря на свою ненависть к Республике, дала пять франков. Г-н де Фаверж снарядил дюжину человек и не промахнулся на учениях. Затем он поселился в лавке бакалейщика и угостил тех, кто вошел первым.
  Тогда сильные мира сего начали заискивать перед низшим классом. Все охотились за рабочими. Люди заинтриговывались, добиваясь благосклонности быть связанными с ними. Они стали дворянами.
  Жители кантона были, по большей части, ткачами; другие работали на хлопчатобумажных фабриках или на недавно созданной бумажной фабрике.
  Горджу очаровал их своим бахвальством, научил трюку с обувью и приводил тех, к кому относился как к приятелям, в дом мадам Кастийон выпить.
  Но крестьян было больше, и в базарные дни г-н де Фаверж прогуливался по лужайке, расспрашивал об их нуждах и пытался склонить их к своим собственным идеям. Они слушали, не отвечая, подобно папаше Гуи, готовые принять любое правительство, лишь бы оно снизило налоги.
  Своей болтовней Горджу делал себе имя. Возможно, они могли бы послать его в Ассамблею!
  Господин де Фаверж тоже думал об этом, стараясь при этом не скомпрометировать себя.
  Консерваторы колебались между Фуро и Мареско, но, поскольку нотариус не выходил из своей конторы, выбор пал на Фуро — грубияна, идиота. Доктор пришел в негодование. Отвергнутый на конкурсе, он сожалел о Париже, и сознание своей напрасно прожитой жизни придавало ему угрюмый вид. Перед ним вот-вот должна была открыться более блестящая карьера — какая месть! Он составил исповедание веры и отправился зачитать его г-же Бувар и Пекюше.
  Они поздравили его с этим. Их мнения совпадали с его. Однако они лучше писали, разбирались в истории и могли быть такой же хорошей фигурой в Зале заседаний, как и он. Почему бы и нет? Но кто из них должен предложить себя? И они вступили в состязание в деликатности.
  Пекюше предпочел, чтобы это был его друг, а не он сам.
  “Нет, это тебе больше идет! у тебя манеры лучше!”
  “ Может быть, и так, ” возразил Бувар, “ но у вас прическа получше! И, не решив проблему, они составили свои планы поведения.
  Это головокружение от депутатства охватило и других. Капитан видел это во сне под фуражкой, попыхивая трубкой, и школьный учитель тоже в своей школе, и кюре тоже между двумя молитвами, так что иногда он сам удивлялся, поднимая глаза к небу, когда говорил: “Даруй, о мой Бог, чтобы я мог стать депутатом!”
  Доктор, получив некоторое ободрение, отправился в дом Эрто и объяснил ему, каковы его шансы. Капитан не стал церемониться по этому поводу. Вокорбей, несомненно, был известен, но его не любили собратья по профессии, особенно химики. Все будут лаять на него; людям не нужен джентльмен; его лучшие пациенты уйдут от него. И, взвесив эти доводы, врач пожалел о своей слабости.
  Как только он ушел, Эрто отправился навестить Пласкевана. Между старыми солдатами должна быть взаимная вежливость, но сельский стражник, хотя и был предан Фуро, наотрез отказался помочь ему.
  Кюре продемонстрировал г-ну де Фавержу, что час еще не пробил. Необходимо было дать Республике время привыкнуть.
  Бувар и Пекюше уверяли Горжу, что он никогда не будет достаточно силен, чтобы победить коалицию крестьян и деревенских лавочников, вселяли в него неуверенность и лишали всякой уверенности.
  Пети из гордости позволил проявиться своим амбициям. Бельжамб предупредил его, что в случае неудачи его наверняка уволят.
  В конце концов кюре получил от епископа приказ хранить молчание.
  Тогда остался только Фуро.
  Бувар и Пекюше выступили против него, выдвинув против него его недружелюбное отношение к оружию, его оппозицию клубу, его реакционные взгляды, его алчность; и даже убедили Гуи, что он хочет вернуть старый режим. Каким бы смутным ни было значение этого слова для сознания крестьянина, он возненавидел его ненавистью, которая копилась в душах его предков на протяжении десяти столетий; и он настроил всех своих родственников, а также родственников своей жены, шуринов, двоюродных братьев, внучатых племянников (их была целая орда) против Фуро.
  Горжу, Вокорбей и Пти продолжали работать над свержением мэра, и, поскольку почва была таким образом расчищена, Бувар и Пекюше, вне всякого сомнения, должны были добиться успеха.
  Они тянули жребий, чтобы узнать, кто из них представится. Жеребьевка ничего не решила, и они пошли проконсультироваться по этому поводу с врачом.
  У него были для них новости: Флакарду, редактор Le Calvados, выдвинул свою кандидатуру. У двух друзей было острое чувство, что их обманули. Каждый чувствовал разочарование другого больше, чем свое собственное. Но политика оказала на них захватывающее влияние. Когда наступил день выборов, они отправились проверять урны. Их унес Флакарду!
  Г-н де Фаверж вернулся в Национальную гвардию, так и не получив эполет командующего. Жители Шавиньоля ухитрились выдвинуть Бельжамбе кандидатом.
  Этот фаворитизм со стороны публики, такой причудливый и непредвиденный, встревожил Эрто. Он пренебрегал своими обязанностями, ограничиваясь тем, что время от времени инспектировал военные операции и делал несколько замечаний. Неважно! Он счел чудовищным, что трактирщику отдают предпочтение перед тем, кто в прошлом был капитаном императорской службы, и сказал после вторжения в Зал 15 мая: “Если военные звания будут так себя проявлять в столице, я больше не буду удивляться тому, что может произойти”.Я
  Началась реакция.
  Люди верили в ананасовый суп Луи Блана, в "Золотую постель" Флокона и в "королевские оргии" Ледрю-Роллена; и поскольку провинция делает вид, что знает все, что происходит в Париже, жители Шавиньоля не сомневались в этих выдумках и верили самым абсурдным сообщениям.
  Однажды вечером г-н де Фаверж пришел к кюре, чтобы сообщить ему, что граф де Шамбор прибыл в Нормандию.
  Жуанвиль, по словам Фуро, вместе со своими матросами готовился расправиться с “этими вашими социалистами”. Эрто заявил, что Луи Наполеон вскоре станет консулом.
  Фабрики остановились. Бедняки большими группами бродили по стране.
  Однажды в воскресенье (это было в первых числах июня) жандарм внезапно направился в сторону Фалеза. Рабочие Аквевиля, Лиффара, Пьер-Пона и Сен-Реми маршировали на Шавиньоль. Сараи были закрыты. Муниципальный совет собрался и принял резолюцию, чтобы предотвратить катастрофы, о том, что не следует оказывать сопротивления. Жандармов удержали внутри, и им был отдан приказ не показываться на глаза. Вскоре послышался, так сказать, рокот бури. Затем от песни жирондистов задрожали стекла в окнах, и люди, взявшись за руки,, шли по дороге из Кана, пыльные, потные, в лохмотьях. Они заполнили все пространство перед залом совета, и поднялась большая суматоха.
  Горджу и двое его товарищей вошли в комнату. Один из них был худой и жалкого вида, в вязаном жилете, ленты которого свисали вниз; другой, черный как уголь, — без сомнения, машинист, — с волосами, похожими на щетку, густыми бровями и старыми листовыми ботинками. Горджу, как гусар, носил жилет, перекинутый через плечо.
  Все трое остались стоять, и члены совета, сидевшие вокруг стола, покрытого голубой скатертью, смотрели на их лица, бледные от лишений.
  - Граждане! - воскликнул Горджу. - нам нужна работа.
  Мэр задрожал. Он не мог обрести дар речи.
  Мареско ответил со своего места, что совет рассмотрит этот вопрос непосредственно; и когда товарищи вышли, они обсудили несколько предложений.
  Первым делом нужно было вытащить камни.
  Чтобы использовать камни, Гирбаль предложил проложить дорогу из Англевиля в Турнебю.
  Этот человек из Байе, несомненно, оказал ту же услугу.
  Они могли бы расчистить пруд! Этого было недостаточно в качестве общественной работы. Или, скорее, выкопать второй пруд! Но в каком месте?
  Совет Ланглуа состоял в том, чтобы построить насыпь вдоль реки Мортен в качестве защиты от наводнения. "Было бы лучше, - подумал Бельджамбэ, - убрать вереск".
  Прийти к какому-либо выводу было невозможно. Чтобы успокоить толпу, Кулон спустился в перистиль и объявил, что они готовят благотворительные семинары.
  “ Благотворительность! Спасибо! - воскликнул Горджу. “ Долой аристократов! Мы хотим права на труд!”
  Это был вопрос времени. Он использовал это как источник популярности. Ему аплодировали.
  Поворачиваясь, он толкнул локтем Бувара, которого Пекюше оттащил на место, и они разговорились. Ничто не могло их удержать; здание муниципалитета было окружено; члены совета не могли сбежать.
  - Где вы возьмете денег? - спросил Бувар.
  “ В домах богатых людей. Кроме того, правительство отдаст приказ о проведении общественных работ.
  “А если работы не понадобятся?”
  - Они приготовят их заранее.
  “Но заработная плата упадет”, - настаивал Пекюше. “Когда работы не хватает, это потому, что продуктов слишком много, а вы требуете их увеличения!”
  Горджу прикусил ус. — Однако с организацией труда...
  “Тогда правительство будет хозяином!”
  Некоторые из присутствующих пробормотали:
  “ Нет, нет! больше никаких хозяев!
  Горджу рассердился. “Неважно! Рабочих следует снабжать капиталом, или, скорее, следует установить кредит”.
  - Каким образом?
  “ Ах! Я не знаю, но кредит должен быть установлен.
  “С нас этого достаточно”, - сказал машинист. “Они только досаждают нам, эти фарсовые актеры!”
  И он поднялся по ступенькам, заявив, что выломает дверь.
  Там его встретил Пласкевент, преклонив правое колено и сжав кулаки:
  “Продвинься еще на дюйм!”
  Машинист отшатнулся. Крики толпы донеслись до зала. Все вскочили с желанием убежать. Помощь из Фалаиса не прибыла. Они оплакивали отсутствие графа. Мареско продолжал вертеть ручку; папаша Кулон застонал; Эрто пришел в ярость, заставив их послать за жандармами.
  - Прикажите им прийти! - приказал Фуро.
  - У меня нет полномочий.
  Шум, однако, усилился вдвое. Вся лужайка была заполнена людьми, и все они смотрели на первый этаж здания, когда в окне посередине, под часами, появился Пекюше.
  Он хитроумно поднялся по черной лестнице и, желая быть похожим на Ламартина, обратился к народу с речью:
  “Граждане! — —”
  Но его фуражке, носу, сюртуку, всей его личности недоставало утонченности.
  Мужчина в вязаном жилете спросил его:
  - Вы рабочий? - спросил я.
  “Нет”.
  - Значит, мастер?
  - И это тоже.
  - Ну, тогда убирайся отсюда.
  - Почему? - надменно переспросил Пекюше.
  И в следующее мгновение он исчез в сцеплении машиниста в нише окна.
  Горджу пришел ему на помощь. “ Оставь его в покое! Он порядочный парень. Они сжались.
  Дверь распахнулась, и Мареско, стоя на пороге, объявил решение совета. Гурел предложил ему это сделать.
  Дорога из Турнебю будет иметь ответвление в направлении Англевиля и вести к замку Фаверж.
  Это была жертва, которую коммуна взяла на себя в интересах трудящихся.
  Они разошлись.
  Когда Бувар и Пекюше вернулись в свой дом, до их ушей донеслись женские голоса. Слуги и мадам Борден разразились восклицаниями, громче всех кричала вдова, и при виде их она воскликнула:
  “Ha! это очень удачно! Я ждал вас последние три часа! В моем бедном саду не осталось ни одного тюльпана! Грязь повсюду на траве! От него никак не избавиться!”
  -Кто там? - спросил я.
  “Père Gouy.”
  Он приехал с телегой навоза и мелко разбросал его по траве.
  “ Сейчас он это выкапывает. Поторопись и заставь его остановиться.
  - Я иду с вами, - сказал Бувар.
  У подножия лестницы лошадь, запряженная в оглоблю телеги для перевозки навоза, грызла пучок олеандров. Колеса, задевая цветочные бордюры, поранили самшиты, сломали рододендрон, повалили георгины; и комья черной грязи, похожие на кротовьи норы, испещрили зеленую лужайку. Гауи энергично выкапывал его.
  Однажды мадам Борден небрежно сказала ему, что хотела бы, чтобы это нашлось. Он принялся за работу и, несмотря на ее приказ воздержаться, продолжал ее выполнять. Именно так он интерпретировал право на труд, поскольку разговор Горджу вскружил ему голову.
  Он ушел только после жестоких угроз Бувара.
  Мадам Борден в качестве компенсации не платила за ручной труд и хранила навоз. Она была мудра: жена доктора и даже жена нотариуса, хотя и занимала более высокое социальное положение, уважали ее за это.
  Благотворительные семинары продолжались неделю. Никаких неприятностей не произошло. Горджу покинул этот район.
  Тем временем Национальная гвардия всегда была на ногах: по воскресеньям - смотр, иногда - военные прогулки, и каждую ночь - патрулирование. Они тревожили деревню. Они звонили в дома ради забавы; они пробирались в спальни, где супружеские пары храпели на одной подушке; затем отпускали непристойные шутки, и муж, вставая, шел и наливал им по стакану каждому. После этого они возвращались в караульное помещение, чтобы сыграть сотню партий в домино, выпивали там немного сидра и ели сыр, в то время как измученный часовой продолжал открывать дверь через минуту. Из-за распущенности Бельджамбе там царила полная неразбериха.
  Когда наступили июньские дни, все были за то, чтобы “лететь на помощь Парижу”; но Фуро не мог покинуть здание мэрии, Мареско - свой кабинет, доктор - своих пациентов, а Жирбаль - своих пожарных. Господин де Фаверж находился в Шербуре. Бельджамбе постелилсебе постель. Капитан проворчал: “Я им был не нужен, тем хуже!” — и Бувару хватило мудрости обуздать Пекюше.
  Патрули по всей стране были расширены. Они впадали в панику при виде тени стога сена или формы ветвей. Однажды вся Национальная гвардия развернулась и побежала. В лунном свете они заметили под яблоней человека с ружьем, целившегося в них. В другой раз, темной ночью, патруль, остановившийся под буками, услышал, как кто-то приближается.
  - Кто там? - спросил я.
  Ответа нет.
  Они позволили человеку идти своим путем, следуя за ним на расстоянии, поскольку у него мог быть пистолет или томагавк; но когда они оказались в деревне, в пределах досягаемости помощи, дюжина мужчин из отряда бросилась на него, восклицая:
  “ Ваши документы! Они схватили его и осыпали оскорблениями. Люди с гауптвахты вышли. Они потащили его туда и при свете свечи, горевшей на плите, наконец узнали Горджу.
  На его плечах болталась потрепанная шинель. Сквозь дыры в сапогах виднелись пальцы ног. Царапины и ушибы окрасили его лицо кровью. Он был страшно истощен и вращал глазами, как волк.
  Быстро подошедший Фуро расспросил его о том, как он оказался под буками, с какой целью вернулся в Шавиньоль, а также о том, чем занимался последние шесть недель.
  “ Это не твое дело. У меня есть свобода.
  Плаквент обыскал его, чтобы выяснить, есть ли у него при себе патроны.
  Они собирались временно заключить его в тюрьму.
  Вмешался Бувар.
  “Бесполезно, - ответил мэр. - мы знаем ваше мнение”.
  “Темнеменее ... “
  “Ha! будь осторожен; я предупреждаю тебя. Будь осторожен”.
  Бувар больше не настаивал.
  Затем Горжу повернулся к Пекюше: “А вы, господин, не хотите сказать за меня ни слова?”
  Пекюше опустил голову, как будто у него возникли подозрения против его невиновности.
  Бедняга горько улыбнулся.
  - И все же я защищал тебя.
  На рассвете двое жандармов доставили его в Фалез.
  Он не предстал перед военным трибуналом, но был приговорен гражданским трибуналом к трем месяцам тюремного заключения за языковой проступок, направленный на разрушение общества. Из Фалеза он написал своим бывшим работодателям, чтобы они в ближайшее время прислали ему свидетельство о хорошей жизни и нравственности, и поскольку их подпись требовалась для легализации мэром или заместителем, они предпочли попросить Мареско оказать им эту небольшую услугу.
  Их ввели в столовую, уставленную блюдами из прекрасной старинной фаянсовой посуды; на самой узкой полке стояли напольные часы. На столе красного дерева, без скатерти, стояли две салфетки, чайник и бокалы. Мадам Мареско пересекла комнату в голубом кашемировом халате. Она была парижанкой, которой наскучила деревня. Затем вошел нотариус с фуражкой в одной руке и газетой в другой и сразу же самым вежливым образом поставил свою печать, хотя их протеже был опасным человеком.
  — Право, — сказал Бувар, - на несколько слов...
  - Но слова ведут к преступлениям, мой дорогой сэр, позвольте мне сказать.
  “ И все же, - сказал Пекюше, - какую демаркационную линию вы можете провести между фразами ”невиновен“ и "виноват"? То, что сейчас запрещено, впоследствии может быть одобрено”. И он осудил жестокость, с которой обошлись с повстанцами.
  Мареско, естественно, исходил из необходимости защиты общества, общественной безопасности — высшего закона.
  “Простите меня! - сказал Пекюше. - права отдельного человека заслуживают уважения в той же степени, что и права всех остальных, и вам нечего противопоставить ему, кроме силы, если он обратит вашу аксиому против вас самих”.
  Вместо ответа Мареско презрительно приподнял брови. При условии, что он продолжит составлять юридические документы и жить среди своих тарелок, в своем уютном маленьком доме, несправедливости любого рода могут проявиться, не затрагивая его. Бизнес призвал его уйти. Он извинился и вышел.
  Его теория общественной безопасности вызвала их возмущение. Консерваторы теперь говорили как Робеспьер.
  Еще один повод для удивления: Кавеньяк слабел; Мобильная гвардия подвергала себя подозрениям. Ледрю-Роллен погубил себя даже в глазах Вокорбейля. Дебаты по Конституции никого не заинтересовали, и 10 декабряf все жители Шавиньоля проголосовали за Бонапарта. Шесть миллионов голосов заставили Пекюше охладеть к народу, и они с Буваром приступили к изучению вопроса о всеобщем избирательном праве.
  Поскольку она принадлежит всем, она не может обладать разумом. Один честолюбивый человек всегда будет лидером; остальные будут следовать за ним, как стадо овец, а выборщиков не заставят даже уметь читать. По мнению Бувара, именно по этой причине на президентских выборах было так много фальсификаций.
  “ Никаких, ” ответил Бувар. “ Я скорее верю в легковерие народа. Подумайте обо всех, кто покупает патентованное средство для восстановления здоровья, помаду Дюпюитрена, воду "Шатлен" и т.д. Эти олухи составляют большинство электората, и мы подчиняемся их воле. Почему на кроликах нельзя заработать три тысячи франков? Потому что их перенаселение является причиной смерти. Точно так же, благодаря самому факту того, что их множество, зародыши глупости, содержащиеся в них, развиваются, и отсюда вытекают последствия, которые невозможно просчитать ”.
  - Ваш скептицизм пугает меня, - сказал Пекюше.
  Позже, весной, они встретились с г-ном де Фавержем, который рассказал им об экспедиции в Рим. Мы не должны нападать на итальянцев, но мы должны потребовать гарантий. В противном случае наше влияние будет уничтожено. Нет ничего более законного, чем это вмешательство.
  Бувар широко раскрыл глаза. - По поводу Польши вы высказали противоположное мнение.
  “Это уже не то же самое”. Теперь речь шла о папе римском.
  И г-н де Фаверж, когда он говорил: “Мы желаем”, “Мы сделаем”, “Мы четко рассчитываем”, - представлял группу.
  Бувар и Пекюше испытывали такое же отвращение к меньшинству, как и к большинству. Короче говоря, простые люди были точно такими же, как аристократия.
  Право на вмешательство показалось им сомнительным. Они искали ее принципов у Кальво, Мартенса, Ваттеля; и вывод Бувара был таков:
  “Может быть предпринято вмешательство с целью восстановления принца на троне, освобождения народа или, в целях предосторожности, ввиду общественной опасности. В других случаях это нарушение прав других людей, злоупотребление силой, акт лицемерного насилия”.
  “И все же, - сказал Пекюше, - народы солидарны так же, как и мужчины”.
  - Может быть, и так. - И Бувар погрузился в задумчивость.
  Вскоре началась экспедиция в Рим.
  Дома, из-за ненависти к революционным идеям, лидеры парижского среднего класса разграбили две типографии. Была сформирована великая партия порядка.
  Его руководителями в округе были граф Фуро, Мареско и кюре. Каждый день, около четырех часов, они ходили из одного конца лужайки в другой и обсуждали события дня. Основным занятием было распространение брошюр. Названия не лишены привлекательности: “Бог будет доволен этим”; “Совместное использование”; “Давайте выберемся из передела”; "Куда мы идем?” Лучшими вещами среди них были диалоги в стиле деревенских жителей, с ругательствами и плохим французским, призванные развить умственные способности крестьян. По новому закону распространение брошюр было быв руках префектов; а они только что запихнули Прудона в Сен—Пелажи - гигантский триумф!
  Деревья свободы, как правило, срубались. Шавиньоль подчинился приказу. Бувар собственными глазами видел обломки своего тополя на тачке. Они помогли согреться жандармам, а обрубок был предложен кюре, который благословил его. Какая насмешка!
  Школьный учитель не скрывал своего образа мыслей.
  Однажды Бувар и Пекюше поздравили его с этим, проходя мимо его двери. На следующий день он явился в их резиденцию.
  В конце недели они нанесли ответный визит.
  День клонился к закату. Мальчишки только что разошлись по домам, и школьный учитель в халате с короткими рукавами подметал двор. Его жена, повязав голову шейным платком, кормила грудью ребенка. Маленькая девочка пряталась за своей нижней юбкой; отвратительного вида ребенок играл на земле у ее ног. Вода после стирки, которой она занималась на кухне, стекала в нижнюю часть дома.
  “Вы видите, - сказал школьный учитель, - как правительство относится к нам”.
  И сразу же он начал придираться к капиталу как к позорной вещи. Необходимо было демократизировать это, предоставить материи избирательные права.
  - Лучшего я и не прошу, - сказал Пекюше.
  По крайней мере, они должны были признать право на помощь.
  - Еще одно право! - сказал Бувар.
  Неважно! Временное правительство поступило вяло, не создав братства.
  - Тогда попытайся установить это.”
  Поскольку дневного света уже не было, Пети грубо приказал жене отнести свечу в его кабинет.
  Литографированные портреты ораторов левых были прикреплены булавками к оштукатуренным стенам. Книжная полка возвышалась над деревянным письменным столом. Там были стул, табуретка и старая мыльница, на которые можно было сесть. Он изобразил смех. Но нужда оставила свои следы на его щеках, а узкие виски свидетельствовали об упрямстве барана, о несгибаемой гордыне. Он никогда не уступит.
  - Кроме того, посмотри, что поддерживает меня!
  На полке лежала стопка газет, и в лихорадочных фразах он объяснял догматы своей веры: разоружение войск, упразднение магистратуры, равенство жалованья, процесс выравнивания, с помощью которого должен был наступить золотой век в форме Республики с диктатором во главе — человеком, который быстро осуществит это для нас!
  Затем он потянулся за бутылкой анисового ликера и тремя бокалами, чтобы провозгласить тост за героя, бессмертную жертву, великого Максимилиана.
  На пороге появилась черная сутана священника. Оживленно поприветствовав присутствующих, он обратился к школьному учителю, говоря почти шепотом:
  - Наше дело о святом Иосифе, на какой стадии оно находится?
  “Они ничего не дали”, - ответил школьный учитель.
  “Это твоя вина!”
  - Я сделал все, что мог.
  “Ha! неужели?
  Бувар и Пекюше осторожно поднялись. Пети заставил их снова сесть и обратился к кюре:
  - И это все?”
  Аббат Жефруа поколебался. Затем с улыбкой, смягчившей его выговор:
  - Предполагается, что вы довольно небрежно относитесь к священной истории.
  - О, священная история! - перебил Бувар.
  - Какой недостаток вы можете в этом найти, сэр?
  “Я — никто. Только, возможно, есть более полезные вещи, которым можно научиться, чем анекдоту об Ионе и истории израильских царей ”.
  “Вы вольны поступать, как вам заблагорассудится”, - сухо ответил священник.
  И без оглядки на незнакомцев или из-за их присутствия:
  “Час катехизиса слишком короткий”.
  Пети пожал плечами.
  “ Учтите! Вы потеряете своих жильцов!
  Десять франков в месяц для этих учеников составляли лучшую часть его вознаграждения. Но сутана выводила его из себя.
  “Тем хуже; отомсти!”
  “ Человек с моим характером не мстит за себя, ” сказал священник, ничуть не тронувшись с места. - Только я хотел бы напомнить вам, что закон от пятнадцатого марта возлагает на нас функции главного управления начального образования.
  “ А! Я это хорошо знаю! ” воскликнул школьный учитель. “ Это дают даже полковникам жандармерии. Почему не сельской страже? Это завершило бы дело!”
  И он опустился на табурет, кусая пальцы, сдерживая ярость, подавленный чувством собственного бессилия.
  Священник легонько тронул его за плечо.
  “ Я не собирался раздражать тебя, мой друг. Веди себя тихо. Будь хоть немного благоразумен. У меняs близка Пасха; я надеюсь, что вы подадите пример, придя к причастию вместе с другими ”.
  “ Это уж слишком! Я... я подчиняюсь такому абсурду!”
  При этом богохульстве кюре побледнел, глаза его заблестели, челюсть задрожала.
  “ Молчи, несчастный! молчи! А за церковным бельем присматривает его жена!
  “ И что же тогда? Что она тебе сделала?
  “Она всегда держится подальше от мессы. Как и ты, если уж на то пошло!”
  “ О! школьного учителя не отправляют в отставку за подобные вещи!
  - Его можно убрать.
  Священник больше ничего не сказал.
  Он был в конце комнаты, в тени.
  Пети задумался, склонив голову на грудь.
  Они прибудут на другой конец Франции, их последнее су будет съедено путешествием, и они снова найдут там, под другими именами, того же кюре, того же суперинтенданта, того же префекта — все, даже для министра, были как звенья цепи, тянущей его вниз. Он уже получил одно предупреждение — за ним последуют другие. После этого? ... и в какой—то галлюцинации он увидел себя идущим по большой дороге с сумкой за спиной, рядом с теми, кого он любил, и протянутой рукой к почтовой карете.
  В этот момент его жену на кухне охватил приступ кашля, новорожденный младенец начал визжать, а мальчик плакал.
  - Бедные дети! - сказал священник смягченным голосом.
  Вслед за этим отец разразился рыданиями:
  “ Да, да! все, что вы потребуете!
  - Я рассчитываю на это, - ответил кюре.
  И, отвесив обычный поклон:
  - Что ж, доброго вам вечера, джентльмены.
  Школьный учитель по-прежнему сидел, закрыв лицо руками.
  Он оттолкнул Бувара. “ Нет! оставьте меня в покое. Я чувствую, что хочу умереть. Я несчастный человек”.
  Двое друзей, добравшись до собственного дома, поздравили себя со своей независимостью. Власть духовенства привела их в ужас.
  Теперь он использовался для укрепления общественного порядка. Республика была на грани исчезновения.
  Три миллиона избирателей оказались лишенными всеобщего избирательного права. Были повышены требования безопасности к газетам; цензура прессы была восстановлена. Было даже высказано предположение, что его следует применить к колонкам художественной литературы. Классическая философия считалась опасной. Коммерческие классы проповедовали догму о материальных интересах, и население, казалось, было удовлетворено.
  Сельские жители вернулись к своим старым хозяевам.
  Г-н де Фаверж, владевший поместьями в Эре, был объявлен членом Законодательного собрания, и его переизбрание в генеральный совет Кальвадоса было заранее предрешено.
  Он счел уместным пригласить на ленч ведущих персон округа.
  Вестибюль, в котором трое слуг ожидали их, чтобы надеть пальто, бильярдная и пара гостиных, растения в фарфоровых вазах, бронзовые украшения на каминных полках, золотые палочкиs на обшитых панелями стенах, тяжелые портьеры, широкие кресла - эта демонстрация роскоши сразу показалась им знаком вежливости по отношению к ним; и когда они вошли в столовую, при виде стола, уставленного мясом на серебряных блюдах, рядом бокалов перед каждым блюдом, расставленных тут и там гарниров. , и лосось посередине, все лица просветлели.
  Компания насчитывала семнадцать человек, включая двух крепких агрономов, супрефекта Байе и одного человека из Шербура. Господин де Фаверж попросил своих гостей извинить графиню, которая отсутствовала из-за головной боли; и, похвалив груши и виноград, которыми были заполнены четыре корзины по углам, он спросил о замечательной новости — проекте Шангарнье совершить высадку в Англии.
  Эрто желал этого как солдат, кюре - из ненависти к протестантам, а Фуро - в интересах торговли.
  - Вы выражаете, - сказал Пекюше, - чувства средневековья.
  “ У средневековья были и хорошие стороны, ” возразил Мареско. - Например, наши соборы.
  — Однако, сэр, злоупотребления...
  “Неважно — революция бы не произошла”.
  “Ha! революция — вот в чем несчастье”, - сказал священнослужитель со вздохом.
  - Но каждый внес свой вклад в это, и (прошу прощения, господин граф) сами дворяне своим союзом с философами.
  “ Чего ты хочешь? Louis XVIII. узаконенный грабеж. С тех пор парламентская система подрывает основы.”
  Появился кусок ростбифа, и в течение нескольких минут не было слышно ничего, кроме звуков, издаваемых вилками и двигающимися челюстями, и слуг, пересекавших зал с двумя словами на устах, которые они непрерывно повторяли:
  “ Мадера! Сотерн!
  Разговор возобновил джентльмен из Шербура:
  - Как они могли остановиться на склоне пропасти?
  “Среди афинян, — сказал Мареско, - среди афинян, с которыми у нас есть определенное сходство, Солон поставил крест на демократах, объявив перепись избирателей”.
  “Было бы лучше, - сказал Юрель, - подавить Палату: все беспорядки исходят из Парижа”.
  “Давайте децентрализуем”, - сказал нотариус.
  “В больших масштабах”, - добавил граф.
  По мнению Фуро, коммунальные власти должны обладать абсолютным контролем, вплоть до запрета путешественникам пользоваться их дорогами, если они сочтут это нужным.
  И пока блюда следовали одно за другим — птица с подливкой, омары, грибы, салаты, жареные жаворонки, — обсуждалось множество тем: наилучшая система налогообложения, преимущества масштабной системы обработки земли, отмена смертной казни. Супрефект не забыл процитировать очаровательную остроту умного человека: “Пусть господа Убийцы начнут!”
  Бувар был поражен контрастом между окружающей обстановкой и замечаниями, достигавшими его ушей; казалось бы, используемый язык всегда должен гармонировать с окружающей обстановкой и что высокие потолки должны быть созданы для великих мыслей. Тем не менее за десертом он раскраснелся и смотрел на блюда с фруктами как сквозь туман. Среди присланных вин были бордо, бургундия и Малага. Месье де Фаверж, который знал людей, с которыми ему приходилось иметь дело, заставил шампанское литься рекой. Гости, чокнувшись бокалами, выпили за его успех на выборах; и прошло более трех часов, прежде чем они перешли в курительную, где был подан кофе.
  Карикатура от Charivari валялась на полу между несколькими экземплярами Univers. На нем был изображен гражданин, из-за подола сюртука которого виднелся хвост с глазом на конце. Мареско объяснил это под всеобщий смех.
  Они допили ликеры, и пепел от их сигар упал на обивку мебели.
  Аббат, желая убедить Гирбала, начал нападки на Вольтера. Кулон заснул. Господин де Фаверж признался в своей преданности Шамбору.
  “Пчелы являются аргументом в пользу монархии”.
  “Но муравьи за Республику”. Однако доктор больше не придерживался этого.
  “Вы правы, - сказал супрефект, - форма правления не имеет большого значения”.
  - Со свободой, - подсказал Пекюше.
  “Честному человеку это не нужно”, - ответил Фуро. “Я, со своей стороны, не выступаю с речами. Я не журналист. И я говорю вам, что Францией нужно управлять железным прутом”.
  Все взывали к избавителю. Выходя, Бувар и Пекюше услышали, как г-н де Фаверж говорил аббату Жефруа:
  “Мы должны восстановить послушание. Авторитет погибает, если его делают предметом обсуждения. Божественное Право — нет ничего, кроме этого!”
  - Совершенно верно, господин граф.
  Бледные лучи октябрьского солнца удлинялись из-за леса. Дул влажный ветер, и, ступая по опавшим листьям, они дышали, как люди, которых только что выпустили на свободу.
  Все, что они не нашли возможности сказать, вырвалось у них в виде восклицаний:
  “Какие идиоты!”
  “Какая низость!”
  “Как можно представить себе такое упрямство!”
  “Во-первых, в чем смысл Божественного Права?”
  Друг Дюмушеля, профессор, который обучал их эстетике, ответил на их запросы ученым письмом.
  “Теория Божественного права была сформулирована в правление Карла II. англичанином Филмером. Вот она:
  “Творец дал первому человеку власть над миром. Это было передано его потомкам, а власть короля исходит от Бога".
  “Он - Его образ", - пишет Боссюэ. ‘Отцовская империя приучает нас к господству кого-то одного. Короли были созданы по образцу родителей".
  Локк опроверг эту доктрину: ‘Отцовская власть отличается от монархической, каждый подданный имеет такое же право на своих детей, какое монарх имеет на своих собственных. Королевская власть существует только благодаря народному выбору; и даже об избрании вспомнили на церемонии коронации, во время которой два епископа, указывая на короля, спросили как дворян, так и крестьян, принимают ли они его как такового.’
  Следовательно, власть исходит от народа.
  “Они имеют право делать то, что им нравится", - говорит Гельвеций; ‘изменять свою конституцию", - говорит Ваттель; ‘восстать против несправедливости’, согласно утверждению Глафи, Хотмена, Мэбли и других; а святой Фома Аквинский уполномочивает их ‘освободиться от тирана’. ”Они равны, - говорит Юрье, - лишены права быть правыми".
  Пораженные этой аксиомой, они взялись за социальныйконтраст Руссо. Пекюше дочитал до конца. Затем, закрыв глаза и запрокинув голову, он проанализировал прочитанное.
  “Предполагается соглашение, согласно которому индивид отказывается от своей свободы.
  “В то же время люди обязались защищать его от неравенства природы и сделали его владельцем того, что у него было”.
  “Где подтверждение контракта?”
  “Нигде! И сообщество не дает никаких гарантий. Граждане занимаются исключительно политикой. Но поскольку призвания необходимы, Руссо выступает за рабство. ‘Наука уничтожила человеческую расу. Театр развращает, деньги губительны, и государство должно навязывать религию под страхом смертной казни”.
  “Как! - воскликнули они. - Вот и первосвященник демократии”.
  Все поборники реформ копировали его; и они раздобыли "Экзамен по социализму"Морана.
  В первой главе объяснялось учение Сен-Симона.
  Наверху Отец, одновременно папа и император. Отмена наследования; все движимое и недвижимое имущество образует социальный фонд, который должен управляться на иерархической основе. Промышленники должны управлять состоянием общества. Но бояться нечего; их лидером будет “тот, кто любит больше всех”.
  Не хватает одного: женщины. От появления женщины зависит спасение мира.
  - Я не понимаю.
  - И я тоже.
  И они обратились к фурьеризму:
  “Все несчастья происходят от ограничений. Позвольте влечению быть свободным, и установится гармония.
  “В наших душах заключена дюжина ведущих страстей: пять эгоистических, четыре анимистических и три распределительных. Первый класс относится к отдельным лицам, второй - к группам, последний - к группам групп, или сериям, из которых целое образует фалангу, общество из тысячи восьмисот человек, обитающих во дворце. Каждое утро экипажи увозят рабочих за город, а вечером привозят их обратно. Выносят штандарты, устраивают празднества, едят торты. Каждая женщина, если она того пожелает, может иметь трех мужчин — мужа, любовника и продолжателя рода. Для соблюдающих целибат установлена система Баядерки ... ”
  “ Это мне подходит! - сказал Бувар. И он погрузился в мечты о гармоничном мире.
  “Благодаря восстановлению климата земля станет красивее; благодаря скрещиванию рас человеческая жизнь станет длиннее. Облака будут направляться, как сейчас удар молнии: ночью в городах пойдет дождь, чтобы они были чистыми. Корабли будут пересекать полярные моря, оттаивающие под Северным сиянием. Ибо все происходит от соединения oдвух жидкостей, мужской и женской, изливающихся с полюсов, и северное сияние является симптомом слияния планет — плодовитого излучения”.
  - Это выше моих сил! - воскликнул Пекюше.
  После Сен-Симона и Фурье проблема сводится к вопросам заработной платы.
  Луи Блан в интересах рабочего класса желает упразднить внешнюю торговлю; Лафарель - ввести налоги; другой - отменить пошлины на напитки, восстановить торговые надзоры или раздавать супы.
  Прудон выдвигает идею единого тарифа и требует от государства монополии на сахар.
  “Эти социалисты, - сказал Бувар, - всегда призывают к тирании”.
  -О нет!-воскликнул я.
  - Да, действительно!
  “Вы абсурдны!”
  “Ну, ты меня шокируешь!”
  Они прислали за работами, о которых у них были только краткие описания. Бувар отметил несколько отрывков и, указав на них, сказал:
  “Прочтите сами. Они приводят нам в пример ессеев, моравских братьев, парагвайских иезуитов и даже тюремное управление”.
  “У икарийцев завтрак заканчивался через двадцать минут; женщины принимали роды в больницах. Что касается книг, то их было запрещено печатать без разрешения Республики”.
  - Но Кабе - идиот.
  - Вот, теперь у нас есть из Сен-Симона: “Публицисты должны представлять свои работы комитету промышленников".
  И от Пьера Леру: “Закон заставит граждан слушать оратора".’
  И от Огюста Конта: “Священники будут обучать молодежь, будут осуществлять надзор за литературными произведениями и оставят за собой право регулировать деторождение”.
  Эти цитаты обеспокоили Пекюше. Вечером, за ужином, он ответил:
  “Я признаю, что в работах изобретателей Утопий есть нелепости; тем не менее они заслуживают нашего сочувствия. Отвратительность мира мучила их, и, чтобы сделать его прекрасным, они терпели все. Вспомните еще обезглавленного Кампанеллу, семь раз подвергнутого пыткам, Буонаротти с цепью на шее, Сен-Симона, умирающего от нужды; многих других. Они могли бы жить в мире; но нет! они шли своим путем, подняв головы к небу, как герои”.
  - Вы верите, - спросил Бувар, - что мир изменится благодаря теориям какого-то конкретного джентльмена?
  “ Какое это имеет значение? ” сказал Пекюше. “ Пришло время перестать погрязать в эгоизме. Давайте поищем наилучшую систему ”.
  - Значит, вы рассчитываете найти его?
  -Разумеется.
  -Ты?-спросиля
  И в приступе смеха, которым был охвачен Бувар, его плечи и живот продолжали сотрясаться в унисон. Краснее, чем стоявшее перед ними варенье, засунув салфетку подмышки, он все повторял: “Ха! ha! ха!” - в раздражающей манере.
  Пекюше вышел из комнаты, хлопнув за собой дверью.
  Жермен обошла весь дом, чтобы позвать его, и его нашли в конце его собственной квартирыt в мягком кресле, без камина и свечи, в кепке, надвинутой на глаза. Он не был болен, но погрузился в собственные размышления.
  Когда ссора закончилась, они признали, что для их исследований необходим фундамент — политическая экономия.
  Они исследовали спрос и предложение, капитал и ренту, импорт и запреты.
  Однажды ночью Пекюше проснулся от скрипа сапог в коридоре. Накануне вечером, по обычаю, он сам задвинул все засовы и позвал Бувара, который крепко спал.
  Они оставались неподвижными под одеялами. Шум не повторился.
  Слуги на допросе сказали, что ничего не слышали.
  Но, прогуливаясь по саду, они заметили посреди клумбы, недалеко от ворот, отпечаток подошвы ботинка, а две палки, использовавшиеся в качестве опор для деревьев, были сломаны. Очевидно, кто-то перелез через нее.
  Необходимо было уведомить об этом сельскую стражу.
  Поскольку в здании муниципалитета его не было, Пекюше решил зайти в бакалейную лавку.
  Кого бы они увидели в задней части магазина, рядом с Placquevent, среди любителей выпить, как не Горджу—Горджу, одетого как состоятельный гражданин, развлекающего компанию!
  Эта встреча была воспринята как нечто само собой разумеющееся.
  И так далее, они перешли к обсуждению прогресса.
  Бувар не сомневался, что она существует в области науки. Но в литературе это было не так заметно; и если комфорт увеличивается, поэтическая сторона жизни исчезает.
  Пекюше, чтобы окончательно убедиться в этом, взял лист бумаги: “Я провожу здесь волнистую линию. Те, кому случается путешествовать по ней, всякий раз, когда она опускается, больше не видят горизонта. Тем не менее она снова поднимается, и, несмотря на ее изгибы, они достигают вершины. Это образ прогресса”.
  В этот момент вошла мадам Борден.
  Это было 3 декабря 1851 года. В руках у нее была газета.
  Они очень быстро, один за другим, прочитали новость об обращении к народу, роспуске Палаты и тюремном заключении депутатов.
  Пекюше побледнел. Бувар пристально посмотрел на вдову.
  “ Что? тебе нечего сказать?
  “ Что вы хотите, чтобы я здесь сделал? (Они забыли предложить ей сесть.) - Я пришел сюда просто из вежливости по отношению к вам, а вы сегодня едва ли вежливы.
  И она вышла, испытывая отвращение к их невежливости.
  Ошеломляющая новость ошарашила их. Затем они разошлись по деревне, выражая свое негодование.
  Мареско, которого они нашли в окружении груды документов, придерживался другой точки зрения. Шум в Зале, слава Богу, прекратился! Отныне у них будет своя деловая политика.
  Бельжамбе ничего не знал об этих событиях и, более того, смеялся над ними.
  На рыночной площади они остановили Вокорбейля.
  Врач справился со всем этим. “Вы поступаете очень глупо, беспокоя себя”.
  Фуро прошел мимо них, заметив с лукавым видом: “Демократы завалены работой”.
  И капитан, держа Гирбала под руку, издали воскликнул: “Да здравствует император!”
  Но Пети, несомненно, понял бы их, а Бувар постучал в оконное стекло, и школьный учитель вышел из класса.
  Он считал хорошей шуткой посадить Тьера в тюрьму. Это отомстило бы за народ.
  “Ha! ha! мои господа депутаты, теперь ваша очередь!”
  Ружейный залп на бульварах был встречен одобрением жителей Шавиньоля. Никакой пощады побежденным, никакой жалости к жертвам! Как только ты взбунтуешься, ты станешь негодяем!
  “ Будем благодарны Провидению, ” сказал кюре, - и, подчиняясь Провидению, Луи Бонапарту. Он собирает вокруг себя самых выдающихся людей. Граф де Фаверж станет сенатором.
  На следующий день их навестил Placquevent.
  “Эти джентльмены” много болтали. Он потребовал от них обещания придержать языки.
  “ Вы хотите знать мое мнение? - спросил Пекюше. “Поскольку средний класс свиреп, а рабочие настроены завистливо, в то время как люди, в конце концов, принимают любого тирана, пока им позволено совать нос не в свое дело, Наполеон поступил правильно. Пусть он заткнет им рты, этому сброду, и уничтожит их — этого никогда не будет слишком много для их ненависти к праву, их трусости, их неспособности и их слепоты ”.
  Бувар задумчиво произнес: “Эй! прогресс! что за вздор!” Он добавил: “И политика - приятная куча грязи!”
  “ Это не наука, ” возразил Пекюше. “Военное искусство лучше: вы можете сказать, что произойдет — мы должны взяться за это руками”.
  “О, спасибо”, - был ответ Бувара. “Мне все противно. Для нас лучше продать нашу казарму и отправиться во имя Божьего грома к дикарям.
  - Как тебе будет угодно.
  Мели черпала воду во дворе.
  У деревянного насоса был длинный рычаг. Чтобы заставить его работать, она согнула спину, так что стали видны ее синие чулки высотой до икр. Затем быстрым движением она подняла правую руку, слегка склонив голову набок; и Пекюше, глядя на нее, испытал совершенно новое ощущение, очарование, трепет сильного восторга.
  OceanofPDF.com
  Глава VII.
   “Не повезло в любви”.
  Содержание
  И вот настали печальные дни. Они больше не учились, опасаясь разочарования. Жители Шавиньоля избегали их. Газеты, которые они терпели, не давали им никакой информации, и поэтому их уединение не нарушалось, а время было совершенно незанятым.
  Иногда они открывали книгу, а потом снова закрывали ее — какой в этом был прок? В другие дни их охватывала мысль прибраться в саду: через четверть часа они уставали; или они отправлялись взглянуть на ферму и возвращались разочарованными; или они пытались заинтересовать себя домашними делами, в результате чего Жермена разражалась причитаниями. Они отказались от этого.
  Бувар хотел составить каталог для музея и объявил их диковинки глупыми.
  Пекюше позаимствовал у Ланглуа ружье для охоты на уток, чтобы стрелять по жаворонкам; оружие разорвалось при первом же выстреле и чуть не убило его.
  Тогда они жили посреди того сельского одиночества, которое так угнетает, когда серое небо накрывает своеймонотонностью сердце, лишенное надежды. Слышны шаги человека в деревянных башмаках, крадущегося вдоль стены, или, может быть, это дождь капает с крыши на землю. Время от времени мертвый лист просто задевает одно из окон, затем кружится и улетает. Ветер доносит до слуха неясное эхо какого-то похоронного колокола. Из угла хлева доносится мычание коровы. Они зевали друг другу в лицо, сверялись с календарем, смотрели на часы, ждали, когда придет время ужинать; а горизонт оставался все тем же - поля впереди, церковь справа, роща тополей слева, их верхушки беспрестанно меланхолично покачивались в туманной атмосфере.
  Привычки, которые они раньше терпели, теперь раздражали их. Пекюше стал настоящим занудой из-за своей мании класть носовой платок на скатерть. Бувар так и не расстался со своей трубкой и все время вертелся во время разговора. Они затевали споры о блюдах или о качестве масла; и пока они беседовали с глазу на глаз, каждый думал о разных вещах.
  Одно происшествие вывело Пекюше из равновесия.
  Через два дня после беспорядков в Шавиньоле, когда он высказывал свое политическое недовольство, он вышел на дорогу, обсаженную вязами, и услышал за спиной голос, кричавший: “Остановитесь!”
  Это была мадам Кастийон. Она бежала с противоположной стороны, не замечая его.
  Мужчина, шедший впереди нее, обернулся. Это был Горджу, и они встретились примерно в шести футах от Пекюше, их отделял ряд деревьев.
  - Это правда, - спросила она, - что ты собираешься сражаться?”
  Пекюше скользнул за канаву, прислушиваясь.
  “Ну да, ” ответил Горджу. “ Я собираюсь сражаться. Какое это имеет отношение к тебе?”
  - Он задает мне такой вопрос! ” воскликнула она, обнимая его. “Но если тебя убьют, любовь моя! О! останься!”
  И ее голубые глаза привлекали его еще больше, чем ее слова.
  “ Оставь меня в покое. Мне нужно идти.
  На ее лице была сердитая усмешка.
  - Другой позволил это, да?
  -Не говори о ней.
  Он поднял кулак.
  “ Нет, дорогая, нет. Я ничего не говорю. И крупные слезы потекли по ее щекам до оборки воротничка.
  Был полдень. Солнце освещало поля, покрытые желтыми колосьями. Вдали по дороге мягко скользили колеса экипажа. В воздухе повисло оцепенение — ни птичьего крика, ни жужжания насекомых. Горджу вырезал себе прут и соскреб кору.
  Мадам Кастийон больше не поднимала головы. Она, бедная женщина, думала о своих напрасных жертвах ради него, о долгах, которые она заплатила за него, о своих будущих обязательствах и своей потерянной репутации. Вместо того чтобы жаловаться, она вспомнила для него первые дни их любви, когда она каждую ночь ходила встречать его в сарай, так что однажды ее муж, приняв это за вора, выстрелил из пистолета в окно. Пуля все еще торчала в стене. “С того момента, как я впервые узнал тебя, ты казался мне красивым, как принц. Я люблю твои глаза, твой голос, твою походку, твой запах”, - и уже более низким тономe она добавила: “А что касается твоей личности, я от нее без ума”.
  Он слушал с улыбкой удовлетворенного тщеславия.
  Она обхватила его обеими руками за талию, склонив голову, словно в обожании.
  “Мое дорогое сердце! моя дорогая любовь! моя душа! моя жизнь! Приди! говори! Чего ты хочешь? Это деньги? Мы добьемся этого. Я был неправ. Я разозлил тебя. Прости меня; и закажи одежду у портного, пей шампанское — наслаждайся. Я позволю все — абсолютно все”.
  — Даже она, - пробормотала она с огромным усилием, - при условии, что ты вернешься ко мне.
  Он просто коснулся ее губ своими, обняв одной рукой, чтобы она не упала; а она продолжала бормотать: “Дорогое сердце! дорогая любовь! какой ты красивый! Боже мой! какой ты красивый!”
  Пекюше, не сдвинувшись ни на дюйм, едва касаясь подбородком края канавы, уставился на них, затаив дыхание от изумления.
  “Ну же, не падай в обморок”, - сказал Горджу. “Из-за тебя я только опоздаю на карету. Готовится великолепная чертовщина, а я участвую в заплыве, так что просто дайте мне десять су, чтобы я угостил кондуктора выпивкой ”.
  Она достала из кошелька пять франков. “ Ты скоро вернешь их мне. Потерпи немного. Он долгое время был парализован. Подумайте об этом! И, если хочешь, мы могли бы пойти в часовню Круа-Жанваль, и там, любовь моя, я бы поклялся перед Пресвятой Девой жениться на тебе, как только он умрет.
  “ Ах! он никогда не умрет — этот твой муж.
  Горджу повернулся на каблуках. Она снова схватила его за плечи и вцепилась в них:
  Позволь мне пойти с тобой. Я буду твоим слугой. Тебе нужен кто-то другой. Но не уходи! не оставляй меня! Лучше смерть! Убей меня!”
  Она подползла к нему на коленях, пытаясь схватить его руки, чтобы поцеловать их. У нее слетела шапочка, потом расческа, волосы растрепались. Волосы у нее вокруг ушей побелели, и, когда она посмотрела на него, горько всхлипывая, с красными глазами и распухшими губами, он совсем разозлился и оттолкнул ее.
  “ Проваливай, старуха! Добрый вечер.
  Встав, она сорвала с шеи золотой крестик и, швырнув его в него, закричала:
  - Вот ты где, негодяй!
  Горджу ушел, хлеща хлыстом по листьям деревьев.
  Мадам Кастийон перестала плакать. С отвисшей челюстью и затуманенными слезами глазами она стояла неподвижно, окаменев от отчаяния; уже не существо, а вещь в руинах.
  То, на что он только что наткнулся, было для Пекюше подобно открытию нового мира — мира, в котором были ослепительное великолепие, буйные цветы, океаны, бури, сокровища и бездны бесконечной глубины. Было в этом что-то такое, что возбуждало ужас; но что из того? Он мечтал о любви, желал чувствовать ее так, как чувствовала она, вдохновлять ее так, как вдохновлял ее он.
  Однако он ненавидел Горджу и едва удержался, чтобы не рассказать о нем на гауптвахте.
  Пекюше был поражен тонкой талией, правильными кудрями и гладкой бородкой любовника мадам Кастийон, а также видомg героя-завоевателя, который напускал на себя этот парень, в то время как его собственные волосы были приклеены к черепу, как промокший парик, туловище, закутанное в пальто, напоминало валик, два передних зуба выпали, а физиономия имела суровое выражение. Он думал, что Небеса обошлись с ним недоброжелательно, и чувствовал себя одним из обделенных наследством; более того, его друг больше не заботился о нем.
  Бувар бросал его каждый вечер. Поскольку его жена умерла, ничто не мешало ему взять другую, которая к этому времени, возможно, уже нянчилась с ним и присматривала за его домом. А теперь он становился слишком старым, чтобы думать об этом.
  Но Бувар рассматривал себя в зеркале. Его щеки сохранили свой румянец, волосы вились точно так же, как и раньше, ни один зуб не шатался, и при мысли о том, что у него все еще есть сила нравиться, он почувствовал возвращение молодости. Мадам Борден воскресла в его памяти. Она заигрывала с ним, сначала по случаю сожжения полок, затем на обеде, который они давали, затем в музее на концерте и, наконец, не обижаясь на недостаток внимания с его стороны, назначила три воскресенья подряд. Он нанес ей ответный визит и повторил его, решив добиться ее расположения.
  С того дня, как Пекюше увидел, как маленькая служанка набирает воду, он часто разговаривал с ней, и когда она подметала коридор, или расстилала белье, или брала в руки кастрюли, он никогда не уставал смотреть на нее — сам удивляясь своим эмоциям, как в дни юности. Из-за нее у него был жар и истома, и его ужалила картина, оставшаясяу него в памяти, - мадам Кастийон прижимает Горжю к груди.
  Он был готов заключить ее в объятия
  Он расспросил Бувара о том, каким образом развратники начинают соблазнять женщин.
  “Они делают им подарки, они приводят их в рестораны на ужин”.
  “ Очень хорошо. Но что после этого?
  “ Некоторые из них притворяются, что падают в обморок, чтобы вы могли перенести их на диван; другие роняют свои носовые платки на пол. Лучшие из них явно договариваются с вами о встрече”. И Бувар пустился в описания, которые воспламенили воображение Пекюше, подобно гравюрам со сладострастными сценами.
  Первое правило - не верить тому, что они говорят. Я знал тех, кто под видом святых были настоящими Мессалинами. Прежде всего, ты должен быть смелым”.
  Но смелости не хватит приказывать.
  День ото дня Пекюше терял решимость, и, кроме того, его пугало присутствие Жермены.
  Надеясь, что она попросит выплатить ей жалованье, он требовал от нее дополнительной работы, обращал внимание каждый раз, когда она напивалась, громко ссылался на ее отсутствие чистоты, на ее сварливость и делал все это так эффективно, что ей пришлось уйти.
  Итак, Пекюше был свободен! С каким нетерпением он ждал выхода Бувара! Как сильно забилось его сердце, как только закрылась дверь!
  Мели работала за круглым столом у окна при свете свечи; время от времени она обрывала нитки зубами, затем, полуприкрыв глаза, заправляла их в игольную щель. Сначала он спросил ее, какие мужчины ей нравятся. Было ли это, например, в стиле Бувара?
  “ О нет. Она предпочитала худых мужчин.
  Он осмелился спросить, были ли у нее когда-нибудь любовники.
  -Никогда.
  Затем, придвинувшись к ней поближе, он окинул взглядом ее пикантный носик, маленький рот, очаровательно округлую фигуру. Он сделал ей несколько комплиментов и призвал к благоразумию.
  Склонившись над ней, он мельком увидел под корсажем ее белую кожу, от которой исходил теплый запах, от которого у него защекотало щеки. Однажды вечером он коснулся губами непослушных волосков у нее на затылке и почувствовал себя потрясенным до мозга костей. В другой раз он поцеловал ее в подбородок, и ему пришлось сдержаться, чтобы не впиться зубами в ее плоть, настолько это было аппетитно. Она ответила на его поцелуй. Квартира закружилась; он больше ничего не видел.
  Он подарил ей пару дамских сапожек и часто угощал бокалом анисового ликера.
  Чтобы избавить ее от хлопот, он встал рано, нарубил дров, разжег камин и был настолько внимателен, что почистил ботинки Бувара.
  Мели не упала в обморок и не уронила носовой платок, а Пекюше не знал, что делать, его страсть возрастала из-за страха удовлетворить ее.
  Бувар усердно ухаживал за мадам Борден. Обычно она принимала его довольно стесненно в своем платье из тонкого шелка, которое скрипело, как лошадиная сбруя, и все время теребила свою длинную золотую цепочку, чтобы сохранить самообладание.
  Их разговоры касались жителей Шавиньоля или “дорогого усопшего”, который был привратником в Ливаро.
  Затем она поинтересовалась прошлым Бувара, желая узнать что-нибудь о его “юношеских причудах”, о том, каким образом он стал наследником своего состояния, и об интересах, которыми он был связан с Пекюше.
  Он восхитился внешним видом ее дома, и когда пришел обедать, был поражен аккуратностью, с которой все было сервировано, и превосходными яствами, расставленными на столе. Череда самых изысканных блюд, к которым через равные промежутки времени добавлялась бутылка старого Помара, привела их к десерту, за которым они долго сидели, потягивая кофе; и, раздув ноздри, мадам Борден обмакнула в блюдце свою толстую губу, слегка затененную черным пушком.
  Однажды она появилась в платье с низким вырезом. Ее плечи очаровали Бувара. Сев на маленький стул перед ней, он начал поглаживать ее руки. Вдова, казалось, обиделась. Он не стал повторять это замечание, но представил себе эти пышные формы, такие удивительно гладкие и изящные.
  Каждый вечер, когда он был недоволен стряпней Мели, ему доставляло удовольствие входить в гостиную мадам Борден. Именно там он должен был жить.
  Шар лампы, прикрытый красным абажуром, излучал спокойный свет. Она сидела поближе к огню, и его нога касалась подола ее юбки.
  После нескольких вступительных слов разговор застопорился.
  Однако она продолжала смотреть на него из-под полуприкрытых век томным, но непреклонным взглядом.
  Бувар не мог больше этого выносить и, упав на колени, пробормотал, заикаясь,:
  “Я люблю тебя! Выходи за меня замуж!”
  Мадам Борден глубоко вздохнула; затем с простодушным видом сказала, что он пошутил; без сомнения, он пытался посмеяться за ее счет — это было нечестно. Это заявление ошеломило ее.
  Бувар ответил, что ей не требуется ничьего согласия. “ Что вам мешает? Это из-за приданого? У нашего белья одинаковая маркировка, буква ”Б" — мы объединим наши заглавные буквы!"
  Идея пришлась ей по душе. Но более важный вопрос помешал ей принять решение до конца месяца. И Бувар застонал.
  У нее хватило вежливости проводить его до калитки в сопровождении Марианны, которая несла фонарь.
  Двое друзей скрывали свои любовные похождения друг от друга.
  Пекюше рассчитывал всегда скрывать свою интригу со служанкой. Если бы Бувар воспротивился этому, он мог бы увезти ее в другие места, хотя бы в Алжир, где жизнь не так дорога. Но он редко предавался подобным размышлениям, будучи преисполнен страсти, не думая о последствиях.
  Бувару пришла в голову идея превратить музей в комнату для новобрачных, если Пекюше не будет возражать, и в этом случае он мог бы поселиться в доме своей жены.
  Однажды днем на следующей неделе — это было в ее саду; бутоны только—только раскрывались, и между облаками виднелись огромные голубые просветы - она остановилась, чтобы сорвать несколько фиалок, и сказала, протягивая их ему:
  “Приветствую мадам Бувар!”
  “ Что? Это правда?”
  -Совершенно верно.
  Он собирался заключить ее в объятия. Она удержала его. “ Что за мужчина! Затем, посерьезнев, она предупредила его, что вскоре попросит его об одолжении.
  - Это разрешено.
  Они назначили следующий четверг для формального подписания брачного контракта.
  Никто не должен ничего знать об этом до последнего момента.
  -Согласен.
  И он пошел, глядя в небо, проворный, как косуля.
  Пекюше утром того же дня мысленно сказал себе, что умрет, если не добьется расположения своей маленькой служанки, и последовал за ней в подвал, надеясь, что темнота придаст ему смелости.
  Она несколько раз пыталась уйти, но он задерживал ее, чтобы пересчитать бутылки, выбрать планки или заглянуть в донышки бочек, а на это уходило немало времени.
  Она стояла лицом к нему в свете, проникавшем через вентиляционное отверстие, опустив глаза и слегка приподняв уголок рта.
  - Ты любишь меня? - отрывисто спросил Пекюше.
  - Да, я действительно люблю тебя.
  - Ну, тогда докажи мне это.
  И, обняв ее левой рукой, он пылко обнял.
  - Ты собираешься причинить мне какой-нибудь вред.
  “ Нет, мой маленький ангел. Не бойся.
  — Если месье Бувар ...
  “ Я ничего ему не скажу. Успокойся.”
  Позади них виднелась куча хвороста. Она опустилась на них и спрятала лицо под мышкой, — и другой человек понял бы, что она не новичок.
  Вскоре к обеду прибыл Бувар.
  Трапеза прошла в молчании, каждый из них боялся выдать себя, в то время как Мели присутствовала за столом со своим обычным бесстрастием.
  Пекюше отвел глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом, а Бувар, уставившись на стены, тем временем размышлял о планируемых улучшениях.
  Через восемь дней после того, как он вернулся в ярости.
  - Проклятая предательница!
  - Кто, скажите на милость?
  - Мадам Борден.
  И он рассказал, как был настолько увлечен, что предложил ей стать его женой, но все закончилось четверть часа назад в офисе Мареско. Она хотела получить в качестве своей брачной доли Экаллесский луг, которым он не мог распоряжаться, поскольку частично сохранил его, как и ферму, на деньги другого человека.
  - Совершенно верно, - сказал Пекюше.
  “ У меня хватило глупости пообещать ей любую услугу, о которой она попросит, — и это было то, чего она добивалась! Я объясняю это ее упрямством, потому что, если бы она любила меня, она бы уступила мне”.
  Вдова, напротив, набросилась на него в оскорбительных выражениях и пренебрежительно отозвалась о его телосложении, большом брюшке.
  “Мое брюшко! Только представь на мгновение!”
  Тем временем Пекюше несколько раз вставал и, казалось, страдал от боли.
  Бувар спросил его, в чем дело, и Пекюше, предварительно позаботившись о том, чтобы закрыть дверь, нерешительно объяснил, что у него некая болезнь.
  “ Что? Ты?
  “Я — сам”.
  “О, мой бедный друг! И кто же является причиной этого?”
  Пекюше покраснел еще больше и сказал еще тише:
  - Это может быть только Мели.
  Бувар оставался ошеломленным.
  Первое, что нужно было сделать, это отослать молодую женщину прочь.
  - Запротестовала она с видом полной искренности.
  Случай Пекюше, однако, был серьезным, но он постеснялся обратиться к врачу.
  Бувар подумывал обратиться к Барберу.
  Они подробно рассказали ему об этом деле, чтобы он мог связаться с врачом, который будет заниматься этим случаем по переписке.
  Барберу с рвением взялся за работу, полагая, что это дело самого Бувара, и называя его старым маразматиком, хотя и поздравлял его по этому поводу.
  “ В моем возрасте! ” воскликнул Пекюше. “ Разве это не печально? Но почему она это сделала?”
  - Ты доставил ей удовольствие.
  - Ей следовало предупредить меня.
  “ Разумна ли страсть? И Бувар возобновил свои жалобы на мадам Борден.
  Часто он заставал ее врасплох перед Экалями, в обществе Мареско, когда она сплетничала с Жермен. Столько маневров ради маленького клочка земли!
  “ Она жадная! Вот и объяснение.”
  Итак, они размышляли о своих разочарованиях у камина в столовой для завтраков, Пекюше глотал лекарства, а Бувар попыхивал трубкой; и они завели разговор о женщинах.
  “Странное желание! — или это желание?” “Они толкают мужчин на преступления - как на героизм, так и на жестокость”. “Ад под нижней юбкой”, "Рай в поцелуе", “Трель черепахи”, "Змеиные извивы”, "кошачьи когти”, “коварство моря”, “переменчивость луны”. Они повторили все банальности, которые были произнесены о сексе.
  Их дружба прервалась из-за страсти к женщинам. Ими овладело чувство раскаяния. “Больше никаких женщин. Разве это не так? Давай жить без них!” И они нежно обняли друг друга.
  Реакция должна быть; и Бувар, когда Пекюше стало лучше, счел, что курс водолечения был бы полезен.
  Жермена, вернувшаяся после ухода другой служанки, каждое утро выносила ванну в коридор.
  Двое достойных мужчин, голые, как дикари, вылили на себя большие ведра воды; затем они бросились обратно в свои комнаты. Их видели через садовую ограду, и люди были шокированы.
  OceanofPDF.com
  Глава VIII.
   Новые развлечения.
  Содержание
  Удовлетворенные своим режимом, они пожелали улучшить свое телосложение с помощью гимнастики; и, взяв Руководство Амороса, они просмотрели его атлас. Все эти молодые парни приседали, лежали на спине, стояли, сгибали ноги, поднимали тяжести, катались на перекладинах, взбирались по лестницам, делали сальто на трапециях — такая демонстрация силы и ловкости вызывала у них зависть.
  Однако они были опечалены великолепием спортивного зала, описанного в предисловии, поскольку они никогда не смогут обзавестись вестибюлем для экипажей, ипподромом для скачек, водоемом для плавания или “горой славы” — искусственным холмом высотой более ста футов.
  Деревянная лошадка для прыжков с трамплина с начинкой стоила бы дорого: они отказались от этой идеи. Липа, поваленная в саду, могла быть использована в качестве горизонтального шеста; и когда они были достаточно искусны, чтобы пройти по нему от одного конца до другого, чтобы получить вертикальный шест, они установили балку контршпалер. Пекюше взобрался на вершину; Бувар соскальзывал, постоянно падал назад и в конце концов сдался.
  “Ортосоматические палочки” понравились ему больше, то есть две метлы, связанные двумя шнурами, первый из которых проходит под мышками, а второй - на запястьях; и он часами оставался в этом аппарате, подняв подбородок, выпятив грудь и прижав локти к бокам.
  За неимением гантелей мастер изготовил четыре куска ясеня, напоминающие сахарные рулеты с бутылочными горлышками на концах. Их следует носить справа и слева, спереди и сзади; но, будучи слишком тяжелыми, они выпадают из рук, рискуя повредить ноги. Неважно! Они всей душой любили персидские дубинки и, даже опасаясь, как бы они не сломались, каждый вечер натирали их воском и куском ткани.
  Затем они высмотрели канавы. Когда они находили подходящий для своей цели шест, они ставили его посередине, прыгали вперед на левой ноге, достигали противоположной стороны и затем повторяли представление. Местность была равнинной, и их можно было увидеть на расстоянии; и жители деревни спрашивали друг друга, что это за необычные предметы несутся к горизонту.
  Когда наступила осень, они занялись камерной гимнастикой, которая им совершенно наскучила. Почему у них не было внутреннего устройства или почтового кресла, изобретенного во времена Людовика XIV аббатом Сен-Пьера? Как это было сделано? Откуда они могли взять эту информацию?
  Дюмушель не соизволил ответить на их письмо по этому вопросу.
  Затем они установили в пекарне весовую машину для взвешивания плечевых костей. Через два шкива, прикрепленных к потолку, была пропущена веревка, удерживающая поперечную балку нат-образном конце. Как только они ухватились за нее, один из них оттолкнулся от земли пальцами ног, в то время как другой опустил руки на уровень пола; первый своим весом притягивал к себе второго, который, немного ослабив веревку, поднимался в свою очередь. Не прошло и пяти минут, как их конечности покрылись испариной.
  Чтобы следовать предписаниям Руководства, они попытались сделать себя двуручными, вплоть до того, что на время лишили себя возможности пользоваться правой рукой. Они сделали больше: Аморос указывает на некоторые отрывки стихов, которые следовало бы петь во время маневров, а Бувар и Пекюше, продолжая, продолжали повторять гимн № 9: “Король, справедливый король - благословение на земле”.
  Когда они бьют себя в грудь: “Друзья, корона и слава”, и т.д.
  На различных этапах гонки:
  “Давайте поймаем зверя, который прячется! Скоро быстрый олень будет нашим! Да! гонка скоро будет выиграна, Давай, беги! давай, беги! давай, беги!”
  И, запыхавшись сильнее собак, они подбадривали друг друга звуками своих голосов.
  Одна сторона гимнастики вызывала у них энтузиазм — ее использование как средства спасения жизни. Но им потребовались бы дети, чтобы научиться носить их в мешках, и они упросили школьного учителя снабдить их чем-нибудь таким. Маленькая проблемабыла в том, что их семьи были бы недовольны этим. Они обратились за помощью к раненым. Один притворился, что потерял сознание; другой с величайшими предосторожностями увез его на тачке.
  Что касается военных эскалад, автор превозносит лестницу Буа-Розе, названную так в честь капитана, который в прежние дни удивил Фекана, взобравшись на скалу.
  В соответствии с гравировкой в книге они обрезали веревку маленькими палочками и закрепили ее под навесом для телег. Как только первая палка оседлана и взята за третью, конечности выбрасываются вперед, чтобы вторая, которая мгновением раньше была прижата к груди, оказалась прямо под бедрами. Затем альпинист подпрыгивает, хватается за четвертую и так идет дальше.
  Несмотря на огромное напряжение бедер, они обнаружили, что не могут дотянуться до второй ступеньки. Может быть, вам будет легче цепляться за камни руками, как это делали солдаты Бонапарта при атаке форта Шамбре? и чтобы сделать человека способным на такое действие, у Амороса в его заведении есть башня.
  Стена в руинах могла бы заменить ее. Они попытались атаковать с ее помощью. Но Бувар, слишком быстро вытащивший ногу из ямы, испугался, и у него закружилась голова.
  Пекюше обвинил в этом их метод. Они пренебрегли тем, что относится к фалангам, поэтому им следовало вернуться к первым принципам.
  Его увещевания были бесплодны; и тогда, в своей гордыне и самонадеянности, он занялся ходулями.
  Природа, казалось, предназначила его для них, потому что он немедленно воспользовался замечательной моделью with плоских досок в четырех футах от земли и, балансируя на них, прошелся по саду, как гигантский аист на тренировке.
  Бувар, стоявший у окна, видел, как он пошатнулся, а затем грохнулся всем телом на фасоль, подпорки которой, подломившись при падении, смягчили его падение.
  Его подняли покрытого плесенью, из ноздрей у него текла кровь — багровая; и ему показалось, что он переутомился.
  Определенно, гимнастика не подходила мужчинам их возраста. Они бросили их, больше не решались передвигаться, опасаясь несчастных случаев, и целый день просидели в музее, мечтая о других занятиях.
  Эта перемена привычек оказала влияние на здоровье Бувара. Он стал очень тяжелым, после еды надувался, как кит, старался похудеть, ел меньше и начал слабеть.
  Пекюше точно так же чувствовал себя “подорванным”, у него был зуд по коже и комок в горле.
  “Так не пойдет, - сказали они, - так не пойдет”.
  Бувар подумал о том, чтобы купить в гостинице несколько бутылок испанского вина, чтобы привести в порядок свой организм.
  Когда он уходил, клерк Мареско и трое слуг принесли из Бельжамба большой стол орехового дерева. “Месье" был ему за это очень признателен. Оно было доставлено в идеальном порядке.
  Таким образом Бувар узнал о новой моде переворачивать столы. Он пошутил по этому поводу с продавцом.
  Однако по всей Европе, Америке, Австралии и Индии миллионы смертных провели свою жизнь,за переворачиванием столов; и они открыли способ делать пророков из канареек, давать концерты без инструментов и вести переписку с помощью улиток. Пресса, всерьез предлагавшая публике эти обманы, усилила ее доверчивость.
  Похитители духов высадились в замке Фаверж и оттуда распространились по деревне; нотариус особенно расспрашивал их.
  Потрясенный скептицизмом Бувара, он пригласил двух друзей на вечернюю вечеринку по переворачиванию столов.
  Это была ловушка? Там должна была быть мадам Борден. Пекюше пошел один.
  В качестве зрителей присутствовали мэр, налоговый инспектор, капитан, другие жители и их жены, мадам Вокорбей, мадам Борден, конечно, не считая мадемуазель Лаверьер, бывшей школьной учительницы мадам Мареско, довольно косоглазой дамы с волосами, спадающими на плечи штопором по моде 1830 года. В кресле сидел кузен из Парижа, одетый в синее пальто и с видом наглеца.
  Две бронзовые лампы, этажерка с множеством диковинок, баллады, украшенные виньетками, на пианино и маленькие акварели в огромных рамах всегда вызывали удивление у Шавиньоля. Но в этот вечер все взгляды были прикованы к столу из красного дерева. Постепенно они проверяли его, и он обладал важностью вещей, содержащих тайну. Дюжина гостей заняли свои места вокруг него, протянув руки и касаясь друг друга мизинцами. Слышалось только тиканье часов. Лица выражали глубокое внимание. По истечении десяти минут несколько человек пожаловались на покалывание в руках.
  Пекюше был сбит с толку.
  - Вы напираете! - сказал капитан Фуро.
  - Вовсе нет.
  “Да, это так!”
  -А! сэр.
  Нотариус заставил их молчать.
  Им пришлось напрячь слух, и им показалось, что они различают потрескивание дерева.
  Иллюзия! Ничто не сдвинулось с места.
  На днях, когда семьи Обер и Лоррен приехали из Лизье и специально по этому случаю заняли столик Бельжамба, все шло так хорошо. Но сегодня это проявило определенное упрямство. Почему?
  Ковер, несомненно, противодействовал этому, и они перешли в столовую.
  Круглый стол, стоявший на роликах, скользнул в правую сторону. Операторы, не шевеля пальцами, следили за его движениями, и он сам по себе совершил два оборота. Они были поражены.
  Затем мсье Альфред произнес громким голосом:
  - Дух, как ты находишь моего кузена?
  Стол, медленно покачиваясь, нанес девять ударов. Согласно листку бумаги, на котором количество ударов было переведено буквами, это означало “Очаровательный”.
  Несколько голосов воскликнули “Браво!”
  Затем Мареско, чтобы подразнить мадам Борден, призвала духа назвать ее точный возраст.
  Ножка стола опустилась после пяти ударов.
  “ Что? пять лет! - воскликнул Гирбал.
  - Десятки не в счет, - ответил Фуро.
  Вдова улыбнулась, хотя в душе была раздосадована.
  Ответы на остальные вопросы отсутствовали, настолько сложным был алфавит.
  Гораздо лучше был плоский стол - оперативное средство, которым мадемуазель Лаверьер воспользовалась для записи в альбом прямых сообщений Людовика XII, Клеманс Изер, Франклина, Жан-Жака Руссо и других. Эти механические приспособления продаются на улице Омаль. Месье Альфред пообещал одно из них; затем обратился к школьной учительнице: “Но в течение четверти часа мы должны немного послушать музыку; вы так не думаете? Мазурку!”
  Завибрировали два металлических аккорда. Он взял свою кузину за талию, исчез вместе с ней и вернулся снова.
  Взмах ее платья, едва коснувшийся дверей, когда они проходили мимо, охладил их лица. Она откинула голову; он скрестил руки. Грациозность одного, игривый вид другого вызвали всеобщее восхищение, и, не дожидаясь праздничных пирожных, Пекюше удалился, пораженный вечерним представлением.
  Тщетно повторял он: “Но я видел это! Я видел это!”
  Бувар отрицал факты, но, тем не менее, согласился сам провести эксперимент.
  В течение двух недель они проводили каждый день лицом друг к другу, держа руки над столом, затем над шляпой, над корзинкой и над тарелками. Все это оставалось неподвижным.
  Феномен переворачивания столов тем не менее не менее очевиден. Обычное стадо приписывает это духам; Фарадей - длительному нервному возбуждению; Шеврей - бессознательным усилиям; или, возможно, как допускает Сегуэн, от собрания людей исходит импульс, магнетический ток.
  Эта гипотеза заставила Пекюше задуматься. Он взял в своей библиотеке "Руководство магнетизера"Монтакабера, внимательно прочитал его и посвятил Бувара в теорию: все одушевленные тела воспринимают и передают влияние звезд - свойство, аналогичное силе магнита. Направляя эту силу, мы можем вылечить больных; таков принцип. Наука развивалась со времен Месмера, но всегда важно изливать жидкость и делать пассы, которые, в первую очередь, должны вызывать сон.
  “ Ну что ж! отправьте меня спать, - сказал Бувар.
  “Невозможно!” - ответил Пекюше. - “Для того чтобы подвергнуться магнетическому действию и передать его, необходима вера”.
  Затем, пристально глядя на Бувара: “Ах! какая жалость!”
  -Какимобразом?
  “Да, если бы вы захотели, немного попрактиковавшись, нигде не было бы такого магнетизера, как вы”.
  Ибо он обладал всем необходимым: легким доступом, крепким телосложением и твердым умом.
  Только что сделанное открытие такой способности в самом себе польстило Бувару. Он потихоньку погрузился в книгу Монтакабера.
  Затем, когда Жермена привыкла ощущать звон в ушах, который оглушал ее, он сказал ей однажды вечером небрежным тоном:
  - Может, попробуем магнетизм?
  Она не стала возражать против этого. Он сел перед ней, взял ее за большие пальцы и пристально посмотрел на нее, как будто всю свою жизнь ничем другим не занимался.
  Пожилая дама, поставив ноги на грелку для ног, начала с того, что наклонила шею; ее глаза закрылись, и она тихонько захрапела. По прошествии часа, в течение которого они глазели на нее, Пекюше тихо сказал:
  - Что ты чувствуешь? - спросил я.
  Она проснулась.
  Позже, без сомнения, придет осознание.
  Этот успех придал им смелости, и, с уверенностью в себе возобновив врачебную практику, они ухаживали за Чемберленом, бидлом, при болях в ребрах; за каменщиком Мигреном, у которого было нервное расстройство желудка; за матерью Варин, у которой энцефалоид под ключицей, для питания которой требовались пластыри мяса; за больным подагрой отцом Лемуаном, который обычно ползал возле таверн; за чахоточным; за человеком, страдающим гемиплегией, и за многими другими. Они также лечили мозоли и обморожения.
  После исследования заболевания они бросают вопросительные взгляды друг на друга, чтобы определить, какие пассы использовать, должны ли токи быть большими или малыми, восходящими или нисходящими, продольными, поперечными, двупалыми, трехпалыми или даже пятипалыми.
  Когда одному надоедало слишком много, его заменял другой. Затем, вернувшись к себе домой, они записали свое наблюдение в дневник лечения.
  Их учтивые манеры покорили всех. Однако Бувара любили больше, и его слава распространилась до Фалеза, где он вылечил Ла Барбе, дочь отца Барбе, капитана в отставке с большим стажем.
  Она чувствовала что-то похожее на гвоздь в затылке, говорила хриплым голосом, часто оставалась по несколькоl дней без еды, а затем поглощала гипс или уголь. Ее нервные срывы, начинавшиеся с рыданий, заканчивались потоками слез; были применены все средства, от диетических напитков до моксаса, так что из-за крайней усталости она приняла предложение Бувара вылечить ее.
  Отпустив служанку и заперев дверь на засов, он начал массировать ей живот, склонившись над местом расположения яичников. Чувство облегчения проявлялось во вздохах и зевках. Он провел пальцем между ее бровями и кончиком носа: она сразу же стала неподвижной. Если кто-то поднимал ее руки, они снова опускались. Ее голова оставалась в любом положении, в каком бы он ни пожелал, а ее полуприкрытые веки, вибрирующие в спазматических движениях, позволяли видеть, как медленно вращаются ее глазные яблоки; они конвульсивно прилепились к уголкам.
  Бувар спросил, не больно ли ей. Она ответила, что нет. Затем он поинтересовался, что она чувствует сейчас. Она указала на внутреннюю часть своего тела.
  - Что ты там видишь? - спросил я.
  “Червяк”.
  “Что необходимо для того, чтобы убить его?”
  Она наморщила лоб. “ Я ищу — Я не могу! Я не могу!
  На втором приеме она прописала себе отвар крапивы, на третьем - кошачью мяту. Приступы стали смягчаться, а затем исчезли. Это было поистине чудо. Добавление носа не увенчалось успехом у других, и, чтобы вызвать сомнамбулизм, они спроектировали конструкцию гипнотической ванны. Пекюше даже собрал опилки и вымыл десяток бутылок, когда угрызения совести заставили его заколебаться.
  Среди пациентов должны были быть лица другого пола.
  - А что нам делать, если это вызовет вспышку эротической мании?
  Это не стало бы препятствием для Бувара, но, опасаясь обмана и попыток вымогательства денег за секретность, лучше было отложить этот проект. Они довольствовались коллекцией музыкальных бокалов, которые носили с собой по разным домам, чтобы порадовать детей.
  Однажды, когда мигрень усилилась, они прибегли к музыкальным очкам. Кристальные звуки выводили его из себя; но Делез советует не пугаться жалоб; и поэтому они продолжили с музыкой.
  “ Хватит! хватит! - закричал он.
  “Немного терпения!” Бувар продолжал повторять.
  Пекюше стал быстрее стучать по стеклянным пластинам, и инструмент вибрировал среди криков бедняги, когда появился доктор, привлеченный шумом.
  “ Что? опять вы? - воскликнул он, взбешенный тем, что они всегда были рядом с его пациентами.
  Они объяснили свой магнитный метод отверждения. Затем он выступил с речью против магнетизма — “нагромождения фокусов, эффект которых порожден только воображением”.
  Однако животные намагничены. Так утверждает Монтакабер, и месье Фонтейну удалось намагнитить льва. У них не было льва, но случай подарил им другое животное.
  На следующий день к ним пришел пахарь и сообщил, что им требуется на ферму забрать корову в безнадежном состоянии.
  Они поспешили туда. Яблони были в цвету, а трава во дворе фермы дымилась под лучами восходящего солнца.
  На берегу пруда, наполовину прикрытая тканью, мычала корова, дрожа под ведрами с водой, которые выливали на ее тело, и, сильно распухшая, она была похожа на гиппопотама.
  Без сомнения, она подхватила “яд”, когда паслась среди клевера. Отец Гуи и его жена были огорчены, потому что ветеринарный врач не смог приехать, а колесный мастер, обладавший чарами против отеков, предпочел не мешать ему; но “эти джентльмены, чья библиотека была знаменитой, должны были знать секрет”.
  Засучив рукава, они встали один перед рогами, другой у крестца и, прилагая огромные внутренние усилия и неистово жестикулируя, широко растопырили пальцы, чтобы обрызгать животное струями жидкости, в то время как фермер, его жена, их сын и соседи смотрели на них почти с ужасом.
  Урчание, которое было слышно в брюхе коровы, вызвало борборигмы внутри ее кишечника. Она испускала воздух.
  Пекюше в ответ сказал: “Это открывающая дверь для надежды — возможно, отдушина”.
  Отдушина произвела свой эффект: надежда хлынула наружу сгустком желтого вещества, лопнувшего с силой снаряда. Шкура отвалилась; корова избавилась от опухоли. Через час от нее больше не было никаких признаков.
  Это определенно не было плодом воображения. Следовательно, жидкость обладала каким-то особым свойством. Оно позволяет запереть себя в объектах, которым оно дается, не подвергаясь при этом ущербу. Такой прием позволяет избежать перемещений. Они взяли это на вооружение и посылали своим клиентам намагниченные жетоны, намагниченные носовые платки, намагниченную воду и намагниченный хлеб.
  Затем, продолжая свои исследования, они отказались от пассов по системе Пюисегура, которая заменяет магнетизер с помощью старого дерева, вокруг ствола которого намотан шнур.
  Грушевое дерево в их фруктовом саду, казалось, было создано специально для этой цели. Они подготовили его, энергично окружив с большим усилием. Под ним была установлена скамейка. Их клиенты садились в ряд, и результаты, полученные там, были настолько замечательными, что, чтобы одержать верх над Вокорбейлем, они пригласили его на сеанс вместе с ведущими персонами местности.
  Никто не отказался присутствовать. Жермена приняла их в зале для завтраков, извинившись перед своими хозяевами, которые вскоре присоединятся к ним.
  Время от времени они слышали звон колокольчика. Это были пациенты, которых она приводила другим путем. Гости подталкивали друг друга локтями, привлекая внимание к покрытым пылью окнам, пятнам на панелях, потрепанным картинам; сад тоже был в плачевном состоянии. Повсюду валежник! Сад был забаррикадирован двумя палками, воткнутыми в щель в стене.
  Появился Пекюше. - К вашим услугам, джентльмены.
  И они увидели в конце сада, под грушевым деревом Эдуинов, несколько сидящих людей.
  Chamberlan, бритый, как священник, в короткой рясе из прочного, с кожаной крышкой, дал себеФ до дрожащих ощущений, порожденных боли в ребрах. Мигрень, чей желудок всегда мучил его, скорчила гримасу рядом с ним. Мать Варин, чтобы скрыть опухоль, носила шаль со множеством складок. Отец Лемуан, обутый в старые туфли без чулок, держал костыли под коленями; а Ла Барбе, одетая по-воскресному, выглядела чрезвычайно бледной.
  По другую сторону дерева стояли другие люди. Женщина с лицом альбиноса протирала губкой гноящиеся железы на своей шее; лицо маленькой девочки наполовину скрывалось под ее синими очками; старик, позвоночник которого был деформирован судорогой, своими непроизвольными движениями налетел на Марселя, этакого идиота, одетого в рваную блузу и залатанные брюки. Его заячья губа, плохо зашитая, позволяла разглядеть резцы, а челюсть, распухшая от сильного воспаления, была закутана в полотно.
  Все они держали в руках куски бечевки, которые свисали с дерева. Пели птицы, а воздух был пропитан освежающим запахом травы. Солнце играло с ветвями, а земля была гладкой, как мох.
  Тем временем, вместо того чтобы лечь спать, участники эксперимента напрягали зрение.
  “ Пока, - сказал Фуро, - это не смешно. Начинайте. Я отлучусь на минутку.
  И он вернулся, покуривая "Абд-эль-кадер", последнее, что осталось от ворот с трубками.
  Пекюше вспомнил замечательный метод намагничивания. Он поочередно брал в рот носы всех пациентов и вдыхал их дыхание, чтобы привлечь к себе электрический ток, ав то же самое время Бувар сжимал дерево, чтобы увеличить количество жидкости.
  Каменщик перестал икать; бидл был взволнован; человек со схватками больше не двигался. Теперь можно было подойти к ним и заставить пройти все испытания.
  Врач своим ланцетом уколол ухо Чемберлена, которое слегка дрожало. В случае с остальными проявилась чувствительность. Подагрический мужчина вскрикнул. Что касается Ла Барбе, то она улыбнулась, словно во сне, и струйка крови потекла у нее из-под подбородка.
  Фуро, чтобы самому провести эксперимент, охотно схватился бы за ланцет, но доктор отказался и сильно ущипнул больного.
  Капитан пощекотал ей ноздри пером; сборщик налогов воткнул ей под кожу булавку.
  “ Оставьте ее в покое, - сказал Вокорбей. - В конце концов, в этом нет ничего удивительного. Просто истеричная женщина! Дьявол напрасно будет мучиться”.
  “ Вон та, - сказал Пекюше, указывая на Виктуар, золотушную женщину, “ врач. Она распознает болезни и указывает средства от них”.
  Ланглуа горел желанием посоветоваться с ней по поводу своего катара, но Кулон, более смелый, попросил у нее что-нибудь от своего ревматизма.
  Пекюше вложил свою правую руку в левую Виктуар, и, когда ее веки были непрестанно закрыты, щеки слегка покраснели, губы дрожали, сомнамбула, произнеся несколько бессвязных фраз, приказала valum becum.
  Она работала помощницей в аптеке в Байе. Вокорбей сделала вывод, что то, что она хотела сказать, было album Græcum термином, который можно найти в аптеке.
  Затем они обратились к отцу Лемуану, который, по словам Бувара, мог видеть предметы сквозь непрозрачные тела. Он был бывшим школьным учителем, погрязшим в разврате. Седые волосы разметались по его лицу, и, прислонившись спиной к дереву с раскрытыми ладонями, он величественно спал на ярком солнце.
  Врач завязал ему глаза двойным шейным платком, а Бувар, протянув ему газету, повелительно сказал:
  “Читай!”
  Он нахмурил брови, пошевелил мускулами лица, затем запрокинул голову и закончил словами:
  “Конст-ти-ту-ция-ал”.
  Но при умелом использовании глушитель можно было бы снять!
  Эти опровержения врача вызвали негодование Пекюше. Он даже осмелился притвориться, что Ла Барбе может описать то, что на самом деле происходило в его собственном доме.
  - Может быть, и так, - ответил доктор.
  Затем, вынимая часы:
  - Чем занимается моя жена? - спросил я.
  Долгое время Ла Барбе колебался, затем с угрюмым видом сказал:
  “ Эй! что? Я там! Она пришивает ленты к соломенной шляпе.
  Вокорбей вырвал листок из блокнота и написал на нем несколько строк, которые клерк Мареско поспешил передать.
  The Сеанс закончился. Пациенты разошлись.
  Бувару и Пекюше, в целом, это не удалось. Было ли это связано с температурой, или с запахом табака, или с зонтиком аббата Жефруа, у которого была обшивка из меди, металла, неблагоприятного для выделения жидкости?
  Вокорбей пожал плечами. Однако он не мог отрицать честность М. Делеза, Бертрана, Морена, Жюля Клоке. Теперь эти мастера утверждают, что сомнамбулы предсказали события, и безболезненно подчинились жестоким операциям.
  Аббат рассказывал истории еще более удивительные. Миссионер видел, как брахманы, опустив головы, неслись по улице; Великий лама Тибета вспарывает себе кишки, чтобы произнести пророчества.
  “ Вы шутите? - спросил врач.
  - Ни в коем случае.
  “Ну же, что же это за дурачество!”
  И поскольку вопрос был снят, каждый из них рассказал анекдот.
  “Что касается меня, - сказал бакалейщик, - то у меня была собака, которая всегда болела, когда месячные начинались в пятницу”.
  “ Нас было четырнадцать детей, ” заметил мировой судья. “Я родился 14-го, мой брак состоялся 14-го, и мой день святого приходится на 14-е число. Объясни мне это”.
  Бельжамб часто подсчитывал во сне, сколько путешественников встретится на следующий день в его гостинице; и Пети рассказал об ужине Казотта.
  Затем кюре высказал следующее соображение:
  “Почему мы не можем разобраться в этом достаточно легко?”
  “Демоны — это вы так говорите?” - спросил Вокорбей.
  Вместо того чтобы снова открыть рот, аббат кивнул головой.
  Мареско говорил о Дельфийской пифии.
  “Вне всякого сомнения, миазмы”.
  “ О! теперь миазмы!”
  - Что касается меня, то я допускаю существование жидкости, - заметил Бувар.
  -Нервно-паралитический, - добавил Пекюше.
  “ Но докажи это, покажи этот твой флюид! Кроме того, флюиды вышли из моды. Послушай меня.
  Вокорбейль отошел подальше, чтобы укрыться в тени. Остальные последовали за ним.
  “Если вы скажете ребенку: ‘Я волк; я собираюсь тебя съесть", он вообразит, что вы волк, и испугается. Следовательно, это видение, вызванное в воображении словами. Точно так же сомнамбула принимает любые фантазии, которые вы хотите, чтобы он принял. Он вспоминает, а не воображает, и испытывает просто ощущения, когда верит, что думает. Таким образом, можно предположить совершение преступлений, и добродетельные люди могут увидеть себя свирепыми зверями и невольно стать каннибалами”.
  Взгляды были брошены в сторону Бувара и Пекюше. Их научные занятия были сопряжены с опасностями для общества.
  Клерк Мареско снова появился в саду, размахивая письмом от мадам Вокорбей.
  Доктор вскрыл конверт, побледнел и, наконец, прочел следующие слова:
  “Я пришиваю ленты к соломенной шляпе.”
  Изумление помешало им разразиться смехом.
  “ Простое совпадение, черт возьми! Это ничего не доказывает.
  И поскольку у обоих магнетизеров были торжествующие взгляды, он обернулся в дверях, чтобы сказать им:
  “ Не ходи дальше. Это рискованные развлечения.
  Кюре, уводя своего бидла, строго упрекнул их:
  “Ты с ума сошел? Без моего разрешения! Действия, запрещенные церковью!”
  Все они только что разошлись; Бувар и Пекюше разговаривали со школьным учителем на пригорке, когда Марсель выбежал из сада с развязанной повязкой на подбородке и, заикаясь, сказал:
  “ Вылечен! вылечен! добрые джентльмены.
  “ Ладно! хватит! Оставьте нас в покое.
  Пети, человек передовых идей, счел объяснение доктора банальным и непросвещенным. Наука - монополия в руках богатых. Она исключает людей. Для старомодного анализа Средневековья настало время большого и продуманного синтеза, который должен увенчаться успехом. К истине следует стремиться сердцем. И, объявив себя спиритуалистом, он указал на несколько работ, несомненно несовершенных, но предвещающих новый рассвет.
  Они послали за ними.
  Спиритуализм провозглашает в качестве догмы неизбежное улучшение нашего вида. Однажды Земля станет Раем. И это причина, по которой учение очаровало школьного учителя. Не будучи католиком, оно было известно святому Августину и Святому Людовику. Аллан Кардек даже опубликовал несколько продиктованных ими фрагментов, которые соответствуют современным мнениям. Она практична и благожелательна и открывает нам, подобно телескопу, высшие миры.
  Духи после смерти и в состоянии экстаза переносятся туда. Но иногда они нисходят на наш земной шар, где заставляют мебель скрипеть, участвуют в наших развлечениях, вкушают красоты Природы и удовольствия от искусства.
  Тем не менее, есть среди нас много тех, кто обладают астральным багажник — это, так сказать, за ме ухо длинную трубку, которая поднимается от волос на планеты, и позволяет нам общаться с духами Сатурн. Неосязаемые вещи не менее реальны, и от земли к звездам, от звезд к земле происходит качающееся движение, передача, постоянная смена места.
  Тогда сердце Пекюше наполнилось экстравагантными устремлениями, и когда наступила ночь, Бувар застал его у окна, созерцающего эти светлые пространства, населенные духами.
  Сведенборг совершал быстрые путешествия к ним. Ибо менее чем за год он исследовал Венеру, Марс, Сатурн и двадцать три раза Юпитер. Более того, он видел Иисуса Христа в Лондоне; он видел святого Павла; он видел святого Иоанна; он видел Моисея; и в 1736 году он видел Страшный Суд.
  Он также дал нам описания Небес.
  Там, как и у нас, растут цветы, дворцы, рыночные площади и церкви. Ангелы, которые раньше были людьми, читают свои мысли на листьях, беседуют о домашних делах или о духовных материях; а церковные должности назначаются тем, кто в своей земной жизни изучал Священное Писание.
  Что касается Ада, то он наполнен тошнотворным запахом, лачугами, кучами грязи, трясинами и плохо одетыми людьми.
  И Пекюше ломал голову, пытаясь понять, что же прекрасного было в этих откровениях. Бувару они казались бредом слабоумного. Все подобные вещи выходят за пределы Природы. Кто, однако, может что-либо знать о них? И они предались следующим размышлениям:
  Фокусники могут создавать иллюзии в толпе; человек с неистовыми страстями может возбуждать ими других людей; но как одна воля может воздействовать на инертную материю? Говорят, баварец умел выращивать виноград; г-н Жерве оживил гелиотроп; тот, кто обладал большей силой, рассеял облака в Тулузе.
  Необходимо ли допускать наличие промежуточной субстанции между вселенной и нами? od, новое невесомое вещество, своего рода электричество, возможно, и есть не что иное. Его излучение объясняет свет, который, как верят те, кто был намагничен, они видят: блуждающие языки пламени на кладбищах, формы призраков.
  Следовательно, эти образы не были бы иллюзиями, и экстраординарные дары одержимых, подобные дарам ясновидящих, имели бы физическую причину.
  Каким бы ни было их происхождение, существует сущность, секретный и универсальный агент. Если бы мы могли овладеть им, не было бы необходимости в силе, в длительности. То, на что требуются века, могло бы произойти за минуту; любое чудо было бы осуществимо, и вселенная была бы в нашем распоряжении.
  Магия проистекает из этого вечного стремления человеческого разума. Ее ценность, без сомнения, преувеличивалась, но это не ложь. Некоторые искушенные в этом азиаты творят чудеса. Все путешественники ручались за его существование, а в Пале-Рояль мсье Дюпоте пальцем двигает магнитную стрелку.
  Как стать волшебниками? Сначала эта идея показалась им глупой, но она вернулась, мучила их, и они поддались ей, даже притворяясь, что смеются.
  Необходим курс подготовки.
  Чтобы лучше возбудиться, они бодрствовали по ночам, соблюдали пост и, желая превратить Жермену в более деликатную среду, ограничили ее рацион. Она компенсировала это выпивкой и выпила столько бренди, что быстро опьянела. Ее разбудили их прогулки по коридору. Она перепутала шум их шагов с жужжанием в ушах и голосами, которые, как ей казалось, она слышала, исходящими от стен. Однажды, положив камбалу в кладовку, она испугалась, увидев, что она объята пламенем; после этого ей стало хуже, чем когда-либо, и в конце концов она поверила, что на нее наложили заклятие.
  Надеясь увидеть видения, они сжимали затылки друг у друга на шее; они сделали себе маленькие мешочки с белладонной; наконец, они взяли волшебную коробочку, из которой торчит гриб, ощетинившийся гвоздиками, и носили ее над сердцем с помощью ленты, прикрепленной к груди. Все оказалось безуспешным. Но они могли бы воспользоваться сферой Дюпоте!
  Пекюше нарисовал углем на земле черный щит, чтобы заключить в его окружность духов животных, обязанностью которых является помогать окружающим духам, и, радуясь тому, что одержал верх над Бувардом, сказал ему с видом первосвященника:
  “Я бросаю тебе вызов и переступаю его!”
  Бувар рассматривал это круглое пространство. Вскоре его сердце учащенно забилось, глаза затуманились.
  “Ha! давайте покончим с этим!” И он перепрыгнул через это, чтобы избавиться от непередаваемого чувства неприятности.
  Пекюше, ликование которого возрастало, пожелал изобразить труп.
  Согласно Справочнику, мужчина на улице Эшикье выставлял жертв террора. Существует бесчисленное множество примеров возвращения людей с того света. Хотя это может быть просто видимость, какое это имеет значение? Цель заключалась в том, чтобы произвести эффект.
  Чем ближе к нам мы чувствуем призрак, тем быстрее он откликается на наш призыв. Но у него не было никакой фамильной реликвии — кольца, миниатюры или пряди волос, — в то время как Бувар мог вызвать в воображении своего отца; но поскольку он выразил определенное отвращение к этому предмету, Пекюше спросил его:
  - Чего ты боишься? - спросил я.
  “ Я? О! совсем ничего! Делай, что хочешь.
  Они держали Чемберлана на жалованье, и он тайком снабдил их старой мертвой головой. Швея выкроила для них две длинные черные мантии с прикрепленными капюшонами, как у монахов. Карета "Фалез" привезла им большой сверток в обертке. Затем они приступают к работе, один заинтересован в ее выполнении, другой боится поверить в это.
  Музей был раскинут, как катафалк. Три восковые свечи горели сбоку от стола, придвинутого к стене под портретом отца Бувара, над которым возвышалась мертвая голова. Они даже засунули свечу внутрь черепа, и лучи света пробивались через два отверстия для глаз.
  В центре, на жаровне, курились благовония. Бувар держался на заднем плане, а Пекюше, повернувшись к нему спиной, бросал пригоршни серы в камин.
  Перед вызовом трупа требуется согласие демонов. Поскольку сегодня пятница — день, назначенный Беше, — они должны в первую очередь заняться Беше.
  Бувар, раскланявшись направо и налево, вздернув подбородок и воздев руки, начал:
  “Во имя Этаниэля, Аназина, Ишироса ... “
  Остальное он забыл.
  Пекюше быстро выдохнул слова, которые были записаны на листке картона:
  “Иширос, Атанатос, Адонаи, Садаи, Элой, Мессиас” (литания была длинной), “Я умоляю тебя, я обращаюсь к тебе, я приказываю тебе, о Бешет!”
  Затем, понизив голос:
  “ Где ты, Беше? Béchet! Béchet! Béchet!”
  Бувар опустился в кресло, он был очень доволен, что не видит Беше, какой-то инстинкт упрекал его в том, что он проделал эксперимент, который был своего рода святотатством.
  Где была душа его отца? Могла ли она услышать его? Что, если она вот-вот появится?
  Занавески медленно колыхались под порывами ветра, который проникал внутрь через треснувшее оконное стекло, а восковые свечи заставляли колебаться тени над черепом трупа, а также над нарисованным лицом. Землистый цвет делал их такими же коричневыми. Скулы покрылись плесенью, в глазах больше не было блеска; но над ними, в глазницах пустого черепа, горел огонь. Иногда казалось, что оно занимает место другого, покоится на воротнике сюртука, на нем появляется борода; и полотно, наполовину расстегнутое, колышется и трепещет.
  Мало-помалу они почувствовали, так сказать, ощущение прикосновения дыхания, приближение неосязаемого существа. Капли пота выступили на лбу Пекюше, и Бувар заскрежетал зубами; судорога сковала его эпигастрий; пол, казалось, волной уходил у него из-под ног; сера, горящая в камине, падала спиралями вниз. В тот же миг вокруг запорхали летучие мыши. Раздался крик. Кто это был?
  И лица их под капюшонами были так искажены, что, глядя друг на друга, они испугались еще больше, чем прежде, не осмеливаясь ни пошевелиться, ни заговорить, когда за дверью услышали стоны, подобные стонам души, подвергающейся пытке.
  В конце концов они пошли на риск. Это была их старая экономка, которая, увидев их через щель в перегородке, вообразила, что видит дьявола, и, упав в коридоре на колени, все время осеняла себя Крестным знамением.
  Все рассуждения были бесполезны. Она ушла от них в тот же вечер, не имея ни малейшего желания работать у таких людей.
  - Пробормотала Жермена. Шамберлен потерял свое место и сформировал против них тайную коалицию, поддержанную аббатом Жефруа, мадам Борден и Фуро.
  Их образ жизни, столь непохожий на образ жизни других людей, вызывал раздражение. Они стали объектами подозрений и даже внушали смутный ужас.
  Что больше всего разрушило их в общественном мнении, так это выбор слуги. За неимением другого они забрали Марселя.
  Его заячья губа, уродство и тарабарщина, на которой он говорил, заставляли людей избегать его. Брошенный ребенок, онe вырос, увлекшись азартной игрой, в поле, и от продолжительных лишений им овладел ненасытный аппетит. Животные, умершие от болезней, протухший бекон, раздавленная собака — все подходило ему, пока кусок был толстым; и он был кроток, как овца, но совершенно глуп.
  Благодарность побудила его предложить себя в качестве слуги мм . Бувар и Пекюше; и затем, полагая, что они волшебники, он надеялся на необычайные выгоды.
  Вскоре после первых дней своей работы у них он поделился с ними секретом. Когда-то на пустоши Полиньи один человек нашел слиток золота. Историки Фалеза передали этот анекдот; они не знали о его продолжении: двенадцать братьев, прежде чем отправиться в путешествие, спрятали двенадцать похожих слитков по дороге из Шавиньоля в Бретвиль, и Марсель упросил своих хозяев начать их поиски заново. Эти слитки, сказали они друг другу, возможно, были зарыты незадолго до эмиграции.
  Это был случай использования жезла для предсказания. Его достоинства сомнительны. Однако они изучили этот вопрос и узнали, что некий Пьер Гарнье приводит научные доводы в подтверждение своих утверждений: пружины и металлы выбрасывают частицы, которые имеют сродство с деревом.
  “ Это маловероятно. Впрочем, кто знает? Давайте попробуем.
  Они срезали себе раздвоенную ветку орешника и однажды утром отправились на поиски сокровища.
  - От этого нужно отказаться, - сказал Бувар.
  “ О нет! благослови господь твою душу!
  После трехчасового путешествия их осенила мысль: “Дорога из Шавиньоля в Бретвиль! — это была старая или новая дорога? Должно быть, это все из-за старины!”
  Они вернулись назад и помчались по окрестностям наугад, так как направление старой дороги определить было нелегко.
  Марсель прыгал справа налево, как спаниель на спортивной площадке. Бувару приходилось перезванивать ему каждые пять минут. Пекюше продвигался шаг за шагом, держа стержень за две ветви острием вверх. Часто ему казалось, что какая-то сила, словно железные скобы, тянут его к земле; и Марсель очень быстро сделал зарубку на соседних деревьях, чтобы позже найти это место.
  Пекюше, однако, замедлил шаг. Рот его был открыт, зрачки сузились. Бувар спросил его, схватил за плечи и встряхнул. Он не пошевелился и оставался неподвижным, точь-в-точь как Ла Барбе. Затем он сказал, что почувствовал вокруг своего сердца какое-то сжатие, необычное переживание, несомненно, вызванное жезлом, и он больше не хотел прикасаться к нему.
  На следующий день они вернулись к тому месту, где на деревьях были сделаны пометки. Марсель копал ямы лопатой; однако из этого ничего не вышло, и каждый раз они чувствовали себя крайне неловко. Пекюше сел на краю канавы, и пока он размышлял, подняв голову, пытаясь услышать голоса духов через свое астральное тело, спрашивая себя, есть ли у него вообще духи, он устремил взгляд на козырек своей фуражки; экстаз предыдущего днявсе больше овладевал им. Это продолжалось долго и стало ужасным.
  Над овсом на проселочной тропинке показалась фетровая шляпа: это была шляпа господина Вокорбейля на его кобыле.
  Бувар и Марсель окликнули его.
  Кризис подходил к концу, когда прибыл врач. Чтобы рассмотреть Пекюше, он приподнял фуражку и увидел лоб, покрытый медными отметинами:
  “Ha! ha! Fructus belli! Это места любви, мой дорогой друг! Береги себя. Черт возьми! давай не будем шутить с любовью”.
  Пристыженный Пекюше снова надел свою кепку, что-то вроде головного убора с козырьком в форме полумесяца, модель которого он взял из Атласа Амороса.
  Слова доктора поразили его. Он продолжал думать о них, уставившись перед собой, и внезапно у него случился новый приступ.
  Вокорбей посмотрел на него, затем щелчком сбил с головы фуражку.
  К Пекюше вернулось самообладание.
  “Я так и подозревал, - сказал врач. - покрытая глазурью вершина гипнотизирует вас, как зеркало; и это явление нередко встречается у людей, которые слишком внимательно смотрят на блестящую субстанцию”.
  Он объяснил, как можно провести эксперимент на курах, затем вскочил на свою клячу и медленно скрылся из виду.
  Пройдя пол-лиги дальше, они заметили во дворе фермы пирамидальный объект, простиравшийся до самого горизонта. Это можно было бы сравнить с огромной гроздью черного винограда, помеченной кое-где красными точками. На самом деле это был длинный шест, украшенный, согласно нормандскому обычаю, перекладинами, на которых сидели индейки, греющиеся на солнышке.
  - Давайте войдем. - И Пекюше обратился к фермеру, который уступил их просьбе.
  Они провели линию с помощью путассу в середине пресса, привязали когти индюшке, затем растянули ее плашмя на животе, положив клюв на леску. Птица закрыла глаза и вскоре стала выглядеть мертвой. Тот же процесс был проделан с остальными. Бувар быстро передал их Пекюше, который расставил их в ряд с той стороны, на которой они впали в оцепенение.
  Люди на ферме проявили беспокойство. Хозяйка закричала, а маленькая девочка заплакала.
  Бувар развязал всех индеек. Они постепенно ожили, но никто не мог сказать, каковы могут быть последствия.
  Услышав довольно едкое замечание Пекюше, фермер крепко сжал вилы.
  - Убирайся, во имя Бога, или я размозжу тебе голову!
  Они бросились прочь.
  Неважно! проблема решена: экстази зависит от материальных причин.
  Что же тогда такое материя? Что такое дух? Откуда берется влияние одного на другое и взаимный обмен влияниями?
  Чтобы получить информацию по этому вопросу, они изучили произведения Вольтера, Боссюэ, Фенелона и возобновили подписку на общедоступную библиотеку.
  Древние учителя были недоступны из-за объема их трудов или сложности языка; бют Жуффруа и Дамирон посвятили их в современную философию, и у них были авторы, которые занимались философией прошлого века.
  Бувар черпал свои аргументы из Ламеттри, Локка и Гельвеция; Пекюше - из М. Кузена, Томаса Рида и Жерандо. Первые опирались на опыт; для вторых идеал был всем. Один принадлежал к школе Аристотеля, другой - к школе Платона; и они приступили к обсуждению этого предмета.
  “Душа нематериальна”, - сказал Пекюше.
  “Ни в коем случае”, - сказал его друг. “Безумие, хлороформ, кровотечение уничтожат его; и поскольку оно не всегда мыслит, это не та субстанция, которая только и делает, что думает”.
  “Тем не менее, - возразил Пекюше, - во мне есть нечто, превосходящее мое тело, что иногда опровергает его”.
  “Существо в существе — homo duplex! Посмотрите сюда, сейчас! Разные тенденции раскрывают противоположные мотивы. Вот и все!”
  “Но это нечто, эта душа, остается идентичной среди всех изменений извне. Следовательно, она проста, неделима и, следовательно, духовна”.
  “ Если бы душа была простой, ” ответил Бувар, - новорожденный помнил бы, воображал, как взрослый. Мышление, напротив, следует за развитием мозга. Что касается того, что оно неделимо, то ни аромат розы, ни волчий аппетит, равно как и воля или утверждение, не разделяются надвое”.
  “Это не имеет значения”, - сказал Пекюше. “Душа свободна от свойств материи”.
  “ Вы признаете вес? ” возразил Бувар. “Итак, если материя может падать, она может в том же состоянииy мыслить. Получив начало, душа должна прийти к концу, и поскольку она зависит от определенных органов, она должна исчезнуть вместе с ними”.
  “ Со своей стороны, я утверждаю, что оно бессмертно. Бог не мог намереваться...
  “А если Бога не существует?”
  “Что? - спросиля. И Пекюше изложил три картезианских доказательства: ”Первое: Бог постигается в том представлении, которое мы имеем о Нем; второе: для Него возможно существование; третье: как я, конечное существо, могу иметь представление о Бесконечном? И поскольку у нас есть эта идея, она приходит к нам от Бога; следовательно, Бог существует”.
  Он перешел к свидетельству совести, традициям разных рас и необходимости Творца.
  “Когда я вижу часы ... “
  “ Да! да! Это хорошо известный аргумент. Но где отец часовщика?
  “Однако необходима причина”.
  Бувар сомневался в причинах. “Из того факта, что одно явление следует за другим явлением, делается вывод, что оно вызвано первым. Докажи это”.
  “Но зрелище вселенной указывает на намерение и план”.
  “ Почему? Зло организовано так же идеально, как и добро. Червь, который проникает в голову овцы и вызывает ее гибель, так же ценен с анатомической точки зрения, как и сама овца. Аномалии превосходят нормальные функции. Человеческое тело могло бы быть устроено лучше. Три четверти земного шара стерильны. Этот небесный фонарный столб, Луна, не всегда проявляется! Ты думаешь, что океанбыл предназначен для кораблей, а древесина - для топлива для наших домов?”
  Пекюше ответил: “И все же желудок создан для переваривания пищи, нога - для ходьбы, глаз - для зрения, хотя бывают диспепсии, переломы и катаракты. Нет договоренностей без конца. Последствия проявились в точное время или позже. Все зависит от законов; следовательно, существуют конечные причины ”.
  Бувар подумал, что, возможно, Спиноза снабдит его какими-нибудь аргументами, и написал Дюмушелю, чтобы тот достал перевод Сэссе.
  Дюмушель прислал ему копию, принадлежащую его другу профессору Варело, сосланному 2 декабря.
  Этика приводила их в ужас своими аксиомами, своими следствиями. Они прочитали только страницы, помеченные карандашом, и поняли следующее:
  “Субстанция - это то, что существует само по себе, без причины, без происхождения. Эта субстанция - Бог. Он один есть расширение, а расширение не имеет границ”.
  “Чем это может быть связано?”
  “Но, хотя оно и бесконечно, оно не является абсолютным бесконечным, поскольку содержит только один вид совершенства, а абсолют содержит все”.
  Они часто останавливались, чтобы обдумать это получше. Пекюше понюхал понюшку табаку, и лицо Бувара осветилось сосредоточенным вниманием.
  - Тебя это забавляет?
  “ Да, несомненно. Продолжай вечно.
  “Бог проявляет Себя в бесконечном количестве атрибутов, которые выражают, каждый по-своему, бесконечный характер Его существа. Мы знаем только два из них — протяжение и мысль.
  “Из мысли и расширения вытекают бесчисленные модусы, которые содержат в себе другие. Тот, кто в то же время охватил бы все протяжение и всю мысль, не увидел бы здесь никакой случайности, ничего случайного, но геометрическую последовательность терминов, связанных между собой необходимыми законами”.
  “ Ах! это было бы прекрасно! - воскликнул Бувар.
  “Если бы у Бога была воля, цель, если бы Он действовал ради какой-то цели, это означало бы, что у Него была бы какая-то нужда, что Ему не хватало бы какого-то одного совершенства. Он не был бы Богом.
  “Таким образом, наш мир - всего лишь одна точка во всем сущем, а вселенная, недоступная нашему знанию, является частью бесконечного числа вселенных, излучающих близкие к нашей бесконечные модификации. Протяженность окутывает нашу вселенную, но окутана Богом, который содержит в Своей мысли все возможные вселенные, и сама Его мысль окутана Его субстанцией”.
  Им казалось, что ночью эта субстанция наполняется ледяным холодом, уносится бесконечным течением к бездонной пропасти, не оставляя вокруг себя ничего, кроме Непостижимого, Неподвижного, Вечного.
  Это было слишком для них, и они отказались от этого. И, желая чего-нибудь менее сурового, они купили курс философии месье Гинье для использования на занятиях.
  Автор спрашивает себя, какой метод был бы правильным, онтологический или психологический.
  Первый подход подходил для зарождения обществ, когда человек обращал свое внимание на внешний мир. Но в настоящее время, когда он обращает это на себя, “мы считаем, что второе более научно.”
  Целью психологии является изучение процессов, происходящих в нашей собственной груди. Мы обнаруживаем их путем наблюдения.
  “ Давайте понаблюдаем. И в течение двух недель, после завтрака, они регулярно наугад исследовали свое сознание, надеясь сделать там великие открытия — и не сделали ни одного, что их изрядно удивило.
  “Эго занимает одно явление, а именно идея. Какова ее природа? Предполагалось, что объекты помещаются в мозг, и что мозг передает эти образы нашим душам, которые дают нам знание о них”.
  Но если идея духовна, как мы должны представлять материю? Отсюда возникает скептицизм по отношению к внешнему восприятию. Если идея материальна, духовные объекты не могут быть представлены. Отсюда скептицизм относительно реальности внутренних представлений.
  “По другой причине давайте будем осторожны. Эта гипотеза приведет нас к атеизму”.
  Ибо образ, будучи конечной вещью, никак не может представлять Бесконечное.
  “И все же, ” возразил Бувар, “ когда я думаю о лесу, о человеке, о собаке, я вижу этот лес, этого человека, эту собаку. Следовательно, идеи действительно представляют их”.
  И они перешли к рассмотрению происхождения идей.
  Согласно Локку, есть две первопричины — ощущение и рефлексия; и Кондильяк все сводит к ощущению.
  Но тогда размышлению не будет хватать основы. Ей нужен субъект, разумное существо; и она бессильна снабдить нас великими фундаментальными истинами: Богом, достоинствами и недостатками, Справедливостью, Красотой — идеями, которые все врожденны, то есть предшествуют фактам и опыту и универсальны.
  “Если бы они были универсальными, мы имели бы их с самого рождения”.
  “Под этим словом подразумеваются склонности обладать ими; и Декарт ... “
  “Ваш Декарт сбит с толку, поскольку он утверждает, что ими обладает бог, и в другом месте он признается, что это подразумевается”.
  Пекюше был поражен. - Где это найдено? - спросил я.
  - В Жерандо. - И Бувар легонько похлопал его по животу.
  - Тогда покончи с этим, - сказал Пекюше.
  Затем, возвращаясь к Кондильяку:
  “Наши мысли - это не метаморфозы ощущений. Это вызывает их, приводит в действие. Для того чтобы привести их в действие, необходима движущая сила, ибо материя сама по себе не может производить движение.’ И я нашел это в вашем Вольтере, - добавил Пекюше, низко кланяясь ему.
  Таким образом, они снова и снова повторяли одни и те же аргументы, каждый с презрением относился к мнению другого, не убеждая своего собеседника в правоте своего собственного.
  Но философия возвысила их в их собственных глазах. Они с презрением вспоминали о своих сельскохозяйственных и политических занятиях.
  В настоящее время они испытывали отвращение к музею. Они не попросили бы ничего лучшего, чем продать содержащиеся в нем предметы добродетели. Итак, они перешли ко второй главе: “Способности души”.
  “Их всего три, не больше: это чувство, это знание и это желание.
  “В способности чувствовать мы должны отличать физическую чувствительность от моральной. Физические ощущения естественным образом подразделяются на пять видов,которые передаются через органы чувств. Напротив, факты моральной чувствительности ничем не обязаны телу. Что общего между удовольствием Архимеда от открытия законов веса и грязным удовлетворением Апиция от поедания головы дикого кабана?
  “Эта моральная чувствительность имеет пять родов, и ее второй род, моральные желания, подразделяется на пять видов, а явления четвертого рода, привязанности, подразделяются на два других вида, среди которых любовь к самому себе — без сомнения, законная склонность, но такая, которая, когда ее преувеличивают, получает название эгоизма.
  “В способности познания мы находим рациональное восприятие, в котором есть два основных движения и четыре ступени.
  “Абстракция может представлять опасность для капризных умов.
  “Память приводит нас в соприкосновение с прошлым, как предвидение - с будущим.
  - “ Воображение - это скорее особая способность, sui generis”.
  Столько хитросплетений для демонстрации банальности, педантичный тон автора и монотонность его форм выражения — “Мы готовы это признать”, “Мысль далека от нас”, “Давайте подвергнем сомнению наше сознание” — вечный панегирик Дугалду Стюарту; короче говоря, все это словоблудие вызвало у них такое отвращение, что, перешагнув через способность желать, они обратились к логике.
  Это научило их природе анализа, синтеза, индукции, дедукции и основным причинам наших ошибок.
  Почти все они происходят от неправильного употребления слов.
  “Солнце клонится ко сну”. “Погода становится пасмурной”, “Приближается зима” — порочные обороты речи, которые заставили бы нас поверить в личные сущности, когда речь идет всего лишь об очень простых происшествиях. “Я помню такой—то объект”, “такую-то аксиому”, “такую-то истину” - иллюзия! Это идеи, а вовсе не вещи, которые остаются во мне; и строгость языка требует: “Я помню такой акт моего разума, посредством которого я воспринял этот объект”, “благодаря которому я вывел эту аксиому”, “благодаря которому я признал эту истину”.
  Поскольку термин, описывающий происшествие, не охватывает его во всех аспектах, они пытаются использовать только абстрактные слова, так что вместо того, чтобы сказать: “Давайте совершим экскурсию”, “Пора обедать”, “У меня колики”, они произносят следующие фразы: “Прогулка была бы полезной”, “Сейчас время поглощать пищу”, “Я испытываю потребность в расходовании средств”.
  Будучи мастерами логики, они рассмотрели различные критерии; во-первых, здравый смысл.
  Если индивид ничего не может знать, почему все индивиды должны знать больше? Ошибка, будь ей даже сто тысяч лет, не является истиной только потому, что она старая. Множество неизменно следует по пути рутины. Напротив, немногие руководствуются прогрессом.
  Не лучше ли довериться чувствам? Иногда они обманывают и никогда не дают информации, кроме внешней. Самое сокровенное ядро ускользает от них.
  Разум предлагает больше гарантий, будучи неподвижным и безличностным; но для того, чтобы он мог проявиться, мненеобходимо, чтобы он воплотился сам. Тогда разум становится моим разумом; правило не имеет большой ценности, если оно ложно. Ничто не может доказать правильность такого правила.
  Нам рекомендуется контролировать это с помощью органов чувств, но они могут сделать темноту еще гуще. Из смутного ощущения будет выведен ошибочный закон, который позже будет препятствовать ясному взгляду на вещи.
  Мораль остается.
  Это заставило бы Бога снизойти до уровня полезного, как если бы наши желания были мерой Абсолюта.
  Что касается очевидности — опровергаемой одним, подтверждаемой другим — это ее собственный критерий. М. Кузен продемонстрировал это.
  “ Я больше не вижу ничего, кроме откровения, ” сказал Бувар. “Но, чтобы поверить в это, необходимо признать два предварительных познания — познание тела, которое почувствовало, и познание интеллекта, который воспринял; признать ощущение и разум. Свидетельства людей! и, следовательно, подвержен подозрениям.
  Пекюше задумался, скрестив руки на груди. “Но мы вот-вот упадем в ужасающую пропасть скептицизма”.
  По мнению Бувара, это пугало только слабые умы.
  “ Спасибо за комплимент, ” ответил Пекюше. “ Однако существуют неоспоримые факты. Мы можем прийти к истине в определенных пределах”.
  “ Который? Всегда ли дважды два равняется четырем? Является ли то, что содержится, в какой-то степени меньшим, чем то, что содержит его? Что означает ”почти истина", "частица Бога", "часть неделимой вещи"?"
  “О, вы просто софист!” И Пекюше, раздосадованный, три дня пребывал в мрачном настроении.
  Они занялись ознакомлением с содержанием нескольких томов. Бувар время от времени улыбался и, возобновляя разговор, говорил:
  “Дело в том, что трудно избежать сомнений; таким образом, доказательства существования Бога Декарта, Канта и Лейбница не совпадают и взаимно уничтожают друг друга. Сотворение мира атомами или духом остается непостижимым. Я чувствую себя одновременно материей и мыслью, в то время как все время пребываю в неведении относительно того, чем на самом деле является то или иное. Непроницаемость, солидность, весомость кажутся мне такими же загадками, как и моя душа, и, с гораздо большим основанием, единением души и тела. Чтобы объяснить это, Лейбниц изобрел свою гармонию, Мальбранш - предварительное движение, Кадворт - медиатора, и Боссюэ видит в этом вечное чудо ”.
  “Совершенно верно”, - сказал Пекюше. И они оба признались, что устали от философии. Такое количество систем сбивало их с толку. Метафизика бесполезна: без нее можно прожить. Кроме того, их денежные затруднения возрастали. Один счет они задолжали Бельжамбу за три бочки вина, другой - Ланглуа за два куска сахара, сто франков портному и шестьдесят сапожнику.
  Их расходы, конечно, продолжались, и тем временем мэтр Гуи не платил.
  Они отправились к Мареско, чтобы попросить его собрать для них деньги, либо продав Экаллес луг, либо заложив их ферму, либо отказавшись от дома при условии получения пожизненной ренты и сохранения узуфрукта.
  По мнению Мареско, это было бы невыполнимо, но можно было бы придумать более эффективное средство, и их следует проинформировать об этом.
  После этого они вспомнили о своем бедном саду. Бувар взялся за обрезку ряда вязов, а Пекюше - за подрезку шпалеры. Марселю придется перекопать бордюры.
  Через четверть часа они остановились. Один убрал секатор, другой отложил ножницы, и они принялись тихо расхаживать взад и вперед: Бувар в тени лип, без жилета, с выпяченной грудью и обнаженными руками; Пекюше прижался к стене, опустив голову, заложив руки за спину, на всякий случай надвинув козырек фуражки на шею; и так они шли параллельными рядами, даже не заметив Марселя, который отдыхал у стены хижины и ел ломоть хлеба.
  В таком задумчивом настроении в их головах возникли мысли. Они хватались за них, боясь потерять; и метафизика возвращалась снова — возвращалась по отношению к дождю и солнцу, гравию в их ботинках, цветам на траве - по отношению ко всему. Когда они смотрели на горящую свечу, они спрашивали себя, исходит ли свет от предмета или от наших глаз. Поскольку звезды, возможно, уже исчезли к тому времени, когда их сияние достигло нас, мы, возможно, восхищаемся вещами, которых не существует.
  Обнаружив в недрах жилета сигарету "Распай", они растерли ее над небольшим количеством воды, и камфара разошлась. Итак, вот вам движение в материи. Еще один градус движения может вдохнуть жизнь!
  Но если бы движущейся материи было достаточно для создания существ, они не были бы такими разнообразными. Ибо вначале земли, воды, людей и растений не существовало. Что же тогда представляет собой эта изначальная материя, которую мы никогда не видели, которая не является частью сотворенных вещей и которая, тем не менее, произвела их все?
  Иногда им требовалась книга. Дюмушель, уставший помогать им, больше не отвечал на их письма. Они с энтузиазмом взялись за новый вопрос, особенно Пекюше. Его потребность в правде превратилась в жгучую жажду.
  Тронутый проповедями Бувара, он бросил спиритизм, но вскоре снова вернулся к нему только для того, чтобы снова отказаться от него и, обхватив голову руками, воскликнуть:
  “ О, сомнение! сомнение! Я бы предпочел небытие.
  Бувар понял несостоятельность материализма и попытался остановиться на этом, заявив, однако, что он потерял из-за этого голову.
  Они начали с аргументов на прочной основе, но основа подорвалась; и внезапно у них больше не осталось ни единой идеи — точно так же, как птица взлетает в тот момент, когда мы хотим ее поймать.
  Зимними вечерами они болтали в музее, сидя у камина и глядя на угли. Ветер, свистевший в коридоре, сотрясал оконные стекла; черные громады деревьев раскачивались взад и вперед, и мрачность ночи усиливала серьезность их мыслей.
  Бувар время от времени отходил в дальний конец комнаты и затем возвращался. Факелы и сковородки на стенах отбрасывали на землю косые тени, а Святой Петр, см.n в профиль, вырисовывал на потолке силуэт своего носа, напоминающий чудовищный охотничий рог.
  Им было трудно передвигаться среди различных предметов, и Бувар, не принимая мер предосторожности, часто натыкался на статую. Своими большими глазами, отвисшей губой и видом пьяницы он также раздражал Пекюше. Он давно хотел избавиться от нее, но по беспечности откладывал это со дня на день.
  Однажды вечером, в разгар спора о монаде, Бувар ударил большим пальцем ноги по большому пальцу святого Петра и, повернувшись к нему в ярости, воскликнул:
  “Он мне надоедает, этот придурок! Давайте вышвырнем его вон!”
  Это было трудно сделать по лестнице. Они распахнули окно и осторожно попытались столкнуть Святого Петра через край. Пекюше, стоя на коленях, попытался приподняться, в то время как Бувар надавил ему на плечи. Старый чудак из камня не сдвинулся с места. После этого они прибегли к алебарде в качестве рычага, и, наконец, им удалось вытянуть его совершенно прямо. Затем, сделав круговое движение, он выскочил на открытое пространство, его тиара летела перед ним. До их ушей донесся сильный грохот, и на следующий день они нашли его разломанным на дюжину кусков в старой яме для компоста.
  Через час пришел нотариус и принес им хорошие новости. Одна дама по соседству была готова дать аванс в тысячу крон под залог закладной на их ферму, и, поскольку они выражали свое удовлетворение этим предложением,
  “Прошу прощения. В качестве условия она добавляет, что вы должны продать ей Экаллесский луг за пятьдесятn сто франков. Ссуда будет переведена сегодня же. Деньги в моем офисе”.
  Они оба были расположены уступить дорогу.
  В заключение Бувар сказал: “Боже милостивый! пусть будет так”.
  “ Согласен, ” сказал Мареско. Затем он назвал имя кредитора: это была мадам Борден.
  - Я подозревал, что это она! - воскликнул Пекюше.
  Бувар, почувствовавший себя униженным, не нашелся, что сказать.
  Она или кто—то другой - какая разница? Главное - выбраться из их трудностей.
  Получив деньги (они должны были получить сумму за покупки позже), они немедленно оплатили все свои счета и возвращались в свое жилище, когда на углу рыночной площади их остановил фермер Гуи.
  Он направлялся к ним домой, чтобы сообщить о несчастье. Прошлой ночью ветер повалил двадцать яблонь во дворе фермы, опрокинул бойлер и снес крышу сарая.
  Остаток дня они потратили на то, чтобы оценить размер ущерба, и продолжили расследование на следующий день с помощью плотника, каменщика и слесаря. Ремонт обойдется по меньшей мере в тысячу восемьсот франков.
  Затем, вечером, Гуи представился сам. Незадолго до этого Марианна сама рассказала ему о продаже Экаллесского луга — участка земли с великолепным урожаем, подходящего во всех отношениях и почти не требующего обработки, лучшего участка на всей ферме! — и он попросил снизить цену.
  Оба джентльмена отказались. Дело было передано мировому судье, который вынес решение в пользу фермера. Потеря Экалей, которые оценивались в две тысячи франков за акр, привела к ежегодному обесцениванию его акций на семьдесят, и он был уверен, что выиграет в суде.
  Их состояние уменьшилось. Что им было делать? И вскоре встал вопрос, как им жить дальше?
  Они оба сели за стол в полном унынии. Марсель ничего не знал об этом на кухне. На этот раз его ужин был лучше, чем у них.
  Суп был похож на воду для мытья посуды, от кролика исходил неприятный запах, фасоль была недожаренной, тарелки грязными, а за десертом Бувар пришел в ярость и пригрозил разбить все об голову Марселя.
  “ Давайте будем философами, ” сказал Пекюше. “Немного меньше денег, женские интриги, неуклюжесть прислуги — что это, как не это? Ты слишком погружен в материю”.
  - Но когда это меня раздражает? - спросил Бувар.
  - Что касается меня, то я этого не признаю, - возразил Пекюше.
  Недавно он читал анализ работы Беркли и добавил:
  “Я отрицаю протяженность, время, пространство, даже субстанцию! ибо истинная субстанция - это качества, воспринимаемые разумом”.
  “Совершенно верно, - сказал Бувар, - но избавьтесь от мира, и у вас не останется доказательств существования Бога”.
  Пекюше испустил крик, к тому же протяжный, хотя голова у него была простужена из-за содержащегося в калии йода, а постоянная лихорадкаs усиливала его возбуждение. Бувар, беспокоясь за него, послал за доктором.
  Вокорбей заказал апельсиновый сироп с йодом, а на более позднем этапе - киноварные ванночки.
  “Какой в этом смысл?” - ответил Пекюше. “Рано или поздно форма вымрет. Сущность не погибает”.
  “Без сомнения, - сказал врач, - материя неразрушима. Однако...“
  “Ах, нет! — ах, нет! Неразрушимая вещь - это бытие. Это тело, которое находится передо мной — ваше, доктор, — мешает мне познать ваше истинное ”я" и является, так сказать, всего лишь одеждой или, скорее, маской".
  Вокорбей считал его сумасшедшим.
  “ Добрый вечер. Позаботься о своей маске.
  Пекюше не остановился. Он раздобыл введение в философию Гегеля и хотел объяснить его Бувару.
  “Все рациональное реально. Нет даже никакой реальности, кроме идеи. Законы разума - это законы вселенной; разум человека идентичен разуму Бога”.
  Бувар притворился, что понял.
  Следовательно, абсолют одновременно является субъектом и объектом, единством, посредством которого устраняются все различия. Таким образом, примиряются противоречивые вещи. Тень пропускает свет; смешанные тепло и холод создают температуру. Организм поддерживает себя только за счет разрушения организма; везде есть принцип, который разъединяет, принцип, который соединяет”.
  Они были на пригорке, и кюре проходил мимо ворот со своим требником в руке.
  Пекюше попросил его войти, так как хотел закончить объяснение Гегеля и получить некоторое представление о том, что скажет по этому поводу кюре.
  Человек в сутане сел рядом с ними, и Пекюше завел речь о христианстве.
  “Ни одна религия не установила эту истину так хорошо: ”Природа - всего лишь момент идеи".
  - Мгновение идеи! - изумленно пробормотал священник.
  “ Ну да. Бог, взяв видимую оболочку, показал свое единосущное единение с ней.
  “С природой — о! о!”
  “Своей смертью Он засвидетельствовал сущность смерти; следовательно, смерть была в Нем, сотворена и составляет часть Бога”.
  Священнослужитель нахмурился.
  “Никаких богохульств! он претерпел страдания ради спасения рода человеческого”.
  Ошибка! Мы рассматриваем смерть в случае отдельного человека, где, без сомнения, это бедствие; но по отношению к вещам все обстоит иначе. Не отделяй разум от материи”.
  — Однако, сэр, до Сотворения Мира...
  “Творения не было. Оно существовало всегда. В противном случае это было бы новое существо, добавляющее себя к Божественной идее, что абсурдно”.
  Священник встал; дела звали его в другое место.
  “ Льщу себя надеждой, что уложил его! - воскликнул Пекюше. “ Еще одно слово. Поскольку существование мира есть всего лишь непрерывный переход от жизни к смерти и от смерти к жизни, то вдали от всего существующего нет ничего. Но все становится ... Ты понимаешь?”
  — Да, я понимаю... или, скорее, не понимаю.
  Идеализм в конце концов вывел Бувара из себя.
  “Я больше ничего этого не хочу. Знаменитое cogito ошеломляет меня. Идеи вещей принимаются за сами вещи. То, что мы понимаем очень слабо, объясняется с помощью слов, которые мы вообще не понимаем — субстанция, протяженность, сила, материя и душа. Так много абстракции, воображения. Что касается Бога, то невозможно узнать, каким образом Он есть, если Он есть вообще. Раньше Он вызывал ветер, грозы, революции. В настоящее время Он приходит в упадок. Кроме того, я не вижу в Нем никакой пользы”.
  “И мораль — при таком положении дел”.
  “ Ах! тем хуже.
  “На самом деле этому не хватает основания”, - сказал Пекюше.
  И он промолчал, загнанный в угол предпосылками, которые сам же и выдвинул. Это был сюрприз — сокрушительный кусочек логики.
  Бувар больше даже не верил в материю.
  Уверенность в том, что ничего не существует (какой бы прискорбной она ни была), тем не менее является уверенностью. Немногие люди способны обладать ею. Эта трансцендентность с их стороны внушала им гордость, и они хотели бы продемонстрировать это. Представилась возможность.
  Однажды утром, когда они собирались купить табак, они увидели толпу перед дверью Ланглуа. Общественный транспорт из Фалеза был окружен, и поднялось большое волнение из-за каторжника по имени Туаш, который скитался по стране. Кондуктор встретил его на Круа-Верте между двумя жандармами, и жители Шавиньоля вздохнули с облегчением.
  Гирбал и капитан остались на лужайке; затем появился мировой судья, желавший получить информацию, а вслед за ним появился мсье Мареско в бархатной шапочке и туфлях из овчины.
  Ланглуа пригласил их почтить своим присутствием его магазин; так им будет спокойнее; и, несмотря на покупателей и громкий звон колокольчика, джентльмены продолжали обсуждать проступки Туаша.
  “ Боже милостивый! ” воскликнул Бувар. - У него были дурные предчувствия. Вот и все!
  - Они побеждены добродетелью, - ответил нотариус.
  “А если у человека нет добродетели?”
  А Бувар положительно отрицал свободу воли.
  “И все же, ” сказал капитан, - я могу делать то, что мне нравится. Я свободен, например, двигать ногой”.
  - Нет, сэр, потому что у вас есть мотив для его перемещения.
  Капитан поискал, что бы сказать в ответ, и ничего не нашел. Но Гирбал выпустил эту стрелу:
  “Республиканец, выступающий против свободы. Это забавно”.
  - Забавная история, - вставил Ланглуа.
  Бувар обратился к нему с вопросом:
  “Почему бы тебе не раздать все, что у тебя есть, бедным?”
  Бакалейщик окинул беспокойным взглядом весь свой магазин.
  “Послушай, я не такой идиот! Я оставляю это для себя”.
  “Если бы вы были Сент-Винсентом де Полем, вы действовали бы по-другому, поскольку у вас был бы его характер. Вы подчиняетесь своему собственному. Следовательно, вы не свободны.”
  “Это придирка!” - хором ответила компания.
  Бувар не дрогнул и сказал, указывая на весы на прилавке:
  “Он будет оставаться неподвижным до тех пор, пока каждая шкала не опустеет. Так и с волей; и колебание весов между двумя гирями, которые кажутся равными, представляет напряжение нашего ума, когда он колеблется между различными мотивами, до того момента, когда более мощный мотив возьмет верх и приведет его к решению ”.
  “Все это, - сказал Гирбаль, - не имеет никакого значения для Туаша и не мешает ему быть совершенно порочным негодяем”.
  Пекюше обратился к компании:
  “Пороки - это свойства Природы, подобные наводнениям, бурям”.
  Нотариус остановился и, приподнимаясь на цыпочки при каждом слове, сказал:
  “Я считаю вашу систему абсолютно безнравственной. Это дает простор всякого рода излишествам, оправдывает преступления и объявляет виновных невиновными”.
  - Совершенно верно, - ответил Бувар, - негодяй, который следует своим желаниям, прав со своей точки зрения в той же степени, что и честный человек, который прислушивается к голосу разума.
  “Не защищайте монстров!”
  “Почему монстры? Когда человек рождается слепым, идиотом, убийцей, нам кажется, что это противоречит порядку, как будто порядок нам известен, как будто Природа стремится к цели ”.
  - Значит, вы поднимаете вопрос о Провидении?
  “Я действительно поднимаю вопрос по этому поводу”.
  “Обратимся лучше к истории”, - воскликнул Пекюше. “Вспомните убийства королей,массовые убийства между народами, раздоры в семьях, страдания отдельных людей”.
  “ И в то же время, ” добавил Бувар, поскольку они взаимно взволновали друг друга, “ это Провидение заботится о маленьких птичках и заставляет клешни раков отрастать заново. О! если под Провидением вы подразумеваете закон, который управляет всем, то я придерживаюсь того же мнения, и даже более того.
  - Однако, сэр, - сказал нотариус, - существуют принципы.
  “Что за чушь ты несешь? Наука, по словам Кондильяка, тем лучше, чем меньше в них нуждается. Они всего лишь обобщают приобретенные знания и возвращают нас к тем концепциям, которые как раз и являются спорными ”.
  “Изучали ли вы, как и мы, - продолжал Пекюше, - тайны метафизики?”
  — Это правда, джентльмены, это правда!
  Затем компания распалась.
  Но Кулон, отведя их в сторону, сказал им отеческим тоном, что он, конечно, не был преданным и что он даже ненавидел иезуитов. Однако он не зашел так далеко, как они. О, нет! конечно, нет. На углу лужайки они поравнялись с капитаном, который, раскуривая трубку, проворчал:
  “Все равно, клянусь Богом, я делаю то, что мне нравится!”
  Бувар и Пекюше по другим поводам высказывали свои скандальные парадоксы. Они поставили под сомнение честность мужчин, целомудрие женщин, разумность правительства, здравый смысл народа — короче говоря, они подорвали основы всего.
  Фуро был спровоцирован их поведением и пригрозил им тюремным заключением, если они продолжат подобные рассуждения.
  Доказательства их собственного превосходства причиняли им боль. Поскольку они придерживались аморальных положений, они должны были быть аморальными: о них была придумана клевета. Затем в их умах развилась достойная сожаления способность замечать глупость и больше не терпеть ее. Пустяки заставляли их грустить: объявления в газетах, профиль владельца магазина, случайно услышанное идиотское замечание. Размышляя о том, что говорилось в их собственной деревне, и о том факте, что даже в качестве Антиподов были другие кулоны, другие Мареско, другие Фуро, они чувствовали, так сказать, тяжесть всей земли, давящей на них.
  Они больше не выходили на улицу и не принимали посетителей.
  Однажды днем у главного входа возник диалог между Марселем и джентльменом в темных очках и шляпе с большими полями. Это был академик Ларсонер. Он заметил, как приоткрылась занавеска и закрылись двери. Этот шаг с его стороны был попыткой примирения; и он ушел в ярости, приказав слуге сказать своим хозяевам, что он считает их парой обычных людей.
  Бувару и Пекюше это было безразлично. Значение мира уменьшалось, и они видели его как бы сквозь облако, которое спустилось с их мозгов на глаза.
  Более того, не является ли это иллюзией, дурным сном? Возможно, в целом процветание и несчастьеe одинаково сбалансированы. Но благополучие вида не утешает индивидуума.
  - А какое мне дело до других? - спросил Пекюше.
  Бувара охватило отчаяние. Именно он довел своего друга до такого состояния, и плачевное состояние их дома освежало их горе ежедневными раздражениями.
  Чтобы поднять себе настроение, они пытались вести дискуссии и ставить перед собой задачи, но быстро впадали во все большую вялость, в еще более глубокое уныние.
  В конце каждого приема пищи они оставались, положив локти на стол, и стонали с печальным видом.
  Марсель бросал на них испуганный взгляд, а затем возвращался к себе на кухню, где набивался в одиночестве.
  Примерно в середине лета они получили циркуляр, извещавший о браке Дюмушеля с мадам Олимпией-Зульмой Пуле, вдовой.
  - Да благословит его Господь!
  И они вспомнили то время, когда были счастливы.
  Почему они больше не следуют за комбайнами? Где были те дни, когда они обходили разные фермы в поисках предметов старины? Ничто теперь не доставляло им такого наслаждения, как часы, проведенные на винокурне и в литературе. Между ними и тем временем пролегла пропасть. Это было невозвратимо.
  Они подумали о том, чтобы прогуляться, как в былые времена, по полям, забрели слишком далеко и заблудились. Небо было усеяно маленькими пушистыми облаками, ветер раскачивал крошечные колокольчики овса;s по лугу журчал ручей — и вдруг заразительный запах заставил их остановиться, и они увидели на гальке между колючими деревьями разлагающуюся собачью тушу.
  Четыре ветви были высохшими. Оскаленные челюсти обнажали зубы из слоновой кости под синеватыми губами; на месте живота была масса плоти землистого цвета, которая, казалось, трепетала от кишевших в ней паразитов. Оно корчилось под падающими на него солнечными лучами, под грызущими его столькими ртами, в этом невыносимом зловонии — зловонии яростном и, так сказать, всепожирающем.
  Однако на лбу Бувара собрались морщины, а глаза наполнились слезами.
  Пекюше стоически сказал: “Когда-нибудь и мы будем такими”.
  Мысль о смерти овладела ими. Они говорили об этом на обратном пути.
  В конце концов, этого не существует. Мы уходим в росу, в ветерок, в звезды. Мы становимся частью сока деревьев, блеска драгоценных камней, оперения птиц. Мы возвращаем Природе то, что она одолжила каждому из нас, и ничто перед нами ничуть не страшнее, чем ничто позади нас.
  Они пытались представить себе это в виде напряженной ночи, бездонной ямы, постоянного обморока. Все было бы лучше такого существования — монотонного, абсурдного и безнадежного.
  Они перечислили свои неудовлетворенные желания. Бувар всегда мечтал о лошадях, экипаже, большом запасе бургундского и прелестных женщинах, готовых поселить его в роскошном жилище. Целью Пекюше были философские знания. Итак, этаe огромнейшая из проблем, которая содержит в себе все остальные, может быть решена за одну минуту. Когда же это произойдет? - Так же хорошо бы покончить с этим сразу.
  - Как вам будет угодно, - сказал Бувар.
  И они исследовали вопрос о самоубийстве.
  В чем зло сбрасывать с себя бремя, которое давит на тебя? и совершать поступок, никому не причиняющий вреда? Если это оскорбило Бога, должны ли мы обладать такой властью? Это не трусость, хотя люди так говорят, и насмехаться над человеческой гордыней — прекрасное дело, даже ценой нанесения вреда самому себе - то, что люди ценят наиболее высоко.
  Они обсуждали различные виды смерти. Яд заставляет страдать. Чтобы перерезать себе горло, требуется слишком много мужества. В случае асфиксии людям часто не удается достичь своей цели.
  Наконец Пекюше отнес на чердак две веревки, принадлежащие к их гимнастическим снарядам. Затем, привязав их к одной и той же перекладине крыши, он закрепил на конце каждой веревки скользящий узел и подтащил под него два стула, чтобы дотянуться до веревок.
  Именно этот метод они выбрали.
  Они спрашивали себя, какое впечатление это произведет на округ, что станет с их библиотекой, их бумагами, их коллекциями. Мысль о смерти заставляла их с нежностью относиться к самим себе. Однако они не отказались от своего проекта и, рассказав о нем, свыклись с этой идеей.
  Вечером 24 декабря, между десятью и одиннадцатью часами, они сидели в музее, размышляя, оба по-разному одетые. Бувар надел блузу поверх вязаного жилета, а Пекюше, из экономии, последние три месяца не снимал монашеского одеяния.
  Поскольку они были очень голодны (Марсель ушел на рассвете и больше не появлялся), Бувар подумал, что ему будет полезно выпить квартовую бутылку бренди, а Пекюше - чаю.
  Поднимая чайник, он пролил немного воды на пол.
  - Неловко! - воскликнул Бувар.
  Затем, посчитав, что настоя слишком мало, он захотел усилить его добавлением еще двух ложек.
  - Это будет отвратительно, - сказал Пекюше.
  - Вовсе нет.
  И пока каждый из них пытался подтянуть рабочую коробку поближе к себе, поднос опрокинулся и упал. Одна из чашек была разбита — последняя из их прекрасного фарфорового чайного сервиза.
  Бувар побледнел.
  “Продолжай! Путаница! Не суетись!”
  “Поистине, великое несчастье! Я приписываю это моему отцу”.
  - Твой родной отец, - с усмешкой поправил Пекюше.
  “Ha! ты оскорбляешь меня!”
  “ Нет, но я тебя утомляю! Я это ясно вижу! Признайся!
  И Пекюше охватил гнев, или, скорее, безумие. Бувар тоже. Пара начала визжать, один возбужденный голодом, другой - алкоголем. Наконец из горла Пекюше не вырвалось ни звука, кроме хрипения.
  “Это ад, такая жизнь. Я предпочитаю смерть. Adieu!”
  Он схватил подсвечник и выбежал, хлопнув за собой дверью.
  Бувар, погруженный в темноту, с некоторым трудом открыл ее. Он побежал за Пекюше и последовал за ним на чердак.
  Свеча стояла на полу, а Пекюше стоял на одном из стульев с веревкой в руке. Дух подражания взял верх над Буваром.
  “Подожди меня!”
  И он только что забрался на другой стул, как вдруг остановился:
  - Да ведь мы еще не составили завещания!
  “ Погодите! Совершенно верно!
  Их груди наполнились рыданиями. Они прислонились к потолочному окну, чтобы перевести дух.
  Воздух был прохладным, и множество звезд мерцало на чернильно-черном небе.
  Белизна снега, покрывавшего землю, терялась в дымке горизонта.
  Они заметили у самой земли маленькие огоньки, которые по мере приближения казались больше и достигали стены церкви.
  Любопытство привело их на это место. Это была полуночная месса. Эти огни исходили от пастушьих фонарей. Некоторые из них отряхивали свои плащи под крыльцом.
  Змей фыркнул; благовония задымились. Бокалы, подвешенные вдоль нефа, изображали три венца из разноцветных языков пламени; а в конце перспективы по обе стороны дарохранительницы огромные восковые свечи были заострены красными языками пламени. Над головами толпы и широкополыми шляпами женщин, за певчими, можно было различить священникат в его золотой ризе. На его резкий голос откликнулись сильные голоса мужчин, заполнивших галерею, и деревянный свод задрожал над каменными арками. Стены были украшены изображениями Креста. Посреди хора, перед алтарем, лежал ягненок, поджав ноги под живот и оттопырив уши.
  Теплая температура придала им обоим странное ощущение комфорта, и их мысли, которые совсем недавно были такими бурными, стали умиротворяющими, как волны, когда их успокаивают.
  Они слушали Евангелие и Кредои наблюдали за движениями священника. Тем временем старые, молодые, нищенки в лохмотьях, матери в высоких чепцах, крепкие молодые парни с прядями светлого пуха на лицах - все молились, охваченные одной и той же глубокой радостью, и увидели тело Младенца Христа, сияющее, как солнце, на соломе хлева. Эта вера со стороны других тронула Бувара, несмотря на его здравый смысл, и Пекюше, несмотря на черствость его сердца.
  Наступила тишина; все согнули спины, и при звоне колокольчика заблеял маленький ягненок.
  Священник поднял воинство как можно выше, зажав его двумя руками. Затем раздался радостный возглас, приглашающий весь мир к ногам Царя Ангелов. Бувар и Пекюше невольно присоединились к нему и почувствовали, что в их душах как бы зарождается новая заря.
  OceanofPDF.com
  Глава IX.
   Сыны Церкви.
  Содержание
  МАРСЕЛЬ появился снова на следующий день в три часа, с позеленевшим лицом, налитыми кровью глазами, шишкой на лбу, в порванных бриджах, с сильным запахом бренди изо рта и перепачканным грязью лицом.
  Он был, по своему ежегодному обычаю, в шести лье отсюда, в Иквиле, чтобы насладиться полуночной трапезой с другом; и, заикаясь пуще прежнего, плача, желая побить себя, он умолял их о прощении, как будто совершил преступление. Его хозяева даровали ему это. Странное чувство безмятежности делало их снисходительными.
  Снег внезапно растаял, и они гуляли по саду, вдыхая свежий воздух, радуясь просто тому, что живут.
  Неужели только случайность спасла их от смерти? Бувар был глубоко взволнован. Пекюше вспомнил свое первое поручение, и, полные благодарности к Силе, к Делу, от которого они зависели, ими овладела идея читать благочестивые произведения.
  Евангелие расширило их души, ослепило их, как солнце. Они видели Иисуса, стоящего на горе с поднятой рукой, в то время как внизу толпа внимала Ему; или же на берегу озера среди апостолов, когда они вытягивали свои сети; затем на осле, под крики “аллилуйя”, Его волосы развевались дрожащими ладонями; наконец, высоко вознесенного на Кресте, склонившего голову, с которой вечно падает кровавая роса на мир. Что их покорило, что восхитило, так это Его нежность к смиренным, Его защита бедных, Его возвышение угнетенных; и они не нашли в этой Книге, в которой раскрываются Небеса, ничего теологического среди стольких предписаний, никакой догмы, никакого требования, кроме чистоты сердца.
  Что касается чудес, то их разум не был поражен ими. Они были знакомы с ними с детства. Возвышенность Святого Иоанна очаровала Пекюше и лучше расположила его к тому, чтобы оценить Имитацию.
  Здесь больше не было притч, цветов, птиц, но были причитания — сжатие души в саму себя.
  Бувару стало грустно, когда он перелистывал эти страницы, которые, казалось, были написаны в туманную погоду, в глубине монастыря, между колокольней и гробницей. Наша земная жизнь казалась там такой жалкой, что человек должен был забыть о ней и вернуться к Богу. И двое бедных мужчин, после всех своих разочарований, ощутили потребность простых натур — полюбить что-нибудь, обрести покой для своих душ.
  Они изучали Экклезиаста, Исайю, Иеремию.
  Но Библия повергла их в ужас своими пророками с львиными голосами, раскатами грома в небесах, всеми рыданиями Геенны и ее Богом, рассеивающим империи, как ветер рассеивает облака.
  Они читали его в воскресенье во время вечерни, когда звонил колокол.
  Однажды они пошли к мессе, а потом вернулись. Это был своего рода отдых в конце недели. Граф и графиня де Фаверж издали поклонились им, и это обстоятельство было отмечено. Мировой судья сказал им, моргая глазами:
  “Превосходно! Я одобряю вас.
  Теперь все деревенские дамы присылали им освященный хлеб. Аббат Жефруа нанес им визит; они ответили взаимностью; последовало дружеское общение; и священник избегал разговоров о религии.
  Они были настолько поражены этой сдержанностью, что Пекюше, напустив на себя безразличный вид, спросил его, каким образом можно обрести веру.
  “Прежде всего, потренируйся”.
  Они начали практиковать, один с надеждой, другой с вызовом, Бувар был убежден, что никогда не станет преданным. В течение месяца он регулярно посещал все службы, но, в отличие от Пекюше, не желал ограничивать себя постной пищей.
  Было ли это гигиенической мерой? Мы знаем, чего стоит гигиена. Вопрос приличий? Долой приличия! Знак подчинения Церкви? Он так же сильно смеялся над этим; короче говоря, он объявил это правило абсурдным, фарисейским и противоречащим духу Евангелия.
  В другие годы в Страстную пятницу они ели все, что подавала им Жермена. Но на этот случай Бувар заказал бифштекс. Он сел и стал резать мясо, а возмущенный Марсель продолжал пялиться на него, пока Пекюше с серьезным видом снимал кожицу с ломтика трески.
  Бувар остался с вилкой в одной руке и ножом в другой. Наконец, решившись, он поднес кусок к губам. Внезапно его руки задрожали, тяжелое лицо побледнело, голова откинулась назад.
  - Вы больны? - спросил я.
  “ Нет, но... - и он сделал признание. В силу своего воспитания (оно было сильнее его самого) он не мог есть мясо в этот день из страха умереть.
  Пекюше, не злоупотребляя своей победой, воспользовался ею, чтобы жить по-своему. Однажды вечером он вернулся домой с выражением трезвой радости на лице и, пропустив мимо ушей это слово, сказал, что только что был на исповеди.
  После этого они заспорили о важности исповеди.
  Бувар признал правоту ранних христиан, которая была высказана публично: современность слишком легка. Однако он не отрицал, что это исследование, касающееся нас самих, может быть элементом прогресса, закваской морали.
  Пекюше, стремясь к совершенству, искал свои пороки: с некоторых пор надутая гордыня исчезла. Любовь к работе освободила его от праздности; что касается чревоугодия, то никто не был более умеренным. Иногда его охватывал гнев.
  Он поклялся, что больше не будет таким.
  Далее, необходимо было бы приобрести добродетели: прежде всего, смирение, то есть считать себя неспособным ни на какие заслуги, недостойным наименьшего вознаграждения, приносить в жертву свой дух и опускаться так низко, чтобы люди могли растоптать тебя ногами, как дорожную грязь. Он был еще далек от этих предрасположенностей.
  Ему не хватало еще одной добродетели — целомудрия. Потому что в душе он сожалел о Мели и пастельном изображении дамы в "Людовике XV". платье смущало его из-за ее пышной выставленной напоказ груди. Он запер его в шкаф и удвоил свою скромность, настолько, что боялся бросить взгляд на собственную персону.
  Чтобы умертвить себя, Пекюше отказывался от стаканчика после еды, ограничивался четырьмя щепотками нюхательного табаку в день и даже в самую холодную погоду больше не надевал фуражку.
  Однажды Бувар, закреплявший виноградную лозу, прислонил лестницу к стене террасы рядом с домом и, сам того не желая, очутился в комнате Пекюше.
  Его друг, обнаженный до пояса, сначала легонько шлепнул его по плечам девятихвосткой кошкой, не раздеваясь совсем; затем, оживившись, стянул с себя рубашку, хлестнул по спине и, задыхаясь, опустился на стул.
  Бувар был встревожен, как будто ему открылась тайна, на которую он не должен был смотреть.
  С некоторых пор он заметил большую чистоту на полу, меньше дырок в салфетках и улучшение рациона питания — изменения, произошедшие благодаря вмешательству Рейне, экономки кюре. Смешивая церковные дела со своими кухонными, сильная, как пахарь, и преданная, хотя и непочтительная, она получила доступ в домашние хозяйства, давала советы и стала в них хозяйкой. Пекюше безоговорочно доверял ее опыту.
  Однажды она привела к нему тучного мужчину с узкими, как у китайца, глазами и носом, похожим на клюв стервятника. Это был мсье Гуттман, торговец благочестивыми статьями. Он распаковал некоторые из них, запертые в коробках под навесом для телег: крест, медали и четки всех размеров; канделябры для молельен, переносные алтари, букеты из мишуры и святые сердца из синего картона, святого Иосифа с рыжей бородой и фарфоровых распятий. Только цена стояла у него на пути.
  Гуттман не просил денег. Он предпочитал бартер и, отправившись в музей, предложил несколько своих товаров в обмен на их коллекцию старинного железа и свинца.
  Они показались Бувару отвратительными. Но взгляд Пекюше, настойчивость Рейне и бахвальство торговца заставили его уступить.
  Гутман, видя, что он так любезен, захотел получить алебарду в придачу; Бувар, устав от демонстрации ее работы, отдал ее. Была произведена полная оценка. “Эти господа все еще были должны сто франков”. Все было улажено тремя счетами, подлежащими оплате через три месяца; и они поздравили себя с удачной сделкой.
  Их приобретения были распределены по разным комнатам. Кроватка, набитая сеном, и пробковый собор украсили музей.
  На камине Пекюше висел восковой портрет Святого Иоанна Крестителя; вдоль коридора были расставлены портреты епископальных сановников; а у подножия лестницы, под лампой на цепочке, стояла Пресвятая Дева в лазурной мантии и короне из звезд. Марсель убрал все это великолепие, не в силах представить себе ничего более прекрасного в Раю.
  Как жаль, что собор Святого Петра был сломан, а то как хорошо бы он смотрелся в вестибюле!
  Пекюше иногда останавливался перед старой ямой для компоста, где обнаружил тиару, сандалию и кончик уха; позволял себе вздыхать, а затем продолжал заниматься садоводством, ибо теперь он сочетал ручной труд с религиозными упражнениями и копал землю, одетый в монашеское одеяние, сравнивая себя с Бруно. Эта маскировка могла быть святотатством. Он отказался от нее.
  Но он принял церковный стиль, без сомнения, благодаря своей близости к кюре. У него была та же улыбка, тот же тон голоса, и, как и у священника, он с холодным видом засунул обе руки в рукава до запястий. Настал день, когда ему надоело пение петуха и претили розы; он больше не выходил на улицу или только бросал угрюмые взгляды на поля.
  Бувар позволил отвести себя на майские богослужения. Дети, распевающие гимны, великолепное цветение сирени, гирлянды зелени придали ему, так сказать, ощущение нетленной молодости. Бог являл себя его сердцу в постройке гнезд, прозрачности фонтанов, щедрости солнца; и преданность его друга казалась ему экстравагантной, утонченной.
  “Почему ты стонешь во время еды?”
  “Мы должны есть со стонами, — возразил Пекюше, - ибо именно так человек теряет свою невинность” - фразу, которую он вычитал в “Руководстве для семинаристов”, двух томах двенадцатистишия, которые он позаимствовал у месье Жефруа; и он выпил немного воды Ла Салетт, предался молитвам за закрытыми дверями и стремился присоединиться к братству святого Франциска.
  Чтобы обрести дар настойчивости, он решил совершить паломничество в честь Пресвятой Девы. Он был озадачен выбором местности. Должна ли это быть Улица Дамы де Фурвье, де Шартр, д'Эмбран, де Марсель или д'Оре? Собор Парижской богоматери был ближе, и это подходило как нельзя лучше.
  - Вы составите мне компанию?
  “Я бы выглядел как новичок”, - сказал Бувар.
  В конце концов, он мог вернуться верующим; он не возражал против того, чтобы быть им; и поэтому он уступил из покладистости.
  Паломничества следует совершать пешком. Но сорок три километра были бы утомительными, а поскольку общественный транспорт не был приспособлен для медитации, они наняли старый кабриолет, который после двенадцатичасовой поездки высадил их перед гостиницей.
  Они сняли квартиру с двумя кроватями и двумя комодами, на которых стояли два кувшина с водой в маленьких овальных тазиках; и “хозяин шахты” сообщил им“ что это была "комната капуцинов” времен Террора. Там с такой предосторожностью была спрятана Дама де ла Деливранд, что добрые отцы тайно служили там мессу.
  Это доставило Пекюше удовольствие, и он прочитал вслух очерк истории часовни, который принесли вниз, на кухню.
  Он был основан в начале второго века святым Регнобертом, первым епископом Лизье, или святым Рагнебертом, жившим в седьмом, или Робертом Великолепным в середине одиннадцатого.
  Датчане, норманны и, прежде всего, протестанты сжигали и разоряли его в разные эпохи. Около 1112 года первоначальная статуя была обнаружена овцой, которая указала место, где она находилась, постукивая ногой по травянистому полю; и на этом месте граф Бодуэн воздвиг святилище.
  “Ее чудеса неисчислимы. Купец из Байе, взятый в плен сарацинами, призвал ее: его оковы упали, и он сбежал. Один скряга обнаружил крысиное гнездо на своем кукурузном чердаке, обратился к ней за помощью, и крысы ушли. Прикосновение медали, которой было натерто ее изображение, заставило старого материалиста из Версаля раскаяться на смертном одре. Она вернула слово сьеру Аделину, который лишился его за богохульство; и благодаря ее покровительству месье и мадам де Беквиль обрели достаточно сил, чтобы целомудренно жить в браке.
  “Среди тех, кого она вылечила от неизлечимых болезней, упоминаются мадемуазель де Пальфрен, Анна Лирье, Мари Дюшен, Франсуа Дюфаи и мадам де Жюмильяк, урожденная д'Оссвиль.
  “Ее посетили высокопоставленные лица: Людовик XI, Людовик XIII, две дочери Гастона Орлеанского, кардинал Вайзман, Самирри, патриарх Антиохийский, монсеньор Вероль, апостольский викарий Маньчжурии; и архиепископ Келенский приехал поблагодарить ее за обращение принца Талейрана”.
  - Она могла бы обратить и вас, - сказал Пекюше, - в свою веру!
  Бувар, уже лежавший в постели, что-то проворчал и вскоре крепко уснул.
  На следующее утро в шесть часов они вошли в часовню.
  Еще один находился в процессе строительства. Неф был загроможден холстами и досками, а памятник в стиле рококо не понравился Бувару больше всего - алтарь из красного мрамора с коринфскими пилястрами.
  Чудесная статуя, стоявшая в нише слева от хоров, была облачена в расшитое блестками одеяние. Бидл принес по восковой свече для каждого из них. Он вставил его в нечто вроде подсвечника над балюстрадой, попросил три франка, поклонился и исчез.
  Затем они осмотрели жертвоприношения по обету. Надписи на плитах свидетельствовали о благодарности верующих. Они любовались двумя мечами в виде креста, подаренными ученицей Политехнической школы, букетами невест, военными медалями, серебряными сердечками, а в углу, вдоль пола, лесом костылей.
  Священник вышел из ризницы, неся священную иксу.
  Пробыв несколько минут у подножия алтаря, он поднялся по трем ступеням, прочитал Оремус, Вступление и Кирие, которые мальчик, служивший мессу, произнес на одном дыхании, преклонив колени.
  Присутствующих было немного — дюжина или пятнадцать пожилых женщин. Было слышно, как позвякивают их четки, сопровождая стук молотка, забивающего камни. Пекюше склонился над своей скамьей и ответил на “Аминь”. Во время возложения он умолял Богородицу послать ему постоянную и нерушимую веру. Бувар, сидевший на стуле рядом с ним, начал свою Евхологию и остановился на литании Пресвятой Деве.
  “Самый чистый, самый целомудренный, самый почтенный, самый любезный, самый могущественный —Башня из слоновой кости—Дом из золота—Врата утра”.
  Эти слова обожания, эти гиперболы привлекли его к существу, которое было объектом столь большого почитания. Он мечтал о ней такой, какой она изображена на церковных росписях, среди массы облаков, с херувимами у ног, Младенцем Иисусом на груди, — Нежной Матерью, на которую претендуют все печали земли, — идеалом женщины, вознесенной до небес; ибо мужчина возвышает эту любовь, исходящую из глубин души, и его высшее стремление - покоиться в ее сердце.
  Месса закончилась. Они прошли мимо лавок торговцев, которые выстроились вдоль стены перед церковью. Они увидели там изображения, чаши со святой водой, урны с золотыми накладками, Иисуса Христа, сделанного из кокосовых орехов, и венки из слоновой кости; и солнце высветило грубость картин, уродство рисунков. Бувар, у которого в собственном доме было несколько отвратительных образцов, отнесся к ним снисходительно. Он купил немного голубой пасты. Пекюше ограничился четками на память.
  Торговцы кричали: “Давай! давай! За пять франков, за три франка, за шестьдесят сантимов, за два су не отказывайте Нашей Госпоже!”
  Двое паломников прогуливались, не делая никакого выбора из предложенных товаров. В их адрес были сделаны нелестные замечания.
  - Чего они хотят, эти существа? - спросил я.
  - Возможно, это турки.
  - Скорее протестанты.
  Большая девочка тащила Пекюше за сюртук; старик в очках положил руку ему на плечо; все разразились воплями одновременно; некоторые из них вышли из своих сараев и, окружив пару, удвоили свои домогательства и бесстыдство.
  Бувар больше не мог этого выносить.
  - Ради бога, оставьте нас в покое!
  Толпа разошлась. Но одна полная женщина следовала за ними на некотором расстоянии и воскликнула, что они раскаются в этом.
  Вернувшись в гостиницу, они нашли Гуттмана в кафе. Дела позвали его в это помещение, и он разговаривал с человеком, который просматривал счета за столом.
  У этого человека была кожаная кепка, очень широкие брюки, красное лицо и хорошая фигура, несмотря на седые волосы: он походил одновременно на офицера в отставке и старого бродячего игрока.
  Время от времени он разражался ругательствами; затем, когда Гуттман отвечал мягким тоном, он сразу успокаивался и переходил к другой части отчетов.
  Бувар, внимательно наблюдавший за ним, через четверть часа подошел к нему.
  - Барберу, я полагаю?
  - Бувар! - воскликнул человек в кепке, и они обнялись.
  За двадцать лет судьба Барберу неоднократно менялась. Он был редактором газеты, страховым агентом и управляющим устричным магазином.
  “Я расскажу тебе все об этом”, - сказал он.
  Наконец, вернувшись к своему первоначальному призванию, он отправился на поиски дома в Бордо, и Гуттман, который заботился о епархии, продавал вина для него священнослужителям. “Но, - поспешно добавил он, - вы должны извинить меня на одну минуту; затем я буду к вашим услугам”.
  Он продолжал изучать счета и вдруг взволнованно вскочил.
  “ Что? две тысячи?”
  -Разумеется.
  “Ha! это неправильно, вот что это такое!”
  - Что ты на это скажешь?
  “Я говорю, что сам видел Эрамберта”, - запальчиво ответил Барберу. “По счету - четыре тысячи. Никакого надувательства!”
  Дилер не растерялся.
  “Ну, это тебя увольняет — что дальше?”
  Барберу, стоявший там с лицом, сначала бледным, а затем побагровевшим, внушил Бувару и Пекюше опасение, что он вот-вот задушит Гуттмана.
  Он сел, скрестил руки на груди и сказал:
  - Ты подлый негодяй, ты должен признать.
  “ Без оскорблений, месье Барберу. Есть свидетели. Будьте осторожны!
  “Я подам на тебя в суд!”
  “Ta! ta! ta!” Затем, сложив свои книги, Гуттман приподнял поля шляпы: “Желаю вам удачи в этом деле!” С этими словами он ушел.
  Барберу объяснил факты: за кредит в тысячу франков, удвоенный чередой продлений с процентами, он поставил Гутману вин на сумму в три тысячи франков. Это оплатило бы его долг с прибылью в тысячу франков; но, напротив, он остался должен три тысячи по сделке! Его работодатели могли бы уволить его; они могли бы даже привлечь к ответственности!
  “ Мерзавец! грабитель! грязный еврей! И этот парень обедает в домах священников! Кроме того, все, что касается головного убора священнослужителя...
  И он продолжал ругаться со священниками и ударил кулаком по столу с такой силой, что маленькая статуэтка чуть не упала.
  - Тише! - сказал Бувар.
  “ Погодите! Что это здесь? И Барберу, снявший покрывало с маленькой Девы: “Паломническая безделушка! Твой?”
  - Это мое, - сказал Пекюше.
  “ Вы огорчаете меня, ” возразил Барберу, “ но я дам вам подсказку на этот счет. Не бойтесь”. И поскольку человек должен быть философом, а волноваться бесполезно, он пригласил их прийти и пообедать с ним.
  Они втроем сели за стол.
  Барберу был любезен, вспомнил старые времена, обнял служанку за талию и пожелал измерить ширину живота Бувара. Скоро он увидит их снова и принесет им забавную книжку.
  Мысль о его визите показалась им довольно приятной. Они целый час болтали об этом в омнибусе, пока лошадь шла рысью. Затем Пекюше закрыл глаза. Бувар тоже погрузился в молчание. Внутренне он чувствовал склонность к религии.
  “Мсье Мареско звонил накануне, чтобы сделать важное сообщение” — больше Марсель ничего об этом не знал.
  Нотариуса они увидели только через три дня, и он сразу же объяснил им суть дела.
  Мадам Борден предложила купить ферму у месье Бувара и платить ему семь тысяч пятьсот франков в год.
  Она с юности смотрела на это по-овечьи, знала границы и земли вокруг, его недостатки и преимущества; и это желание пожирало ее, как раковая опухоль.
  Ибо добрая леди, как истинная нормандка, превыше всего ценила земельные владения, не столько ради безопасности столицы, сколько ради счастья ступать по земле, которая принадлежала ей самой. В этой надежде она изо дня в день занималась расспросами и инспекциями, практиковала длительную экономию и с нетерпением ждала ответа Бувара.
  Он был сбит с толку, не желая, чтобы Пекюше однажды лишился удачи; но необходимо было воспользоваться случаем, что и стало результатом паломничества, ибо во второй раз Провидение оказалось благосклонным к ним. Они предложили следующие условия: ежегодная выплата не в размере семи тысяч пятисот франков, а в размере шести тысяч франков при условии, что она перейдет к оставшемуся в живых.
  Мареско обратил внимание на то, что один из них отличался слабым здоровьем. Телосложение другого указывало на склонность к апоплексическому удару. Мадам Борден, увлеченная своей властной страстью, подписала контракт.
  По этому поводу Бувар впал в меланхолическое настроение. Кто-то мог желать его смерти; и это размышление вдохновило его на серьезные мысли, представления о Боге и вечности.
  Через три дня месье Жефруа пригласил их на ежегодный обед, который он обычно устраивал для своих коллег. Обед начался в два часа дня и должен был закончиться в одиннадцать вечера.
  Перри использовался на нем в качестве напитка, и были распространены каламбуры. Аббат Пруно, прежде чем они расстались, сочинил акростих, г-н Бугон показал карточные фокусы, а Серпе, молодой священник, спел небольшую балладу, граничащую с галантностью.
  Кюре часто навещал их. Он представлял религию в изящных тонах. И, в конце концов, какому риску они подвергались? Итак, Бувар выразил готовность в ближайшее время подойти к святому столу, и Пекюше должен был принять участие в причастии в тот же день.
  Наступил великий день. Церковь в связи с первым причастием была переполнена молящимися. Деревенские лавочники и их служанки теснились друг к другу на своих местах, а простой люд либо оставался стоять сзади, либо занимал галерею над церковными дверями.
  То, что должно было произойти, было необъяснимо — так размышлял Бувар; но разума недостаточно для понимания некоторых вещей. Великие люди признавали это. Позволили ему делать то же, что делали они; и вот, в каком-то оцепенении, он созерцал алтарь, кадильницу, свечи, голова у него слегка кружилась, потому что он ничего не ел и испытывал странную слабость.
  Пекюше, размышляя о Страстях Иисуса Христа, возбуждал в себе порывы любви. Он хотел бы предложить Ему свою душу, а также души других людей — и экстаз, восторг, озарение святых, всех существ, всей вселенной. Хотя он молился с рвением, разные части мессы показались ему немного долгими.
  Наконец маленькие мальчики опустились на колени на первой ступени алтаря, образовав своими куртками черную полосу, над которой на разной высоте возвышались светлые или темные волосы. Затем маленькие девочки заняли свои места, их вуали упали из-под венков. Издали они напоминали ряд белых облаков в конце хора.
  Затем настала очередь великих личностей.
  Первым на евангельской стороне был Пекюше; но, без сомнения, слишком взволнованный, он продолжал покачивать головой вправо и влево. Кюре с трудом запихнул гостью в рот, и когда он брал ее, у него закатились белки глаз.
  Бувар, напротив, так широко раскрыл пасть, что его язык свесился с губы, как лента. Вставая, он налетел на г-жу Борден. Их взгляды встретились. Она улыбнулась; сам не зная почему, он покраснел.
  Вслед за мадам Борден к алтарю подошли мадемуазель де Фаверж, графиня, их спутница и джентльмен, которого никто не знал в Шавиньоле.
  Последними были Пласквент и Пети, школьный учитель, а затем, совершенно неожиданно, появился Горджу. Он избавился от хохолка на подбородке и, возвращаясь на свое место, весьма назидательно скрестил руки на груди.
  Кюре обратился с речью к маленьким мальчикам. Пусть они позаботятся позже в жизни о том, чтобы не вести себя как Иуда, предавший своего Бога, но всегда сохранять свою одежду невинности.
  Пекюше уже пожалел о своем, когда сиденья внезапно задвинулись: матерям не терпелось обнять своих детей.
  Прихожане, выходя, обменивались поздравлениями. Некоторые прослезились. Г-жа де Фаверж, ожидая свой экипаж, обернулась к Бувару и Пекюше и представила своего будущего зятя: “Барон де Маюро, инженер”. Граф сожалел, что не имел удовольствия составить им компанию. Он вернется на следующей неделе. “Прошу вас, имейте это в виду”.
  Когда подъехала карета, дамы замка удалились, и толпа рассеялась.
  Они нашли посылку на своей территории посреди травы. Почтальон, поскольку дом был заперт, перебросил ее через стену. Это была работа, которую Барберу обещал прислать, "Изучение христианства" Луи Эрвье, бывшего ученика Нормальной школы. Пекюше нечего было на это сказать, а Бувар не имел ни малейшего желания знакомиться с этим.
  Ему неоднократно говорили, что причастие преобразит его. Несколько дней он ждал, когда оно расцветет в его сознании. Он остался таким же, как всегда, и болезненное изумление овладело им.
  Что? Плоть Бога смешивается с нашей плотью, и это не производит там никакого эффекта! Мысль, которая управляет миром, не озаряет наш дух! Верховная Власть оставляет нас в бессилии!
  Господин Жефруа, успокаивая его, прописал ему катехизис аббата Гома.
  С другой стороны, преданность Пекюше стала еще сильнее. Он хотел бы общаться в двух ипостасях, продолжал распевать псалмы, идя по коридору, и останавливал жителей Шавиньоля, чтобы поспорить с ними и обратить их в свою веру. Вокорбей рассмеялся ему в лицо, Гирбаль пожал плечами, а капитан назвал его “Тартюфом”.
  Теперь считалось, что они зашли слишком далеко.
  Это прекрасный обычай рассматривать вещи как множество символов. Если гремит гром, представьте себе Страшный суд; при виде безоблачного неба подумайте об обители блаженных; говорите себе во время своих прогулок, что каждый шаг приближает вас к смерти. Пекюше наблюдал за этим методом. Когда он взялся за свою одежду, то подумал о плотской оболочке, в которую было облачено Второе Лицо Троицы; тиканье часов напомнило ему биение Его сердца, а укол булавки - гвозди Креста. Но напрасно он часами стоял на коленях, умножал свои посты и напрягал свое воображение. Ему не удалось отделиться от "я"; достичь совершенного созерцания было невозможно.
  Он обращался к мистическим авторам: святой Терезе, Иоанну Креста, Людовику Гранадскому, Симполи и, из более современных, к монсеньору Шайо. Вместо возвышенности, которой он ожидал, он столкнулся только с банальностями, очень бессвязным стилем, холодными образами и множеством сравнений, взятых из гранильных мастерских.
  Однако он узнал, что существует активное очищение и пассивное очищение, внутреннее видение и внешнее видение, четыре вида молитв, девять совершенств в любви, шесть степеней смирения и что нанесение душевных травм не очень отличается от духовной кражи.
  Некоторые моменты смущали его.
  “Поскольку плоть проклята, как же так получается, что мы должны благодарить Бога за благо существования?” “Какая пропорция должна соблюдаться между страхом, необходимым для спасения, и надеждой, которая не менее важна?” “Где знак благодати?” и т.д.
  Ответы месье Жефруа были просты.
  “Не беспокойся. Желая все просеять, мы мчимся по опасному склону”.
  "Катехизис настойчивости"Гоума вызвал у Пекюше такое отвращение, что он взялся за книгу Луи Эрвье. Это было краткое изложение современной экзегезы, запрещенной правительством. Барберу, как республиканец, купил книгу.
  Это пробудило в сознании Бувара сомнения, и прежде всего в отношении первородного греха. “Если бы Бог создал человека греховным, Он не должен был бы наказывать его; а зло предшествовало Грехопадению, поскольку уже были вулканы и дикие звери. Короче говоря, эта догма переворачивает мои представления о справедливости”.
  “ Что бы вы хотели? ” спросил кюре. “Это одна из тех истин, с которыми все согласны, не имея возможности представить ей доказательств; и мы сами заставляем преступления их отцов отражаться на детях. Таким образом, мораль и закон оправдывают этот указ Провидения, поскольку мы находим его в природе”.
  Бувар покачал головой. Насчет ада он тоже сомневался.
  “Ибо каждое наказание должно быть направлено на улучшение положения виновного, что невозможно там, где наказание вечное; и многие ли переносят его? Только подумайте! Все древние, евреи, мусульмане, идолопоклонники, еретики и дети, умершие без крещения, — эти дети созданы Богом, и с какой целью? — для того, чтобы быть наказанными за грех, которого они не совершали!”
  “ Таково мнение святого Августина, ” добавил кюре, - а святой Фульгенций обрекает на вечные муки даже нерожденного ребенка. Церковь, это правда, не пришла к какому-либо решению по этому вопросу. Однако одно замечание. Это не Бог, а грешник проклинает себя; и поскольку преступление бесконечно, поскольку Бог бесконечен, наказание должно быть бесконечным. Это все, сэр?”
  - Объясните мне, что такое Троица, - попросил Бувар.
  “ С удовольствием. Давайте возьмем сравнение: три стороны треугольника, или, скорее, наша душа, которая содержит в себе бытие, знание и желание; то, что мы называем способностью в случае человека, является личностью в Боге. Вот в чем тайна”.
  “Но каждая из трех сторон треугольника не является треугольником; эти три способности души не составляют трех душ, а ваши личности Троицы - это три Бога”.
  “Богохульство!”
  “Значит, есть только один человек, один Бог, одна субстанция, на которую воздействуют тремя способами!”
  “Давайте поклоняться, не понимая”, - сказал кюре.
  “ Пусть будет так, ” сказал Бувар. Он боялся, что его примут за атеиста и в замке будет дурно пахнуть.
  Теперь они приходили туда три раза в неделю, зимой около пяти часов, и чашка чая согревала их. Манеры графа напоминали непринужденность древнего двора; графиня, безмятежная и пухленькая, проявляла большую проницательность во всем. Мадемуазель Иоланда, их дочь, была типичной молодой особой, ангелом из “сувениров”; а мадам де Ноар, их компаньонка, походила на Пекюше тем, что у нее был такой же острый нос, как у него.
  Когда они впервые вошли в гостиную, она кого-то защищала.
  “ Уверяю вас, он изменился. Его дар - тому доказательство.
  Этим кем-то был Горджу. Он сделал предложение помолвленной паре в виде готического приза. Его принесли. На нем цветным рельефом были изображены гербы двух домов. Месье де Маурот, казалось, остался доволен, и мадам де Ноар сказала ему:
  - Вы помните моих протеже?
  Затем она привела двоих детей, мальчика лет двенадцати и его сестру, которой было около десяти. Сквозь дыры в их лохмотьях виднелись покрасневшие от холода конечности. Один был обут в старые домашние туфли, на другом был только один деревянный башмак. Их лбы скрывались под волосами, и они смотрели вокруг горящими глазами, как изголодавшиеся волки.
  Мадам де Ноар рассказала, как она встретила их тем утром на большой дороге. Пласкеван не смог сообщить о них ничего.
  У них спросили, как их зовут.
  “Виктор—Викторин”.
  “Где был их отец?"
  “В тюрьме”.
  - А чем он занимался до этого?
  -Ничего.
  - Вих стране?
  “Сен-Пьер”.
  -Но какой Сен-Пьер? - спросил я.
  В ответ только двое малышей сказали, хныча:
  — Не знаю, не знаю.
  Их мать умерла, и они просили милостыню.
  Мадам де Ноар объяснила, как опасно было бы бросить их; она тронула графиню, задела чувство чести графа, заручилась поддержкой мадемуазель, настаивала на своем — и добилась успеха.
  Жена егеря возьмет на себя заботу о них. Позже для них подыскали работу, и, поскольку они не умели ни читать, ни писать, мадам де Ноарес сама давала им уроки, чтобы подготовить к изучению катехизиса.
  Когда месье Жефруа обычно приезжал в замок, за двумя молодыми людьми посылали; он расспрашивал их, а затем читал лекцию, в которую привносил определенную демонстративность из-за своей аудитории.
  Однажды, когда аббат завел речь о патриархах, Бувар по дороге домой с ним и Пекюше очень пренебрежительно отозвался о них.
  “Иаков печально известен своими кражами, Давид - убийствами, Соломон - распутством”.
  Аббат ответил, что мы должны подробнее изучить этот вопрос. Жертва Авраама - это прообраз Страстей Господних; Иаков - это другой тип Мессии, точно такой же, как Иосиф, как Медный Змей, как Моисей.
  - Вы верите, - спросил Бувар, - что он сочинил “Пятикнижие”?
  - Да, без сомнения.
  И все же в нем записана его смерть; то же самое замечание относится и к Иисусу Навину; а что касается Судей, автор сообщает нам, что в тот период, историю которого он писал, в Израиле еще не было царей. Следовательно, это произведение было написано при царях. Пророки тоже поражают меня”.
  “Теперь он собирается отрицать Пророков!”
  “Вовсе нет! но их разгоряченное воображение видело Иегову в разных обличьях — огня, куста, старика, голубя; и они не были уверены в откровении, поскольку всегда просили знамения”.
  “Ha! и где ты откопал эти замечательные вещи?”
  “У Спинозы”.”
  При этих словах кюре подпрыгнул.
  - Вы его читали? - спросил я.
  “Боже упаси!”
  - Тем не менее, сэр, наука...
  “Сэр, никто не может быть ученым, не будучи христианином”.
  Наука дала повод для сарказмов с его стороны:
  “Эта ваша наука заставит прорасти кукурузный початок? Что мы знаем?” - спросил он.
  Но он знал, что мир был создан для нас; он знал, что архангелы выше ангелов; он знал, что человеческое тело воскреснет таким, каким оно было примерно в возрасте тридцати лет.
  Его церковное самодовольство разозлило Бувара, который, не доверяя Луи Эрвье, написал Варло; а Пекюше, более осведомленный, попросил г-на Жефруа разъяснить Писание.
  Шесть дней книги Бытия означают шесть великих эпох. Разграбление драгоценных сосудов, изготовленных евреями у египтян, должно быть истолковано как интеллектуальное богатство, секрет искусства которого они украли. Исайя не раздевался полностью, nudus по-латыни означает “до бедер”: так, Вергилий советует людям ходить обнаженными, чтобы пахать, и этот писатель не дал бы заповеди, противоречащей приличиям. В поглощении книги Иезекиилем нет ничего экстраординарного; разве мы не говорим о поглощении брошюры, газеты?
  “Но если мы повсюду будем видеть метафоры, что станет с фактами?”
  Тем не менее аббат утверждал, что это реальность.
  Такой способ понимания их действий показался Пекюше нелояльным. Он продвинул свои исследования дальше и привел заметку о противоречиях Библии.
  “Исход учит нас, что в течение сорока лет они приносили жертвы в пустыне; согласно Амосу и Иеремии, они не приносили ни одной. Паралипоменон и книга Ездры не согласуются в перечислении людей. Во Второзаконии Моисей видел Господа лицом к лицу; согласно книге Исход, он не мог видеть Его. Где же тогда вдохновение?”
  “Дополнительное основание для признания”, - улыбаясь, ответил месье Жефруа. “Самозванцам требуется попустительство; искренние люди не принимают таких мер предосторожности. В затруднении обратитесь к Церкви. Она всегда непогрешима”.
  - От кого зависит ее непогрешимость?
  “Соборы Базеля и Констанца приписывают это соборам. Но часто соборы расходятся во мнениях — засвидетельствуйте то, что было принято в пользу Афанасия и Ария; соборы Флоренции и Латераны присудили это папе”.
  “ Но Адриан VI. заявляет, что папа может ошибаться, как и любой другой человек.
  “Придирки! Все это не влияет на незыблемость догмы”.
  “Работа Луи Эрвье указывает на различия: крещение раньше было доступно только взрослым, елеосвящение не было таинством до девятого века, Реальное Присутствие было установлено в восьмом, чистилище признано в пятнадцатом, Непорочное зачатие осталось в прошлом ”.
  И так случилось, что Пекюше не знал, что и думать об Иисусе. Три Евангелиста изображают его мужчиной. В одном отрывке Святого Иоанна он предстает равным Богу; в другом, все равно, признает себя ниже Его.
  В ответ аббат сослался на письмо царя Абгара, деяния Пилата и свидетельство сивилл, “основание которых подлинно”. Он снова нашел Деву среди галлов, возвещение об Искупителе в Китае, Троицу повсюду, Крест на шапке Великого ламы и в Египте в сомкнутых руках богов; и он даже выставил гравюру, изображающую нилометр, который, согласно Пекюше, был фаллосом.
  Месье Жефруа тайно консультировался со своим другом Пруно, который искал для него доказательства у авторов. Разгорелся конфликт эрудиции, и, подгоняемый тщеславием, Пекюше стал заумным, мифологичным. Он сравнивал Деву Марию с Исидой, Евхаристию - с персидским Хома, Вакха - с Моисеем, Ноев ковчег - с кораблем Ситу. Эти аналогии, к его удовлетворению, продемонстрировали идентичность религий.
  Но религий не может быть несколько, поскольку есть только один Бог. И когда он закончил свои рассуждения, человек в сутане воскликнул: “Это тайна!”
  “Что означает это слово? Недостаток знаний: очень хорошо. Но если оно обозначает вещь, само утверждение о которой сопряжено с противоречием, то это глупость ”.
  И теперь Пекюше ни за что не оставит месье Жефруа в покое. Он застигнет его врасплох в саду, подождет в исповедальне и снова возобновит спор в ризнице.
  Священнику пришлось придумывать планы, чтобы сбежать от него.
  Однажды, после того как Пекюше поехал в Сассето по болезни, он шел впереди него по дороге таким образом, что разговор был неизбежен.
  Это был вечер примерно в конце августа. Красное небо начало темнеть, и над ними опустилось большое облако, правильное у основания и образующее завитки вверху.
  Пекюше сначала говорил на безразличные темы, затем, произнеся слово “мученик”, сказал:
  - Как ты думаешь, сколько их было?
  - По меньшей мере, десятки миллионов.
  “Согласно Оригену, их число не так уж велико”.
  - Вы знаете, Ориген вызывает подозрения.
  Сильный порыв ветра пронесся мимо, яростно встряхнув траву у канав и два ряда молодых вязов, которые тянулись до самого горизонта.
  Пекюше продолжал:
  “Среди мучеников мы включаем многих галльских епископов, погибших при сопротивлении варварам, о чем больше не идет речь”.
  - Ты хочешь защищать императоров?
  По словам Пекюше, на них была клевета.
  “История фиванского легиона - это басня. Я также допрашиваю Симфорозу и ее семерых сыновей, Фелиситас и ее семерых дочерей, и семерых дев Анкиры, осужденных на надругательство, хотя им было семьдесят лет, и одиннадцать тысяч дев Святой Урсулы, из которых одну спутницу звали Ундесемилла, имя, взятое для обозначения фигуры; еще больше - десять александрийских мучениц!”
  — И все же... и все же они встречаются у авторов, достойных уважения.
  Упали капли дождя, и кюре раскрыл свой зонтик, а Пекюше, оказавшись под ним, зашел так далеко, что заявил, что католики произвели на свет больше мучеников, чем евреи, мусульмане, протестанты и вольнодумцы, — больше, чем все жители Рима в прежние дни.
  Священник воскликнул:
  - Но мы находим десять гонений от правления Нерона до правления Цезаря Гальбы!
  “ Ну! а массовые убийства альбигойцев? а Святой Варфоломей? а отмена Нантского эдикта?
  “Прискорбные излишества, без сомнения; но вы же не хотите сравнить этих людей со святым Этьеном, святым Лаврентием, Киприаном, Поликарпом, толпой миссионеров?”
  “ Извините меня! Я напомню вам Ипатию, Иеронима Пражского, Яна Гуса, Бруно, Ванини, Анну Дюбур!
  Дождь усилился, и его капли падали с такой силой, что отскакивали от земли, как маленькие белые ракеты.
  Пекюше и месье Жефруа шли медленно, прижавшись друг к другу, и кюре сказал:
  “После отвратительных пыток их бросили в сосуды с кипящей водой”.
  - Инквизиция использовала тот же вид пыток, и для тебя они были очень хороши.
  “ Знатные дамы выставлялись на всеобщее обозрение в лупанариях.”
  - Вы верите, что драгуны Людовика XIV уважали приличия?
  - И хорошенько запомните, что христиане ничего не сделали против государства.
  “Гугенотов больше не было”.
  Ветер поднял в воздух потоки дождя. Он стучал по листьям, стекал струйками по обочине дороги, и небо цвета грязи смешивалось с полями, которые стояли голыми после окончания сбора урожая. Не было видно ни единого корня. Только вдалеке виднелась пастушья хижина.
  В тонком пальто Пекюше больше не было ни единой сухой нитки. Вода бежала по его позвоночнику, попадала в ботинки, в уши, в глаза, несмотря на головной убор Amoros. Кюре, приподняв одной рукой подол сутаны, обнажил ноги, а с колен треуголки вода брызгала ему на плечи, как с горгулий в соборе.
  Им пришлось остановиться, и, повернувшись спиной к буре, они остались лицом к лицу, живот к животу, держа четырьмя руками раскачивающийся зонтик.
  Г-н Жефруа не прервал своего выступления в защиту католиков.
  “ Они распяли ваших протестантов, как это было сделано со святым Симеоном, или растерзали человека двумя тиграми, как случилось со святым Симеоном? Игнациус?”
  Но примите во внимание количество женщин, разлученных со своими мужьями, детей, отнятых у матерей, и изгнание бедняков по снегам, посреди пропастей. Они держали их вместе в тюрьмах; как раз в тот момент, когда они были при смерти, их тащили на веревке.”
  Аббат усмехнулся. “ Вы позволите мне не верить ни единому слову из этого. И наши мученики менее сомнительны. Святая Бландина была доставлена обнаженной в сетке разъяренной корове, а святая Юлия была забита до смерти. Святому Таракусу, святому Пробу и святому Андронику выбили зубы молотком, разодрали бока железными гребнями, проткнули руки покрасневшими гвоздями и сняли скальпы”.
  “Вы преувеличиваете”, - сказал Пекюше. “Смерть мучеников была в то время усилением риторики”.
  “ Что? из области риторики?
  “ Ну да, в то время как то, что я рассказываю вам, сэр, уже история. Католики в Ирландии потрошили беременных женщин, чтобы забрать их детей...
  “Никогда!”
  - ... и отдайте их свиньям.
  - Ну же! - крикнул я.
  “В Бельгии хоронили женщин заживо”.
  “Что за чушь!”
  - У нас есть их имена.
  “ И все равно, ” возразил священник, сердито потрясая зонтиком, “ их нельзя назвать мучениками. Вне Церкви нет мучеников”.
  “ Одно слово. Если ценность мученика зависит от доктрины, как он может служить доказательством ее существования?
  Дождь прекратился; они больше не разговаривали, пока не добрались до деревни. Но на пороге дома священника священник сказал:
  “ Мне жаль тебя! право, мне жаль тебя!
  Пекюше немедленно рассказал Бувару об этом споре. Это наполнило его антипатией к религии, и час спустя, сидя перед камином, они оба читали кюре Мелье. Эти скучные отрицания вызвали у Пекюше отвращение; затем, упрекая себя в том, что, возможно, неправильно понял героев, он пробежался по истории самых прославленных мучеников в Биографии.
  Какой шум поднял народ, когда они вышли на арену! и если львы и ягуары вели себя слишком тихо, люди призывали их выйти вперед жестами и криками. Можно было видеть жертв, покрытых запекшейся кровью, улыбающихся там, где они стояли, устремив взор к небесам. Святая Перпетуя подвязала себе волосы, чтобы не выглядеть удрученной.
  Пекюше задумался. Окно было открыто, ночь тиха; сияло множество звезд. Должно быть, в душах этих мучеников произошли вещи, о которых мы понятия не имеем — радость, божественный спазм! И Пекюше, сосредоточившись на этой теме, поверил, что понимает эту эмоцию и что сам поступил бы так же.
  -Ты?-спросиля
  -Разумеется.
  “Никакой помадки! Ты веришь — да или нет?”
  - Я не знаю.
  Он зажег свечу; затем его взгляд упал на распятие в нише:
  - Сколько несчастных искали у этого помощи!“
  И после короткого молчания:
  “Они денатурализовали Его. Это вина Рима — политика Ватикана”.
  Но Бувар восхищался Церковью за ее великолепие и вернул бы средневековье, будь он кардиналом.
  - Ты должен признать, что я бы хорошо смотрелся в фиолетовом.
  Головной убор Пекюше, положенный перед камином, еще не успел высохнуть. Растягивая его, он нащупал что-то за подкладкой, и оттуда выпала медаль святого Иосифа.
  Мадам де Ноар хотела узнать у Пекюше, не произошел ли с ним какой-нибудь перемены, принесшей ему счастье, и выдала себя своими вопросами. Однажды, когда он играл в бильярд, она пришила медаль к его фуражке.
  Очевидно, она была влюблена в него: они могли пожениться; она была вдовой, и он не подозревал об этой привязанности, которая могла бы принести ему счастье в жизни.
  Хотя он проявлял более религиозную склонность, чем г-н Бувар, она посвятила его святому Иосифу, чья помощь благоприятствует обращению.
  Никто не знал так хорошо, как она, все о четках и индульгенциях, которые они приносят, о действии реликвий, о преимуществах освященной воды. Ее часы были прикреплены к цепочке, которая когда-то касалась уз святого Петра. Среди ее безделушек блестела золотая жемчужина, имитирующая ту, что находится в церкви Аллуань и содержит слезу Господа Нашего; в кольцо на ее мизинце была вделана прядь волос кюре из Арса, а поскольку у нее была привычка собирать лекарства для больных, ее квартира напоминала ризницу, совмещенную с аптекарской лабораторией.
  Ее время проходило в написании писем, посещении бедных, расторжении незаконных связей и распространении фотографий Святого Сердца. Какой-то джентльмен пообещал прислать ей “пасту мученика”, смесь пасхального воска и человеческой пыли, взятую из Катакомб и используемую в отчаянных случаях в виде пузырей от мух и пилюль. Она пообещала часть денег Пекюше.
  Он, казалось, был шокирован таким материализмом.
  Вечером лакей из замка принес ему корзину, полную маленьких книжечек, в которых рассказывалось о благочестивых фразах великого Наполеона, остротах священнослужителей на постоялых дворах, ужасных смертях, случавшихся с атеистами. Все эти вещи мадам де Ноар знала наизусть, наряду с бесконечным количеством чудес. Она рассказала несколько глупых — чудеса без цели, как будто Бог совершил их, чтобы возбудить интерес к чудесам мира. Ее собственная бабушка заперла в шкафу несколько черносливов, завернутых в кусок льна, и когда год спустя шкаф открыли, они увидели тринадцать из них на ткани, образующих крест.
  - Объясни мне это.
  Эту фразу она произносила после своих чудесных рассказов, которые с упрямством мула объявляла правдой. В остальном она была безобидной женщиной с живым нравом.
  Однако в одном случае она отклонилась от своего характера.
  Бувар спорил с ней о чуде Пезильи: это было блюдо для фруктов, в которое во время Революции прятали вафли и которое само по себе позолотилось.
  “Возможно, на дне было немного желтого цвета, вызванного влажностью?”
  “ Вовсе нет! Повторяю, ничего подобного не было! Причиной позолоты был контакт с Евхаристией”.
  В качестве доказательства она опиралась на свидетельства епископов.
  “ Говорят, это что—то вроде щита, палладия над епархией Перпиньяна. Тогда спросите месье Жефруа!
  Бувар больше не мог выносить подобных разговоров и, просмотрев "Луи Эрвье", увел Пекюше вместе с ними.
  Священник заканчивал свой ужин. Рейне предложила им сесть и, повинуясь жесту своего хозяина, пошла за двумя маленькими бокалами, которые наполнила Розолио.
  После этого Бувар объяснил, что привело его сюда.
  Аббат ответил неискренне.
  “Богу возможно все, и чудеса являются доказательством религии”.
  — Однако существуют законы природы...
  “Для Него это не имеет значения. Он откладывает их в сторону, чтобы наставлять, исправлять”.
  “ Откуда вы знаете, откладывает ли Он их в сторону? ” возразил Бувар. “Пока Природа следует своему распорядку, мы никогда не задумываемся об этом, но в экстраординарном явлении мы верим, что видим руку Божью”.
  “Это может быть там, - ответил священнослужитель. - и когда событие будет подтверждено свидетелями...”
  “Свидетели проглатывают все, потому что бывают фальшивые чудеса”.
  Священник покраснел.
  - Несомненно; иногда.
  “Как мы можем отличить их от подлинных? Если подлинные, приведенные в качестве доказательств, сами нуждаются в доказательствах, зачем их приводить в исполнение?”
  Вмешалась Рейн и, проповедуя, как ее учитель, сказала, что необходимо повиноваться.
  “Жизнь - это течение, но смерть вечна”.
  - Короче говоря, - предположил Бувар, прихлебывая “Розолио”, - чудеса прежних времен демонстрируются не лучше, чем чудеса сегодняшнего дня; аналогичные рассуждения подтверждают рассуждения христиан и язычников.
  Кюре швырнул вилку на стол.
  “Еще раз говорю вам, что те чудеса были фальшивыми! Вне Церкви чудес не бывает”.
  “Остановитесь! - сказал Пекюше. - Это тот же аргумент, который вы использовали в отношении мучеников: доктрина основывается на фактах, а факты - на доктрине”.
  Г-н Жефруа, выпив стакан воды, ответил:
  “Даже отрицая их, ты веришь в них. Мир, который обратили двенадцать рыбаков, — посмотри на это! мне это кажется прекрасным чудом”.
  “Вовсе нет!”
  Пекюше дал другой взгляд на этот вопрос: “Монотеизм пришел от евреев; Троица - от индийцев; Логос принадлежит Платону, а Дева-Мать - Азии”.
  Неважно! Г-н Жефруа цеплялся за сверхъестественное и не желал, чтобы христианство имело хоть малейшую человеческую причину для своего существования, хотя он видел у всех народов его предзнаменования или искажения. Насмешливое нечестие восемнадцатого века он бы стерпел, но современная критика с ее вежливостью выводила его из себя.
  “Я предпочитаю богохульствующего атеиста придирчивому скептику”.
  Затем он посмотрел на них с напускной бравадой, словно отмахиваясь от них.
  Пекюше вернулся домой в меланхолическом расположении духа. Он надеялся на примирение веры и разума.
  Бувар заставил его прочесть этот отрывок из Луи Эрвье:
  “Чтобы познать разделяющую их пропасть, противопоставьте их аксиомам.
  Разум говорит вам: “Целое постигает часть", а вера отвечает вам: "Согласно обоснованию, Иисус, общаясь с апостолами, держал Его тело в руке, а голову - во рту".
  Разум говорит вам: “Никто не несет ответственности за преступление другого", а вера отвечает вам: "Из-за первородного греха".
  “Разум говорит вам: ”Трое составляют три", а вера заявляет, что "Трое составляют одно".
  Они больше не общались с аббатом.
  Это был период войны с Италией. Уважаемые люди трепетали за папу. Они громили Виктора Эммануила. Мадам де Ноар зашла так далеко, что пожелала ему смерти. Только Бувар и Пекюше робко запротестовали.
  Когда дверь гостиной распахнулась перед ними и они, проходя мимо, посмотрели на себя в высокие зеркала, а из окон мельком увидели аллеи, где над травой мелькал красный жилет слуги, они почувствовали восторг; и роскошь окружающей обстановки сделала их снисходительными к словам, которые там были произнесены.
  Граф одолжил им все работы месье де Местра. Он изложил принципы, содержащиеся в них, в кругу близких друзей — Юреля, кюре, мирового судью, нотариуса и барона, своего будущего зятя, который время от времени приезжал в замок на двадцать четыре часа.
  “ Что отвратительно, ” сказал граф, “ так это дух восемьдесят девятого. Прежде всего, они подвергают сомнению существование Бога; затем они спорят о правительстве; затем наступает свобода — свобода для оскорблений, для бунта, для наслаждений или, скорее, для грабежа, так что религия и власть должны запрещать независимых, еретиков. Несомненно, они будут протестовать против того, что они называют преследованием, как если бы палачи преследовали преступников. Позвольте мне резюмировать: нет государства без Бога! закон не может вызывать уважения, если он не исходит свыше, и, по сути, это вопрос не итальянцев, а определения того, кому из них достанется больше: Революции или Папе Римскому, сатане или Иисусу Христу ”.
  Г-н Жефруа выразил свое одобрение односложно, Гурель - улыбкой, а мировой судья - кивком головы. Бувар и Пекюше не отрывали глаз от потолка; графиня г-жа де Ноар и Иоланда шили одежду для бедных, а г-н де Маурот рядом со своей невестой листал книгу.
  Затем наступили периоды молчания, во время которых все, казалось, были поглощены исследованием какой-то проблемы. Наполеон III. он больше не был спасителем и даже подал прискорбный пример, разрешив масонам в Тюильри работать по воскресеньям.
  “Этого нельзя было допустить”, - была обычная фраза графа.
  Социальная экономика, изящные искусства, литература, история, научные доктрины — во всем он руководствовался своими качествами христианина и отца семейства; и молил Бога, чтобы правительство в этом отношении проявляло ту же строгость, которую он проявлял в своем доме! Только авторитет может судить об опасностях науки: распространяясь слишком широко, она разжигает в сердцах людей пагубные амбиции. Они были счастливее, эти бедняки, когда знать и епископы умерили абсолютизм короля. Теперь ими пользуются промышленники. Они находятся на грани того, чтобы погрузиться в рабство.
  И все с сожалением оглядывались на старый режим, на Гуреля из-за подлости, на Кулона из-за невежества, на Мареско как на человека с художественными вкусами.
  Бувар, когда он снова оказался дома, укрепил свой ум, изучив Ламеттри, Гольбаха и других; в то время как Пекюше отказался от религии, которая стала средством управления.
  Господин де Маурот общался с дамами, чтобы лучше очаровывать их, и если он взял это за правило, то в интересах прислуги.
  Математик и дилетант, игравший вальсы на фортепиано и восхищавшийся Топффером, он отличался изысканным скептицизмом. То, что говорилось о феодальных злоупотреблениях, инквизиции и иезуитах, было результатом предрассудков. Он превозносил прогресс, хотя презирал всех, кто не был джентльменом или не окончил Политехническую школу!
  Месье Жефруа также вызвал недовольство двух друзей. Он верил в колдовство, шутил по поводу идолопоклонства, заявлял, что все идиомы произошли от иврита. Его риторике недоставало элемента новизны: это неизменно были загнанный олень, мед и абсент, золото и свинец, духи, урны и сравнение христианской души с солдатом, который должен сказать перед лицом греха: “Ты не пройдешь!”
  Чтобы избежать его бесед, они обычно приходили в замок как можно позже.
  Однако однажды они встретили его там. Он целый час ждал двух своих учеников. Внезапно вошла мадам де Ноар.
  “ Маленькая девочка исчезла. Я приведу Виктора. Ах, негодяй!
  Она нашла в его кармане серебряный наперсток, который потеряла три дня назад. Затем, сдавленно всхлипывая:
  “ Это еще не все! Пока я отчитывала его, он повернулся ко мне спиной!
  И, прежде чем граф и графиня успели вымолвить хоть слово,
  “Однако это моя собственная вина: простите меня!”
  Она скрыла от них тот факт, что двое сирот были детьми Туаша, который сейчас находился в тюрьме.
  Что же было делать?
  Если бы граф отослал их, они были бы потеряны, а его благотворительный акт был бы принят за каприз.
  Месье Жефруа не удивился. Поскольку человек порочен, наш естественный долг - наказать его, чтобы улучшить.
  Бувар запротестовал. Снисходительность была бы лучше. Но граф снова заговорил о железной руке, незаменимой как для детей, так и для народа. Эти двое детей были полны пороков — маленькая девочка была лживой, мальчик жестоким. Эту кражу, в конце концов, можно было простить, дерзость - никогда. Образование должно быть школой уважения.
  Поэтому Сорел, егерь, немедленно назначил бы юнцу хорошую порку.
  Г-н де Маурот, которому было что сказать ему, взял на себя это поручение. Он вышел в прихожую за ружьем и позвал Виктора, который стоял в центре двора, опустив голову.
  “ Следуйте за мной, ” сказал барон. Когда дорога к домику егеря немного отклонялась от Шавиньоля, г-н Жефруа, Бувар и Пекюше сопровождали его.
  В сотне шагов от замка он попросил их больше не разговаривать, пока он идет по лесу.
  Земля спускалась к берегу реки, где возвышались огромные каменные блоки. На закате они выглядели как золотые слитки. На противоположной стороне зеленые холмы были окутаны тенью. Дул резкий ветер. Кролики выбрались из своих нор и принялись щипать траву.
  Прогремел выстрел, второй, третий, и кролики подпрыгнули, потом перекатились. Виктор бросился к ним, чтобы схватить их, и задыхался, обливаясь потом.
  - Ваша одежда в отличном состоянии! - сказал барон.
  На его рваной блузе была кровь.
  Бувар содрогнулся при виде крови. Он не допустил бы, чтобы она когда-нибудь пролилась.
  Вернулся месье Жефруа:
  “ Обстоятельства иногда делают это необходимым. Если виновный человек не отдает свое, ему нужно чужое — истина, которой учит нас Искупление.”
  По словам Бувара, от этого не было никакой пользы, поскольку почти все человечество было бы проклято, несмотря на жертву Нашего Господа.
  “Но каждый день Он обновляет это в Евхаристии”.
  “И каково бы ни было недостоинство священника, - сказал Пекюше, - чудо совершается при этих словах”.
  - Вот в чем тайна, сэр.
  Тем временем Виктор не сводил глаз с пистолета и даже пытался дотронуться до него.
  “ Опусти лапы! - И господин де Маурот направился по длинной тропинке через лес.
  Священник посадил Пекюше по одну сторону от себя, а Бувара - по другую и сказал последнему:
  “ Внимание, знаете ли. Debetur pueris.”
  Бувар заверил его, что он смирил себя в присутствии Творца, но был возмущен тем, что они сделали Его человеком. Мы боимся Его мести; мы работаем для Его славы. У Него есть все достоинства: рука, глаз, политика, жилище.
  - “Отче наш, иже еси на небесах”, что это значит?
  И Пекюше добавил: “Вселенная расширилась; земля больше не является ее центральной точкой. Она вращается среди бесконечного множества других миров. Многие из них превосходят его по величию, и это принижение нашего земного шара показывает более возвышенный идеал Бога.
  “ Значит, религия должна измениться. Рай - это нечто инфантильное, где блаженные всегда пребывают в состоянии созерцания, всегда поют гимны и взирают с высоты на муки проклятых. Когда задумываешься о том, что христианство имело своей основой яблоко!”
  Кюре был раздосадован. - Отрицать откровение; так было бы проще.
  - Откуда вы знаете, что Бог говорил? - спросил Бувар.
  - Докажите, что он ничего не говорил! - потребовал месье Жефруа.
  - Еще раз, кто это подтверждает?
  “Церковь”.
  “Отличное свидетельство!”
  Этот спор наскучил г-ну де Мауроту, и он сказал на ходу: “Прошу вас, послушайте кюре. Он знает больше вас”.
  Бувар и Пекюше знаками показали, что им нужно ехать другой дорогой; затем, у Круа-Верт:
  - Очень хороший вечер.
  - К вашим услугам, - сказал барон.
  Все это было бы рассказано господину де Фавержу, и, возможно, произошел бы разрыв. Тем хуже. Они чувствовали, что эти высокопоставленные люди презирают их. Их никогда не приглашали на обед, и они устали от мадам де Ноар с ее постоянными увещеваниями.
  Однако им не удалось удержать Де Местра, и через две недели они вернулись в замок, не ожидая, что их встретят радушно, но так оно и было. Вся семья была в будуаре, и среди присутствующих были Юрель и, как ни странно, Фуро.
  Исправление не смогло исправить Виктора. Он отказался учить свой катехизис, а Викторина произнесла вульгарные слова. Короче говоря, мальчик должен отправиться в исправительное учреждение, а девочка - в женский монастырь. Провести эту меру было поручено Фуро, и он уже собирался уходить, когда графиня позвала его обратно.
  Они ждали, когда месье Жефруа назначит дату свадьбы, которая должна была состояться в
  мэрия перед отпеванием в церкви, чтобы показать, что они с презрением относятся к гражданскому браку.
  Фуро пытался защитить его. Граф и Юрель напали на него. Что такое муниципальная функция, кроме священничества?— и барон не поверил бы, что он действительно женат, если бы женился только при наличии трехцветного шарфа.
  “ Браво! ” воскликнул месье Жефруа, который только что вошел. - Брак, установленный Иисусом Христом...
  Пекюше остановил его: “В каком Евангелии? Во времена Апостолов это так мало уважалось, что Тертуллиан сравнивает это с прелюбодеянием”.
  “ О! честное слово!
  “Да, конечно! и это не таинство. Для таинства необходим знак. Покажи мне знак брака”.
  Напрасно кюре отвечал, что это символизирует союз Бога с Церковью.
  “ Ты тоже не понимаешь христианства! И закон...
  “Закон сохраняет печать христианства”, - сказал г-н де Фаверж. “Без этого он разрешил бы многоженство”.
  В ответ раздался голос: “А какой от этого был бы вред?”
  Это был Бувар, наполовину скрытый занавеской.
  “У тебя могло бы быть много жен, как у Патриархов, мормонов, мусульман, и, тем не менее, ты был бы честным человеком”.
  “ Никогда! ” воскликнул священник. “ Честность заключается в том, чтобы воздавать по заслугам. Мы должны почитать Бога. Так что тот, кто не христианин, нечестен”.
  - Так же, как и другие, - сказал Бувар.
  Граф, полагая, что усмотрел в этом ответе атаку на религию, превознес его. Он освободил рабов.
  Бувар обратился к властям, чтобы доказать обратное:
  Святой Павел рекомендует им повиноваться своим хозяевам, как они повиновались бы Иисусу. Святой Амвросий называет рабство даром Божьим. Левит, Исход и Соборы санкционировали это. Боссюэ рассматривает это как часть международного права. И монсеньор Бувье это одобряет.
  Граф возразил, что, тем не менее, христианство развило цивилизацию.
  - Да, и праздность, превратив бедность в добродетель.
  - Однако, сэр, мораль Евангелия?
  “Ha! ha! не так высокоморально! Тем, кто работает только в течение последнего часа, платят столько же, сколько тем, кто работает с первого часа. Тому, кто имеет, дается, а у того, кто не имеет, отнимается. Что же касается предписания принимать удары, не отвечая на них, и позволять грабить себя, то оно поощряет дерзких, трусливых и распутных”.
  Они были вдвойне шокированы, когда Пекюше заявил, что ему тоже нравится буддизм.
  Священник расхохотался.
  “Ha! ha! ha! Буддизм!”
  Мадам де Ноар воздела руки: “Буддизм!”
  “ Что? Буддизм! - повторил граф.
  “ Вы понимаете это? ” спросил Пекюше у растерявшегося г-на Жефруа. “Что ж, тогда узнай что-нибудь об этом. Лучше, чем христианство, и до него, оно признало ничтожество земных вещей. Его обычаи суровы, его верующих больше, чем всех христиан; а что касается воплощения, то у Вишну было не одно, а девять таких воплощений. Так что судите сами”.
  - Ложь путешественников! - воскликнула мадам де Ноар.
  - При поддержке масонов! - добавил кюре.
  И все заговорили одновременно:
  - Тогда давай, продолжай!
  “Очень красиво!”
  “Что касается меня, то я нахожу это забавным!”
  “Это невозможно!”
  Наконец, Пекюше, придя в ярость, заявил, что станет буддистом!
  - Вы оскорбляете христианских дам, - сказал барон.
  Мадам де Ноар опустилась в кресло. Графиня и Иоланда хранили молчание. Граф продолжал вращать глазами; Хьюрель ждал его приказаний. Аббат, чтобы сдержаться, прочел свой требник.
  Это зрелище успокоило г-на де Фавержа, и, взглянув на двух достойных особ, он сказал:
  “Прежде чем вы начнете придираться к Евангелию и к тому, что, когда на вашей собственной жизни могут остаться пятна, есть какое-то возмещение...”
  -Возмещениеущерба?
  -От пятен?
  “ Довольно! джентльмены. Вы меня не понимаете. Затем, обращаясь к Фуро: “Сорель проинформирован об этом. Иди к нему”.
  Бувар и Пекюше удалились, не поклонившись.
  В конце аллеи они все трое дали волю своему негодованию.
  “Они обращались со мной, как со слугой”, - проворчал Фуро; и, поскольку его товарищи согласились с ним, несмотря на то, что они помнили историю с геморроем, он проявил к ним своего рода сочувствие.
  По соседству работали дорожники. Мужчина, стоявший над ними, приблизился: это был Горджу. Они разговорились.
  Он наблюдал за посыпкой дороги щебнем, проголосовал в 1848 году и был обязан этой должностью месье де Мауроту, инженеру. “ Тот, который собирается жениться на мадемуазель де Фаверж. Полагаю, вы как раз из дома внизу?
  - В последний раз, - хрипло сказал Пекюше.
  Горджу напустил на себя невинный вид. “ Ссора! Ну же, ну!
  И если бы они могли видеть выражение его лица, когда поворачивались на каблуках, они могли бы заметить, что он почуял причину этого.
  Пройдя немного дальше, они остановились перед решетчатым ограждением, внутри которого были псарни, а также коттедж, крытый красной черепицей.
  На пороге стояла Викторина. Они услышали лай собак. Вышла жена егеря. Зная цель визита мэра, она позвала Виктора. Все было готово заранее, и их снаряжение заключалось в двух носовых платках, скрепленных булавками.
  - Приятного путешествия, - сказала женщина детям, слишком довольная, что больше не имеет дела с этими паразитами.
  Была ли это их вина, если они были обязаны своим рождением отцу-каторжнику? Напротив, они казались очень спокойными и даже не выказывали никакой тревоги по поводу места, куда их везли.
  Бувар и Пекюше наблюдали за ними, пока они шли впереди.
  Викторина пробормотала несколько неразборчивых слов, перекинув свой узелок через руку, как модистка, несущая картонную коробку.
  Время от времени она оборачивалась, и Пекюше при виде ее белокурых кудрей и хорошенькой фигурки сожалел, что у него нет такого ребенка. Воспитанная в других условиях, она позже стала бы очаровательной. Какое счастье только видеть, как она растет, слышать день за днем ее птичью трель, целовать ее, когда ему захочется! - и чувство нежности, поднимавшееся от его сердца к губам, заставляло его глаза увлажняться и несколько угнетало его дух.
  Виктор, как солдат, перекинул свой багаж через плечо. Он засвистел, забросал камнями ворон в бороздах и пошел срезать сучья с деревьев.
  Фуро позвал его обратно, и Бувар, взяв его за руку, обрадовался, ощутив в своих пальцах пальцы крепкого и энергичного юноши. Бедный маленький негодяй ни о чем не просил, кроме как расти свободно, как цветок на открытом воздухе! и он будет гнить за закрытыми стенами с заданиями, наказаниями, кучей дурачеств! Бувара охватила жалость, порожденная чувством бунта, чувством негодования против Судьбы, одним из тех приступов ярости, в которых человек жаждет полностью уничтожить правительство.
  “Прыгай! ” сказал он. “ развлекайся! Развлекайся, пока можешь!”
  Юноша умчался прочь.
  Он и его сестра должны были переночевать в гостинице, а на рассвете посыльный из Фалеза заберет Виктора и поместит его в исправительном доме Бобура, в то время как монахиня из сиротского приюта Гран-Камп приедет за Викториной.
  Фуро, углубившись в эти подробности, снова погрузился в свои мысли. Но Бувар пожелал узнать, во что обойдется содержание детей.
  “ Ба! речь идет, возможно, о трехстах франках. Граф дал мне двадцать пять на первые выплаты. Какой скупердяй!”
  И, уязвленный в самое сердце презрением, проявленным к его шарфу, Фуро молча ускорил шаг.
  Бувар пробормотал: “Они заставляют меня грустить. Я возьму на себя заботу о них”.
  - И я тоже, - сказал Пекюше, поскольку им обоим пришла в голову одна и та же мысль.
  Без сомнения, были препятствия?
  “ Никаких, ” ответил Фуро. Кроме того, он имел право как мэр доверить брошенных детей тому, кого считал нужным. И, после продолжительного колебания:
  “ Ну да, возьми их! Это разозлит его.
  Бувар и Пекюше унесли их.
  Вернувшись в свое жилище, они обнаружили в конце лестницы, под Мадонной, Марселя, стоящего на коленях и горячо молящегося. Запрокинув голову, полузакрыв глаза и разинув заячью губу, он походил на факира в экстазе.
  - Что за зверь! - воскликнул Бувар.
  “ Почему? Возможно, он занимается вещами, которые заставили бы вас позавидовать ему, если бы вы только могли их увидеть. Разве нет двух совершенно разных миров? Цель процесса рассуждения имеет меньшее значение, чем способ рассуждения. Какое значение имеет форма веры? Главное - верить”.
  Таковы были возражения Пекюше на замечание Бувара.
  OceanofPDF.com
  Глава X.
   Уроки искусства и науки.
  Содержание
  ОНИ приобрели ряд работ, касающихся образования, и решили внедрить свою собственную систему. Необходимо было отбросить всякую метафизическую идею и, в соответствии с экспериментальным методом, следовать линиям естественного развития. Спешить было некуда, так как двое учеников могли забыть то, чему они научились.
  Хотя у них было крепкое телосложение, Пекюше, как спартанец, хотел сделать их более выносливыми, приучить к голоду, жажде и суровой погоде и даже настаивал на том, чтобы их ноги были плохо обуты, чтобы они были готовы к простуде. Бувар был против этого.
  Темный чулан в конце коридора использовался как их спальня. Его мебель состояла из двух раскладных кроватей, двух кушеток и кувшина. Верхнее окно над их головами было открыто, и по штукатурке ползали пауки. Часто дети вспоминали интерьер хижины, где они обычно ссорились. Однажды ночью их отец вернулся домой с окровавленными руками. Некоторое время спустя прибыли жандармы. После этого они жили в лесу. Мужчины, которые делали деревянные башмаки, обычно целовали свою мать. Она умерла, и ее увезли на телеге. Их жестоко избивали; они заблудились. Тогда они могли еще раз увидеть мадам де Ноар и Сореля; и, не спрашивая себя, почему они оказались в этом доме, они чувствовали себя там счастливыми. Но они были неприятно удивлены, когда по прошествии восьми месяцев уроки возобновились. Бувар взял на себя заботу о маленькой девочке, а Пекюше - о мальчике.
  Виктор мог различать буквы, но не мог составить слоги. Он запинался, произнося их, затем внезапно остановился и выглядел как идиот. Викторина задавала вопросы. Как получилось, что “ch” в “оркестре” звучит как “q”, а в “археологии” - как “k”? Иногда мы должны соединять две гласные, а иногда разделять их. Все это казалось ей неправильным. Ее это возмутило.
  Учителя проводили инструктаж в один и тот же час в своих комнатах, и, поскольку перегородка была тонкой, эти четыре голоса, один мягкий, один глубокий и два резких, устроили отвратительный концерт. Чтобы довести дело до конца и стимулировать молодежь посредством подражания, им пришла в голову идея заставить их работать вместе в музее; и они приступили к обучению их письму. Двое учеников, по одному с каждого конца стола, переписывали написанные для них слова, но положение их тел было неудобным. Необходимо было привести их в порядок; их тетради упали, ручки сломались, а бутылочки с чернилами были перевернуты вверх дном.
  Викторина в определенные дни прекрасно справлялась минуты три, затем принималась что-то выводить, и, охваченная унынием, сидела, уставившись в потолок. Виктор вскоре заснул, растянувшись на своем столе.
  Возможно, их это огорчало? Слишком большое напряжение вредно для молодых голов.
  - Давайте остановимся, - сказал Бувар.
  Нет ничего глупее, чем заставлять детей заучивать наизусть; однако, если память не тренировать, она пропадет даром, и поэтому они научили детей декламировать, как попугаев, первые басни Лафонтена. Дети выразили свое одобрение муравью, накопившему сокровища, волку, пожравшему ягненка, и льву, который забрал долю каждого.
  Когда они становились более дерзкими, они портили сад. Но какое развлечение можно было им предложить?
  Жан-Жак Руссо в "Эмиле" советует учителю заставить ученика сделать свои собственные игрушки. Бувар не смог смастерить обруч или пекюше для сшивания мяча. Они перешли к игрушкам, которые были поучительными, таким как вырезание из бумаги. Пекюше показал им свой микроскоп. Когда зажигали свечу, Бувар тенью пальца рисовал на стене профиль зайца или свиньи. Но ученикам это надоело.
  Писатели приходили в восторг от восхитительных обедов на свежем воздухе или прогулок на лодке. Были ли для них действительно возможны подобные развлечения? Фенелон рекомендует время от времени “вести невинную беседу”. Они не смогли ничего придумать. Поэтому им пришлось вернуться к урокам — чашам для умножения, стиранию своих каракулей и процессу обучения чтению путем копирования печатных символов. Все они потерпели неудачу, как вдруг их осенила блестящая идея.
  Поскольку Виктор был склонен к обжорству, они показали ему название блюда: вскоре он с легкостью пробежался по французской кухне. Викторине, как кокетке, было обещано новое платье, если она напишет об этом портнихе: менее чем за три недели она совершила этот подвиг. Это была игра на их пороках — без сомнения, пагубный метод; но он увенчался успехом.
  Теперь, когда они научились читать и писать, чему их следует научить? Еще одна загадка.
  Девочкам не нужно учиться, как в случае с мальчиками. Тем не менее, их обычно воспитывают как простых животных, и их единственный интеллектуальный багаж ограничивается мистическими безумствами.
  Целесообразно ли обучать их языкам? “Испанский и итальянский, - утверждает Камбрейский лебедь, - едва ли служат какой-либо цели, кроме как дать людям возможность читать опасные книги”.
  Такой мотив показался им глупым. Однако Викторине пришлось бы иметь дело только с этими языками, тогда как английский используется более широко. Пекюше приступил к изучению правил этого языка. Он серьезно продемонстрировал способ выражения “че” — “вот так, сейчас, the, the, the”..............................
  Но прежде чем обучать ребенка, мы должны ознакомиться с его способностями. Их можно определить с помощью френологии. Они погрузились в нее, а затем попытались проверить ее утверждения с помощью экспериментов на себе. Бувар демонстрировал всплески доброжелательности, воображения, почитания и любовной энергии —вульгарность, эротизм. На висках Пекюше были обнаружены философия и энтузиазм в сочетании с хитрым нравом. Такими, по сути, были их характеры. Что удивило их еще больше, так это то, что они распознали как в одном, так и в другом склонность к дружбе, и, очарованные этим открытием, они взволнованно обнялись.
  Затем они осмотрели Марселя. Его самым большим недостатком, о котором они знали, был чрезмерный аппетит. Тем не менее Бувар и Пекюше были встревожены, обнаружив над верхней частью уха, на уровне глаза, орган восприятия пищи. С годами их служанка, возможно, стала бы похожа на женщину в "Сальпетриере", которая каждый день съедала восемь фунтов хлеба, проглатывала за один раз четырнадцать различных супов и еще шестьдесят чашек кофе. У них может не хватить денег, чтобы удержать его.
  Головы их учеников не представляли собой ничего необычного. Без сомнения, они выбрали неправильный путь для работы с ними. Очень простой прием позволил им развить свой опыт.
  В базарные дни они втирались в группы деревенских жителей на лужайке, среди мешков с овсом, корзин с сыром, телят и лошадей, безразличные к толкотне; и всякий раз, когда они заставали молодого человека с его отцом, они просили разрешения пощупать его череп с научной целью. Большинство не удостоило ответа; другие, решив, что это помада от стригущего лишая кожи головы, раздраженно отказались. Некоторые из них, проявив безразличие, позволили отвести себя к паперти церкви, где их никто не потревожит.
  Однажды утром, как раз когда Бувар и Пекюше приступали к операции, внезапно появился кюре и, увидев, к чему они клонят, осудил френологию как ведущую к материализму и фатализму. Вору, убийце, прелюбодею отныне остается только возлагать вину за свои преступления на собственные шишки.
  Бувар возразил, что орган предрасполагает к действию, не принуждая человека к нему. Из того факта, что в человеке есть зародыш порока, ничто не указывает на то, что он будет порочным.
  “Однако я удивляюсь ортодоксам, поскольку, поддерживая врожденные идеи, они отвергают склонности. Какое противоречие!”
  Но френология, согласно месье Жефруа, отрицала Божественное Всемогущество, и практиковать ее в тени святого места, перед самым алтарем, было неприлично.
  “Убирайтесь! Нет! — убирайтесь!”
  Они обосновались в лавке Гано, парикмахера. Бувар и Пекюше зашли так далеко, что угостили родственников своих подданных бритьем или стрижкой. Однажды днем доктор пришел подстричься. Усаживаясь в кресло, он увидел в зеркале отражение двух френологов, проводящих пальцами по детской макушке.
  “Так ты бываешь на этих балаганах?” - спросил он.
  -Почему дурачество?
  Вокорбей презрительно улыбнулся, затем заявил, что в мозгу нет нескольких органов. Таким образом, один человек может переваривать пищу, которую другой не может переварить. Должны ли мы предположить, что в желудке столько желудков, сколько разновидностей вкуса?
  Они указали, что один вид работы сменяет другой; интеллектуальное усилие не напрягает все способности одновременно; у каждой из них есть свое место.
  “Анатомы этого не открыли”, - сказал Вокорбей.
  “Это потому, что их плохо препарировали”, - ответил Пекюше.
  -Что? -спросиля
  “О, да! они отрезают кусочки, не обращая внимания на соединение частей” — фраза из книги, которая пришла ему на ум.
  “Что за чушь!” - воскликнул врач. “Череп формируется не над мозгом, а снаружи над внутренним. Галл ошибается, и я бросаю вам вызов, оправдывая его доктрину, беря наугад трех человек в магазине ”.
  Первой была деревенская женщина с большими голубыми глазами.
  Пекюше, глядя на нее, сказал:
  - У нее хорошая память.
  Ее муж подтвердил этот факт и предложил себя для обследования.
  “ О! тебя, мой достойный друг, трудно вести за собой.
  По словам других, в мире не было такого упрямого парня.
  Третий эксперимент был проведен на мальчике, которого сопровождала его бабушка.
  Пекюше заметил, что он, должно быть, любит музыку.
  “Уверяю вас, это так”, - сказала добрая женщина. “Покажите этим джентльменам, чтобы они могли убедиться сами”.
  Он вытащил из-под блузы варган и начал дуть в него.
  Раздался грохот — это доктор с силой хлопнул дверью, выходя.
  Они больше не сомневались в себе и, позвав двух своих учеников, возобновили анализ костей черепа.
  У Викторины череп был ровный со всех сторон, что свидетельствовало о задумчивости; но у ее брата был неудачный череп — очень большой выступ в сосцевидном углу теменных костей указывал на орган разрушения, убийства; а припухлость ниже была признаком алчности, воровства. Бувар и Пекюше оставались подавленными в течение восьми дней.
  Но необходимо было понять точный смысл слов: то, что мы называем воинственностью, подразумевает презрение к смерти. Если это приводит к убийствам, то может также привести к спасению жизней. Стяжательство включает в себя такт карманников и пыл торговцев. Непочтительность имеет параллель с духом критики, хитрость - с осмотрительностью. Инстинкт всегда распадается на две части: плохую и хорошую. Одно может быть уничтожено путем культивирования другого, и благодаря этой системе смелый ребенок, далекий от того, чтобы быть бродягой, может стать генералом. Вялый человек будет обладать только благоразумием; скупой - экономией; экстравагантный - щедростью.
  Великолепный сон наполнил их умы. Если бы они довели образование своих учеников до успешного конца, то позже основали бы учреждение, целью которого было бы исправление интеллекта, усмирение нравов и облагораживание сердца. Они уже говорили о подписках и о здании.
  Их триумф в магазине Ганота сделал их знаменитыми, и люди приходили к ним посоветоваться, чтобы узнать, каковы их шансы на удачу.
  Для этой цели были исследованы все виды черепов — чашеобразные, грушевидные, торчащие, как сахарные буханки, квадратные головы, высокие головы, сжатые черепа и плоские черепа с бычьими челюстями, птичьими мордами и глазами, как у свиней; но такое скопление людей мешало парикмахеру работать. Их локти терлись о стеклянный шкафчик с парфюмерией, они вывели из строя расчески, умывальник был сломан; поэтому он выгнал всех бездельников, умоляя Бувара и Пекюше следовать за ними, ультиматум, который они безропотно приняли, будучи немного измотанными краниоскопией.
  На следующий день, проходя мимо маленького сада капитана, они увидели беседующих с ним Гирбала, Кулона, сторожа, и его младшего сына Зефирина, одетого служкой. Его ряса была совсем новой, и он спускался вниз, прежде чем вернуться в ризницу, и они говорили ему комплименты.
  Любопытствуя узнать, что они о нем думают, Пласкеван попросил “этих джентльменов” пощупать голову его молодого человека.
  Кожа на его лбу казалась туго натянутой; нос, тонкий и очень хрящеватый на кончике, косо нависал над сжатыми губами; подбородок был заостренным, выражение лица уклончивым, а правое плечо слишком высоким.
  - Сними кепку, - сказал ему отец.
  Бувар запустил руки в свои соломенного цвета волосы; затем настала очередь Пекюше, и они вполголоса поделились друг с другом своими наблюдениями:
  “Очевидная любовь к книгам! Ha! ha! одобрение! Желаниедобросовестности! Никакой влюбчивости!”
  - Ну? - спросил смотритель.
  Пекюше открыл табакерку и взял щепотку.
  - Право, - возразил Бувар, - едва ли это гений.
  Плаквент покраснел от унижения.
  - Тем не менее, он выполнит мою просьбу.
  “ Ого! Ого!
  “ Но я его отец, клянусь Богом! и у меня, безусловно, есть право...
  - В определенных пределах, - заметил Пекюше.
  Вмешался Гирбал. - Авторитет отца незаменим.
  “А если отец - идиот?”
  “Неважно, - сказал капитан, - его власть от этого не становится менее абсолютной”.
  “В интересах детей”, - добавил Кулон.
  Согласно Бувару и Пекюше, они ничем не были обязаны авторам своего существования; а родители, с другой стороны, были обязаны им едой, образованием, предусмотрительностью — фактически всем.
  Их добрые соседи протестовали против такого мнения как аморального. Пласквент был задет им, как оскорблением.
  “Несмотря на все это, это отличная партия, которую можно собрать на больших дорогах. Они далеко пойдут. Береги себя!”
  - Заботиться о чем? - кисло переспросил Пекюше.
  “ О! Я тебя не боюсь.
  - И я о тебе тоже.
  Здесь Кулон использовал свое влияние, чтобы сдержать вратаря и заставить его тихо уйти.
  На несколько минут воцарилось молчание. Затем зашел разговор о георгинах капитана, который не отпускал своих друзей, пока не выставит их все до единого.
  Бувар и Пекюше возвращались домой, когда в сотне шагов перед собой заметили Пласкевана; а рядом с ним Зефирин поднимал локоть, как щит, чтобы уберечься от пощечины.
  То, что они только что услышали, выраженное в другой форме, было мнением графа; но пример их учеников доказал, насколько свобода имеет преимущество перед принуждением. Однако немного дисциплины было желательно.
  Пекюше прибил классную доску в музее для демонстрации. Каждый из них решил вести дневник, в котором записывал все, что делал ученик, каждый вечер, чтобы можно было прочитать на следующее утро, и регулировать работу, звоня в колокольчик, когда она должна быть закончена. Подобно Дюпону де Немуру, они сначала воспользовались бы отцовским предписанием, затем военным предписанием, и фамильярность в обращении к ним была бы запрещена.
  Бувар пытался научить Викторину шифрованию. Иногда он допускал ошибки, и они оба смеялись. Затем она целовала его в ту часть шеи, которая была самой гладкой, и просила разрешения уйти, и он давал свое разрешение.
  Пекюше в назначенный час занятий напрасно звонил в звонок и выкрикивал в окно воинский приказ. Мальчишка не пришел. Носки у него всегда болтались на лодыжках; даже за столом он засовывал пальцы в ноздри и даже не дышал. Бруссе возражает против замечаний по этому поводу на том основании, что “необходимо повиноваться инстинкту консерватора”.
  Викторина и он употребляли ужасные выражения, говоря: mé itou вместо moi aussi, bère вместо boire, al вместо elle, а deventiau через iau; но, поскольку грамматика не поддается пониманию детьми, и поскольку они научились бы пользоваться языком, слушая правильную речь других, двое достойных людей следили за своими словами, пока это не показалось им весьма огорчительным.
  Они придерживались разных взглядов на то, как преподавать географию. Бувар считал более логичным начать с коммуны, а Пекюше - со всего мира.
  С помощью лейки и небольшого количества песка он попытался продемонстрировать, что подразумевается под рекой, островом, заливом, и даже пожертвовал тремя цветочными клумбами, чтобы объяснить три континента; но стороны света никак не укладывались в голове Виктора.
  Январской ночью Пекюше похитил его на открытой местности. Пока они шли, он рассуждал об астрономии: мореплаватели находят ее полезной в своих путешествиях; без нее Христофор Колумб не совершил бы своего открытия. Мы в неоплатном долгу перед Коперником, Галилеем и Ньютоном.
  Стоял сильный мороз, и в темно-синем небе мерцали бесчисленные звезды. Пекюше поднял глаза.
  “ Что? Никакой Большой Медведицы!
  В последний раз, когда он видел ее, она была повернута на другую сторону. Наконец он узнал ее и указал на полярную звезду, которая всегда обращена к северу и с помощью которой путешественники могут определить свое точное местоположение.
  На следующий день он поставил кресло посреди комнаты и начал вальсировать вокруг него.
  “Представь, что это кресло - солнце, а я - земля; оно движется вот так”.
  Виктор уставился на него, полный изумления.
  После этого он взял апельсин, провел по нему палочкой, чтобы обозначить полюса, затем нарисовал углем круг поперек него, чтобы отметить экватор. Затем он поднес апельсин к восковой свече, обратив внимание на то, что различные точки на поверхности были освещены по—разному в одно и то же время, что вызывает разницу в климате; а для смены времен года он наклонил апельсин, поскольку земля стоит не прямо, что приводит к равноденствиям и солнцестояниям.
  Виктор ни капельки не понял из этого. Он верил, что земля вращается по форме длинной иглы, а экватор представляет собой кольцо, сжимающее ее окружность.
  С помощью атласа Пекюше показал ему Европу; но, ослепленный таким количеством линий и красок, он больше не мог различать названия разных мест. Заливы и горы не гармонировали с соответствующими нациями; политический порядок смешивал физический порядок. Все это, возможно, можно было бы прояснить, изучая историю.
  Практичнее было бы начать с деревни, а затем перейти к округу, департаменту и провинции; но, поскольку у Шавиньоля не было анналов, было абсолютно необходимо придерживаться всеобщей истории. Это приводило в замешательство из-за такого разнообразия деталей, что оставалось только выделить его красивые черты. В греческой истории есть: “Мы будем сражаться в тени”, изгнание Аристида завистниками и доверие Александра к своему врачу. Для Романа гуси Капитолия, треножник Сцеволы, бочка Регула. Клумба с розами в Гватимозине примечательна для Америки. Что касается Франции, то она поставляет вазу из Суассона, дуб Святого Людовика, "Смерть Жанны д'Арк", вареную курицу из Беарнэ — у вас слишком обширное поле для выбора, не говоря уже о моей Оверни! и кораблекрушение " Мстителя.
  Виктор перепутал людей, века и страны. Пекюше, однако, не собирался погружать его в тонкие рассуждения, а масса фактов представляет собой настоящий лабиринт. Он ограничился именами королей Франции. Виктор забыл их из-за незнания дат. Но, если система мнемотехники Дюмушеля оказалась недостаточной для них самих, то какой она была бы для него! Вывод: историю можно узнать, только много читая. Он бы это сделал.
  Рисование полезно там, где есть множество деталей; и Пекюше был достаточно смел, чтобы попытаться самому научиться этому у природы, сразу же поработав над пейзажем. Книготорговец из Байе прислал ему бумагу, каучук, картон, карандаши и приспособления для изготовления работ, которые в рамках и с глазурью украсят музей.
  Они встали с постели на рассвете, каждый с куском хлеба в кармане, и много времени было потеряно на поиски подходящей сцены. Пекюше хотел воспроизвести то, что находил у себя под ногами, крайний горизонт и облака, все одновременно; но задний план всегда брал верх над передним; река низвергалась с неба; пастух прогуливался над своим стадом; а спящая собака выглядела так, словно была на охоте. Со своей стороны, он отказался от этого, вспомнив, что читал это определение:
  “Рисование состоит из трех составляющих: линии, зернистости и мелкозернистости, а также, кроме того, мощного прикосновения. Но только мастер может придать этому мощному прикосновению силу.”
  Он исправлял линию, помогал в процессе зернистости, следил за мелкозернистостью и ждал возможности нанести мощный штрих. Оно так и не появилось, настолько непостижимым был пейзаж, открывшийся перед учеником.
  Викторина, которая была очень ленивой, имела обыкновение зевать над таблицей умножения. Мадемуазель Рен показала ей, как вышивать, и, когда она помечала полотно, так ловко двигала пальцами, что впоследствии у Бувара не хватило духу мучить ее уроками арифметики. На днях они возобновят это занятие. Без сомнения, арифметика и шитье необходимы в домашнем хозяйстве; но Пекюше настаивал, что жестоко воспитывать девочек только с оглядкой на мужей, за которых они могли бы выйти замуж. Не всем из них суждено вступить в брак; если мы хотим, чтобы они позже обходились без мужчин, мы должны многому их научить.
  Наукам можно обучаться в связи с самыми обычными предметами; например, рассказывая, из чего делают вино; и когда объяснение было дано, Виктор и Викторина должны были повторить его. То же самое было с продуктами, мебелью, освещением; но для них свет означал лампу, и он не имел ничего общего с искрой кремня, пламенем свечи, сиянием луны.
  Однажды Викторина спросила: “Как это дерево горит?” Ее хозяева в замешательстве переглянулись. Теория горения была выше их понимания.
  В другой раз Бувар, перейдя от супа к сыру, продолжал говорить о питательных элементах и ошеломил двух подростков фибрином, казеином, жиром и глютеном.
  После этого Пекюше захотел объяснить им, как обновляется кровь, и он был озадачен объяснением кровообращения.
  Дилемма непростая; если вы начинаете с фактов, самые простые требуют слишком сложных доказательств, и, устанавливая сначала принципы, вы начинаете с абсолютной веры.
  Как это можно решить? Объединив два метода обучения, рациональный и эмпирический; но двойное средство достижения одной цели - это обратная сторона метода. Ах, тогда тем хуже.
  Чтобы приобщить их к естественной истории, они предприняли несколько научных экскурсий.
  “Вы видите, ” говорили они, указывая на осла, лошадь, быка, “ четвероногих животных - их называют четвероногими. Как правило, у птиц есть перья, у рептилий чешуя, а бабочки относятся к классу насекомых”.
  У них был сачок, чтобы ловить их, и Пекюше, изящно подняв насекомое, обратил их внимание на четыре крылышка, шесть коготков, два щупальца и костистый хоботок, которым они пьют нектар цветов.
  Он собирал травы за канавами, называл их названия, а когда не знал, изобретал, чтобы поддержать свой престиж. Кроме того, номенклатура - наименее важная вещь в ботанике.
  Он написал на доске следующую аксиому: “У каждого растения есть листья, чашечка и венчик, окружающие завязь или околоплодник, в котором находится семя”. Затем он приказал своим ученикам отправиться на поиски растений по полям и собрать первое, что попадется под руку.
  Виктор принес ему лютики, Викторина - пучок клубники. Он тщетно искал околоплодник.
  Бувар, не доверявший собственным знаниям, порылся в библиотеке и обнаружил в "Редуте дам" рисунок ириса, у которого завязи располагались не в венчике, а под лепестками в стебле. В их саду цвели сорняки и ландыши. У этих рубиновых не было чашечки; следовательно, принцип, изложенный на доске, был ложным.
  “Это исключение”, - сказал Пекюше.
  Но случай привел к открытию в траве полевой марены, и у нее была чашечка.
  “Боже милостивый! Если сами исключения неверны, на что нам полагаться?”
  Однажды, во время одной из таких экскурсий, они услышали крики павлинов, выглянули из-за стены и сначала не узнали свою ферму. У сарая была шиферная крыша; перила были новыми; дорожки были покрыты металлом.
  Появился отец Гуи.
  “ Это невозможно! Это ты?
  Сколько печальных историй ему пришлось рассказать за последние три года, в том числе о смерти его жены! Что касается его самого, то он всегда был крепок, как дуб.
  - Зайди на минутку.
  Было начало апреля, и в трех фруктовых садах ряды яблонь в полном цвету демонстрировали свои белые и красные гроздья; небо, похожее на голубой атлас, было совершенно безоблачным. Скатерти, простыни и салфетки свисали вниз, вертикально прикрепленные к туго натянутым веревкам деревянными булавками. Отец Гуи приподнял их, когда они проходили мимо, и внезапно они оказались лицом к лицу с мадам Борден, непокрытой, в халате, и Марианной, протягивающей ей охапки белья.
  - К вашим услугам, джентльмены. Чувствуйте себя как дома. Что касается меня, я присяду; я устал.
  Фермер предложил принести чего-нибудь освежающего для всей компании.
  - Не сейчас, - сказала она. - мне слишком жарко.
  Пекюше согласился и исчез в подвале вместе с папой Гуи, Марианной и Виктором.
  Бувар сел на траву рядом с мадам Борден.
  Он аккуратно получал ежегодную выплату; ему не на что было жаловаться; и большего он не желал.
  Яркий солнечный свет освещал ее профиль. Одна из ее черных повязок на голове сбилась, и маленькие завитки на затылке прилипли к смуглой коже, влажной от пота. При каждом вздохе ее грудь вздымалась. Запах травы смешивался с ароматом ее твердой плоти, и Бувар почувствовал возрождение своей привязанности, которая наполнила его радостью. Затем он сделал ей комплимент по поводу ее собственности.
  Она была очень очарована этим и рассказала ему о своих планах. Чтобы расширить фермерский двор, она намеревалась снести верхний берег.
  Викторина в этот момент взбиралась по склону и собирала первоцветы, гиацинты и фиалки, не боясь старой лошади, которая щипала траву у ее ног.
  - Правда, она хорошенькая? - сказал Бувар.
  - Да, она хорошенькая для маленькой девочки.
  И вдова испустила вздох, который, казалось, был наполнен сожалением на всю жизнь.
  - У тебя самого мог бы быть такой.
  Она опустила голову.
  - Это зависело от тебя.”
  -Какимобразом?
  Он бросил на нее такой взгляд, что она побагровела, словно почувствовав грубую ласку; но тут же обмахнулась носовым платком:
  - Ты упустила возможность, моя дорогая.
  “ Я не совсем понимаю. И, не вставая, он придвинулся к ней поближе.
  Некоторое время она смотрела на него сверху вниз, затем улыбнулась влажными глазами:
  - Это твоя вина.
  Простыни, висевшие вокруг них, окутывали их, как занавески на кровати.
  Он наклонился вперед, опершись на локоть, так что его лицо коснулось ее колен.
  “Почему?—э?—почему?”
  И поскольку она молчала, в то время как он был в состоянии, когда слова ничего не стоят, он попытался оправдаться; обвинил себя в глупости, в гордыне.
  “ Прости меня! Пусть все будет, как прежде. Ты хочешь этого? И он поймал ее руку, которой она позволила остаться в его.
  Внезапный порыв ветра взметнул простыни, и они увидели двух павлинов, самца и самку. Самка стояла неподвижно, задрав хвост в воздух. Самец прошелся вокруг нее, сложил хвост веером и встал на дыбы, издавая кудахтающий звук.
  Бувар сжимал руку мадам Борден. Она очень быстро высвободилась. Перед ними, разинув рот и как бы окаменев, стоял юный Виктор и смотрел на них; невдалеке Викторина, растянувшись на спине при ярком дневном свете, вдыхала аромат всех цветов, которые она собрала.
  Старый конь, напуганный павлинами, ударом ноги порвал одну из веревок, запутался в ней ногами и, проскакав галопом через двор фермы, потащил за собой выстиранное белье.
  На дикие крики мадам Борден подбежала Марианна. Пер Гуи ругал свою лошадь: “Глупое животное! Старый мешок с костями! Адский похититель лошади!” — пнул его в живот и хлестнул по ушам рукояткой кнута.
  Бувар был потрясен, увидев жестокое обращение с животным.
  Соотечественник в ответ на его протест сказал:
  - У меня есть право это сделать; он мой собственный.
  Этому не было никакого оправдания. И Пекюше, появившийся на сцене, добавил, что у животных тоже есть свои права, поскольку у них есть души, подобные нашим, — если, конечно, у нас вообще есть душа.
  - Вы нечестивый человек! - воскликнула мадам Борден.
  Три вещи вызывали у нее гнев: необходимость начинать мытье заново, оскорбление ее веры и страх того, что ее только что видели в компрометирующей позе.
  - Я думал, вы более либеральны, - сказал Бувар.
  Она ответила повелительным тоном: “Я не люблю негодяев”.
  И Гуи возложил на них вину за то, что они ранили его лошадь, из ноздрей которой текла кровь. Он прорычал сдавленным голосом:
  “ Проклятые невезучие люди! Я собирался упрятать его за решетку, когда они появились.
  Двое достойных людей удалились, пожимая плечами.
  Виктор спросил их, почему они разозлились на Гуи.
  - Он злоупотребляет своей силой, а это неправильно.”
  “Почему это неправильно?”
  Могло ли быть так, что дети не имели представления о справедливости? Возможно, и так.
  И в тот же вечер Пекюше в сопровождении Бувара, сидевшего справа от него лицом к двум ученикам с какими-то записями в руке, начал курс лекций о морали.
  “Эта наука учит нас осуществлять контроль над своими действиями.
  “У них есть два мотива — удовольствие и интерес, и третий, более властный — долг.
  “Обязанности делятся на два класса: во-первых, обязанности по отношению к самим себе, которые заключаются в заботе о своем теле, защите себя от любых травм”. (Они прекрасно это понимали.) “Во-вторых, обязанности по отношению к другим, то есть быть всегда лояльным, добродушным и даже братским, поскольку человеческий род - это всего лишь одна семья. Нам часто нравится то, что вредит нашим ближним; интерес отличается от добра, ибо добро само по себе не сводимо к минимуму”. (Дети не поняли.) Он отложил исполнение служебных обязанностей до следующего случая.
  По словам Бувара, за всю лекцию он так и не дал определения слову “хороший”.
  “Почему вы хотите дать этому определение? Мы это чувствуем”.
  Итак, уроки морали подходят только нравственным людям — и дальше Пекюше не пошел.
  Они заставляли своих учеников читать маленькие сказки, стремясь внушить им любовь к добродетели. Они до смерти изводили Виктора.
  Чтобы поразить свое воображение, Пекюше развесил на стенах своей квартиры изображения жизней хорошего и плохого человека соответственно. Первый, Адольф, обнял свою мать, изучал немецкий, помогал слепому и был принят в Политехническую школу. Плохой человек, Эжен, начал с того, что ослушался своего отца, поссорился в кафе, избил жену, упал мертвецки пьяным, разбил буфет — и последняя картина изображала его в тюрьме, где джентльмен в сопровождении молодого парня указал на него, сказав: “Ты видишь, сын мой, опасность неподобающего поведения”.
  Но для детей будущего не существовало. Напрасно их умы были пропитаны максимой о том, что “труд почетен“ и что "богатые иногда несчастливы”. Они знали рабочих, ни в коей мере не пользовавшихся почетом, и у них сохранились воспоминания о замке, где жизнь казалась хорошей. Муки раскаяния были изображены для них с таким большим преувеличением, что они почуяли обман и после этого стали недоверчивыми. Затем были предприняты попытки управлять их поведением с помощью чувства чести, идеи общественного мнения и чувства славы, вызывая у них восхищение великими людьми; прежде всего людьми, которые приносили пользу самим себе, такими как Бельзюнс, Франклин и Жаккард. Виктор не выказывал ни малейшего желания походить на них.
  Однажды, когда он сложил сумму без ошибки, Бувар пришил к своему пиджаку ленту, символизирующую Крест. Он расхаживал с важным видом, но когда забыл о смерти Генриха IV, Пекюше водрузил ему на голову ослиный колпак. Виктор начал реветь с такой силой и так долго, что было сочтено необходимым отрезать ему картонные уши.
  Как и он, его сестра показала, что не склонна к похвалам и равнодушна к обвинениям.
  Чтобы сделать их более чувствительными, им дали черную кошку, чтобы они могли заботиться о ней; и им подарили два или три медяка, чтобы они могли подать милостыню. Они считали это требование несправедливым; эти деньги принадлежали им.
  По желанию педагогов они называли Бувара “мой дядя”, а Пекюше “добрый друг”, но те обращались к ним “ты” и “ты”, и половина уроков обычно пропадала в спорах.
  Викторина жестоко обращалась с Марселем, вскарабкалась ему на спину, таскала его за волосы. Чтобы подшутить над его заячьей губой, она говорила в нос, как и он; и бедняга не осмеливался жаловаться, так любил он маленькую девочку. Однажды вечером его хриплый голос стал необычно громким. Бувар и Пекюше спустились на кухню. Оба ученика уставились на каминную решетку, а Марсель, сложив руки, выкрикивал:
  “ Уведите его! Это слишком, это слишком!
  Крышка кастрюли слетела, как от разрыва снаряда. Сероватая масса подпрыгнула к потолку, затем отчаянно забилась, испуская жуткие завывания.
  Они узнали кошку, совершенно истощенную, с выпавшей шерстью, хвостом, похожим на веревочку, и расширенными глазами, вылезающими из орбит. Они были белыми, как молоко, так сказать, пустыми и все же бросались в глаза.
  Отвратительное животное продолжало выть, пока не бросилось в камин, исчезло, а затем безжизненно откатилось назад посреди золы.
  Это зверство совершил Виктор; и двое достойных людей отшатнулись, побледнев от изумления и ужаса. На упреки, которые они ему адресовали, он ответил, как это сделал сторож по отношению к своему сыну и фермер по отношению к своей лошади: “Ну и ну! поскольку это мое собственное”, без церемоний и с видом невинности, в спокойствии удовлетворенного инстинкта.
  Кипящая вода из кастрюли была разлита по полу, повсюду валялись кастрюли, щипцы и подсвечники.
  Марсель некоторое время убирался на кухне, и они с хозяевами похоронили бедного кота в саду под пагодой.
  После этого Бувар и Пекюше долго беседовали о Викторе. Отцовская кровь давала о себе знать. Что им оставалось делать? Вернуть его месье де Фавержу или доверить другим было бы признанием бессилия. Возможно, он исправится.
  Неважно! Это была сомнительная надежда; и они больше не испытывали к нему никакой нежности. Однако каким удовольствием было бы иметь рядом с собой юношу, заинтересованного в их идеях, за прогрессом которого они могли бы наблюдать, который мало-помалу стал бы им братом! Но Виктору не хватало ума, а сердца еще больше. Пекюше вздохнул, сложив руки на согнутом колене.
  - Сестре ненамного лучше, - сказал Бувар.
  Он представил себе девушку почти пятнадцати лет, с утонченной натурой, игривым юмором, украшающую дом с изяществом юной леди; и бедняга заплакал, как будто он был ее отцом, а она только что умерла.
  Затем, ища оправдания Виктору, он процитировал мнение Руссо: “Ребенок не несет никакой ответственности и не может быть нравственным или безнравственным.”
  Точка зрения Пекюше заключалась в том, что эти дети достигли возраста благоразумия и что им следует изучить какой-либо метод, с помощью которого их можно было бы исправить. Бентам утверждает, что наказание, чтобы быть действенным, должно быть пропорционально проступку — его естественному последствию. Ребенок разбил оконное стекло — новое вставлять не будут: пусть он мучается от холода. Если, перестав быть голодным, он попросит, чтобы его снова обслужили, уступите ему место: приступ несварения желудка быстро заставит его раскаяться. Предположим, он ленив — пусть остается без работы: скука сама по себе заставит его вернуться к ней.
  Но Виктор не переносил холода; его организм мог выдержать излишества; и ничегонеделание было бы ему по душе.
  Они применили обратную систему: лекарственное наказание. Ему были назначены наказания; он только стал более ленивым. Они лишили его сладостей; его жадность к ним удвоилась. Может быть, ирония возымеет у него успех? Однажды, когда он пришел к завтраку с грязными руками, Бувар высмеял его, назвав ”веселым кавалером“, ”денди“, "желтыми перчатками”. Виктор слушал, нахмурив брови, внезапно побледнел и запустил тарелкой в голову Бувара; затем, взбешенный тем, что промахнулся, бросился на него. Потребовалось трое мужчин, чтобы удержать его. Он катался по полу, пытаясь укусить. Пекюше, стоявший на некотором расстоянии, побрызгал на него водой из графина: он сразу успокоился; но два дня хрипел. Этот метод не доказал своей полезности.
  Они усыновили другого. При малейших признаках гнева, обращаясь с ним, как с больным, они укладывали его в постель. Виктор был там вполне доволен и показал это пением.
  Однажды он взял со своего места в библиотеке старый кокосовый орех и начал его раскалывать, когда подошел Пекюше:
  “Мой кокосовый орех!”
  Это был сувенир Дюмушеля! Он привез его из Парижа в Шавиньоль. Он возмущенно всплеснул руками. Виктор расхохотался. “Добрый друг” больше не мог этого выносить и одним хорошим ударом отправил его катиться в конец зала, а затем, дрожа от волнения, отправился жаловаться Бувару.
  Бувар упрекнул его.
  “Ты что, с ума сошел со своим кокосовым орехом? Удары только ожесточают; ужас ослабляет. Ты позоришь себя!”
  Пекюше ответил, что телесные наказания иногда необходимы. Песталоцци пользовался ими, а знаменитый Меланхтон признается, что без них он ничему бы не научился.
  Его друг заметил, что жестокие наказания, с другой стороны, доводили детей до самоубийства. В своих книгах он находил примеры этого.
  Виктор забаррикадировался в своей комнате.
  Бувар переговорил с ним у двери и, чтобы заставить его открыть, пообещал ему сливовый пирог.
  С этого времени ему становилось все хуже.
  Оставался метод, превозносимый монсеньором Дюпанлу: “суровый взгляд”. Они пытались изобразить на своих лицах ужасное выражение, но это не произвело никакого эффекта.
  “У нас больше нет другого выхода, кроме как обратиться к религии.”
  Пекюше запротестовал. Они исключили это из своей программы.
  Но рассуждения удовлетворяют не все желания. Сердце и воображение желают чего-то другого. Сверхъестественное для многих душ необходимо. Поэтому они решили отправить детей на изучение катехизиса.
  Рейн предложила проводить их туда. Она снова пришла в дом и знала, как понравиться своей лаской.
  Викторина внезапно изменилась, стала застенчивой, сладкоречивой, преклонила колени перед Мадонной, восхитилась жертвоприношением Авраама и презрительно усмехнулась при упоминании протестантки.
  Она сказала, что ей был предписан пост. Они навели справки: это неправда. В праздник Тела Христова с одной из клумб исчезло несколько дамасских фиалок, украшавших алтарь процессии: она нагло отрицала, что срезала их. В другой раз она взяла у Бувара двадцать су, которые положила вечером в поднос ризничего.
  Они сделали из этого вывод, что мораль отличается от религии; когда у нее нет другой основы, ее значение второстепенно.
  Однажды вечером, когда они ужинали, вошел мсье Мареско. Виктор немедленно убежал.
  Нотариус, отказавшись сесть, рассказал, что привело его сюда.
  Молодой Туаш избил — почти убил - своего сына. Поскольку происхождение Виктора было известно и поскольку он был непопулярен, другие сопляки называли его “Каторжником”, и не так давно он задал трепку мастеру Арнольду Мареско, что было оскорблением. “Дорогой Арнольд” носил следы этого на своем теле.
  - Его мать в отчаянии, его одежда в лохмотьях, его здоровье под угрозой. К чему мы приходим?”
  Нотариус настаивал на суровом наказании и, среди прочего, на том, чтобы Виктор впредь не посещал катехизис, чтобы предотвратить новые столкновения.
  Бувар и Пекюше, хотя и были уязвлены его надменным тоном, пообещали все, что он хотел, — уступили.
  Руководствовался ли Виктор чувством чести или жаждой мести? В любом случае, он не был трусом.
  Но его жестокость напугала их. Музыка смягчает манеры. Пекюше задумал научить его сольфеджио.
  Виктору было очень трудно легко читать ноты и не путать термины адажио, престо и сфорцандо. Его учитель старался объяснить ему гамму, совершенную гармонию, диатонику, хроматику и два вида интервалов, называемых мажорными и минорными.
  Он заставил его выпрямиться, выпятив грудь, откинув плечи назад, широко открыть рот и, чтобы учить примером, выдавал интонации фальшивым голосом. Голос Виктора болезненно вырывался из гортани, настолько она была сжата. Когда планка начиналась с упора в промежность, он начинал либо слишком рано, либо слишком поздно.
  Тем не менее Пекюше поднял настроение в двух партиях. Он использовал палочку вместо трости для скрипки и двигал рукой, как дирижер, как будто у него за спиной был оркестр; но, занятый двумя делами, он иногда допускал ошибку; его промах приводил к другим со стороны учеников; и, нахмурив брови, напрягая мышцы шеи, они наугад дочитывали до конца страницы.
  Наконец Пекюше сказал Виктору:
  “Вряд ли ты будешь блистать в хоровом обществе”.
  И он бросил преподавание музыки.
  Кроме того, возможно, Локк прав: “Музыка ассоциируется со столь распутной компанией, что лучше заняться чем-нибудь другим”.
  Не желая делать из него автора, Виктору было бы удобно знать, как отправить письмо. Их остановило размышление: эпистолярный стиль не может быть усвоен, ибо он принадлежит исключительно женщинам.
  Затем они подумали о том, чтобы забить его память литературными фрагментами, и, озадаченные выбором, обратились к работе мадам Кампан. Она рекомендует сцену с Элиакимом, припевы из "Эстер" и все произведения Жана Батиста Руссо.
  Это немного старомодно. Что касается романов, то она их запрещает, как изображающие мир в слишком благоприятных красках. Однако она разрешает Клариссе Харлоу и "Отцу семейства"от миссис Опи. Кто такая эта миссис Оупи?
  Они не нашли ее имени в Биографии Мишо.
  Остались сказки. “Они ожидали бы увидеть бриллиантовые дворцы”, - сказал Пекюше. Литература развивает интеллект, но возбуждает страсти.
  Викторину исключили из катехизиса из-за ее поведения. Ее застукали целующейся с сыном нотариуса, и Рейне не стала шутить по этому поводу: ее лицо выглядело серьезным под чепцом с большими оборочками.
  После такого скандала зачем держать молодую девушку настолько развращенной?
  Бувар и Пекюше назвали кюре старым дураком. Экономка вступилась за него, пробормотав:
  “ Мы тебя знаем!— мы тебя знаем!
  Они резко возразили, и она ушла, испуганно закатив глаза.
  Викторина и в самом деле была влюблена в Арнольда, таким милым он показался ей с вышитым воротничком, бархатной курткой и надушенными волосами; и она приносила ему букеты до того момента, как Зефирин рассказала о ней.
  Какая глупость была проявлена по отношению к этому приключению, ведь двое детей были совершенно невинны!
  Двое опекунов считали, что Виктору требуется такое захватывающее развлечение, как охота; это привело бы к расходам на ружье, на собаку. Они решили, что лучше утомить его, чтобы укротить буйство его животного духа, и занялись бегом по полям.
  Молодой человек сбежал от них, хотя они и сменяли друг друга. Они больше ничего не могли сделать, а вечером у них не было сил поднять газету.
  Пока они ждали Виктора, они разговаривали с прохожими и, по чистой необходимости играя роль педагогов, пытались научить их гигиене, выражали сожаление по поводу травм от наводнений и разбазаривания навоза, громко протестовали против таких суеверий, как оставлять скелет черного дрозда в сарае, класть освященные дрова в дальнем конце хлева и мешочек с червями на большие пальцы ног людей, страдающих лихорадкой.
  Затем они принялись проверять кормилиц и пришли в ярость от их обращения с младенцами: некоторые вымачивали их в каше, в результате чего они умирали от истощения; другие пичкали их мясом, прежде чем им исполнялось шесть месяцев, и поэтому они становились жертвами несварения желудка; некоторые чистили их собственной слюной; все обращались с ними варварски.
  Когда они увидели над дверью распятую сову, они вошли в дом и сказали:
  “ Вы ошибаетесь; эти животные питаются крысами и полевыми мышами. В желудке совы-визгуньи было обнаружено некоторое количество личинок гусениц”.
  Сельские жители знали их, потому что видели, как они сначала были врачами, потом искали старую мебель, а потом камни; и они ответили:
  “ Ну же, вы, пара актеров! не пытайтесь учить нас.
  Их убежденность была поколеблена, потому что воробьи чистят огороды, но съедают вишни. Совы пожирают насекомых и в то же время полезных летучих мышей; а если кроты поедают слизней, они разрыхляют почву. Было одно, в чем они были уверены: вся дичь должна быть уничтожена как губительная для сельского хозяйства.
  Однажды вечером, когда они проходили мимо леса Фавержес, они оказались перед домом Сореля, на обочине дороги. Сорель жестикулировал в присутствии трех человек. Первым был некий Дофин, сапожник, маленький, худощавый, с лукавым выражением лица; второй, пер Обен, деревенский привратник, носил старый желтый сюртук и грубые синие полотняные брюки; третий, Эжен, слуга, нанятый месье Мареско, отличался бородой, подстриженной, как у магистрата.
  Сорель показывал им петлю из медной проволоки, прикрепленную к шелковой нити, которая удерживалась зажимом — так называемой ловушкой, — и он застал сапожника в момент ее установки.
  - Вы ведь свидетели, не так ли?
  Эжен опустил подбородок в знак согласия, и отец Обен ответил:
  - Как только ты так скажешь.
  Что взбесило Сореля, так это то, что у кого-то хватило наглости расставить ловушку у входа в его вигвам, негодяй, воображающий, что в таком месте никто и в мыслях не заподозрит ничего подобного.
  Дофин перенял систему рыдания:
  “Я переступал через это; я даже пытался сломать это”. Они всегда обвиняли его. Они затаили на него злобу; ему очень не повезло.
  Сорель, не отвечая ему, достал из кармана записную книжку, перо и чернила, чтобы составить официальный отчет.
  - О нет! - воскликнул Пекюше.
  Бувар добавил: “Пусть уходит. Он порядочный человек”.
  “Он — браконьер!”
  “Что ж, такие вещи обязательно произойдут”.
  И они продолжили защищать браконьерство: “Начнем с того, что мы знаем, что кролики обгрызают молодые побеги, а зайцы уничтожают посевы кукурузы — за исключением, возможно, вальдшнепа...”
  - А теперь оставьте меня в покое. - И лесничий продолжал писать, стиснув зубы.
  - Какое упрямство! - пробормотал Бувар.
  - Еще одно слово, и я пошлю за жандармами!
  - Вы невоспитанный человек! - сказал Пекюше.
  “В вас нет ничего великого!” - возразил Сорель.
  Бувар, забывшись, назвал его болваном, хулиганом, а Эжен все повторял: “Мир! мир! давайте уважать закон”, в то время как отец Обен стонал в трех шагах от них на куче гальки.
  Потревоженные этими голосами, все собаки стаи выбежали из своих конур. Сквозь ограду виднелись их черные морды, и, носясь туда-сюда, они продолжали громко лаять.
  “Не приставайте ко мне больше, - крикнул их хозяин, - или я заставлю их стащить с вас штаны!”
  Два друга ушли, довольные, однако, тем, что поддержали прогресс и цивилизацию.
  На следующий день им была вручена повестка с требованием явиться в полицейский суд за оскорбление егеря и выплатить компенсацию в размере ста франков “, оставив за собой право подать апелляцию в государственную администрацию в связи с совершенными ими правонарушениями. Стоимость: 6 франков 75 сантимов.—Тирселен, Призыватель.
  Зачем нужна государственная администрация? У них закружилась голова; затем, успокоившись, они приступили к подготовке своей защиты.
  В назначенный день Бувар и Пекюше явились в здание суда на час раньше, чем следовало. Там никого не было; стулья и три мягких сиденья окружали овальный стол, покрытый скатертью; в стене была проделана ниша для печки; бюст императора, стоявший на пьедестале, возвышался над сценой.
  Они поднялись в верхнюю комнату здания, где стояла пожарная машина, несколько флагов, а в углу, на полу, другие гипсовые бюсты — великого Наполеона без диадемы; Людовика XVIII. с эполетами на фраке; Карл X., которого можно было узнать по отвисшей губе; Луи Филипп с изогнутыми бровями и волосами, уложенными в виде пирамиды, скат крыши касался его затылка; и все эти предметы были запачканы мухами и пылью. Это зрелище произвело деморализующий эффект на Бувара и Пекюше. Правящие силы вызывали у них жалость, когда они возвращались в главный зал.
  Там они нашли Сорела и полевого сторожа, у одного на руке был его значок, а у другого - военная фуражка.
  Беседовала дюжина человек, которых вызвали за то, что они не подметали перед своими домами, или за то, что они выпустили своих собак на свободу, или за то, что они не прикрепили фонари к своим тележкам, или за то, что они держали трактир открытым во время мессы.
  Наконец появился Кулон, одетый в мантию из черной саржи и круглую шапочку с бархатной окантовкой. Его секретарь сел слева от него, мэр, закутанный в шарф, - справа; и вскоре после этого было рассмотрено дело Сореля против Бувара и Пекюше.
  Луи Мартиаль-Эжен Ленепвер, камердинер в Шавиньоле (Кальвадос), воспользовался своим положением свидетеля, чтобы рассказать все, что он знал о множестве вещей, не имеющих отношения к делу.
  Николя-Жюст Обен, поденщик, боялся как вызвать неудовольствие Сореля, так и навредить “этим господам”. Он слышал оскорбительные слова, и все же у него были сомнения на этот счет. Он сослался на то, что был глухим.
  Мировой судья усадил его; затем, обращаясь к егерю, спросил: “Вы упорствуете в своих заявлениях?”
  -Разумеется.
  Затем Кулон спросил двух обвиняемых, что они хотят сказать.
  Бувар утверждал, что он не оскорблял Сореля, но, встав на сторону браконьера, отстоял права крестьян. Он вспомнил злоупотребления феодальных времен и разорительную охоту знати.
  “ Неважно! Нарушение...
  - Позвольте мне остановить вас! - воскликнул Пекюше.
  Слова “нарушение”, "преступление" и “деликт” не имели никакой ценности. Пытаться таким образом классифицировать наказуемые деяния означало использовать произвольную основу. Все равно что сказать гражданам: “Не беспокойтесь о ценности ваших действий; это определяется наказанием, налагаемым властью”. Однако уголовный кодекс показался ему абсурдным произведением, лишенным принципов.
  “Возможно”, - ответил Кулон и приступил к вынесению своего решения.
  Но тут встал Фуро, который представлял государственную администрацию. Они оскорбили егеря при исполнении им своих обязанностей. Если бы не было проявлено внимания к приличиям, все было бы разрушено.
  - Короче говоря, пусть мсье мировому судье будет угодно применить максимальное наказание.
  Это были десять франков в качестве компенсации ущерба Сорелю.
  -Браво! - воскликнул Бувар.
  Кулон не закончил.
  “Наложите на них, кроме того, штраф в размере пяти франков за то, что они были виновны в нарушении, упомянутом государственной администрацией”.
  Пекюше повернулся к зрителям:
  “Штраф - мелочь для богача, но катастрофа для бедняка. Что касается меня, то для меня это ничего не значит”.
  И он сделал вид, что бросает вызов суду.
  “Право, - сказал Кулон, - я поражен, что люди с интеллектом...”
  - Закон лишает вас права владеть им, - возразил Пекюше. “Мировой судья занимает свой пост бессрочно, в то время как судья верховного суда считается дееспособным до семидесяти пяти лет, а судья первой инстанции уже не является таковым в семьдесят”.
  Но по жесту Фуро вперед выступил Плакеван.
  Они протестовали.
  “ Ах! если бы тебя назначили по конкурсу!
  “Или Генеральным советом!”
  - Или комитет экспертов, и по соответствующему списку!
  Плаквент подтолкнул их к продолжению, и они вышли, пока назывались имена других обвиняемых, полагая, что устроили хорошее шоу в ходе этого мерзкого разбирательства.
  Чтобы дать выход своему негодованию, они отправились в тот вечер в гостиницу Бельжамба. Его кафе было пусто, основные посетители обычно уходили около десяти часов. Лампа была погашена; стены и стойка казались окутанными туманом. На сцену вышла женщина-служанка. Это была Мели. Она не казалась взволнованной и, улыбаясь, налила им по двум бокалам. Пекюше почувствовал себя не в своей тарелке и быстро покинул заведение.
  Бувар вернулся туда один, развлек кое-кого из жителей деревни сарказмами по адресу мэра, после чего прошел в курительную комнату.
  Шесть месяцев спустя Дофин был оправдан за отсутствием улик. Какой позор! К тем самым свидетелям, которым верили, когда давали против них показания, теперь относились с подозрением. И их гневу не было предела, когда регистратор выдал им уведомление об уплате штрафа. Бувар обвинил регистратуру в нанесении ущерба собственности.
  “Вы ошибаетесь”, - сказал коллекционер. “Да ведь на это уходит треть государственных расходов!”
  “Я бы добился менее обременительных разбирательств в отношении налогов, улучшил систему регистрации земель, внес изменения в закон об ипотеке и упразднил бы Банк Франции, который имеет привилегию на ростовщичество”.
  Гирбал, не будучи сильным в этом вопросе, оставил спор без внимания и удалился. Однако Бувар был любезен с хозяином гостиницы; вокруг него собиралась толпа, и, ожидая гостей, он фамильярно болтал с буфетчицей.
  Он высказал странные идеи о начальном образовании. По окончании школы ученики должны уметь ухаживать за больными, разбираться в научных открытиях и проявлять интерес к искусству. Требования его программы заставили его поссориться с Пети; и он оскорбил капитана, заявив, что солдаты, вместо того чтобы терять время на муштру, лучше бы занимались выращиванием овощей.
  Когда встал вопрос о свободной торговле, он привел с собой Пекюше, и всю зиму в кафе были злобные взгляды, презрительные отношения, оскорбления и крики, сопровождавшиеся ударами кулаков по столу, от которых подпрыгивали пивные стаканы.
  Ланглуа и другие торговцы защищали национальную торговлю; Удо, владелец прядильной фабрики, и Матье, ювелир, - национальную промышленность; землевладельцы и фермеры - национальное сельское хозяйство: каждый требовал привилегий для себя в ущерб обществу в целом.
  Наблюдения Бувара и Пекюше произвели тревожный эффект.
  Поскольку их обвиняли в игнорировании практической стороны жизни, в склонности к уравнению и в безнравственности, они развили эти три идеи: заменить фамилию зарегистрированным номером; расположить французский народ в иерархии таким образом, чтобы для сохранения своего ранга человеку было необходимо время от времени сдавать экзамены; больше никаких наказаний, никаких наград, но в каждой деревне должна быть индивидуальная хроника всех проживающих там людей, которая передавалась бы потомкам.
  К их системе относились с презрением. Они написали об этом статью для ежедневной газеты Байе, составили записку префекту, петицию в Палату представителей и мемориал императору.
  Газета не опубликовала их статью.
  Префект не снизошел до ответа.
  В палатах воцарилось молчание; долго ждали сообщения из Тюильри.
  Чем же тогда император проводил свое время?
  С женщинами, без сомнения.
  Фуро со стороны супрефекта высказал предположение о желательности большей сдержанности.
  Они смеялись над супрефектом, префектом, членами совета префектуры, даже над государственным советом. Административное правосудие было чудовищем, поскольку администрация с помощью милостей и угроз несправедливо контролирует своих функционеров. Короче говоря, на них стали смотреть как на помеху, и ведущие люди этого места запретили Бельжамбу принимать у себя двух таких парней.
  В тот период Бувар и Пекюше горели желанием заявить о себе работой, которая поразила бы их соседей; и они не видели ничего лучшего, как планы украшения Шавиньоля.
  Три четверти домов должны быть снесены. Они построили бы в центре деревни монументальную площадь, по дороге в Фалез - больницу, бойни по дороге в Кан, а на “Коровьем перевале” - разноцветную римскую церковь.
  Пекюше изготовил красящую смесь индийскими чернилами и, разрабатывая свои планы, не забыл придать желтый оттенок лесам, красный - зданиям и зеленый - лугам, поскольку образы идеального Шавиньоля преследовали его в мечтах наяву, и он возвращался к ним, лежа на своем матрасе.
  Однажды ночью он разбудил Бувара.
  - Тебе нехорошо? - спросил я
  Пекюше пробормотал: “Осман мешает мне заснуть”.
  Примерно в это же время он получил письмо от Дюмушеля с просьбой узнать стоимость морских ванн на нормандском побережье.
  “Пусть занимается своими делами со своими ваннами! У нас есть время писать?”
  И когда они раздобыли землемерную цепь, полукруг, уровень воды и компас, они приступили к другим исследованиям.
  Они посягали на частную собственность. Жители часто удивлялись, видя, как пара вбивает колья в землю для геодезических целей. Бувар и Пекюше с величайшим самодовольством объявили о своих планах и о том, чем они закончатся. Людям стало не по себе, потому что, возможно, власть могла в конце концов согласиться со взглядами этих людей! Иногда они грубо прогоняли их.
  Виктор взобрался по стенам и забрался на крышу, чтобы развесить там сигналы; он проявил добрую волю и даже некоторую степень энтузиазма.
  Они также были больше довольны Викториной.
  Гладя белье, она нежным голоском напевала, водя утюгом по доске, интересовалась хозяйством и сшила для Бувара шляпку с заостренным козырьком, за что получила комплименты от Ромиш.
  Этот человек был одним из тех портных, которые занимаются починкой одежды в фермерских домах. Его взяли в дом на две недели.
  Горбатый, с налитыми кровью глазами, он компенсировал свои телесные недостатки шутливым нравом. Пока хозяев не было дома, он развлекал Марселя и Викторину, рассказывая им забавные истории. Он высовывал язык до самого подбородка, подражал кукушке или демонстрировал чревовещание, а ночью, экономя деньги на гостиницу, отправлялся спать в пекарню.
  Так вот, однажды утром, в очень ранний час, Бувар, замерзший, случайно зашел туда за щепками для разжигания костра.
  То, что он увидел, повергло его в оцепенение. За остатками сундука, на соломенном матрасе, спали Ромиш и Викторина.
  Он обнял ее за талию, а другой рукой, длинной, как у обезьяны, обхватил одно из ее колен. Она улыбалась, лежа на спине. Ее светлые волосы были распущены, и белизна зари бросала свой бледный свет на эту пару.
  Бувару на мгновение показалось, что он получил удар в грудь; затем чувство стыда помешало ему сделать хоть одно движение. Его угнетали тягостные размышления.
  “Такой молодой! Потерянный! потерянный!” Затем он пошел будить Пекюше и вкратце рассказал ему все.
  “ Ах! негодяй!
  “ Мы ничего не можем с этим поделать. Успокойся! И некоторое время они стояли, вздыхая один за другим: Бувар, сняв сюртук и скрестив руки на груди; Пекюше, сидевший на краю своей кровати босиком в хлопчатобумажном ночном колпаке.
  Ромиш должен уйти в тот же день, когда его работа будет закончена. Они заплатят ему высокомерно и молча.
  Но Провидение затаило на них злобу.
  Вскоре после этого Марсель привел их в комнату Виктора и показал им на дне своего комода двадцатифранковую монету. Юноша попросил его разменять его.
  Откуда он взялся? Без сомнения, он был получен в результате кражи, совершенной, когда они были инженерами. Но для того, чтобы восстановить его, им потребовалось бы знать этого человека; и если бы кто-то пришел за ним, они выглядели бы как сообщники.
  Наконец, послав за Виктором, они приказали ему открыть ящик стола: "наполеона" там больше не было. Он притворился, что не понимает. Однако незадолго до этого они видели ее, эту самую монету, и Марсель был не способен лгать. Это дело произвело на Пекюше такое сильное впечатление, что он с утра держал в кармане письмо для Бувара:
  — Сударь, опасаясь, как бы месье Пекюше не заболел, я прибегаю к вашей доброте...
  - Тогда чья же это подпись?
  “Olympe Dumouchel, née Charpeau.”
  Ей и ее мужу не терпелось узнать, в каком купальне - Курселе, Лангрюне или Люке — можно найти лучшее общество, где наименее шумно, а также о средствах передвижения, стоимости мытья и т.д.
  Эта назойливость разозлила их на Дюмушеля; затем усталость повергла их в еще большее уныние.
  Они перебрали все, что им пришлось пережить, — столько уроков, предосторожностей, мучений!
  “И подумать только, что когда-то мы намеревались сделать Викторину учительницей, а Виктора надзирателем за работами!”
  “ Ах! как мы обманулись в ней!
  “Если она порочна, то в этом нет вины уроков, которые она получила”.
  - Со своей стороны, чтобы сделать ее добродетельной, я бы изучил биографию Картуша.
  — Возможно, им нужна была семейная жизнь - материнская забота?
  - Я был для них как один из них, - запротестовал Бувар.
  “Увы!” - ответил Пекюше. “Но есть натуры, лишенные нравственного чувства, и образование в этом случае ничего не может сделать”.
  “ Ах! да, образование - прекрасная вещь!
  Поскольку сироты не обучались никакому ремеслу, они будут искать для них две должности в качестве прислуги; и тогда, с Божьей помощью, они больше не будут иметь с ними ничего общего.
  И с тех пор “Мой дядя” и “Хороший друг” заставляли их есть на кухне.
  Но вскоре они забеспокоились, их умы почувствовали необходимость работы, наличие цели.
  Кроме того, что доказывает одна неудача? То, что оказалось неудачным в случае с детьми, может быть более успешным у мужчин. И им пришла в голову идея подготовить курс лекций для взрослых.
  Для того, чтобы изложить свои взгляды, потребуется конференция. Большой зал гостиницы идеально подошел бы для этой цели.
  Бельжамбе, как заместитель мэра, боялся скомпрометировать себя, сначала отказался, затем, подумав, что из этого можно что-то извлечь, передумал и сообщил об этом через свою служанку.
  Бувар, вне себя от радости, расцеловал ее в обе щеки.
  Мэр отсутствовал. Другой заместитель, месье Мареско, полностью занятый своим офисом, не обращал внимания на конференцию. Так и должно было произойти; и под бой барабана было объявлено, что в следующее воскресенье наступит три часа.
  Только накануне они подумали о своих костюмах. Пекюше, слава Богу, сохранил старый парадный сюртук с бархатным воротником, два белых галстука и черные перчатки. Бувар надел свой синий сюртук, нанковый жилет и касторовые башмаки; они были очень взволнованы, когда, миновав деревню, прибыли в гостиницу "Золотой крест".
  [Здесь рукопись Гюстава Флобера обрывается.]
  
  [Выдержка из плана, найденного среди бумаг Гюстава Флобера, указывающего на завершение работы.]
  OceanofPDF.com
  Конференция
  Содержание
  Гостиница "Золотой крест" —две деревянные галереи по бокам на втором этаже с выступающим балконом; главное здание внизу; кафе на первом этаже, столовая, бильярдная; двери и окна открыты.
  Толпа: люди высокого положения, обычные люди.
  Бувар: “Первое, что нужно сделать, - это продемонстрировать полезность нашего проекта; наши исследования дают нам право высказать свое мнение”.
  Речь Пекюше о педантичном описании.
  Безумства правительства и администрации. Слишком высокие налоги. Необходимо практиковать две экономии: подавление религиозного и военного бюджета.
  Его обвиняют в атеизме.
  “Совсем наоборот; но необходимо религиозное обновление”.
  На сцене появляется Фуро и настаивает на роспуске собрания.
  Бувар вызывает смех за счет мэра, напоминая о его идиотских щедротах за сов. Возражение против этого.
  “Если необходимо уничтожать животных, которые повреждают растения, то точно так же необходимо было бы уничтожать скот, который пожирает траву”.
  Фуро уходит.
  Выступление Бувара — в знакомом стиле.
  Предрассудки: безбрачие священников, бесполезность прелюбодеяния, эмансипация женщины.
  - Ее серьги - символ ее прежнего рабства.
  Мужские шпильки.
  Бувара и Пекюше упрекают в недостойном поведении их учеников. Кроме того, почему они усыновили детей осужденного?
  Теория реабилитации. Они пообедают с Туашем.
  Фуро, вернувшись, с целью отомстить Бувару зачитывает его петицию муниципальному совету, в которой он просит открыть публичный дом в Шавиньоле. (Презрительные аргументы.)
  Заседание завершается в обстановке крайнего замешательства.
  Возвращаясь к себе домой, Бувар и Пекюше замечают слугу Фуро, мчащегося во весь опор по дороге из Фалеза.
  Они ложатся спать совершенно измученные, не подозревая, сколько заговоров плетется против них.—Объясните мотивы недоброжелательства к ним, которыми руководствуются кюре, врач, мэр, Мареско, народ, все.
  На следующий день за завтраком они обсуждают конференцию.
  Пекюше видит будущее человечества в мрачных тонах.
  Современный человек принижен и превратился в машину.
  Окончательная анархия человеческой расы. (Buchner, I., II.)
  Невозможность мира. (Ид.) Дикость, проистекающая из избытка индивидуализма и безумия науки.
  Три гипотезы: первая: пантеистический радикализм разорвет все связи с прошлым, и результатом станет бесчеловечный деспотизм; вторая: если восторжествует теистический абсолютизм, либерализм, которым человечество было проникнуто с эпохи реформ, рухнет - все будет отброшено назад; третья: если конвульсии, которые продолжаются с 89 года, будут продолжаться без конца между двумя проблемами, эти колебания унесут нас своей собственной силой. Больше не будет идеала, религии, морали.
  Соединенные Штаты завоюют землю.
  Будущее литературы.
  Всеобщая жадность. Больше не будет ничего, кроме разврата рабочих.
  Конец света из-за прекращения потребления калорий.
  Бувар видит будущее человечества в ярком свете. Современный человек прогрессивен.
  Европа будет возрождена Азией. Исторический закон, согласно которому цивилизация движется с Востока на Запад — роль, которую предстоит сыграть Китаю, — эти две гуманитарные науки в конце концов сольются воедино.
  Будущие изобретения: способы передвижения. Воздушные шары. Подводные баржи со стеклянными окнами, в неизменном штиле, волнение моря ощущается только на поверхности. Проезжающие мимо путешественники увидят рыб и пейзажи в глубинах океана. Прирученные животные. Все формы культивирования.
  Будущее литературы (противоположность промышленной литературе). Науки будущего.—Как регулировать силу магнетизма.
  Париж превратится в зимний сад; на бульварах будут выращивать фрукты; Сена будет фильтроваться и нагреваться; изобилие искусственно изготовленных драгоценных камней; расточительность в золочении; освещение домов — свет будет накапливаться, ибо есть вещества, обладающие этим свойством, такие как сахар, мякоть некоторых моллюсков и фосфор из болонской колбасы. Людям будет приказано покрыть фасады домов фосфоресцирующим веществом, и исходящее от них излучение будет освещать улицы.
  Исчезновение зла через исчезновение нужды. Философия станет религией.
  Единение всех народов. Public fêtes.
  Люди будут путешествовать к небесным телам; и когда земля будет израсходована, человечество устроит хозяйство на звездах.
  Едва он заканчивает, как появляются жандармы. Вход жандармов.
  При виде их дети приходят в ужас из-за смутных воспоминаний.
  Отчаяние Марселя.
  Беспокойство Бувара и Пекюше. Намерены ли они арестовать Виктора?
  Жандармы предъявляют приказ взять их под стражу.
  Именно конференция привела к этому. Их обвиняют в покушении на религию, на порядок, в подстрекательстве людей к бунту и т.д.
  Внезапное прибытие месье и мадам Дюмушель с их багажом; они приехали принять морские ванны. Дюмушель не изменился; мадам носит очки и сочиняет басни. Их недоумение.
  Мэр, зная, что жандармы находятся с Буваром и Пекюше, прибывает, воодушевленный их присутствием.
  Горджу, видя, что власть и общественное мнение против них, решил извлечь из этого выгоду и сопровождает Фуро. Предполагая, что Бувар богаче из этой пары, он обвиняет его в том, что он ранее развратил Мели.
  “ Я? Никогда!
  Бувар разражается громким восклицанием.
  “Пусть он, по крайней мере, позаботится о ребенке, который вот-вот родится, потому что она беременна”.
  Это второе обвинение основано на вольностях, которые Бувар позволил себе с ней в кафе.
  Публика постепенно заполняла зал.
  Барберу, вызванный в деревню по делу, связанному с его собственным бизнесом, только что узнал в гостинице, что происходит, и прибывает на место происшествия.
  Он считает Бувара виновным, отводит его в сторону и заставляет пообещать уступить и выплатить пособие.
  Далее следуют доктор, граф, Рейн, мадам Борден, мадам Мареско под ее зонтиком и другие высокопоставленные лица.
  Деревенские мальчишки за оградой кричат и швыряют камни в сад. (Сейчас он в хорошем состоянии, и это вызывает зависть у жителей.)
  Фуро хочет посадить Бувара и Пекюше в тюрьму.
  Вмешивается Барберу, и Мареско, доктор, и граф также вмешиваются с дерзкой жалостью.
  Объясните приказ об аресте. Супрефект, получив письмо Фуро, отдал приказ взять их под стражу, чтобы запугать, вместе с письмом Мареско и Фавержу, в котором говорилось, что их могут оставить в покое, если они раскаются.
  Вокорбей также стремится защитить их.
  “ Их следовало бы отправить скорее в сумасшедший дом; они сумасшедшие. Я напишу префекту.
  Все улажено. Бувар позаботится о Мели.
  Опека над детьми не может быть возложена на них. Они отказываются отдавать их; но поскольку они не усыновили сирот в соответствии с законом, мэр забирает их обратно.
  Они проявляют отвратительную бесчувственность. Бувар и Пекюше проливают слезы по этому поводу.
  Месье и мадам Дюмушель уходят.
  Итак, в их руках все пошло прахом.
  У них больше нет никакого интереса к жизни.
  Хорошая идея, которую каждый из них втайне лелеет. Они скрывают ее друг от друга. Время от времени они улыбаются, когда это приходит им в голову; затем, наконец, сообщают это друг другу:
  Копировать, как в прежние времена.
  Проектирование бюро с двойным письменным столом. (Для этого они прибегают к услугам столяра. Горджу, который слышал об их изобретении, предлагает изготовить его. Вспомните инцидент с багажником.)
  Покупка книг, письменных принадлежностей, сандараков, ластиков и т.д.
  Они садятся писать.
  OceanofPDF.com
  Сентиментальное воспитание
  Содержание
  Глава I. Многообещающий ученик.
  Глава II. Дамон и Пифиас.
  Глава III. Чувства и страсть.
  Глава IV. Невыразимая Она!
  Глава V. “Любовь не знает законов”.
  Глава VI. Разбитые надежды.
  Глава VII. Перемена судьбы.
  Глава VIII. Фредерик развлекает
  Глава IX. Друг семьи.
  Глава X. На скачках.
  Глава XI. Ужин и дуэль.
  Глава XII. Маленькая Луиза взрослеет.
  Глава XIII. Розанетта в образе очаровательной турчанки.
  Глава XIV. Баррикада.
  Глава XV. “Насколько счастливой я могла бы быть с любой из них”.
  Глава XVI. Неприятные новости от Розанетты.
  Глава XVII. Странная помолвка.
  Глава XVIII. Аукцион.
  Глава XIX. Горько-сладкое воссоединение.
  Глава XX. “Подожди, пока тебе не исполнится сорок лет”.
  OceanofPDF.com
  Глава I.
   Многообещающий ученик.
  Содержание
  15 сентября 1840 года, около шести часов утра, Виль-де-Монтеро, уже готовый к отправлению, выпустил огромные клубы дыма перед набережной Сен-Бернар.
  Люди, задыхаясь, в спешке вбегали на борт. Движение было перегорожено бочонками, тросами и корзинами с бельем. Матросы никому не отвечали. Люди толкали друг друга. Между двумя весельными ящиками громоздилась куча свертков, и шум тонул в громком шипении пара, который, пробиваясь сквозь пластины листового железа, окутывал все белым облаком, в то время как колокол на носу продолжал непрерывно звонить.
  Наконец судно отчалило, и оба берега реки, застроенные складами, лесозаготовками и мануфактурами, открылись, как две разматываемые огромные ленты.
  Молодой человек лет восемнадцати, с длинными волосами, держа альбом подмышкой, неподвижно стоял у штурвала. Сквозь дымку он разглядел шпили и здания, названий которых не знал; затем прощальным взглядом окинул остров Святого Людовика, Сите, Собор Парижской Богоматери; и вскоре, когда Париж скрылся из виду, он глубоко вздохнул.
  Фредерик Моро, только что получивший степень бакалавра, возвращался домой в Ножан-сюр-Сен, где ему предстояло влачить жалкое существование в течение двух месяцев, прежде чем вернуться и приступить к изучению права. Мать отправила его с достаточной суммой, чтобы покрыть расходы, в Гавр к дяде, от которого она надеялась, что он получит наследство. Он вернулся оттуда только вчера и в качестве компенсации за то, что у него не было возможности провести немного времени в столице, выбрал самый длинный из возможных маршрутов, чтобы добраться до своей части страны.
  Шум утих. Все пассажиры заняли свои места. Некоторые из них стояли, греясь вокруг оборудования, и труба с медленным, ритмичным дребезжанием выплевывала клубы черного дыма. Маленькие капли росы стекали по медным пластинам; палуба дрожала от вибрации изнутри; и два гребных колеса, быстро вращаясь, взбивали воду. Берега реки были покрыты песком. Судно пронеслось мимо деревянных плотов, которые начали раскачиваться под колыханием волн, или лодки без парусов, в которой мужчина ловил рыбу. Затем блуждающая дымка рассеялась; выглянуло солнце; холм, тянувшийся вдоль Сены справа, постепенно опускался, и другой возвышался ближе, на противоположном берегу.
  Он был увенчан деревьями, которые окружали невысокие дома, покрытые крышами в итальянском стиле. У них были пологие сады, разделенные свежими стенами, железными перилами, газонами, оранжереями и вазами с геранью, регулярно расставленными на террасах, где можно было опереться на локоть. Не один зритель, увидев эти привлекательные особняки, выглядевшие такими мирными, мечтал стать владельцем одного из них и прожить там до конца своих дней с хорошим бильярдным столом, парусной лодкой и женщиной или каким-нибудь другим предметом мечтаний. Приятная новизна путешествия по воде делала такие вспышки гнева естественными. Шутники на борту уже начинали свои шутки. Многие начали петь. Воцарилось веселье, и были разлиты бокалы с бренди.
  Фредерик думал о квартире, которую он займет там, о плане драмы, о сюжетах для картин, о будущих страстях. Он обнаружил, что счастье, заслуженное совершенством его души, приближается медленно. Он продекламировал несколько меланхолических стихов. Быстрым шагом прошелся по палубе. Он шел дальше, пока не добрался до конца, где находился колокол; и в центре группы пассажиров и матросов он увидел джентльмена, который разговаривал о пустяках с деревенской женщиной, теребя золотой крест, который она носила на груди. Это был веселый мужчина лет сорока с вьющимися волосами. Его крепкая фигура была облачена в куртку из черного бархата, на батистовой рубашке сверкали два изумруда, а широкие белые брюки ниспадали на странного вида красные сапоги из русской кожи с синими узорами.
  Присутствие Фредерика не смутило его. Он обернулся и несколько раз вопросительно подмигнул молодому человеку. Затем он предложил сигары всем, кто стоял вокруг него. Но, без сомнения, устав от их общества, он отошел от них и сел подальше. Фредерик последовал за ним.
  Сначала разговор зашел о различных сортах табака, затем, вполне естественно, перешел на обсуждение женщин. Джентльмен в красных сапогах давал молодому человеку советы; он выдвигал теории, рассказывал анекдоты, ссылался на себя в качестве иллюстрации и все это излагал отеческим тоном, с простодушием развлекательного разврата.
  Он был республиканцем по своим взглядам. Он много путешествовал, был знаком с внутренней жизнью театров, ресторанов и газет и знал всех театральных знаменитостей, которых называл по именам. Фредерик доверительно рассказал ему о своих проектах, и пожилой человек отнесся к ним с одобрением.
  Но он замолчал, чтобы взглянуть на воронку, затем быстро начал бормотать длинные вычисления, чтобы выяснить, “сколько будет составлять каждый ход поршня столько-то раз в минуту” и т.д., И, найдя цифру, он заговорил о пейзаже, которым безмерно восхищался. Затем он выразил свою радость по поводу того, что ему удалось отойти от дел.
  Фредерик отнесся к нему с определенной долей уважения и вежливо выразил сильное желание узнать его имя. Незнакомец, ни секунды не колеблясь, ответил:
  - Жак Арну, владелец “Арт Индустриэль”, бульвар Монмартр.
  Подошел слуга в шапочке с золотым шитьем и сказал:
  “ Не будет ли мсье так любезен спуститься вниз? Мадемуазель плачет.
  L'Art Industriel представляла собой гибридное заведение, в котором сочетались функции художественного журнала и магазина картин. Фредерик несколько раз видел это название в витрине книготорговца в его родном городе на больших проспектах, на которых имя Жака Арну красовалось во всей красе.
  Солнечные лучи падали перпендикулярно, отбрасывая сверкающий свет на железные обручи вокруг мачт, плиты баррикад и поверхность воды, которая на носу была изрезана двумя бороздами, простиравшимися до границ лугов. На каждом изгибе реки виднелась стена бледных тополей с предельной однородностью. Окружающая местность в этом месте имела пустой вид. В небе виднелись маленькие белые облачка, которые оставались неподвижными, и чувство усталости, которое смутно распространялось на все вокруг, казалось, замедляло ход парохода и придавало пассажирам незначительный вид. Если не считать нескольких человек с хорошим положением, которые путешествовали первым классом, это были ремесленники или лавочники со своими женами и детьми. Поскольку в то время было принято носить старую одежду во время путешествий, почти все они были покрыты поношенными греческими шапочками или выцветшими шляпами, тонкими черными пальто, которые совсем износились от постоянного трения о письменные столы, или сюртуками, у которых оторвались пуговицы от постоянной носки в магазине. То тут, то там из-за жилета с отложным воротником проглядывала ситцевая рубашка, испачканная кофе. В галстуки, которые были полностью порваны, были воткнуты булавки. Туфли List поддерживались пришитыми ремешками. Двое или трое головорезов, державших в руках бамбуковые трости с кожаными петлями, то и дело косо поглядывали на своих попутчиков, а отцы семейств широко раскрывали глаза, задавая вопросы. Люди болтали либо стоя, либо сидя на корточках над своим багажом; некоторые отправились спать в разные уголки судна; некоторые занялись едой. Палуба была испачкана скорлупой грецких орехов, окурками сигар, грушевой кожурой и пометом свиного мяса, которое несли завернутым в бумагу. Трое краснодеревщиков в блузах заняли позицию перед витриной с бутылками; арфист в лохмотьях опирался локтями на свой инструмент. Время от времени слышался шум падающих углей в топке, крик или смех; а капитан продолжал ходить по мостику от одного весельного ящика к другому, не останавливаясь ни на минуту.
  Фредерик, чтобы вернуться на свое место, отодвинул решетку, ведущую в ту часть судна, которая предназначалась для пассажиров первого класса, и при этом потревожил двух спортсменов с их собаками.
  То, что он затем увидел, было похоже на привидение. Она сидела посреди скамейки в полном одиночестве, или, во всяком случае, он никого не мог видеть, ослепленный ее глазами. В тот момент, когда он проходил мимо, она подняла голову; его плечи непроизвольно опустились; и когда он сел на некотором расстоянии, с той же стороны, он взглянул на нее.
  
  На ней была широкополая соломенная шляпа с красными лентами, которые развевались на ветру у нее за спиной. Ее черные локоны, вьющиеся по краям больших бровей, спускались очень низко и, казалось, любовно подчеркивали овал ее лица. Ее платье из легкого муслина с зелеными пятнами разошлось многочисленными складками. Она что-то вышивала; и ее прямой нос, подбородок, вся ее фигура были вырезаны на фоне светящегося воздуха и голубого неба.
  Поскольку она оставалась в той же позе, он несколько раз повернулся вправо и влево, чтобы скрыть от нее свою перемену положения; затем он приблизился к ее зонтику, лежавшему у скамейки, и притворился, что смотрит на шлюп на реке.
  Никогда прежде он не видел более блестящей смуглой кожи, более соблазнительной фигуры или пальцев более изящной формы, чем те, сквозь которые просвечивал солнечный свет. Он с изумлением уставился на ее рабочую корзинку, как будто это было что-то необыкновенное. Как ее звали, где она жила, ее жизнь, ее прошлое? Ему страстно хотелось познакомиться с мебелью в ее квартире, со всеми платьями, которые она носила, с людьми, которых она навещала; и желание физического обладания уступило место более глубокому стремлению, болезненному любопытству, которое не знало границ.
  Появилась негритянка в шелковом платке, повязанном вокруг головы, держа за руку маленькую девочку, уже высокую для своего возраста. Ребенок, глаза которого были полны слез, только что проснулся. Женщина взяла малыша к себе на колени. “Мадемуазель была плохой девочкой, хотя ей скоро должно было исполниться семь; ее мать больше не любила ее. Ей слишком часто прощали непослушание”. И Фредерик слушал все это с восторгом, как будто он сделал открытие, приобретение.
  Он предположил, что она, должно быть, андалузского происхождения, возможно, креолка: неужели она привезла эту негритянку с островов Вест-Индии?
  Тем временем его внимание привлекла длинная шаль в фиолетовую полоску, наброшенная у нее за спиной на медную опору скамьи. Должно быть, она много раз оборачивала его вокруг талии, когда судно мчалось по волнам; натягивала на ноги и засыпала в нем!
  Фредерик вдруг заметил, что при взмахе бахромы оно соскальзывает и вот-вот должно было упасть в воду, когда он одним прыжком закрепил его. Она сказала ему:
  -Спасибо, месье.
  Их взгляды встретились.
  - Ты готова, моя дорогая? - крикнул милорд Арну, появляясь на пороге трапа.
  Мадемуазель Марта подбежала к нему и, обняв за шею, принялась дергать его за усы. Послышались звуки арфы — она хотела посмотреть, как играет музыка; и вскоре исполнитель на инструменте, ведомый негритянкой, вошел на место, отведенное для пассажиров салона. Арну узнал в нем человека, который когда-то был моделью, и, к удивлению прохожих, обратился к нему “ты”. Наконец арфист, откинув за спину свои длинные волосы, раскинул руки и заиграл.
  Это была восточная баллада о кинжалах, цветах и звездах. Человек в лохмотьях пел это резким голосом; перезвон струн арфы нарушал гармонию мелодии фальшивыми нотами. Он заиграл энергичнее: аккорды завибрировали, и их металлические звуки, казалось, издавали рыдания и как бы жалобу гордой и побежденной любви. По обе стороны реки до самой кромки воды простирались леса. Поток свежего воздуха пронесся мимо, и мадам Арну рассеянно посмотрела вдаль. Когда музыка смолкла, она несколько раз повела глазами, как будто очнулась от сна.
  Арфист подошел к ним с видом полного смирения. Пока Арну шарил по карманам в поисках денег, Фредерик протянул к кепке сжатую руку, а затем, смущенно разжав ее, вложил в нее золотой луидор. Не тщеславие побудило его подать эту милостыню в ее присутствии, а мысль о благословении, которое, как он думал, она могла бы разделить, — почти религиозный порыв сердца.
  Арну, указывая дорогу, сердечно пригласил его спуститься вниз. Фредерик заявил, что только что позавтракал; напротив, он чуть не умирал с голоду, а в кошельке у него не было ни единого сантима.
  После этого ему пришло в голову, что он имеет полное право, как и любой другой, оставаться в каюте.
  Дамы и джентльмены сидели за круглыми столиками и завтракали, пока служанка разливала кофе. Месье и мадам Арну сидели в дальнем углу справа. Он сел на длинную скамью, обитую бархатом, взяв в руки газету, которую нашел там.
  Им предстояло пересесть на дилижанс в Монтеро для Шалона. Их тур по Швейцарии продлится месяц. Мадам Арну обвинила своего мужа в слабости в обращении с ребенком. Он, без сомнения, прошептал ей на ухо что-то приятное, потому что она улыбнулась. Затем он встал, чтобы опустить занавеску на окне за ее спиной. Под низким белым потолком каюту наполнил грубый свет. Фредерик, сидевший напротив того места, где сидела она, мог различить оттенок ее ресниц. Она просто облизала губы своим стаканом и отломила маленький кусочек корочки между пальцами. Медальон из ляпис-лазури, прикрепленный маленькой золотой цепочкой к ее запястью, время от времени издавал звенящий звук, когда касался ее тарелки. Однако присутствующие, казалось, не заметили этого.
  Через небольшие иллюминаторы время от времени можно было разглядеть борт лодки, забирающей пассажиров или поднимающей их на борт. Те, кто сидел за столами, наклонились к отверстиям и выкрикивали названия различных мест, которые они проезжали вдоль реки.
  Арну пожаловался на приготовление пищи. Особенно он ворчал по поводу суммы счета и добился ее уменьшения. Затем он увлек молодого человека на бак, чтобы выпить с ним стакан грога. Но Фредерик быстро вернулся и уставился на мадам Арну, которая вернулась к навесу, под которым уселась. Она читала тонкую книгу в серой обложке. Время от времени уголки ее рта приподнимались, а на лбу появлялся отблеск удовольствия. Он почувствовал ревность к изобретателю тех вещей, которые, казалось, так сильно интересовали ее. Чем больше он созерцал ее, тем больше чувствовал, что между ними зияют пропасти. Он размышлял о том, что очень скоро потеряет ее из виду безвозвратно, не вытянув из нее и нескольких слов, не оставив ей даже сувенира!
  Справа простиралась равнина. Слева полоска пастбища плавно поднималась, переходя в холм, где виднелись виноградники, группы ореховых деревьев, мельница, утопающая в травянистых склонах, а за ней - маленькие зигзагообразные тропинки по белой массе скал, которые тянулись к облакам. Каким блаженством было бы подниматься бок о бок с ней, обнимая ее за талию, в то время как ее платье подметало бы желтые листья, слушать ее голос и смотреть в ее сияющие глаза! Пароход мог остановиться, и все, что им нужно было бы сделать, - это выйти из него; и все же это, каким бы простым это ни было, было не менее сложно, чем сдвинуть с места солнце.
  Чуть дальше показался замок с остроконечной крышей и квадратными башенками. На переднем плане раскинулся цветник; и аллеи, похожие на темные арки, тянулись под высокими липами. Он представил себе, как она проходит мимо этой группы деревьев. В этот момент на ступеньках перед домом, между стволами апельсиновых деревьев, показались молодая леди и молодой человек. Затем вся сцена исчезла.
  Маленькая девочка продолжала игриво скакать вокруг того места, где он расположился на палубе. Фредерику захотелось поцеловать ее. Она спряталась за своей няней. Мать отругала ее за то, что она была невежлива с джентльменом, спасшим ее собственную шаль. Было ли это косвенной попыткой?
  “Она собирается заговорить со мной?” спросил он себя.
  Время летело незаметно. Как ему раздобыть приглашение в дом Арну? И он не придумал ничего лучшего, как привлечь ее внимание к осенним оттенкам, добавив:
  “Приближается зима — сезон балов и званых ужинов”.
  Но Арну был всецело занят своим багажом. Они прибыли к тому месту на берегу реки, откуда открывался вид на Сюрвиль. Два моста приблизились. Они миновали канатную дорогу, затем ряд невысоких домиков, внутри которых стояли горшки со смолой и щепки от дерева; и мальчишки пошли по песку, кувыркаясь. Фредерик узнал человека в жилете с короткими рукавами и окликнул его:
  “Поторопись!”
  Они были на месте высадки. Он с тревогой огляделся в поисках Арну в толпе пассажиров, и тот подошел и пожал ему руку, сказав:
  - Приятно провели время, дорогой месье!
  Оказавшись на причале, Фредерик обернулся. Она стояла у руля. Он бросил на нее взгляд, в который постарался вложить всю душу. Она оставалась неподвижной, как будто он ничего не делал. Затем, не обращая ни малейшего внимания на поклоны своего слуги:
  - Почему ты не принес капкан сюда? - спросил я.
  Мужчина стал оправдываться.
  “ Какой же ты неуклюжий парень! Дай мне немного денег.
  И после этого он отправился перекусить в гостиницу.
  Четверть часа спустя ему захотелось как бы случайно завернуть на каретный двор. Возможно, он увидит ее снова.
  “Что в этом толку?” - сказал он себе.
  Повозка увезла его. Две лошади не принадлежали его матери. Она позаимствовала один из них у месье Шамбриона, сборщика налогов, чтобы поставить его рядом со своим собственным. Исидор, отправившийся в путь накануне, отдохнул в Брее до вечера и переночевал в Монтеро, так что животные, восстановив силы, бодро бежали рысью.
  Поля, на которых был скошен урожай, тянулись, по-видимому, бесконечной чередой; и постепенно Вильнев, Сен-Жорж, Аблон, Шатийон, Корбей и другие места — все его путешествие - всплыли в его памяти с такой живостью, что теперь он мог вспомнить новые подробности, более интимные подробности.... Из-под нижнего волана платья виднелась ее ножка, обутая в изящный шелковый сапожок темно-бордового оттенка. Тент из тикинга образовывал широкий навес над ее головой, и маленькие красные кисточки по краю постоянно трепетали на ветру.
  Она была похожа на женщин, о которых он читал в романах. Он ничего не добавил бы к ее обаянию и ничего не отнял бы у них. Вселенная внезапно стала больше. Она была светящейся точкой, к которой сходилось все сущее; и, покачиваясь от движения транспортного средства, с полуприкрытыми веками и лицом, обращенным к облакам, он предался мечтательной, бесконечной радости.
  В Брее он не стал дожидаться, пока лошади насытятся овсом; он пошел дальше по дороге один. Арну, когда разговаривал с ней, назвал ее “Мари”. Теперь он громко повторил имя “Мари”! Его голос пронзил воздух и затерялся вдали.
  Небо на западе было одной огромной массой пылающего пурпура. Огромные стога пшеницы, возвышавшиеся посреди скошенных полей, отбрасывали гигантские тени. На ферме вдалеке залаяла собака. Он вздрогнул, охваченный беспокойством, причины которого он не мог определить.
  Когда Исидор поравнялся с ним, он вскочил на переднее сиденье и сел за руль. Приступ слабости прошел. Он твердо решил внедриться в дом Арну и сблизиться с ними. В их доме должно быть весело; кроме того, Арну ему нравился; кто мог сказать наверняка? Вслед за этим кровь прилила к его лицу; в висках застучало; он щелкнул кнутом, тряхнул вожжами и пустил лошадей в такой темп, что старый кучер несколько раз воскликнул:
  “ Полегче! теперь полегче, а то они запыхаются!
  Постепенно Фредерик успокоился и прислушался к тому, что говорил мужчина. Возвращения месье ждали с нетерпением. Мадемуазель Луиза плакала от нетерпения попасть в ловушку, чтобы встретиться с ним.
  - Скажите на милость, кто такая мадемуазель Луиза?
  - Маленькая девочка месье Рока, вы знаете.
  “ Ах! Я и забыл, - небрежно отозвался Фредерик.
  Тем временем две лошади больше не могли поддерживать такой темп. Они оба начинали хромать, и в церкви Сен-Лорана пробило девять часов, когда он прибыл на парад перед домом своей матери.
  Этот большой дом с садом, выходящим на открытую местность, подчеркивал социальную значимость мадам Моро, которая была самой уважаемой дамой в округе.
  Она происходила из старинного дворянского рода, мужская линия которого к настоящему времени вымерла. Ее муж, плебей, за которого родители заставили ее выйти замуж, погиб от удара мечом во время ее беременности, оставив ей наследство, сильно обремененное. Она принимала посетителей три раза в неделю и время от времени устраивала модный ужин. Но количество восковых свечей было подсчитано заранее, и она с некоторым нетерпением ждала уплаты арендной платы. Эти денежные затруднения, скрываемые так, словно с ними была связана какая-то вина, придавали ее характеру определенную серьезность. Тем не менее, она не проявляла ни ханжества, ни резкости в проявлении своей особой добродетели. Ее самые незначительные пожертвования казались щедрой милостыней. С ней советовались по поводу подбора прислуги, образования молодых девушек и искусства приготовления варенья, и монсеньор часто останавливался в ее доме по случаю своих епископских визитов.
  Мадам Моро лелеяла высокие амбиции в отношении своего сына. Из-за своего рода благоразумия, основанного на ожидании милостей, ей не нравилось слышать обвинения в адрес правительства. С самого начала ему понадобилось бы покровительство; затем, с его помощью, он мог бы стать государственным советником, послом, министром. Его триумфы в колледже Сенса оправдывали это гордое ожидание; он получил там почетный приз.
  Когда он вошел в гостиную, все присутствующие с громким шумом встали; его обняли; а стулья, большие и маленькие, были расставлены большим полукругом вокруг камина. Г-н Гамблен немедленно спросил его, что он думает о мадам Лафарж. Этот случай, ставший модным в то время, не преминул вызвать бурную дискуссию. Мадам Моро прекратила его, к сожалению, месье Гамблена. Он счел это полезным для молодого человека как для будущего юриста и, раздосадованный тем, что произошло, покинул гостиную.
  Ничто не должно было вызвать удивления у друга отца Рока! Упоминание о папе Роке привело их к разговору о месье Дамбрезе, который только что стал владельцем поместья Ла Фортель. Но налоговый инспектор отвел Фредерика в сторонку, чтобы узнать, что он думает о последней работе месье Гизо. Всем им не терпелось получить какую-нибудь информацию о его личных делах, и мадам Бенуа хитроумно подошла к этой цели, расспросив о его дяде. Как поживал этот достойный родственник? Они больше ничего о нем не слышали. Разве у него не было дальнего родственника в Америке?
  Повар объявил, что суп для месье подан. Гости благоразумно удалились. Затем, как только они остались одни в столовой, мать тихо сказала ему:
  -Ну?-спросиля
  Старик принял его очень радушно, но не раскрыл своих намерений.
  Мадам Моро вздохнула.
  “Где она сейчас?” - подумал он.
  Дилижанс катился по дороге, и она, закутанная в шаль, без сомнения, прислонилась к обивке купе, ее красивая головка сонно кивала.
  Они с матерью как раз поднимались в свои апартаменты, когда официант из "Лебедя Креста" принес ему записку.
  - Что это, скажите на милость?
  - Я нужен Делорье, - сказал он.
  “Ha! твой приятель! - сказала мадам Моро с презрительной усмешкой. “Конечно, это подходящее время для выбора!”
  Фредерик колебался. Но дружба оказалась сильнее. Он получил свою шляпу.
  “Во всяком случае, не задерживайся!” - сказала ему мать.
  OceanofPDF.com
  Глава II.
   Дамон и Пифиас.
  Содержание
  Отец Шарля Делорье, бывший линейный капитан, уволившийся со службы в 1818 году, вернулся в Ножан, где женился, и на сумму приданого купил бизнес по производству процессоров, которого едва хватало на его содержание. Озлобленный долгим несправедливым обращением, все еще страдающий от последствий старых ран и всегда сожалеющий об императоре, он вымещал на окружающих приступы ярости, которые, казалось, душили его. Мало кто из детей получил столько побоев, сколько его сын. Однако, несмотря на побои, мальчишка не сдавался. Его мать, когда она попыталась вмешаться, также подверглась жестокому обращению. Наконец, капитан посадил мальчика в свой кабинет и весь день держал его согнутым над столом, копируя документы, в результате чего его правое плечо оказалось заметно выше левого.
  В 1833 году по приглашению президента капитан продал свой офис. Его жена умерла от рака. Затем он переехал жить в Дижон. После этого он занялся бизнесом в Труа, где был связан с работорговлей; и, получив небольшую стипендию для Карла, устроил его в колледж Санса, где Фредерик познакомился с ним. Но одному из них было двенадцать лет, а другому - пятнадцать; кроме того, тысячи различий в характере и происхождении, как правило, разделяли их.
  У Фредерика в ящиках комода было полно всяких полезных вещей — отборных предметов, таких как несессер. Ему нравилось поздно ложиться по утрам в постель, смотреть на ласточек и читать пьесы; и, сожалея о домашнем комфорте, он считал студенческую жизнь тяжелой. Сыну официанта такая жизнь казалась приятной. Он работал так усердно, что в конце второго года перешел в третий класс. Однако из-за его бедности или сварливого нрава к нему относились с сильной неприязнью. Но когда однажды во дворе, где упражнялись ученики среднего класса, служитель открыто назвал его ребенком нищего, он вцепился парню в горло и убил бы его, если бы не вмешались трое билетеров. Фредерик, охваченный восхищением, сжал его в своих объятиях. С того дня они быстро подружились. Привязанность вельможи, без сомнения, льстила тщеславию юноши более низкого ранга, и тот принял как удачу эту преданность, добровольно предложенную ему. На время каникул отец Чарльза разрешил ему остаться в колледже. Перевод Платона, который он случайно открыл, вызвал у него энтузиазм. Затем его охватила любовь к метафизическим исследованиям, и он быстро продвинулся вперед, поскольку подошел к предмету со всей энергией молодости и уверенностью в себе эмансипированного интеллекта. Жоффруа, Кузен, Ларомигьер, Мальбранш и шотландские метафизики — все, что можно было найти в библиотеке, посвященной этой отрасли знания, прошло через его руки. Он счел необходимым украсть ключ, чтобы заполучить книги.
  Интеллектуальные развлечения Фредерика носили менее серьезный характер. Он сделал наброски генеалогии Христа, вырезанной на столбе на улице Труа Руа, затем - ворот кафедрального собора. После курса средневековых драм он взялся за мемуары — Фруассара, Комина, Пьера де л'Эстуаля и Брантома.
  Впечатления, произведенные на него такого рода чтением, настолько овладели им, что он почувствовал внутреннюю потребность воспроизвести эти картины давно минувших дней. Его честолюбивым намерением было однажды стать Вальтером Скоттом Франции. Делорье мечтал сформулировать обширную философскую систему, которая могла бы иметь самые далеко идущие приложения.
  Они обсуждали все эти вопросы в часы отдыха, на игровой площадке, перед моральной надписью, нарисованной под часами. Они продолжали шептаться друг с другом о них в часовне, даже когда Святой Людовик смотрел на них сверху вниз. Они снились им в спальне, окна которой выходили на кладбище. В дни прогулок они занимали позицию позади остальных и разговаривали без умолку.
  Они говорили о том, чем будут заниматься позже, когда закончат колледж. Прежде всего, они отправятся в долгое путешествие на деньги, которые Фредерик возьмет из своего собственного состояния по достижении совершеннолетия. Затем они возвращались в Париж; они работали вместе и никогда не расставались; и, чтобы отдохнуть от своих трудов, они заводили любовные интрижки с принцессами в будуарах, обтянутых атласом, или устраивали ослепительные оргии со знаменитыми куртизанками. За их восторженными ожиданиями последовали сомнения. После кризиса многословного веселья они часто впадали в глубокое молчание.
  Летними вечерами, когда они долго шли по каменистым тропинкам, окаймлявшим виноградники, или по большой дороге в открытом поле, и когда они видели колышущуюся на солнце пшеницу, а воздух был наполнен ароматом дягиля, ими овладевало какое-то удушье, и они растягивались на спине, испытывая головокружение, опьянение. Тем временем другие ребята, без пиджаков, играли на базе или запускали воздушных змеев. Затем, когда билетер подзывал двух товарищей с игровой площадки, они возвращались по тропинке, которая вела мимо садов, орошаемых ручейками; затем они проходили по бульварам, затененным старыми городскими стенами. Пустынные улицы зазвенели под их шагами. Решетка отлетела назад; они поднялись по лестнице; и им стало так грустно, как будто они здорово разгулялись.
  Проктор утверждал, что они взаимно оплакивали друг друга. Тем не менее, если Фредерик и пробился к высшим классам, то только благодаря увещеваниям своего друга; и во время каникул 1837 года он привез Делорье в дом своей матери.
  Мадам Моро невзлюбила молодого человека. У него был ужасный аппетит. Он любил произносить республиканские речи. В довершение всего, она вбила себе в голову, что он был средством завлечь ее сына в неподобающие места. За их отношениями друг к другу следили. Это только укрепило их дружбу, и они сердечно попрощались друг с другом, когда на следующий год Делорье покинул колледж, чтобы изучать юриспруденцию в Париже.
  Фредерик с нетерпением ждал того времени, когда они снова встретятся. Два года они не видели друг друга, а когда их объятия закончились, они пошли по мостам, чтобы поговорить более непринужденно.
  Капитан, который теперь оборудовал бильярдную в Вильноке, побагровел от гнева, когда его сын потребовал отчета о расходах на обучение и даже сократил расходы на продукты до минимума. Но поскольку он намеревался позже стать кандидатом на профессорскую кафедру в школе и поскольку у него не было денег, Делорье согласился на должность старшего клерка в адвокатской конторе в Труа. Из-за явных лишений он сэкономил четыре тысячи франков; и, поскольку он не пользовался суммой, которая перешла к нему через мать, у него всегда было достаточно средств, чтобы свободно работать в течение трех лет, пока он ждал лучшей должности. Поэтому было необходимо отказаться от их прежнего проекта совместного проживания в столице, по крайней мере на время.
  Фредерик опустил голову. Это была первая из его мечтаний, которая рассыпалась в прах.
  “ Утешься, - сказал сын капитана. “ Жизнь длинна. Мы молоды. Мы еще встретимся. Не думай больше об этом!”
  Он тепло пожал собеседнику руку и, чтобы отвлечь его внимание, расспросил о путешествии.
  Фредерику нечего было сказать. Но при воспоминании о мадам Арну его досада исчезла. Он не обращался к ней, сдерживаемый чувством застенчивости. Он восполнял это, рассказывая об Арну, вспоминая его разговоры, его приятные манеры, его истории; и Делорье настойчиво убеждал его поддерживать это новое знакомство.
  В последнее время Фредерик ничего не писал. Его литературные взгляды изменились. Страсть теперь стояла в его глазах превыше всего. Он с таким же энтузиазмом относился к Вертеру, Рене, Франку, Ларе, Лели и другим идеальным творениям меньшего достоинства. Иногда ему казалось, что только музыка способна выразить его внутреннее волнение. Тогда он мечтал о симфониях; или же поверхность вещей захватывала его, и ему хотелось рисовать. Однако он сочинял стихи. Делорье счел их прекрасными, но не просил его написать еще одно стихотворение.
  Что касается его самого, то он отказался от метафизики. Социальная экономика и Французская революция поглощали все его внимание. Только что это был высокий парень двадцати двух лет, худощавый, с широким ртом и решительным взглядом. В этот конкретный вечер на нем было невзрачное палетоид из прочного материала, а его туфли были белыми от пыли, потому что он проделал весь путь от Вильнокс пешком с явной целью повидаться с Фредериком.
  Пока они разговаривали, подошел Исидор. Мадам умоляла месье вернуться домой и, опасаясь, что он простудится, прислала ему плащ.
  “ Подождите немного! ” сказал Делорье. И они продолжили идти от одного конца до другого по двум мостам, расположенным на узком островке, образованном каналом и рекой.
  Когда они шли по направлению к Ножану, прямо перед ними был квартал домов, который немного выступал вперед. Справа виднелась церковь за лесопилками, шлюзы которых были заделаны; а слева живые изгороди, поросшие кустарником, вдоль опушки леса образовывали границу садов, которые едва можно было различить. Но со стороны, ведущей к Парижу, шоссе круто спускалось вниз, и луга терялись вдали в ночных испарениях. Тишина царила на этой дороге, белая колея которой отчетливо проступала сквозь окружающий мрак. До них донесся запах влажных листьев. Водопад, где ручей был отклонен от своего русла на сотню шагов дальше, продолжал грохотать тем глубоким гармоничным звуком, который издают волны в ночное время.
  Делорье остановился и сказал:
  “Забавно, что эти достойные люди спят так спокойно! Терпение! Готовится новый ‘89. Люди устали от конституций, хартий, тонкостей, лжи! Ах, если бы у меня была газета или платформа, как бы я избавился от всего этого! Но для того, чтобы взяться за что бы то ни было, нужны деньги. Какое это проклятие - быть сыном трактирщика и тратить свою молодость на поиски хлеба насущного!”
  Он опустил голову, закусил губы и задрожал под своим поношенным пальто.
  Фредерик набросил половину своего плаща на плечо своего друга. Они оба завернулись в нее и, обняв друг друга за талию, бок о бок пошли по дороге.
  - Как, по-твоему, я смогу там жить без тебя? - спросил Фредерик.
  Горький тон друга вернул ему его собственную печаль.
  “Я бы сделал что-нибудь с женщиной, которая любила бы меня. Над чем ты смеешься? Любовь - это питательная среда и, так сказать, атмосфера гениальности. Необычайные эмоции порождают возвышенные произведения. Что касается поисков той, кого я хочу, я отказываюсь от этого! Кроме того, если я когда-нибудь найду ее, она оттолкнет меня. Я принадлежу к расе лишенных наследства, и я погибну с сокровищем, которое будет сделано из пасты или из бриллианта — я не знаю, из чего именно”.
  Чья-то тень упала поперек дороги, и в тот же момент они услышали такие слова:
  -Прошу прощения, джентльмены!
  Произнесший их был невысоким человеком, одетым в просторный коричневый сюртук и кепку на голове, из-под козырька которой виднелся острый нос.
  - Месье Рок? - переспросил Фредерик.
  - Тот самый человек! - ответил голос.
  Этот местный житель объяснил свое присутствие тем, что вернулся, чтобы осмотреть волчьи капканы в своем саду у воды.
  “Итак, вы снова на старом месте? Очень хорошо! Я убедился в этом через мою маленькую девочку. Надеюсь, ваше здоровье в порядке? Ты ведь снова не уезжаешь?
  Затем он покинул их, вероятно, испытав отвращение к холодному приему Фредерика.
  Мадам Моро, действительно, не была с ним в дружеских отношениях. Отец Рок жил в своеобразных отношениях со своей служанкой и пользовался очень слабым уважением, хотя на выборах был вице-президентом и управляющим господина Дамбреза.
  “ Банкир, который живет на улице Анжу, ” заметил Делорье. - Ты знаешь, что тебе следует сделать, мой дорогой друг?
  Исидор снова прервал его. Ему было строго-настрого приказано не возвращаться без Фредерика. Мадам будет беспокоиться из-за его отсутствия.
  “Хорошо, хорошо, он вернется”, - сказал Делорье. “Он не собирается отсутствовать всю ночь”.
  И, как только слуга исчез:
  “ Тебе следовало бы попросить этого старика познакомить тебя с Дамбрезами. Нет ничего полезнее, чем быть гостем в доме богатого человека. Поскольку у вас есть черное пальто и белые перчатки, воспользуйтесь ими. Вы должны сочетаться с этим комплектом. Вы можете представить меня позже. Только подумайте! — человек, стоящий миллионов! Сделай все возможное, чтобы понравиться ему, и его жене тоже. Стань ее любовником!”
  Фредерик издал возглас протеста.
  “ Ну, я, пожалуй, могу привести вам классические примеры по этому вопросу! Вспомните Растиньяка в Человеческой комедии. Я не сомневаюсь, что у вас все получится”.
  Фредерик так доверял Делорье, что почувствовал, как его твердость слабеет, и, забыв о мадам Арну или включив ее в предсказание, сделанное относительно другого, он не смог удержаться от улыбки.
  Клерк добавил:
  “Последний совет: сдай экзамены. Всегда полезно иметь дело со своим именем: и, не мудрствуя лукаво, откажитесь от своих католических и сатанинских поэтов, чья философия стара, как двенадцатый век! Ваше отчаяние глупо. У самых великих людей было более трудное начало, как в случае с Мирабо. Кроме того, наша разлука не будет такой уж долгой. Я заставлю моего отца-карманника извергнуться. Мне пора возвращаться. Прощай! У вас найдется сто су, чтобы заплатить за мой обед?
  Фредерик дал ему десять франков, все, что осталось от тех, что он получил утром от Исидора.
  Тем временем примерно в сорока ярдах от мостов в окне чердака невысокого дома блеснул свет.
  Делорье заметил это. Затем, снимая шляпу, он выразительно сказал:
  “ Прошу прощения, Венера, царица Небесная, но Нужда - мать мудрости. На нас уже достаточно клеветали за это — так что сжальтесь”.
  Этот намек на приключение, в котором они оба принимали участие, привел их в веселое расположение духа. Они громко смеялись, проходя по улицам.
  Затем, оплатив счет в гостинице, Делорье проводил Фредерика до перекрестка возле Отель-Дье, и после долгих объятий друзья расстались.
  OceanofPDF.com
  Глава III.
   Чувства и страсть.
  Содержание
  Два месяца спустя Фредерик, высадившись однажды утром на улице Кок-Эрон, сразу же подумал о том, чтобы нанести свой важный визит.
  Случай пришел ему на помощь. Отец Рок принес ему пачку бумаг и попросил его лично доставить их месье Дамбрезу; и этот достойный человек сопроводил посылку открытым рекомендательным письмом от имени своего молодого соотечественника.
  Мадам Моро, казалось, была удивлена таким поведением. Фредерик скрыл радость, которую это ему доставило.
  Настоящее имя господина Дамбреза было граф д'Амбрез; но с 1825 года, постепенно отказавшись от дворянского титула и своей партии, он обратил все свое внимание на бизнес; и, прислушиваясь к каждому кабинету, участвуя в каждом предприятии, не упуская ни малейшей возможности, тонкий, как грек, и трудолюбивый, как уроженец Оверни, он сколотил состояние, которое можно было бы назвать значительным. Более того, он был кавалером ордена Почетного легиона, членом Генерального совета Aube, депутатом и на днях должен был стать пэром Франции. Однако, каким бы приветливым он ни был в других отношениях, он утомлял министра своими постоянными просьбами о послаблениях, о крестах и лицензиях для табачных лавок; и в своих жалобах на власть он был склонен присоединиться к Левому центру.
  Его жена, хорошенькая мадам Дамбрез, о которой упоминали в модных журналах, председательствовала на благотворительных собраниях. Обхаживая герцогинь, она успокоила злобу аристократического предместья и заставила жителей поверить, что г-н Дамбрез еще может раскаяться и оказать им какие-нибудь услуги.
  Молодой человек был взволнован, когда обратился к ним.
  “ Мне следовало бы взять с собой фрак. Без сомнения, они пришлют мне приглашение на бал на следующей неделе. Что они мне скажут?”
  К нему вернулась уверенность в себе, когда он подумал, что господин Дамбрез всего лишь представитель среднего класса, и он быстро выскочил из такси на тротуар улицы Анжу.
  Толкнув одну из двух калиток, он пересек двор, поднялся по ступенькам перед домом и вошел в вестибюль, вымощенный цветным мрамором. Прямая двойная лестница с красной ковровой дорожкой, скрепленная медными прутьями, упиралась в высокие стены с блестящей лепниной. В конце лестницы росло банановое дерево, широкие листья которого ниспадали на бархат балясин. На маленьких цепочках висели два бронзовых канделябра с фарфоровыми шариками; воздух был тяжелым от испарений, вырывавшихся из вентиляционных отверстий печей для горячего воздуха; слышно было только тиканье больших часов, укрепленных в другом конце вестибюля под доспехами.
  Раздался звонок; появился камердинер и ввел Фредерика в маленькую комнатку, где виднелись два прочных ящика с ячейками, заполненными кусками картона. В центре ее за столом с выдвижной крышкой что-то писал месье Дамбрез.
  Он пробежал глазами письмо отца Рока, разорвал холст, в который были завернуты бумаги, и осмотрел их.
  На некотором расстоянии он производил впечатление еще молодого человека из-за своей хрупкой фигуры. Но его жидкие седые волосы, слабые конечности и, прежде всего, необычайная бледность лица выдавали расшатанное телосложение. В его глазах цвета морской волны было выражение безжалостной энергии, холоднее стеклянных. Его скулы выступали вперед, а суставы пальцев были напряжены.
  Наконец он встал и задал молодому человеку несколько вопросов относительно их знакомых в Ножане, а также относительно его учебы, после чего с поклоном отпустил его. Фредерик вышел через другой вестибюль и оказался в нижнем конце двора, рядом с каретным сараем.
  Перед крыльцом дома стояла синяя карета, в которую была впряжена черная лошадь. Дверца кареты распахнулась, в нее запрыгнула дама, и экипаж с грохотом покатился по гравию. В тот же момент Фредерик подошел к воротам внутреннего двора с другой стороны. Поскольку места было недостаточно, чтобы он мог пройти, ему пришлось подождать. Молодая леди, высунув голову из-за шторки кареты, очень тихо разговаривала с привратником. Все, что он мог видеть, была ее спина, покрытая фиолетовой накидкой. Однако он бросил взгляд внутрь кареты, обитой синим репсом, с шелковыми кружевами и бахромой. Просторные одежды дамы заполняли пространство внутри. Он украл из этой маленькой обитой войлоком шкатулки аромат ириса и, так сказать, смутный аромат женской элегантности. Кучер ослабил поводья, лошадь резко пронеслась мимо начальной точки, и все исчезло.
  Фредерик вернулся пешком, следуя по бульвару.
  Он сожалел, что не смог как следует рассмотреть мадам Дамбрез. Чуть выше улицы Монмартр регулярное скопление машин заставило его обернуться, и на противоположной стороне, лицом к нему, он прочел на мраморной табличке:
  “JACQUES ARNOUX.”
  Как получилось, что он не подумал о ней раньше? Это была вина Делорье; и он подошел к магазину, в который, однако, не вошел. Он ждал, когда она появится.
  Высокие прозрачные витрины из зеркального стекла открывали взору искусно расставленные статуэтки, рисунки, гравюры, каталоги и номера L'Art Industriel, а суммы подписки повторялись на двери, украшенной в центре инициалами издателя. По стенам виднелись большие картины, покрытые блестящим лаком, два сундука, набитых фарфором, бронзой, заманчивыми диковинками; их разделяла небольшая лестница, закрытая наверху портьерой Wilton; а лоск старого саксонского, зеленый ковер на полу и столик marqueterie придавали этому интерьеру вид скорее гостиной, чем магазина.
  Фредерик притворился, что рассматривает рисунки. После долгого колебания он вошел. Клерк приподнял портьеру и в ответ на чей-то вопрос сказал, что месье не появится в магазине раньше пяти часов. Но если бы это сообщение можно было передать ...
  “ Нет! Я вернусь снова, - вежливо ответил Фредерик.
  Следующие дни были потрачены на поиски жилья, и он остановил свой выбор на квартире на втором этаже меблированного особняка на улице Гиацинт.
  Со свежей промокашкой под мышкой он отправился на вступительную лекцию курса. Триста молодых людей с непокрытыми головами заполнили амфитеатр, где старик в красной мантии монотонным голосом произносил речь. Гусиные перья заскрипели по бумаге. В этом зале он снова ощутил пыльный запах школы, письменный стол такой же формы, то же утомительное однообразие! В течение двух недель он регулярно посещал лекции по юриспруденции. Но он оставил изучение Гражданского кодекса, прежде чем добрался до статьи 3, и отказался от Институтов Summa Divisio Personarum.
  Удовольствия, которые он обещал себе, так и не пришли к нему; и когда он исчерпал циркулирующую библиотеку, просмотрел коллекции в Лувре и провел в театре множество вечеров подряд, он погрузился в бездну безделья.
  Его депрессия усугублялась тысячей новых неприятностей. Он счел необходимым пересчитать свое белье и потерпеть привратника, зануду с фигурой больничного санитара, который приходил утром заправлять ему постель, пахнущий алкоголем и кряхтящий. Ему не нравилась его квартира, украшенная алебастровыми часами. Перегородки были тонкими; он слышал, как студенты варят пунш, смеются и поют.
  Устав от этого одиночества, он разыскал одного из своих старых школьных товарищей по имени Батист Мартинон; и он обнаружил этого друга своего детства в пансионе для среднего класса на улице Сен-Жак, зубрящего юридические процедуры у камина. Напротив него сидела женщина в ситцевом платье и штопала его носки.
  Мартинон был тем, кого люди называют очень хорошим человеком — большим, круглолицым, с правильной физиономией и голубыми глазами далеко посаженного лица. Его отец, крупный землевладелец, предназначал его для должности магистрата; и, желая придать себе серьезный вид, он носил подстриженную бороду, как воротник на шее.
  Поскольку у жалоб Фредерика не было никаких рациональных оснований и поскольку он не мог привести доказательств какого-либо несчастья, Мартинон никак не мог понять его сетований на существование. Что касается его, то он каждое утро ходил в школу, после этого гулял по Люксембургскому саду, вечером выпивал полчашки кофе и, имея полторы тысячи франков в год и любовь этой работницы, чувствовал себя совершенно счастливым.
  “Какое счастье!” - мысленно прокомментировал Фредерик.
  В школе у него появилось еще одно знакомство, юноша из аристократической семьи, который своими изысканными манерами наводил на мысль о сходстве с юной леди.
  Месье де Сиси посвятил себя рисованию и любил готический стиль. Они часто ходили вместе любоваться Сент-Шапель и Нотр-Дам. Но ранг и притязания молодого патриция прикрывали интеллект самого низкого порядка. Все застало его врасплох. Он безудержно смеялся над самой пустяковой шуткой и проявлял такое крайнее простодушие, что Фредерик сначала принял его за шутника, а в конце концов счел болваном.
  Поэтому молодой человек считал невозможным быть экспансивным с кем бы то ни было и постоянно с нетерпением ждал приглашения от Дамбрезов.
  На Новый год он отправил им визитные карточки, но ничего не получил взамен.
  Он направился обратно в офис L'Art Industriel.
  Он вернулся туда в третий раз и наконец увидел Арну, увлеченного спором с пятью или шестью людьми вокруг него. Он едва ответил на поклон молодого человека, и Фредерик был уязвлен таким приемом. Тем не менее, он обдумывал наилучший способ перебежать на ее сторону.
  Его первой идеей было почаще заходить в магазин под предлогом покупки фотографий по низким ценам. Затем ему пришла в голову мысль опустить в почтовый ящик журнала несколько “очень сильных” статей, которые могли бы привести к дружеским отношениям. Может быть, было бы лучше сразу перейти прямо к делу и признаться ему в любви? Повинуясь этому импульсу, он написал письмо на дюжине страниц, полное лирических движений и апостроф; но он порвал его и ничего не сделал, ни к чему не стремился — лишенный мотивирующей силы из-за отсутствия успеха.
  Над магазином Арну, на втором этаже, были три окна, которые каждый вечер освещались. За ними двигались тени, особенно одна; это была ее; и он отошел очень далеко от своего пути, чтобы посмотреть на эти окна и созерцать эту тень.
  Негритянка, которая однажды попалась ему на пути в Тюильри и держала за руку маленькую девочку, напомнила ему негритянку мадам Арну. Она была уверена, что придет туда, как и другие; каждый раз, когда он проходил через Тюильри, его сердце начинало биться от предвкушения встречи с ней. В солнечные дни он продолжал свою прогулку до конца Елисейских полей.
  Женщины, с небрежной непринужденностью восседавшие в открытых экипажах, с развевающимися на ветру вуалями, гуськом проходили мимо него, их лошади двигались ровным шагом, неосознанно раскачиваясь на качелях, отчего лакированная кожа сбруи потрескивала. Экипажей становилось все больше, и, замедляя движение после того, как они миновали круглое пространство, где сходились дороги, они заняли всю колею. Гривы лошадей и фонари экипажей были близко друг к другу. Стальные стремена, серебряные бровки и медные кольца, разбросанные тут и там, светящимися точками выделялись среди коротких бриджей, белых перчаток и мехов, падали на гербы на дверцах кареты. Ему казалось, что он заблудился в каком-то далеком мире. Его взгляд блуждал по рядам женских головок, и некое смутное сходство напомнило ему мадам Арну. Он представил ее себе среди остальных в одной из этих маленьких колясок, похожих на коляску мадам Дамбрез.
  Но солнце уже садилось, и холодный ветер поднимал клубы пыли. Кучера уткнули подбородки в шейные платки; колеса завертелись быстрее; металлическое покрытие дороги заскрипело; и все экипажи спустились по длинной наклонной аллее быстрой рысью, соприкасаясь, проносясь мимо друг друга, расступаясь; затем, на площади Согласия, они разъехались в разные стороны. За Тюильри виднелся клочок неба грифельного цвета. Деревья в саду образовывали две огромные массы, верхушки которых были фиолетового цвета. Зажглись газовые фонари, и Сена, зеленая повсюду, была разорвана на полосы серебристого муара у опор мостов.
  Он пошел пообедать за сорок три су в ресторан на улице ла Арп. Он с презрением окинул взглядом старую стойку из красного дерева, грязные салфетки, тусклую серебряную посуду и шляпы, висевшие на стене.
  Те, кто его окружал, были такими же студентами, как и он сам. Они говорили о своих профессорах и о своих любовницах. Профессора его очень волновали! Была ли у него любовница? Чтобы не быть свидетелем их наслаждения, он пришел как можно позже. Все столы были завалены остатками еды. Два официанта, измученные обслуживанием клиентов, спали, каждый в своем уголке, и запах стряпни, аргановой лампы и табака наполнял опустевшую столовую. Затем он снова медленно побрел по улицам. Газовые фонари вибрировали, отбрасывая на грязь длинные желтоватые полосы мерцающего света. По пешеходным дорожкам скользили темные фигуры, увенчанные зонтиками. Тротуар был скользким; туман становился все гуще, и ему казалось, что влажный мрак, окутывающий его, опускается в глубины его сердца.
  Его охватили смутные угрызения совести. Он возобновил посещение лекций. Но поскольку он был совершенно несведущ в вопросах, составлявших предмет объяснения, вещи самого простого описания ставили его в тупик. Он приступил к написанию романа под названием "Сильвио, сын рыбака". Местом действия рассказа была Венеция. Героем был он сам, а мадам Арну была героиней. Ее звали Антония; и, чтобы завладеть ею, он убил нескольких дворян и сжег часть города; после чего спел серенаду под ее балконом, где развевались на ветру красные дамастовые занавески бульвара Монмартр.
  Слишком многочисленные воспоминания, на которых он останавливался, произвели на него обескураживающее действие; он не продвинулся дальше в работе, и его умственная пустота удвоилась.
  После этого он попросил Делорье приехать и разделить с ним квартиру. Они могли бы договориться о совместной жизни на его пособие в две тысячи франков; все было бы лучше, чем это невыносимое существование. Делорье пока не мог уехать из Труа. Он убедил своего друга найти какое-нибудь средство отвлечь его от мыслей и с этой целью предложил ему навестить Сеньекаля.
  Сенекаль был преподавателем математики, твердолобым человеком с республиканскими убеждениями, будущим Сен-Жюстом, по словам клерка. Фредерик поднимался на пять пролетов, на которых он жил, три раза подряд, так и не дождавшись от него ответного визита. Он не вернулся на то место.
  Теперь он стал развлекаться сам. Он посещал балы в Оперном театре. От этих проявлений буйного веселья он застыл, как только переступил порог. Кроме того, его сдерживал страх подвергнуться оскорблению из-за денег, поскольку, по его мнению, ужин в домино, влекущий за собой значительные расходы, был довольно большим приключением.
  Однако ему казалось, что он просто обязан любить ее. Иногда он просыпался с сердцем, полным надежды, тщательно одевался, как будто собирался на назначенную встречу, и отправлялся в бесконечные экскурсии по Парижу. Всякий раз, когда какая-нибудь женщина проходила перед ним или направлялась в его сторону, он говорил: “Вот она!” Каждый раз это было лишь новым разочарованием. Мысль о мадам Арну усиливала эти желания. Возможно, он мог бы встретить ее на своем пути; и он придумал опасные осложнения, чрезвычайные опасности, от которых он спасет ее, чтобы приблизиться к ней.
  Так проходили дни с теми же утомительными переживаниями и порабощением укоренившимся привычкам. Он листал страницы брошюр под аркадами Одеона, ходил читать Revue des Deux Mondes в кафе, входил в зал Коллеж де Франс и на час останавливался, чтобы послушать лекцию по китайскому языку или политической экономии. Каждую неделю он писал длинные письма Делорье, время от времени обедал с Мартиноном и иногда виделся с г-ном де Сиси. Он взял напрокат пианино и сочинял немецкие вальсы.
  Однажды вечером в театре Пале-Рояль он заметил в одной из лож Арну рядом с женщиной. Это была она? Ширма из зеленой тафты, натянутая сбоку ложи, скрывала ее лицо. Наконец занавес поднялся, и ширма была отодвинута в сторону. Это была высокая женщина лет тридцати, довольно увядшая, и, когда она смеялась, ее толстые губы обнажали ряд блестящих зубов. Она непринужденно болтала с Арну, время от времени похлопывая его веером по пальцам. Затем между ними села светловолосая молодая девушка с немного покрасневшими веками, как будто она только что плакала. После этого Арну остался стоять, склонившись над ее плечом, изливая поток разговоров, на которые она слушала, не отвечая. Фредерик напряг всю свою изобретательность, чтобы выяснить социальное положение этих женщин, скромно одетых в платья сдержанного оттенка с плоскими поднятыми воротничками.
  В конце спектакля он бросился к проходам. Толпа людей, выходивших на улицу, заполнила их. Арну, шедший прямо перед ним, шаг за шагом спускался по лестнице, держа под руки по женщине.
  Внезапно на него упал свет газовой горелки. На шляпе у него была креповая лента. Возможно, она была мертва? Эта мысль так сильно мучила Фредерика, что на следующий день он поспешил в контору "Арт Индастриел"и, не мешкая ни минуты, заплатив за одну из гравюр, выставленных на продажу в витрине, спросил продавца, как поживает месье Арну.
  Продавщица ответила:
  - Ну, совсем неплохо!
  Фредерик, побледнев, добавил:
  -А мадам?-спросиля.
  - И мадам тоже.
  Фредерик забыл унести свою гравюру.
  Зима подходила к концу. Весной он был менее меланхоличен и начал готовиться к экзамену. Равнодушно миновав его, он сразу же после этого направился в Ноган.
  Он воздержался от поездки в Труа навестить своего друга, чтобы избежать замечаний матери. Затем, вернувшись в Париж по окончании каникул, он снял квартиру и снял две комнаты на набережной Наполеона, которые сам же и обставил. Он потерял всякую надежду получить приглашение от Дамбрезов. Его великая страсть к мадам Арну начала угасать.
  OceanofPDF.com
  Глава IV.
   Невыразимая Она!
  Содержание
  Однажды утром, в декабре месяце, собираясь посетить лекцию по юриспруденции, ему показалось, что на улице Сен-Жак он заметил нечто большее, чем обычное оживление. Студенты опрометью выбегали из кафе, где через открытые окна перекликались из одного дома в другой. Лавочники, стоявшие посреди пешеходной дорожки, тревожно озирались по сторонам; ставни на окнах были закрыты; и когда он добрался до улицы Суффло, то увидел большое скопление людей вокруг Пантеона.
  Молодые люди группами численностью от пяти до дюжины прогуливались рука об руку и обращались к более крупным группам, расположившимся тут и там. В нижнем конце площади, у ограды, мужчины в блузах выступали с речью, в то время как полицейские в своих треуголках, надвинутых на уши, и заложив руки за спину, расхаживали взад и вперед вдоль стен, заставляя флаги звенеть под поступью их тяжелых ботинок. У всех был загадочный, удивленный вид; они явно ожидали, что что-то произойдет. Каждый придержал вопрос, который вертелся на краю его губ.
  Фредерик оказался рядом со светловолосым молодым человеком с располагающим лицом, усами и клочковатой бородкой на подбородке, похожим на денди времен Людовика XIII. Он спросил незнакомца, в чем причина беспорядка.
  “Я не имею ни малейшего представления, ” ответил другой, “ да и они, если уж на то пошло, тоже! У них сейчас такая мода! Какая хорошая шутка!”
  И он расхохотался. Петиции о реформе, подписанные в штаб-квартире Национальной гвардии, наряду с переписью имущества Хьюмана и другими событиями, за последние шесть месяцев привели к необъяснимым сборищам буйствующих толп в Париже, и они так часто вспыхивали заново, что газеты перестали упоминать о них.
  “Здесь не хватает изящества очертаний и цвета”, - продолжал сосед Фредерика. “Я убежден, мессир, что мы выродились. В добрую эпоху Людовика XI и даже в эпоху Бенжамена Констана среди студентов было больше мятежей. Я нахожу их миролюбивыми, как овцы, глупыми, как новички, и годными только на роль бакалейщиков. Гадзуки! И это то, что мы называем школьной молодежью!”
  Он широко развел руки в стороны , как Фредерик Леметр в " Робере Макэре ".
  “Школьная молодежь, я даю вам свое благословение!”
  После этого, обращаясь к сборщику тряпья, который перетаскивал груду устричных раковин к стене дома виноторговца:
  — Вы принадлежите к ним - к школьной молодежи?
  Старик поднял отвратительную физиономию, на которой среди седой бороды угадывались красный нос и два тусклых глаза, налитых кровью от выпивки.
  “ Нет, вы мне кажетесь скорее одним из тех людей с круглыми лицами, которых мы видим в различных группах, щедро разбрасывающими золото. О, рассей это, мой патриарх, рассей это! Разврати меня сокровищами Альбиона! Ты англичанин? Я не отвергаю подарки Артаксеркса! Давайте немного поболтаем о таможенном союзе!”
  Фредерик почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Это был Мартинон, чрезвычайно бледный.
  “Что ж! - сказал он с глубоким вздохом. - еще один бунт!”
  Он боялся быть скомпрометированным и высказывал жалобы. Особенно его смущали мужчины в блузах, наводившие на мысль о связи с тайными обществами.
  “Вы хотите сказать, что существуют тайные общества”, - сказал молодой человек с усами. “Это изношенный прием правительства, чтобы напугать представителей среднего класса!”
  Мартинон убедил его говорить тише, опасаясь полиции.
  “ Ты все еще веришь в полицию, не так ли? Собственно говоря, откуда вы знаете, месье, что я сам не полицейский шпион?
  И он посмотрел на него так, что Мартинон, сильно смущенный, поначалу не понял шутки. Люди подтолкнули их вперед, и все трое были вынуждены встать на маленькой лестнице, которая вела по одному из проходов в новый амфитеатр.
  Вскоре толпа расступилась сама по себе. Можно было различить множество голов. Они поклонились уважаемому профессору Сэмюэлю Рондело, который, закутавшись в свой просторный сюртук, высоко подняв серебряные очки и тяжело дыша от астмы, легким шагом направлялся читать свою лекцию. Этот человек был одной из судебных знаменитостей девятнадцатого века, соперницей Захарии и Рудорфов. Его новое звание пэра Франции никоим образом не изменило его внешнего поведения. Все знали, что он беден, и к нему относились с глубоким уважением.
  Тем временем в нижнем конце площади несколько человек закричали:
  “Долой Гизо!”
  “Долой Притчарда!”
  “Долой продажных!”
  “Долой Луи Филиппа!”
  Толпа колыхалась взад и вперед и, прижавшись к воротам внутреннего двора, которые были закрыты, не давала профессору пройти дальше. Он остановился перед лестницей. Его быстро заметили на нижней из трех ступенек. Он заговорил; громкий ропот толпы заглушил его голос. Хотя в другое время они могли бы любить его, сейчас они ненавидели его, потому что он был представителем власти. Каждый раз, когда он пытался объясниться, крики возобновлялись. Он энергично жестикулировал, побуждая студентов следовать за ним. В ответ со всех сторон раздались одобрительные возгласы. Он презрительно пожал плечами и нырнул в коридор. Мартинон воспользовался своим положением, чтобы исчезнуть в тот же момент.
  - Какой трус! - воскликнул Фредерик.
  - Он был благоразумен, - возразил другой.
  Раздался взрыв аплодисментов со стороны толпы, с точки зрения которой это отступление профессора выглядело как победа. Из каждого окна выглядывали лица, освещенные любопытством. Кто-то из толпы заиграл “Марсельезу”, другие предложили пойти в дом Беранже.
  “В дом Лаффита!”
  “В дом Шатобриана!”
  - В дом Вольтера! - завопил молодой человек со светлыми усиками.
  Полицейские попытались обойти их стороной, сказав самым мягким тоном, на какой были способны:
  “Двигайтесь дальше, господа! Двигайтесь дальше! Убирайтесь отсюда!”
  Кто-то воскликнул:
  “Долой палачей!”
  Это была обычная форма оскорбления со времен сентябрьских волнений. Все повторили ее. Стражи общественного порядка заулюлюкали. Они начали бледнеть. Один из них не мог больше этого выносить и, увидев, что невысокий молодой человек подошел слишком близко, смеясь сквозь зубы, так грубо оттолкнул его, что он опрокинулся на спину шагах в пяти от них, перед лавкой виноторговца. Все расступились, но почти сразу же после этого полицейский сам покатился по земле, сбитый с ног ударом некоего Геркулеса, чьи волосы свисали пучком пакли из-под клеенчатой кепки. Остановившись на несколько минут на углу улицы Сен-Жак, он очень быстро поставил большой чемодан, который нес с собой, чтобы броситься на полицейского, и, повалив этого чиновника, немилосердно ударил его кулаком в лицо. Другие полицейские бросились на помощь своему товарищу. Ужасный продавец был настолько мощно сложен, что потребовалось по меньшей мере четверо из них, чтобы одолеть его. Двое из них трясли его, продолжая держать за воротник; двое других тащили его за руки; пятый ткнул его коленом в ребра; и все они называли его “разбойником”, “убийцей”, "бунтовщиком”. С обнаженной грудью и в лохмотьях он заявлял, что невиновен; он не мог хладнокровно смотреть на избиение ребенка.
  - Меня зовут Дюссардье. Я работаю на складе кружев и фантазий братьев Валинкар на Рю де Клери. Где мой чемодан? Мне нужно мое дело!”
  Он продолжал повторять:
  “Dussardier, Rue de Cléry. Мое дело!”
  Однако он успокоился и со стоическим видом позволил отвести себя в караульное помещение на улице Декарта. За ним хлынул поток людей. Фредерик и молодой человек с усиками шли сразу за ним, преисполненные восхищения продавцом и возмущенные насилием власти.
  По мере того, как они продвигались вперед, толпа становилась все менее густой.
  Полицейские время от времени оборачивались с угрожающими взглядами, и хулиганам, которым больше нечего было делать, а зрителям не на что было смотреть, все понемногу расходились. Прохожие, встречавшие процессию, когда они проходили мимо, глазели на Дюссардье и громко отпускали оскорбительные замечания в его адрес. Одна пожилая женщина, стоя у своей двери, закричала, что он украл у нее буханку хлеба. Это несправедливое обвинение усилило гнев двух друзей. Наконец они добрались до караульного помещения. В поредевшей толпе осталось всего около двадцати человек, и одного вида солдат было достаточно, чтобы разогнать их.
  Фредерик и его спутник смело потребовали выдачи человека, которого только что заключили в тюрьму. Страж пригрозил, что, если они будут упорствовать, затолкает в тюрьму и их. Они сказали, что им необходимо встретиться с начальником гауптвахты, и назвали свои имена, а также тот факт, что они студенты юридического факультета, заявив, что заключенный также является одним из них.
  Их провели в совершенно пустую комнату, в которой, в атмосфере дыма, вдоль грубо оштукатуренных стен стояли четыре скамейки. В нижнем конце была открытая калитка. Затем появилось крепкое лицо Дюссардье, который со взъерошенными волосами, честными маленькими глазками и широкой мордой смутно напоминал физиономию хорошей собаки.
  - Вы нас не узнаете? - спросил Юссонне.
  Так звали молодого человека с усами.
  — Почему ... — запинаясь, пробормотал Дюссардье.
  “Не валяй дурака дальше”, - ответил другой. “Мы знаем, что ты, как и мы, студент юридического факультета”.
  Несмотря на их подмигивания, Дюссардье ничего не понял. Казалось, он собирается с мыслями; затем внезапно:
  - Нашли ли мое дело?
  Фредерик поднял глаза, чувствуя себя сильно обескураженным.
  Однако Юссонне тут же сказал:
  “Ha! ваш кейс, в котором вы храните конспекты лекций? Да, да, успокойтесь об этом!”
  Они продолжали делать пантомимические знаки с удвоенной энергией, пока Дюссардье наконец не понял, что они пришли помочь ему; и он придержал язык, опасаясь скомпрометировать их. Кроме того, он испытывал своего рода стыд, видя себя возведенным в социальный ранг студента и равным с теми молодыми людьми, у которых были такие белые руки.
  - Вы хотите передать кому-нибудь какое-нибудь сообщение? - спросил Фредерик.
  - Нет, спасибо, никому.
  -Но ваша семья? - спросил я.
  Он опустил голову, не отвечая; бедняга был ублюдком. Двое друзей стояли, совершенно пораженные его молчанием.
  - У вас есть что-нибудь покурить? - был следующий вопрос Фредерика.
  Он пошарил вокруг, затем извлек из глубин одного из карманов остатки трубки — красивой трубки, сделанной из белого талька, с черенком черного дерева, серебряным чехлом и янтарным мундштуком.
  Последние три года он был занят завершением этого шедевра. Он следил за тем, чтобы миска с ним постоянно оставалась вложенной в нечто вроде замшевого чехла, коптил его как можно медленнее, ни в коем случае не оставляя лежать на холодном каменном материале, и каждый вечер вешал его над изголовьем своей кровати. И теперь он вытряхнул осколки в свою руку, ногти которой были покрыты кровью, и, опустив подбородок на грудь, с неподвижными и расширенными зрачками, он с невыразимой грустью созерцал обломки того, что доставляло ему такое наслаждение.
  - Может, дадим ему сигар, а? - шепотом предложил Юссонне, делая жест, как будто протягивал их.
  Фредерик уже положил наполненный мундштук для сигар на край калитки.
  “ Пожалуйста, возьми это. До свидания! Не унывай!”
  Дюссардье бросился на протянутые к нему руки. Он отчаянно сжимал их, его голос прерывался от рыданий.
  “ Что? Для меня! — для меня!
  Два друга оторвались от его бурных изъявлений благодарности и отправились вместе пообедать в кафе "Табури" напротив Люксембургского дворца.
  Разрезая бифштекс, Юссонне сообщил своему спутнику, что работает для журналов мод и придумал лозунги для L'Art Industriel.
  - В заведении Жака Арну? - переспросил Фредерик.
  - Вы его знаете? - спросил я.
  “ Да! — нет! — то есть я видел его ... я встречался с ним.
  Он небрежно спросил Юссонне, видится ли тот иногда с женой Арну.
  “Время от времени”, - ответил богемец.
  Фредерик не рискнул продолжить свои расспросы. Отныне этот человек займет большое место в его жизни. Он оплатил счет за обед без каких-либо протестов со стороны собеседника.
  Между ними установились узы взаимной симпатии; они дали друг другу свои адреса, и Юссонне сердечно пригласил Фредерика сопровождать его на улицу Флерюс.
  Они дошли до середины сада, когда клерк Арну, затаив дыхание, исказил лицо в отвратительной гримасе и начал кукарекать, как петух. На это все петухи, находившиеся поблизости, ответили протяжным “ку-ку-ку”.
  “Это сигнал”, - объяснил Юссонне.
  Они остановились недалеко от театра Бобино, перед домом, к которому им нужно было пробираться по переулку. В световом окне чердака, между настурциями и душистым горошком, показалась молодая женщина с непокрытой головой, в корсете, обеими руками она опиралась на край водосточного желоба на крыше.
  “ До свидания, ангел мой! до свидания, душечка! - сказал Юссонне, посылая ей воздушные поцелуи.
  Ударом ноги он заставил барьер распахнуться и исчез.
  Фредерик ждал его всю неделю. Он не рискнул заехать в резиденцию Юссонне, чтобы это не выглядело так, будто он спешит получить обед взамен того, за который заплатил. Но он искал клерка по всему Латинскому кварталу. Однажды вечером он наткнулся на него и привел в свою квартиру на набережной Наполеона.
  Они долго беседовали и раскрылись друг другу. Юссонне жаждал славы и достижений театра. Он участвовал в написании водевилей, которые не были приняты, “имел кучу планов”, мог сочинить куплет; он спел для Фредерика несколько куплетов, которые сам сочинил. Затем, заметив на одной из полок том Гюго и другой Ламартина, он разразился саркастической критикой романтической школы. Эти поэты не обладали ни здравым смыслом, ни корректностью, и, главное, не были французами! Он хвалился своим знанием языка и анализировал самые красивые фразы с той резкой строгостью, с тем академическим вкусом, который проявляют люди игривого склада, когда обсуждают серьезное искусство.
  Фредерик был уязвлен в своих пристрастиях и почувствовал желание прервать дискуссию. Почему бы сразу не рискнуть и не произнести слово, от которого зависело его счастье? Он спросил этого молодого литератора, нельзя ли через его агентство получить представление в доме Арну.
  Дело было объявлено довольно легким, и они назначили на следующий день.
  Юссонне не явился на встречу и в трех последующих случаях не появлялся. Однажды в субботу, около четырех часов, он появился. Но, воспользовавшись такси, в которое они сели, он остановился перед Французским театром, чтобы взять билет в кассу, сошел у портного, затем у портнихи и написал записки в будке привратника. Наконец они вышли на бульвар Монмартр. Фредерик прошел через магазин и поднялся по лестнице. Арну узнал его через стеклянную перегородку перед своим столом и, продолжая писать, протянул руку и положил ее Фредерику на плечо.
  Пять или шесть человек, встав, заполнили узкую комнату, освещенную единственным окном, выходившим во двор, диван из коричневой дамастовой шерсти занимал внутреннюю часть ниши между двумя дверными занавесками из такого же материала. На каминной полке, покрытой старыми бумагами, стояла бронзовая Венера. Ее поддерживали два канделябра, украшенные розовыми восковыми свечами, по одной с каждой стороны. Справа, рядом с картонным комодом, мужчина, сидя в кресле, читал газету в шляпе. Стены были скрыты от посторонних глаз множеством гравюр и картин, драгоценных гравюр или эскизов современных мастеров, украшенных посвящениями, свидетельствующими о самой искренней привязанности к Жаку Арну.
  “ У вас все это время были хорошие отношения? - спросил он, поворачиваясь к Фредерику.
  И, не дожидаясь ответа, он тихо спросил Юссонне:
  “ Как зовут твоего друга? Затем, повысив голос:
  - Возьми сигару из коробки на картонной подставке.
  Офис L'Art Industriel, расположенный в центре Парижа, был удобным курортным местом, нейтральной территорией, где соперники фамильярно подталкивали друг друга локтями. В этот день там можно было увидеть Антенора Брейва, писавшего портреты королей; Жюля Буррье, который своими эскизами начинал популяризировать войны в Алжире; карикатуриста Сомбари, скульптора Вурда и других. И ни один из них не соответствовал предвзятым идеям студента. Их манеры были простыми, разговоры - свободными и непринужденными. Мистик Ловариас рассказал непристойную историю, а изобретатель восточного пейзажа, знаменитый Дитмер, надел вязаную рубашку под жилет и поехал домой в омнибусе.
  Первой темой, вышедшей на ковер, был случай с девушкой по имени Аполлония, бывшей моделью, которую Буррье утверждал, что видел на бульваре в экипаже. Юссонне объяснил эту метаморфозу чередой людей, которые любили ее.
  - Как хорошо этот хитрый пес знает парижских девушек! - воскликнул Арну.
  “После вас, если кто-нибудь из них останется, сир”, - ответил богемец, отдавая военный салют, подражая гренадеру, протягивающему свою фляжку Наполеону.
  Затем они поговорили о некоторых картинах, на которых Аполлония позировала для женских фигур. Они критиковали своих отсутствующих собратьев, выражая удивление суммами, уплаченными за их труды; и все они жаловались на то, что сами не получили достаточного вознаграждения, когда разговор был прерван появлением человека среднего роста, пальто которого было застегнуто на одну пуговицу, а глаза блестели с довольно диким выражением.
  “Что вы за лавочники!” - сказал он. “Боже, благослови мою душу! что это значит? Старые мастера не забивали себе голову миллионами — Корреджо, Мурильо ...
  - Добавь Пеллерина, - сказал Сомбари.
  Но, не обратив ни малейшего внимания на эпиграмму, он продолжал говорить с такой горячностью, что Арну вынужден был дважды повторить ему:
  “Моя жена ждет тебя в четверг. Не забудь!”
  Это замечание заставило Фредерика задуматься о мадам Арну. Без сомнения, до нее можно было добраться через маленькую комнату рядом с диваном. Арну как раз открыл портьеру, ведущую внутрь, чтобы взять носовой платок, и Фредерик увидел умывальник в дальнем конце комнаты.
  Но в этот момент из угла камина донеслось какое-то бормотание; оно было вызвано человеком, который сидел в кресле и читал газету. Это был мужчина ростом пять футов девять дюймов, с довольно густыми ресницами, копной седых волос и внушительной внешностью; звали его Регембар.
  - В чем дело, гражданин? - спросил Арну.
  “Еще одно очередное проявление негодования со стороны правительства!”
  То, что он имел в виду, было увольнением школьного учителя.
  Пеллерен снова провел параллель между Микеланджело и Шекспиром. Дитмер уже собирался уходить, когда Арну оттащил его назад, чтобы вложить ему в руку две банкноты. Вслед за этим Юссонне сказал, считая это подходящим моментом:
  — Не могли бы вы дать мне аванс, мой дорогой хозяин?..
  Но Арну уже вернулся на свое место и делал строгий выговор старику невзрачного вида, носившему синие очки.
  “Ha! ты славный малый, отец Исаак! Вот три работы, оплаканные, уничтоженные! Все смеются надо мной! Люди теперь знают, кто они такие! Что ты хочешь, чтобы я с ними сделал? Мне придется отправить их в Калифорнию - или к дьяволу! Придержи язык!”
  Специальность этого почтенного старика заключалась в том, что он ставил подписи великих мастеров внизу своих картин. Арну отказался платить ему и жестоко уволил. Затем, совершенно изменив манеру поведения, он поклонился джентльмену с наигранно серьезным видом, который носил бакенбарды и демонстрировал белый галстук на шее и крест Почетного легиона на груди.
  Облокотившись на оконную раму, он долго говорил с ним сладким тоном. Наконец он выпалил:
  “ А! ну, меня брокеры не беспокоят, граф.
  Дворянин уступил, и Арну заплатил ему двадцать пять луидоров. Как только он вышел:
  “Что за чума эти большие лорды!”
  - Куча негодяев! - пробормотал Режембар.
  Позже, по мере роста, Арну стал гораздо более занятым. Он классифицировал статьи, вскрывал письма, выстраивал счета в ряд; услышав стук молотка на складе, он вышел проследить за упаковкой; затем вернулся к своей обычной работе; и, водя стальной ручкой по бумаге, отпускал острые остроты. Он получил приглашение поужинать со своим адвокатом в тот вечер и на следующий день отправлялся в Бельгию.
  Остальные болтали о насущных темах дня — портрете Керубини, гемицикле изящных искусств и следующей выставке. Пеллерен ругал Институт. Скандальные истории и серьезные дискуссии перепутались воедино. В комнате с низким потолком было так тесно, что едва можно было пошевелиться, а свет розовых восковых свечей тонул в дыму их сигар, как солнечные лучи в тумане.
  Дверь рядом с диваном распахнулась, и в комнату резкими движениями вошла высокая худощавая женщина, отчего все безделушки на ее часах зазвенели под черным платьем из тафты.
  Это была та самая женщина, которую Фредерик мельком видел прошлым летом в Пале-Рояле. Некоторые из присутствующих, обращаясь к ней по имени, пожали ей руку. Юссонне наконец удалось вытянуть из своего нанимателя сумму в пятьдесят франков. Часы пробили семь.
  Все встали, собираясь уходить.
  Арну велел Пеллерену остаться и проводил мадемуазель Ватназ в гардеробную.
  Фредерик не мог расслышать, о чем они говорили; они говорили шепотом. Однако голос женщины был повышен:
  - Я ждал с тех пор, как эта работа была закончена, шесть месяцев назад.
  Наступило долгое молчание, затем снова появилась мадемуазель Ватназ. Арну снова ей что-то пообещал.
  “ О! о! позже посмотрим!
  “ Прощай! счастливый человек, - сказала она, уходя.
  Арну быстро вернулся в раздевалку, намазал усы какой-то косметикой, подтянул подтяжки, расправил ремешки; и, пока он мыл руки:
  “ Я бы потребовал две таблички над дверью по двести пятьдесят штук за штуку, в стиле Буше. Это понятно?
  “Да будет так”, - сказал художник, покраснев.
  “ Хорошо! и не забудь мою жену!
  Фредерик проводил Пеллерена до верхней части предместья Пуассоньер и попросил у него разрешения иногда навещать его, что было любезно оказано.
  Пеллерен прочитал все работы по эстетике, чтобы разобраться в истинной теории Прекрасного, убежденный, что, открыв ее, он создаст шедевры. Он окружил себя всеми мыслимыми вспомогательными средствами — рисунками, гипсовыми слепками, моделями, гравюрами; и он продолжал искать, терзая свое сердце. Он винил погоду, свои нервы, свою студию, выходил на улицу, чтобы найти там вдохновение, трепетал от восторга при мысли, что поймал его, затем бросал работу, которой был занят, и мечтал о другой, которая должна быть прекраснее. Таким образом, измученный жаждой славы, тратящий дни на дискуссии, верящий в тысячу глупостей — в системы, в критику, в важность регламентации или реформы в области искусства, — он в свои пятьдесят лет еще не создал ничего, кроме простых набросков. Его непомерная гордость не позволяла ему испытывать какое-либо уныние, но он всегда был раздражен и находился в том состоянии экзальтации, в то же время наигранной и естественной, которое характерно для комиков.
  При входе в его мастерскую внимание привлекали две большие картины, на которых первые тона краски ложились то тут, то там, оставляя на белом холсте коричневые, красные и синие пятна. Над головой тянулась сеть меловых линий, похожих на стежки ниток, повторенные двадцать раз; невозможно было понять, что это означало. Пеллерен объяснил суть этих двух композиций, указав большим пальцем на те части, которых не хватало. Первая должна была представлять “Безумие Навуходоносора”, а вторая - “Сожжение Рима Нероном”. Фридрих восхищался ими.
  Он восхищался академиями женщин с растрепанными волосами, пейзажами, в которых изобиловали искривленные бурей стволы деревьев, и прежде всего причудами пера, имитациями по памяти Калло, Рембрандта или Гойи, моделей которых он не знал. Пеллерен больше не придавал значения этим произведениям своей юности. Теперь он был сторонником высокого стиля; он красноречиво догматизировал Фидия и Винкельмана. Предметы вокруг него усиливали силу его речи; можно было увидеть мертвую голову на приделе, ятаганы, монашескую рясу. Фредерик надел его.
  Придя рано, он застал художника врасплох на своей убогой складной кровати, которая была скрыта от посторонних глаз полосой гобелена, поскольку Пеллерен поздно ложился спать, будучи усердным посетителем театров. За ним ухаживала старая женщина в лохмотьях. Он обедал в поварне и жил без любовницы. Его знания, приобретенные самым нерегулярным образом, делали его парадоксы забавными. Его ненависть ко всему вульгарному и “буржуазному” выливалась в сарказмы, отмеченные превосходным лиризмом, и он испытывал такое религиозное благоговение перед мастерами, что это поднимало его почти до их уровня.
  Но почему он никогда не говорил о мадам Арну? Что касается ее сына, то он то называл Пеллерена порядочным человеком, то шарлатаном. Фредерик ждал каких-то разоблачений с его стороны.
  Однажды, перебирая одну из папок в мастерской, он подумал, что может проследить в портрете женщины из Богемы некоторое сходство с мадемуазель Ватназ; и поскольку он заинтересовался этой дамой, он пожелал узнать, каково ее точное социальное положение.
  Насколько мог установить Пеллерен, первоначально она была школьной учительницей в провинции. Теперь она давала уроки в Париже и пыталась писать для небольших журналов.
  По словам Фредерика, судя по ее манерам с Арну, можно было предположить, что она была его любовницей.
  “ Тьфу ты! у него есть другие!
  Затем, отворачивая лицо, которое покраснело от стыда, когда он осознал низость своего предположения, молодой человек добавил с самодовольным видом:
  - Очень вероятно, что его жена отплатит ему за это?
  - Вовсе нет; она добродетельна.
  Фредерик снова испытал чувство раскаяния, и результатом стало то, что его посещение редакции the art journal стало более заметным, чем раньше.
  Большие буквы, из которых состояло имя Арну на мраморной плите над лавкой, показались ему совершенно необычными и исполненными значения, как некие священные письмена. Широкая пешеходная дорожка, спускавшаяся вниз, облегчала его приближение; дверь повернулась почти сама по себе, а ручка, гладкая на ощупь, вызвала у него ощущение дружеских и, так сказать, умных пальцев, сжимающих его руку. Подсознательно он стал таким же пунктуальным, как Регембар.
  Каждый день Режембар садился в угол у камина, в свое кресло, доставал "Националь" и хранил его при себе, выражая свои мысли восклицаниями или пожатиями плеч. Время от времени он вытирал лоб носовым платком, скатанным в комочек, который обычно засовывал между двумя пуговицами своего зеленого сюртука. На нем были брюки со складками, брюки-блюхеры и длинный галстук, а шляпа с загнутыми вверх полями позволяла легко узнать его на расстоянии в толпе.
  В восемь часов утра он спустился с высоты Монмартра, чтобы выпить белого вина на улице Нотр-Дам де Виктуар. Поздний завтрак, последовавший за несколькими партиями в бильярд, привел его к трем часам. Затем он направился к Панорамному пассажу, где выпил бокал абсента. После посиделок в магазине Арну он зашел на курительный диван "Бордле", где проглотил немного горького; затем, вместо того чтобы вернуться домой к жене, он предпочел поужинать в одиночестве в маленьком кафе на улице Гайон, где попросил подать ему “домашние блюда, натуральные продукты”. Наконец он направился в другую бильярдную и оставался там до полуночи, точнее, до часу ночи, до последнего момента, когда, когда газ был погашен и ставни на окнах закрыты, измученный хозяин заведения упросил его уйти.
  И не любовь к выпивке привлекла гражданина Режембара в эти места, а закоренелая привычка говорить о политике на подобных курортах. С возрастом он утратил свою живость и теперь проявлял лишь молчаливую угрюмость. Судя по серьезности его лица, можно было бы сказать, что он перебирал в уме дела всего мира. Однако из этого ничего не вышло; и никто, даже среди его собственных друзей, не знал, что у него есть какое-либо занятие, хотя он выдавал себя за профессионала своего дела.
  Арну, по-видимому, очень уважал его. Однажды он сказал Фредерику:
  “ Уверяю вас, он многое знает. Он способный человек.
  В другой раз Регембарт разложил на своем столе бумаги, касающиеся каолиновых рудников в Бретани. Арну сослался на свой собственный опыт по этому вопросу.
  Фредерик вел себя более церемонно по отношению к Режембару, заходя так далеко, что время от времени приглашал его выпить стаканчик абсента; и, хотя он считал его глупым человеком, он часто оставался в его обществе на целый час исключительно потому, что тот был другом Жака Арну.
  Выдвинув на первый план нескольких современных мастеров на ранних этапах их карьеры, торговец картинами, человек прогрессивных идей, пытался, придерживаясь своих художественных взглядов, увеличить свою денежную прибыль. Его целью было раскрепостить изящные искусства, получить возвышенное по дешевке. Во всех отраслях, связанных с парижской роскошью, он оказывал влияние, которое оказалось удачным в отношении мелочей, но фатальным в отношении великих вещей. Своей манией потворствовать общественному мнению он заставлял умных художников отклоняться от их истинного пути, развращал сильных, истощал слабых и выделял людей посредственного таланта; он подставлял их с помощью своих связей и своего журнала. Тирос, занимающийся живописью, мечтал увидеть свои работы в витрине своего магазина, а обойщики приносили образцы мебели в его дом. Фредерик считал его одновременно и миллионером, и дилетантом, и человеком действия. Однако он обнаружил многое, что повергло его в изумление, поскольку милорд Арну был довольно хитер в своих коммерческих операциях.
  Он получал из самого сердца Германии или Италии картину, купленную в Париже за полторы тысячи франков, и, предъявив счет, по которому цена повышалась до четырех тысяч, продавал ее снова из любезности за три тысячи пятьсот. Один из его обычных трюков с художниками состоял в том, чтобы требовать в качестве платы за выпивку уменьшения суммы, потраченной на покупку их картин, под предлогом того, что он сделает с них гравюру. Он всегда, продавая такие картины, получал прибыль за счет уменьшения объема; но гравюра так и не появилась. Тем, кто жаловался, что он воспользовался ими, он отвечал хлопком по животу. Щедрый в других отношениях, он тратил деньги на сигары для своих знакомых, ”тебя“ и "ты бы", неизвестных людей, проявлял энтузиазм по поводу работы или человека; и после этого, придерживаясь своего мнения и, невзирая на последствия, не жалел средств на поездки, переписку и рекламу. Он считал себя очень честным человеком и, поддавшись непреодолимому порыву разоблачиться, простодушно рассказал своим друзьям о некоторых неделикатных поступках, в которых был виновен. Однажды, чтобы позлить представителя своей профессии, который открыл другой художественный журнал большим банкетом, он попросил Фредерика написать на его глазах, незадолго до назначенного для приема часа, письма гостям с напоминанием о приглашениях.
  - Это не затрагивает ничьей чести, вы понимаете?
  И молодой человек не посмел отказаться от услуги.
  На следующий день, войдя вместе с Юссонне в кабинет месье Арну, Фредерик увидел сквозь дверь (ту, что выходила на лестницу), как из-под нее исчезает подол женского платья.
  “ Тысяча извинений! ” воскликнул Юссонне. — Если бы я знал, что здесь есть женщины...
  “ О! что касается этой, то она моя собственная, ” ответил Арну. - Она просто зашла навестить меня, когда проходила мимо.
  - Ты так не говоришь! - возмутился Фредерик.
  - Ну да, она снова возвращается домой.
  Очарование окружающих его вещей внезапно исчезло. То, что, как ему казалось, смутно рассеивалось по этому месту, теперь исчезло — или, скорее, его там никогда и не было. Он испытал бесконечное изумление и, так сказать, болезненное ощущение того, что его предали.
  Арну, роясь в своем ящике, начал улыбаться. Смеялся ли он над ним? Клерк положил на стол пачку влажных бумаг.
  “Ha! плакаты! ” воскликнул торговец картинами. - Я не готов ужинать сегодня вечером.
  Режембар взялся за шляпу.
  - Что, ты уходишь от меня?
  - В семь часов, - сказал Режембар.
  Фредерик последовал за ним.
  На углу улицы Монмартр он обернулся. Он взглянул на окна первого этажа и внутренне рассмеялся от жалости к себе, вспомнив, с какой любовью он так часто созерцал их. Тогда где же она жила? Как ему теперь встретиться с ней? И снова вокруг объекта его вожделения открылось одиночество, более необъятное, чем когда-либо!
  - Вы придете забрать его? - спросил Режембар.
  - Чтобы забрать что?
  “Абсент”.
  И, уступив его настойчивости, Фредерик позволил отвести себя к дивану для курящих в Борделе. Пока его спутник, опершись на локоть, разглядывал графин, он переводил взгляд вправо и влево. Но он мельком увидел профиль Пеллерена на дорожке снаружи; художник быстро постучал по оконному стеклу, и едва он сел, как Регембар спросил его, почему его больше не видят в офисе L'Art Industriel.
  “Пусть я погибну прежде, чем когда-либо вернусь туда снова. Этот парень - скотина, простой торговец, негодяй, откровенный мошенник!”
  Эти оскорбительные слова гармонировали с нынешним сердитым настроением Фредерика. Тем не менее он был ранен, так как ему показалось, что они более или менее попали в мадам Арну.
  - Но что он тебе сделал? - спросил Режембар.
  Пеллерен топнул ногой по земле, и единственным его ответом было энергичное пыхтение.
  Он посвятил себя художественной работе такого рода, с которой не хотел связывать свое имя, такой как портреты для двух цветных карандашей или пастиччо великих мастеров для любителей с ограниченными знаниями; и, поскольку он чувствовал себя униженным этими низшими произведениями, он, как правило, предпочитал держать язык за зубами по этому поводу. Но “Грязное поведение Арну” слишком сильно вывело его из себя. Он должен был успокоиться.
  В соответствии с заказом, который был сделан в присутствии Фредерика, он привез Арну две картины. После этого торговец позволил себе раскритиковать их. Он придирался к композиции, колориту и рисунку - прежде всего к рисунку; короче говоря, он не взял бы их ни за какие деньги. Но, доведенный до крайности просроченным счетом, Пеллерен был вынужден отдать их еврею Исааку, а через две недели Арну сам продал их испанцу за две тысячи франков.
  “ Ни су меньше! Какое негодяйство! и, поверьте, он совершил много других столь же плохих поступков. В одно прекрасное утро мы увидим его на скамье подсудимых!”
  - Как вы преувеличиваете! - сказал Фредерик робким голосом.
  “Ну-ну, это хорошо; я преувеличиваю!” - воскликнул художник, сильно ударив кулаком по столу.
  Это насилие привело к полному восстановлению самообладания молодого человека. Без сомнения, он мог бы поступить более благоразумно; и все же, если бы Арну нашел эти две фотографии...
  “ Плохие! скажи это прямо! Ты судишь о них? Это твоя профессия? Так вот, ты знаешь, мой юноша, я не допускаю подобных вещей со стороны простых любителей.
  “ А! ну, это не мое дело, - сказал Фредерик.
  - Тогда какой вам интерес защищать его? - холодно возразил Пеллерен.
  Молодой человек запнулся:
  — Но ... поскольку я его друг ...
  “ Иди и обними его за меня. Добрый вечер!
  И художник бросился прочь в ярости и, конечно, не заплатил за выпивку.
  Фредерик, защищая Арну, убедил самого себя. В пылу своего красноречия он преисполнился нежности к этому умному и доброму человеку, которого оклеветали его друзья и которому теперь приходилось работать в полном одиночестве, брошенному ими. Он не мог устоять перед странным порывом немедленно пойти и увидеть его снова. Десять минут спустя он толкнул дверь картинного склада.
  Арну с помощью своих клерков готовил несколько огромных плакатов для выставки картин.
  “ Привет! что снова привело тебя сюда?
  Этот вопрос, каким бы простым он ни был, смутил Фредерика, и, не зная ответа, он спросил, не нашли ли они случайно его записную книжку — маленькую записную книжку в синей кожаной обложке.
  - Тот, в который вы вкладываете свои письма женщинам? - спросил Арну.
  Фредерик, покраснев, как юная девушка, запротестовал против такого предположения.
  -Значит,ваши стихи? - переспросил торговец картинами.
  Он рассматривал выставленные образцы живописи, определяя их форму, колорит и рамки; и Фредерика все больше и больше раздражал его вид абстракции, и особенно вид его рук — больших рук, довольно мягких, с плоскими ногтями. Наконец г-н Арну встал и, сказав: “С этим покончено!” - фамильярно потрепал молодого человека по подбородку. Фредерик был оскорблен такой вольностью и отступил на шаг или два; затем он бросился к двери лавки и вышел через нее, как ему казалось, в последний раз в своей жизни. Сама мадам Арну была унижена вульгарностью своего мужа.
  На той же неделе он получил письмо от Делорье, в котором сообщалось, что клерк будет в Париже в следующий четверг. Затем он яростно отвергал эту привязанность как проявление более твердого и возвышенного характера. Мужчина такого сорта стоил всех женщин в мире. Он больше не будет нуждаться ни в Режембаре, ни в Пеллерене, ни в Юссонне, ни в ком другом! Чтобы обеспечить своему другу как можно более комфортное жилье, он купил железную кровать и второе кресло, а также снял часть своего собственного покрывала, чтобы должным образом украсить это. В четверг утром он одевался, чтобы идти встречать Делорье, когда в дверь позвонили.
  Вошел Арну.
  Всего одно слово. Вчера я привезла из Женевы прекрасную форель. Мы ждем вас завтра, ровно в семь часов. Адрес - улица Шуазель, 24 бис. Не забудьте!”
  Фредерику пришлось сесть; колени у него подгибались. Он повторял про себя: “Наконец-то! наконец-то!” Затем он написал своему портному, шляпнику и сапожнику; и он отправил эти три записки тремя разными посыльными.
  В замке повернулся ключ, и появился привратник с чемоданом на плече.
  Фредерика, увидев Делорье, задрожала, как прелюбодейка под взглядом своего мужа.
  “ Что с вами случилось? ” спросил Делорье. - Вы, конечно, получили мое письмо?
  У Фредерика не осталось сил лгать. Он раскрыл объятия и бросился на грудь своему другу.
  Затем клерк рассказал свою историю. Его отец думал не давать отчета о расходах на опекунство, полагая, что срок, ограниченный для составления таких отчетов, составляет десять лет; но, хорошо разбираясь в юридических процедурах, Делорье сумел заполучить в свои руки долю, доставшуюся ему от матери, — семь тысяч франков чистыми, — которая была у него с собой в старой записной книжке.
  “ Это резервный фонд на случай несчастья. Я должен обдумать наилучший способ его вложения и найти себе жилье завтра утром. Сегодня я совершенно свободен и всецело к вашим услугам, мой старый друг”.
  “ О! не суетись, - сказал Фредерик. — Если у тебя было какое—нибудь важное дело этим вечером...
  “ Ну же! Я был бы эгоистичным негодяем ...
  Этот эпитет, брошенный наугад, задел Фредерика за живое, словно укоризненный намек.
  Привратник поставил на стол поближе к огню отбивные, холодное мясо, большого омара, сладости на десерт и две бутылки бордо.
  Делорье был тронут этими прекрасными приготовлениями к его приезду.
  - Честное слово, вы обращаетесь со мной как с королем!
  Они говорили о своем прошлом и о будущем; время от времени они пожимали друг другу руки через стол, с нежностью глядя друг на друга.
  Но пришел посыльный с новой шляпой. Делорье громким голосом заметил, что этот головной убор очень эффектен. Затем пришел сам портной, чтобы подогнать пальто, к которому он прикоснулся гладилкой.
  “Можно подумать, вы собираетесь пожениться”, - сказал Делорье.
  Час спустя на месте происшествия появился третий человек и достал из большой черной сумки пару блестящих лакированных ботинок. Пока Фредерик примерял их, сапожник лукаво обратил внимание на обувь молодого человека из провинции.
  -Месье что-нибудь нужно? - спросил я.
  “Спасибо”, - ответил клерк, вытаскивая из-за спинки стула свои старые ботинки с завязками.
  Этот унизительный инцидент разозлил Фредерика. Наконец он воскликнул, как будто его внезапно осенила идея:
  “Ha! черт возьми! Я совсем забыл.
  - В чем дело, скажите на милость?
  - Сегодня вечером я должен поужинать в сити.
  “ У Дамбрезов? Почему ты ничего не говорил мне о них в своих письмах?
  - Это не у Дамбрезов, а у Арну.
  “Вам следовало предупредить меня заранее”, - сказал Делорье. “Я бы пришел на день позже”.
  “ Это невозможно, - резко возразил Фредерик. - Я получил приглашение только сегодня утром, совсем недавно.
  И чтобы искупить свою ошибку и отвлечь внимание своего друга от случившегося, он принялся развязывать запутавшиеся шнуры вокруг сундука и укладывать все свои вещи в ящики комода, выразил готовность предоставить ему собственную кровать и предложил самому переночевать на кровати в гардеробной. Затем, как только пробило четыре часа, он начал готовиться к своему туалету.
  - У тебя полно времени, - сказал другой.
  Наконец он оделся и отправился восвояси.
  “Так всегда бывает с богатыми”, - подумал Делорье.
  И он отправился обедать на улицу Сен-Жак, в маленький ресторанчик, который держал его знакомый.
  Фредерик несколько раз останавливался, поднимаясь по лестнице, так сильно билось его сердце. Одна из его слишком тесных перчаток лопнула, и, пока он застегивал порванную часть под манжетом рубашки, Арну, поднимавшийся по лестнице позади него, взял его за руку и повел внутрь.
  В прихожей, оформленной на китайский манер, с потолка свисал расписной фонарь, а по углам росли бамбуковые ветки. Проходя в гостиную, Фредерик споткнулся о тигровую шкуру. Зал еще не был освещен, но в дальнем углу будуара горели две лампы.
  Пришла мадемуазель Марта сообщить, что ее мама одевается. Арну поднес ее к губам, чтобы поцеловать; затем, поскольку он хотел сам сходить в погреб за бутылками вина, он оставил Фредерика с маленькой девочкой.
  Со времени поездки на пароходе она заметно пополнела. Ее темные волосы ниспадали длинными локонами на обнаженные руки. Ее платье, более пышное, чем нижняя юбка танцовщицы, позволяло видеть ее розовые икры, а ее прелестная детская фигурка благоухала свежестью букета цветов. Она принимала комплименты молодого джентльмена с кокетливым видом, устремив на него свои большие мечтательные глаза, затем, скользнув по ковру среди мебели, исчезла, как кошка.
  После этого он больше не чувствовал себя неловко. Шары ламп, покрытые бумажным кружевом, излучали белый свет, смягчавший цвет стен, обтянутых сиреневым атласом. Сквозь решетку, как сквозь щели в большом вентиляторе, виднелся уголь в камине, а рядом с часами стоял маленький сундучок с серебряными застежками. Тут и там валялись вещи, придававшие помещению домашний вид, — кукла посреди дивана, фичу на спинке стула, а на рабочем столе вязаный шерстяной жилет, с которого остриями вниз свисали две иголки из слоновой кости. Это было в целом мирное место, наводившее на мысль о приличиях и невинной семейной жизни.
  Арну вернулся, и в дверях появилась мадам Арну. Поскольку она была погружена в тень, молодой человек сначала мог различить только ее голову. На ней было черное бархатное платье, а на волосы она нацепила длинную алжирскую шапочку с красной шелковой сеткой, которая, обвившись вокруг гребня, ниспадала на левое плечо.
  Арну представил Фредерика.
  “ О! Я прекрасно помню месье, - ответила она.
  Затем прибыли гости, почти все одновременно: Дитмер, Ловариас, Буррье, композитор Розенвальд, поэт Теофиль Лоррис, два искусствоведа, коллеги Юссонне, бумажного фабриканта, а в самом конце — прославленный Пьер Поль Мейнзиус, последний представитель великой школы живописи, который беззаботно нес со своей славой свои сорок пять лет и большое брюшко.
  Когда они проходили в столовую, мадам Арну взяла его под руку. Для Пеллерена освободили стул. Арну, хотя и пользовался им, любил его. Кроме того, он так боялся своего ужасного языка, что, чтобы смягчить его, поместил его портрет в "Л'Арт Индастриэл", сопроводив его преувеличенными восхвалениями; и Пеллерен, более чувствительный к отличиям, чем к деньгам, появился около восьми часов, совершенно запыхавшись. Фредерику казалось, что они уже давно помирились.
  Ему нравилась компания, блюда, все. Столовая, напоминавшая средневековую гостиную, была обита тисненой кожей. Голландская этажерка стояла перед стойкой для чубуков, а вокруг стола разноцветные богемские бокалы создавали среди цветов и фруктов впечатление иллюминации в саду.
  Ему пришлось сделать выбор между десятью сортами горчицы. Он ел даспаччо, карри, имбирь, корсиканских дроздов и разновидность римских макарон, называемых лазаньей; он пил необыкновенные вина, липфраэли и токайское. Арну действительно гордился тем, что развлекал людей в хорошем стиле. Заботясь о приобретении съестных припасов, он ухаживал за возницами почтовых карет и был в сговоре с поварами знатных домов, которые делились с ним секретами приготовления редких соусов.
  Но Фредерика этот разговор особенно позабавил. Его пристрастие к путешествиям было пощекотано Дитмером, который рассказывал о Востоке; он удовлетворил свое любопытство к театральным делам, слушая болтовню Розенвальда об опере; и ужасное существование Богемы приобрело для него забавный вид, если смотреть на него сквозь веселость Юссонне, который в живописной манере рассказывал, как он провел целую зиму без всякой еды, кроме голландского сыра. Затем дискуссия между Ловариасом и Буррье о флорентийской школе дала ему новые идеи относительно шедевров, расширила его кругозор, и он с трудом сдержал свой энтузиазм, когда Пеллерен воскликнул:
  “Не приставайте ко мне со своей отвратительной реальностью! Что это значит — реальность? Одни видят вещи черными, другие — синими - толпа видит их в грубой форме. Нет ничего менее естественного, чем Микеланджело; нет ничего более могущественного! Тревога по поводу внешней правды - признак современной низости; и искусство станет, если так пойдет и дальше, чем-то вроде жалкой шутки, настолько же ниже религии, насколько оно ниже поэзии, и настолько же ниже политики, насколько оно ниже бизнеса. Вы никогда не достигнете его конца — да, его конца! — который заключается в том, чтобы вызывать в нас безличный восторг мелкими делами, несмотря на все ваше законченное исполнение. Посмотрите, например, на картины Бассолье: они красивые, кокетливые, изящные и ни в коем случае не скучные. Вы можете положить их в карман, взять с собой в путешествие. Нотариусы покупают их за двадцать тысяч франков, в то время как картины идеального типа продаются за три су. Но без идеальности нет величия; без величия нет красоты. Олимп - это гора. Самым чванливым памятником всегда будут Пирамиды. Изобилие лучше вкуса; пустыня лучше мостовой, а дикарь лучше парикмахера!”
  Фредерик, услышав эти слова, взглянул на г-жу Арну. Они проникали в его душу, как металл, попадающий в печь, усиливали его страсть и служили материалом для любви.
  Его стул был на три места ниже ее, с той же стороны. Время от времени она слегка наклонялась вперед, отворачивая голову, чтобы сказать несколько слов своей маленькой дочери; и когда она улыбалась в этих случаях, на ее щеках появлялась ямочка, придавая лицу выражение более утонченного добродушия.
  Как только джентльменам пришло время выпить вина, она исчезла. Беседа стала более свободной и непринужденной, мсье Арну сиял в ней, и Фредерик был поражен цинизмом мужчин. Однако их увлеченность женщиной установила между ними и им, так сказать, равенство, которое подняло его в собственных глазах.
  Когда они вернулись в гостиную, он взял, чтобы сохранить самообладание, один из альбомов, лежавших на столе. Великие художники того времени иллюстрировали их рисунками, вписывали в них отрывки стихов или прозы или просто ставили подписи. Среди известных имен он нашел много таких, о которых никогда раньше не слышал, и оригинальные мысли появлялись только под потоком бессмыслицы. Все эти излияния содержали более или менее прямое выражение уважения к мадам Арну. Фредерик побоялся бы написать и строчку рядом с ними.
  Она прошла в свой будуар, чтобы взглянуть на маленький сундучок с серебряными застежками, который он заметил на каминной полке. Это был подарок ее мужа, произведение искусства эпохи Возрождения. Друзья Арну сделали ему комплимент, и его жена поблагодарила его. Это пробудило в нем нежные чувства, и на глазах у всех гостей он поцеловал ее.
  После этого все они, разбившись на группы, принялись болтать. Достойный Мейнзиус сидел с мадам Арну в мягком кресле у камина. Она наклонилась к его уху; их головы почти соприкасались, и Фредерик был бы рад стать глухим, немощным и уродливым, если бы вместо этого у него было знаменитое имя и седые волосы — короче говоря, если бы ему только посчастливилось обладать чем-то, что позволило бы ему установить с ней такую близкую связь. Он снова начал терзать свое сердце, приходя в ярость от мысли, что он такой молодой человек.
  Но она подошла к углу гостиной, в которой он сидел, спросила его, знаком ли он с кем-нибудь из гостей, увлекается ли живописью, давно ли учится в Париже. Каждое слово, слетавшее с ее губ, казалось Фредерику чем-то совершенно новым, исключительным дополнением ее личности. Он внимательно смотрел на бахрому ее головного убора, концы которого ласкали ее обнаженное плечо, и не мог отвести глаз; он погрузил свою душу в белизну этой женской плоти, и все же он не осмеливался поднять веки, чтобы взглянуть на нее повыше, лицом к лицу.
  Розенвальд прервал их, попросив мадам Арну спеть что-нибудь. Он сыграл прелюдию, она ждала, ее губы слегка приоткрылись, и звук, чистый, продолжительный, серебристый, поднялся в воздух.
  Фредерик не понял ни единого итальянского слова. Песня началась с серьезного такта, чем-то похожего на церковную музыку, затем в более оживленном темпе, с движением крещендо, она перешла в повторяющиеся всплески звука, затем внезапно стихла, и мелодия вернулась снова в нежной манере с широким и легким размахом.
  Она стояла у клавиатуры, опустив руки и с отсутствующим выражением лица. Иногда, чтобы прочесть ноты, она на мгновение приподнимала лоб и ее ресницы двигались взад-вперед. Ее контральто на низких нотах приобрело скорбную интонацию, которая производила леденящий эффект на слушателя, а затем ее прекрасная головка с густыми бровями склонилась к плечу; грудь набухла; глаза широко раскрылись; шея, из которой вырывались рулады, откинулась назад, словно под воздушными поцелуями. Она взяла три резких ноты, снова спустилась, взяла еще одну, более высокую, и, помолчав, закончила аккордом органа.
  Розенвальд не отходил от пианино. Он продолжал играть, чтобы развлечь себя. Время от времени кто-нибудь из гостей ускользал. В одиннадцать часов, когда уходили последние из них, Арну вышел вместе с Пеллерином под предлогом проводить его домой. Он был из тех людей, которые говорят, что они больны, если не “ложатся спать” после обеда. Мадам Арну направилась в приемную. Дитмер и Юссонне поклонились ей. Она протянула им руку. Она проделала то же самое с Фредериком, и он почувствовал, как что-то проникает в каждую частичку его кожи.
  Он оставил своих друзей. Он хотел побыть один. Его сердце было переполнено. Почему она предложила ему руку? Был ли это необдуманный поступок или поощрение? “Ну же! Я сошел с ума!” Кроме того, какое это имело значение, когда теперь он мог совершенно непринужденно навещать ее, жить в той самой атмосфере, которой она дышала?
  Улицы были пустынны. Время от времени мимо проезжала тяжелая повозка, сотрясая тротуары. Дома сменяли друг друга с серыми фасадами, с закрытыми окнами; и он с презрением подумал обо всех тех людях, которые жили за этими стенами, не видя ее, и ни один из которых не подозревал о ее существовании. Он не сознавал своего окружения, пространства, чего бы то ни было, и, ударяя каблуком о землю, стуча тростью по ставням магазинов, он продолжал идти наугад, в состоянии возбуждения, увлеченный своими эмоциями. Внезапно он почувствовал, что окружен кольцом влажного воздуха, и обнаружил, что находится на краю набережной.
  Газовые фонари горели двумя прямыми линиями, которые тянулись бесконечно, и длинные красные языки пламени мерцали в глубине воды. Волны были грифельного цвета, в то время как небо, имевшее более ясный оттенок, казалось, поддерживалось огромными массами тени, которые поднимались по обе стороны реки. Темнота усиливалась из-за зданий, очертаний которых глаз не мог различить. Дальше над крышами плавала светящаяся дымка. Все ночные звуки слились в единый монотонный гул.
  Он остановился посреди Нового моста и, сняв шляпу и обнажив грудь, жадно вдыхал воздух. И теперь он чувствовал, как из самых глубин его существа поднимается что-то неисчерпаемое, прилив нежности, который лишал его сил, подобно движению волн у него под глазами. Церковные часы медленно пробили час, словно чей-то голос звал его.
  Затем его охватило одно из тех трепетных ощущений души, при которых кажется, что человек переносится в высший мир. Он чувствовал себя как бы наделенным какой-то экстраординарной способностью, цель которой он не мог определить. Он всерьез спросил себя, кем бы он хотел стать - великим художником или великим поэтом; и он решил в пользу живописи, поскольку требования этой профессии привели бы его к знакомству с мадам Арну. Итак, он нашел свое призвание! Цель его существования теперь была совершенно ясна, и не могло быть никакой ошибки относительно будущего.
  Закрыв за собой дверь, он услышал, как кто-то храпит в темном чулане рядом с его квартирой. Это был его друг. Он больше не обращал на него внимания.
  В зеркале он увидел свое собственное лицо. Он подумал, что красив, и с минуту разглядывал себя.
  OceanofPDF.com
  Глава V.
   “Любовь не знает законов”.
  Содержание
  Еще до двенадцати часов следующего дня он купил коробку красок, кисти и мольберт. Пеллерен согласился давать ему уроки, и Фредерик привел его к себе домой, чтобы посмотреть, не недостает ли чего-нибудь из его принадлежностей для рисования.
  Делорье вернулся, и второе кресло занял молодой человек. Клерк сказал, указывая на него:
  “ Это он! Вот и он! Sénécal!” Фредерику не нравился этот молодой человек. Его лоб выделялся из-за того, как он носил волосы, подстриженные ровно, как щетка. В его серых глазах был какой-то жесткий, холодный взгляд, а его длинное черное пальто, весь его костюм отдавали педагогом и священнослужителем.
  Сначала они обсудили актуальные темы, среди прочих Stabat Россини. Сенекаль, отвечая на вопрос, заявил, что он никогда не ходил в театр.
  Пеллерен открыл коробку с красками.
  “Это все для вас?” - спросил клерк.
  -Ну конечноже!
  “ Ну, в самом деле! Что за идея! И он перегнулся через стол, за которым преподаватель математики перелистывал страницы тома Луи Блана. Он принес ее с собой и вполголоса читал отрывки из нее, пока Пеллерен и Фредерик вместе рассматривали палитру, нож и пузыри; затем разговор зашел об обеде у Арну.
  “ Торговец картинами, не так ли? ” спросил Сеньекаль. - Действительно, приятный джентльмен!
  “Почему именно сейчас?” - спросил Пеллерен. Сенекаль ответил:
  “Человек, который зарабатывает деньги на политической распущенности!”
  И он продолжил рассказывать об хорошо известной литографии, на которой вся королевская семья была изображена занятой назидательными занятиями: Луи Филипп держал в руках копию Кодекса; у королевы был католический молитвенник; принцессы вышивали; герцог де Немур опоясывался шпагой; господин де Жуанвиль показывал карту своим юным братьям; а в конце комнаты виднелась кровать с двумя разделениями. Эта картина, получившая название “Хорошая семья”, была источником восторга для обычных людей среднего класса, но печали для патриотов.
  Пеллерен раздраженным тоном, как будто он сам был автором этого произведения, заметил вместо ответа, что каждое мнение имеет определенную ценность. Сенекаль запротестовал: Искусство должно быть направлено исключительно на пропаганду морали в массах! Единственные темы, которые следовало воспроизводить, - это те, которые побуждали людей к добродетельным поступкам; все остальные были вредными.
  “Но это зависит от исполнения”, - воскликнул Пеллерен. “Я мог бы создавать шедевры”.
  — Тогда тем хуже для вас; вы не имеете права ...
  -Что? -спросиля
  “ Нет, месье, вы не имеете права возбуждать мой интерес к вещам, которые я не одобряю. Зачем нам трудоемкие мелочи, из которых невозможно извлечь никакой пользы, — эти Венеры, например, со всеми вашими пейзажами? Я не вижу здесь никакого наставления для людей! Лучше покажите нам их страдания! пробудите в нас энтузиазм по поводу их жертвоприношений! Ах, Боже мой! в сюжетах нет недостатка — ферма, мастерская— “
  Пеллерен, запинаясь, выразил свое возмущение по этому поводу и, вообразив, что нашел аргумент:
  - Мольер, ты принимаешь его?
  “Конечно!” - сказал Сенекаль. “Я восхищаюсь им как предшественником Французской революции”.
  “Ha! революция! Какое искусство! Никогда не было более жалкой эпохи!”
  -Нет ничего лучше, месье!
  Пеллерен скрестил руки на груди и посмотрел ему прямо в лицо:
  - У вас внешность знаменитого члена Национальной гвардии!“
  Его оппонент, привыкший к дискуссиям, ответил:
  “Я - нет, и я ненавижу это так же сильно, как и вы. Но с такими принципами мы развращаем толпу. Однако такого рода вещи выгодны правительству. Это было бы не так мощно, если бы не соучастие множества негодяев подобного рода”.
  Художник встал на защиту торговца картинами, поскольку мнение Сеньекаля приводило его в ярость. Он даже зашел так далеко, что утверждал, что Арну на самом деле был человеком с золотым сердцем, преданным своим друзьям, глубоко привязанным к своей жене.
  “Ого! если бы вы предложили ему хорошую сумму, он бы не отказался позволить ей поработать моделью”.
  Фредерик побледнел.
  - Значит, он нанес вам какой-то серьезный вред, месье?
  “ Я? нет! Я видел его однажды в кафе с другом. Вот и все.
  Сенекаль говорил правду. Но у него изо дня в день сводило зубы от объявлений в L'Art Industriel. Арну был для него представителем мира, который он считал губительным для демократии. Суровый республиканец, он подозревал, что в каждой форме элегантности есть что-то порочное, тем более что он ничего не хотел и был непреклонен в своей честности.
  Они столкнулись с некоторыми трудностями при возобновлении разговора. Художник вскоре вспомнил о своем назначении, наставник - о своих учениках, и, когда они ушли, после долгого молчания Делорье задал несколько вопросов об Арну.
  - Ты представишь меня туда позже, не так ли, старина?
  “Конечно”, - сказал Фредерик. Потом они подумали о том, чтобы устроиться самим. Делорье без особых проблем получил должность второго клерка в адвокатской конторе; он также записался на курсы юридического факультета и купил необходимые книги; и теперь началась жизнь, о которой они мечтали.
  Это было восхитительно, благодаря их молодости, которая придавала всему прекрасный вид. Поскольку Делорье ничего не сказал о какой-либо денежной договоренности, Фредерик не стал касаться этой темы. Он помогал оплачивать все расходы, содержал буфет в хорошем состоянии и следил за всеми домашними нуждами; но если оказывалось желательным дать оценку привратнику, клерк брал это на себя, продолжая играть роль защитника и старшего по званию, которую он взял на себя в их студенческие годы.
  Разлученные на весь день, они встретились снова вечером. Каждый занял свое место у камина и принялся за работу. Но вскоре она была прервана. Затем следовали бесконечные излияния, необъяснимые взрывы веселья и случайные споры по поводу слишком яркой лампы или потерянной книги, кратковременные вспышки гнева, которые сменялись искренним смехом.
  Ложась спать, они оставили открытой дверь маленькой комнаты, где спал Делорье, и продолжали болтать друг с другом на расстоянии.
  Утром они прогуливались по террасе без пиджаков. Взошло солнце; над рекой поднимался легкий пар. С цветочного рынка, расположенного совсем рядом, до их ушей донеслись крики, и дым из их трубок вился в чистом воздухе, освежая их глаза, все еще опухшие после сна. Пока они вдыхали его, их сердца наполнялись большими ожиданиями.
  В воскресенье, когда дождя не было, они вместе выходили на улицу и, взявшись за руки, прогуливались по улицам. Одна и та же мысль почти всегда приходила им в голову одновременно, иначе они продолжали бы болтать, не замечая ничего вокруг. Делорье жаждал богатства, как средства получения власти над людьми. Он стремился иметь влияние на огромное количество людей, наделать много шума, иметь под своим началом трех секретарей и раз в месяц устраивать большой политический обед.
  Фредерик обставил бы себе дворец на мавританский манер, чтобы провести свою жизнь, полулежа на кашемировых диванах под журчание струй воды в сопровождении негритянских пажей. И эти вещи, о которых он только мечтал, стали в конце концов настолько определенными, что заставили его почувствовать себя таким удрученным, как будто он потерял их.
  “Какой смысл говорить обо всех этих вещах, - сказал он, - когда у нас их никогда не будет?”
  - Кто знает? - возразил Делорье.
  Несмотря на свои демократические взгляды, он настоял на том, чтобы Фредерик был представлен в доме Дамбрезов.
  Другой в качестве возражения указал на неудачу своих предыдущих попыток.
  “Ба! возвращайся туда. Они пришлют тебе приглашение!”
  Ближе к концу марта они получили среди прочих счетов довольно нелепого описания счет от владельца ресторана, который снабжал их обедами. Фредерик, не имея всей суммы, занял у Делорье сто крон. Две недели спустя он повторил ту же просьбу, и клерк прочитал ему лекцию об экстравагантных привычках, которым он предался в обществе Арну.
  На самом деле, он не испытывал никаких ограничений в этом отношении. Вид на Венецию, вид на Неаполь и еще один на Константинополь, занимающий центр трех стен соответственно, конные сюжеты Альфреда де Дре тут и там, группа Прадье над каминной полкой, номера L'Art Industriel, лежащие на пианино, и работы на досках на полу по углам, загромождали квартиру, которую он занимал, до такой степени, что было трудно найти место, чтобы положить книгу или свободно пошевелить локтями. Фредерик утверждал, что все это ему нужно для его живописи.
  Он продолжал изучать искусство под руководством Пеллерина. Но когда он навещал художника, последнего часто не было дома, поскольку он привык присутствовать на всех похоронах и публичных мероприятиях, о которых сообщалось в газетах, и поэтому Фредерик проводил целые часы в одиночестве в студии. Тишина этой просторной комнаты, которую ничто не нарушало, кроме беготни мышей, света, падающего с потолка, или шипения плиты, заставила его погрузиться в некую интеллектуальную легкость. Затем его взгляд, оторвавшись от работы, которой он был занят, прошелся по панно на стене, по предметам искусства на этажерке, по торсам, на которых скопившаяся пыль превратилась, так сказать, в клочья бархата; и, подобно путнику, который заблудился посреди леса и которого каждая тропинка постоянно приводит на одно и то же место, он обнаружил, что за каждой мыслью в его уме кроется воспоминание о мадам Арну.
  Он выбирал дни для визитов к ней. Поднявшись на второй этаж, он останавливался на пороге, раздумывая, звонить или нет. Приближались шаги, открывалась дверь, и при объявлении “Мадам ушла” на него приходило чувство облегчения, как будто с его сердца снимали тяжесть. Однако он встретил ее. В первый раз с ней были еще три дамы; в следующий раз это было днем, и на сцену вышел учитель письма мадемуазель Марты. Кроме того, мужчины, которых принимала мадам Арну, были не слишком щепетильны в нанесении визитов. Из соображений благоразумия он счел за лучшее больше не навещать ее.
  Но он не упускал случая регулярно являться в офис L'Art Industriel каждую среду, чтобы получить приглашение на обеды по четвергам, и оставался там после всех остальных, даже дольше, чем Режембар, до последнего момента, притворяясь, что рассматривает гравюру или пробегает глазами газету. В конце концов Арну спрашивал его: “Вы будете свободны завтра вечером?” и, прежде чем фраза заканчивалась, он давал утвердительный ответ. Арну, казалось, проникся к нему симпатией. Он показал ему, как стать хорошим знатоком вин, как приготовить горячий пунш и как приготовить рагоут из вальдшнепа. Фредерик послушно последовал его совету, чувствуя привязанность ко всему, что было связано с мадам Арну — ее мебели, ее слугам, ее дому, ее улице.
  Во время этих обедов он почти не произносил ни слова; он продолжал пристально смотреть на нее. У нее была маленькая родинка на виске. Ее повязки на голове были темнее, чем остальные волосы, и всегда были немного влажными по краям; время от времени она поглаживала их всего двумя пальцами. Он знал форму каждого из ее ногтей. Ему доставляло удовольствие слушать шорох ее шелковой юбки, когда она проходила мимо дверей; он украдкой вдыхал аромат, исходивший от ее носового платка; ее расческа, ее перчатки, ее кольца были для него вещами, представляющими особый интерес, важными, как произведения искусства, почти наделенными жизнью, как отдельные личности; все это завладело его сердцем и усилило его страсть.
  Он был недостаточно самоуверен, чтобы скрыть это от Делорье. Возвращаясь домой от мадам Арну, он как бы ненароком будил свою подругу, чтобы иметь возможность поговорить о ней.
  Делорье, который спал в маленькой смежной комнате, рядом с тем местом, где у них был запас воды, часто сильно зевал. Фредерик присел на край кровати. Сначала он заговорил об обеде; затем упомянул тысячу мелких деталей, в которых усматривал признаки презрения или привязанности. Например, однажды она отказалась от его руки, чтобы взять руку Дитмера, и Фредерик дал волю своему унижению:
  “ Ах! как глупо!
  Или же она назвала его своим “дорогим другом”.
  - Тогда весело беги за ней!
  - Но я не смею этого сделать, - сказал Фредерик.
  “ Ну, тогда не думай больше о ней! Спокойной ночи!
  После этого Делорье повернулся на бок и заснул. Он чувствовал себя совершенно неспособным понять эту любовь, которая казалась ему последней слабостью юности; и поскольку его собственного общества было явно недостаточно, чтобы удовлетворить Фредерика, он задумал раз в неделю собирать вместе тех, кого они оба считали друзьями.
  Они пришли в субботу около девяти часов. Три алжирские занавески были тщательно задернуты. Горела лампа и четыре восковых светильника. Посреди стола табакерка с трубками красовалась между пивными бутылками, чайником, бутылью рома и несколькими изысканными бисквитами.
  Они обсуждали бессмертие души и проводили сравнения между разными профессорами.
  Однажды вечером Юссонне представил высокого молодого человека, одетого в сюртук, слишком короткий в запястьях, и с выражением смущения на лице. Это был тот самый молодой человек, которого они год назад отправились освобождать с гауптвахты.
  Поскольку он не смог вернуть коробку с кружевами, которую потерял в драке, его работодатель обвинил его в краже и пригрозил привлечь к ответственности. Теперь он был клерком в универсальной конторе. В то утро Юссонне встретил его на углу улицы и привел с собой, поскольку Дюссардье в знак благодарности выразил желание увидеть “того, другого”.
  Он протянул Фредерику все еще полный мундштук для сигар, который он свято хранил в надежде, что сможет вернуть его. Молодые люди пригласили его нанести им повторный визит, и он не замедлил это сделать.
  У всех них были общие симпатии. Поначалу их ненависть к правительству достигла апогея неоспоримой догмы. Мартинон в одиночку пытался защитить Луи Филиппа. Они завалили его общими фразами, разбросанными по газетам, — “Бастилизация” Парижа, сентябрьские законы, Притчард, лорд Гизо, — так что Мартинон придержал язык, опасаясь кого-нибудь обидеть. За семь лет учебы в колледже он ни разу не подвергался наказанию в виде навязывания, а на юридическом факультете он знал, как расположить к себе профессоров. Обычно он носил просторный сюртук цвета замазки и галоши из индийской резины; но однажды вечером он явился, разодетый как жених, в бархатном жилете с отложным воротником, белом галстуке и золотой цепочке.
  Изумление других молодых людей значительно возросло, когда они узнали, что он только что вышел из дома господина Дамбреза. На самом деле банкир Дамбрез только что купил участок обширного леса у Мартинона-старшего; и когда достойный человек представил своего сына, тот пригласил их обоих на обед.
  “ Там был хороший запас трюфелей? ” спросил Делорье. “И вы взяли его жену за талию между двумя дверями, сикут десет?”
  После этого разговор зашел о женщинах. Пеллерен не признавал, что на свете существуют красивые женщины (он предпочитал тигриц); к тому же человеческая самка была низшим существом в эстетической иерархии.
  — Тебя очаровывает как раз то, что унижает ее как идею; я имею в виду ее грудь, ее волосы ...
  — Тем не менее, — настаивал Фредерик, - длинные черные волосы и большие темные глаза...
  “ О! мы все об этом знаем! - воскликнул Юссонне. “ Хватит андалузских красоток на лужайке. Эти вещи устарели; нет, спасибо! Дело в том, что почитай Брайта! быстрая женщина более забавна, чем Венера Милосская. Давайте будем галлами, во имя Всего Святого, и в стиле Регентства, если сможем!
  "Льйте, щедрые вина; дамы, соблаговолите улыбнуться!"
  Мы должны перейти от мрачного к светлому. Таково ваше мнение, отец Дюссардье?
  Дюссардье не ответил. Все они настаивали на том, чтобы выяснить, каковы его вкусы.
  “Что ж, - сказал он, краснея, - что касается меня, то я хотел бы любить всегда одну и ту же!”
  Это было сказано таким тоном, что на минуту воцарилось молчание, причем некоторые из них были удивлены такой откровенностью, а другие, возможно, нашли в его словах тайное томление своих душ.
  Сенекаль поставил свой бокал с пивом на каминную полку и категорично заявил, что, поскольку проституция является тиранией, а брак аморальным, лучше практиковать воздержание. Делорье рассматривал женщин как источник развлечения — не более того. месье де Сиси смотрел на них с величайшим ужасом.
  Воспитанный под присмотром бабушки, которая была набожной, он находил общество этих молодых людей таким же заманчивым, как заведение с дурной репутацией, и таким же поучительным, как Сорбонна. Они давали ему уроки без ограничений; и он проявлял такое усердие, что ему даже хотелось курить, несмотря на угрызения совести, которые мучили его каждый раз, когда он проводил эксперимент. Фредерик уделял ему самое пристальное внимание. Он восхищался оттенком галстука этого молодого джентльмена, мехом его пальто и особенно его сапогами, тонкими, как перчатки, и такими опрятными и изящными, что в них читалось наглое превосходство. Его карета обычно ждала его внизу, на улице.
  Однажды вечером, после его отъезда, когда выпал снег, Сенекаль начал жаловаться на то, что у него есть кучер. Он выступал против изысков в лайковых перчатках и против Жокейского клуба. Он больше уважал рабочего, чем этих прекрасных джентльменов.
  “Что касается меня, то я, во всяком случае, зарабатываю себе на жизнь! Я бедный человек!”
  - Это совершенно очевидно, - сказал наконец Фредерик, теряя терпение.
  Наставник затаил на него обиду за это замечание.
  Но, как сказал Режембар, он довольно хорошо знал Сеньекаля, Фредерик, желая быть вежливым с другом семьи Арну, попросил его прийти на субботние собрания; и два патриота были рады, что их свело таким образом вместе.
  Однако они придерживались противоположных взглядов на вещи.
  Сенекаль, у которого был угловатый череп, сосредоточивал свое внимание только на системах, тогда как Режембар, напротив, не видел в фактах ничего, кроме фактов. Больше всего его беспокоила граница по Рейну. Он утверждал, что является авторитетом в области артиллерии, и заказал себе одежду у портного Политехнической школы.
  В первый день, когда они попросили его взять несколько пирожных, он презрительно пожал плечами, сказав, что они могли бы подойти женщинам; и в следующих нескольких случаях его поведение было не намного любезнее. Всякий раз, когда спекулятивные идеи достигали определенной высоты, он бормотал: “О! никаких утопий, никаких мечтаний!” Что касается искусства (хотя он часто посещал мастерские, где иногда из любезности давал урок фехтования), то его мнения не отличались совершенством. Он сравнил стиль месье Мараста со стилем Вольтера, а мадемуазель Ватназ - с мадам де Сталь из-за Оды о Польше, в которой “был какой-то дух”. Короче говоря, Режимбар наскучил всем, и особенно Делорье, потому что Гражданин был другом семьи Арну. Теперь клерку больше всего хотелось навестить этих людей в надежде, что он сможет там познакомиться с некоторыми людьми, которые принесут ему пользу.
  “Когда ты собираешься взять меня туда с собой?” - спрашивал он. Арну был либо перегружен делами, либо отправлялся в путешествие. Тогда это того не стоило, так как обеды подходили к концу.
  Если бы ему пришлось рискнуть жизнью ради своего друга, Фредерик сделал бы это. Но поскольку он стремился произвести как можно более благоприятное впечатление и с этой целью был очень осторожен в выражениях и манерах и так внимательно относился к своему костюму, что всегда являлся в контору L'Art Industriel в безукоризненных перчатках, он боялся, что Делорье с его поношенным черным сюртуком, адвокатской внешностью и развязным тоном может вызвать недовольство мадам Арну и таким образом скомпрометировать его и понизить в ее глазах. Другие результаты были бы достаточно плохими, но последний разозлил бы его в тысячу раз больше.
  Клерк видел, что его друг не желает выполнять свое обещание, и молчание Фредерика показалось ему усугубляющим оскорбление. Он хотел бы осуществлять над ним абсолютный контроль, видеть, как он развивается в соответствии с идеалом их юности; и его бездействие вызвало негодование клерка как нарушение долга и недостаток лояльности по отношению к самому себе. Более того, Фредерик, занятый мыслями о мадам Арну, часто заговаривал о ее муже, и Делорье теперь начал впадать в невыносимую скуку, повторяя это имя по сто раз на дню в конце каждой реплики, как крик попугая идиота.
  Когда раздавался стук в дверь, он отвечал: “Входи, Арну!” В ресторане он заказывал сыр бри “в подражание Арну”, а ночью, притворяясь, что просыпается от дурного сна, будил своего товарища криком: “Арну! Арну! Наконец Фредерик, измученный, сказал ему однажды жалобным голосом:
  “ О! не приставай ко мне из-за Арну!
  “Никогда!” - ответил клерк.
  “Он всегда и везде, обжигающий или ледяной, Изображенный на картине Арну... “
  - Придержи язык, говорю тебе! - воскликнул Фредерик, поднимая кулак.
  Затем, уже не так сердито, он добавил:
  - Ты хорошо знаешь, что это болезненная тема для меня.
  “ О! простите меня, старина, ” ответил Делорье с очень низким поклоном. “С этого момента мы будем бережно относиться к нервам мадемуазель. Еще раз повторяю, простите меня. Тысяча извинений!”
  Вот и подошла к концу эта маленькая шутка.
  Но три недели спустя, однажды вечером, Делорье сказал ему:
  - Ну, я только что видел мадам Арну.
  - Где, скажите на милость?
  “ Во Дворце, с Баландаром, поверенным. Не правда ли, темноволосая женщина среднего роста?
  Фредерик сделал жест согласия. Он подождал, пока Делорье заговорит. При малейшем выражении восхищения он был бы самым экспансивным и, честно говоря, обнял бы другого. Однако Делорье хранил молчание. Наконец, не в силах больше сдерживаться, Фредерик с напускным безразличием спросил его, что он о ней думает.
  Делорье считал, что “она была не так уж плоха, но все же ничего экстраординарного”.
  “Ha! это ты так думаешь, - сказал Фредерик.
  Вскоре наступил август, время, когда он должен был явиться на второй экзамен. Согласно преобладающему мнению, с предметами можно было определиться за две недели. Фредерик, полностью уверенный в своих силах, в мгновение ока проглотил первые четыре книги Процессуального кодекса, первые три главы Уголовного кодекса, многие разделы системы уголовного расследования и часть Гражданского кодекса с комментариями месье Понселе. Накануне вечером Делорье заставил его пройти весь курс, который закончился только утром, и, чтобы воспользоваться хотя бы последней четвертью часа, продолжал расспрашивать его, пока они вместе шли по тропинке.
  Поскольку одновременно проходило несколько экзаменов, на территории было много людей, и среди прочих Хусонне и Сиси: молодые люди никогда не упускали случая прийти и посмотреть на эти испытания, когда на карту была поставлена судьба их товарищей.
  Фредерик надел традиционную черную мантию; затем, сопровождаемый толпой, вместе с тремя другими студентами он вошел в просторное помещение, в которое свет проникал через незанавешенные окна и которое было обставлено скамьями, расставленными вдоль стен. В центре вокруг стола, покрытого зеленым чехлом, были расставлены кожаные кресла. Это отделяло кандидатов от экзаменаторов в их красных мантиях и горностаевых наплечниках, а главных экзаменаторов - в плоских шапочках с золотым шитьем.
  Фредерик оказался предпоследним в этой серии — неудачное место. Отвечая на первый вопрос о разнице между соглашением и контрактом, он определил первое так, как если бы это было другое; и профессор, который был честным человеком, сказал ему: “Не волнуйтесь, месье! Успокойся! Затем, задав два простых вопроса, на которые были даны сомнительные ответы, он перешел, наконец, к четвертому. Это жалкое начало заставило Фредерика потерять голову. Делорье, стоявший лицом к нему среди зрителей, сделал ему знак, показывая, что дело еще не безнадежно; и на второй серии вопросов, касающихся уголовного права, он ответил вполне сносно. Но после третьего, со ссылкой на “мистическое завещание”, экзаменатор, который все это время оставался бесстрастным, его душевное расстройство удвоилось; ибо Юссонне сложил руки вместе, словно собираясь аплодировать, в то время как Делорье щедро пожал плечами. Наконец, настал момент, когда необходимо было обследоваться по Процедуре. Профессор, недовольный тем, что ему приходится выслушивать теории, противоречащие его собственным, спросил его грубым тоном:
  “ Значит, таково ваше мнение, месье? Как вы согласуете принцип статьи 1351 Гражданского кодекса с этим заявлением третьей стороны об отмене судебного решения заочно?”
  У Фредерика сильно болела голова из-за того, что он не спал прошлой ночью. Луч солнечного света, проникший через одну из щелей в жалюзи, упал ему на лицо. Стоя за сиденьем, он продолжал ерзать и дергать себя за усы.
  “Я все еще жду вашего ответа”, - заметил человек в кепке с золотой каймой.
  И поскольку движения Фредерика, без сомнения, раздражали его:
  - Ты не найдешь этого в своих усах!
  Этот сарказм рассмешил зрителей. Профессор, чувствуя себя польщенным, перешел на льстивый тон. Он задал еще два вопроса, касающихся отсрочки и юрисдикции в упрощенном порядке, затем одобрительно кивнул головой. Экзамен закончился. Фредерик вышел в вестибюль.
  В то время как билетер снимал с него мантию, чтобы сразу же после этого натянуть ее на кого-нибудь другого, его друзья собрались вокруг него и преуспели в том, чтобы изрядно надоесть ему своими противоречивыми мнениями относительно результата его обследования. Вскоре у входа в зал звучным голосом было объявлено: “Третье выступление отложено!”
  “Отправили собирать вещи!” - сказал Юссонне. “Давайте уйдем!”
  Перед сторожкой привратника они встретили Мартинона, раскрасневшегося, взволнованного, с улыбкой на лице и ореолом победы вокруг чела. Он только что сдал выпускной экзамен без каких-либо препятствий. Все, что ему теперь оставалось, - это написать диссертацию. Через две недели он станет лиценциатом. Его семье нравилось знакомство со священником; перед ним открывалась “прекрасная карьера”.
  “Тем не менее, это ставит вас в затруднительное положение”, - сказал Делорье.
  Нет ничего более унизительного, чем видеть, как болваны преуспевают в начинаниях, в которых мы терпим неудачу. Фредерик, преисполненный досады, ответил, что его это нисколько не волнует. У него были более высокие притязания, и когда Юссонне сделал вид, что уходит, Фредерик отвел его в сторону и сказал ему:
  - Им об этом ни слова, имейте в виду!“
  Сохранить это в секрете было легко, поскольку на следующее утро Арну уезжал в Германию.
  Вернувшись вечером, клерк обнаружил, что его друг необычайно изменился: он пританцовывал и насвистывал; и тот был поражен такой причудливой сменой настроения. Фредерик заявил, что не намерен возвращаться домой к матери, так как намерен провести каникулы за работой.
  При известии об отъезде Арну им овладело чувство восторга. Он мог появляться в доме, когда ему заблагорассудится, не опасаясь, что его визиты будут прерваны. Сознание абсолютной безопасности придало бы ему уверенности в себе. Наконец-то он не будет стоять в стороне, его не разлучат с ней! Нечто более могущественное, чем железная цепь, привязывало его к Парижу; голос из глубины его сердца призывал его остаться.
  На его пути стояли определенные препятствия. С этим он справился, написав матери: прежде всего, он признал, что не смог сдать экзамен из—за изменений, внесенных в курс, - простая случайность, несправедливость; кроме того, все великие адвокаты (он называл их по именам) были отклонены на экзаменах. Но он рассчитывал снова появиться в ноябре месяце. Теперь, не теряя времени, он не собирался возвращаться домой в этом году; и он попросил, в дополнение к ежеквартальному пособию, двести пятьдесят франков на обучение юриспруденции у частного репетитора, что было бы ему очень полезно; и он обвил все послание гирляндой сожалений, соболезнований, выражений нежности и заверений в сыновней любви.
  Мадам Моро, ожидавшая его на следующий день, была опечалена вдвойне. Она набросила вуаль на злоключения своего сына и в ответ велела ему “все равно приезжать”. Фредерик не уступал, и в результате между ними произошла ссора. Однако в конце недели он получил сумму квартального пособия вместе с суммой, необходимой для оплаты услуг частного репетитора, которая помогла оплатить пару жемчужно-серых брюк, белую фетровую шляпу и выключатель с золотым набалдашником. Когда он раздобыл все эти вещи, он подумал:
  “Возможно, это всего лишь причуда парикмахера с моей стороны!”
  И им овладело чувство значительной нерешительности.
  Чтобы убедиться, следует ли ему нанести визит мадам Арну, он подбросил в воздух три монеты подряд. Каждый раз удача была на его стороне. Значит, так было предначертано судьбой. Он поймал такси и поехал на улицу Шуазель.
  Он быстро поднялся по лестнице и дернул за ручку звонка, но безрезультатно. Ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок.
  Затем с неистовой энергией он потряс тяжелой шелковой кисточкой. Раздался оглушительный звон, который постепенно затих, пока больше не было слышно ни звука. Фредерик немного испугался.
  Он приложил ухо к двери — ни звука! Он заглянул в замочную скважину и увидел только два язычка на обоях среди цветочных узоров. Наконец, он уже собирался уходить, когда передумал. На этот раз он робко позвонил. Дверь распахнулась, и на пороге появился сам Арну, с растрепанными волосами, пунцовым лицом, искаженным выражением угрюмого смущения.
  “Hallo! Что, черт возьми, привело тебя сюда? Входи!”
  Он повел Фредерика не в будуар и не в спальню, а в столовую, где на столе стояли бутылка шампанского и два бокала, и отрывисто произнес:
  - Ты хочешь о чем-то спросить меня, мой дорогой друг?
  “ Нет! ничего! ничего! ” заикаясь, пробормотал молодой человек, пытаясь придумать какой-нибудь предлог для своего визита. Наконец он сказал Арну, что звонил узнать, нет ли от него вестей, поскольку Юссонне объявил, что уехал в Германию.
  “ Вовсе нет! ” возразил Арну. - Что за легкомысленный малый, который все воспринимает превратно!
  Чтобы скрыть свое волнение, Фредерик продолжал расхаживать по столовой справа налево. Случайно наткнувшись на стул, он сбил лежавший на нем зонтик, и ручка из слоновой кости сломалась.
  “ Боже мой! ” воскликнул он. - Как мне жаль, что я сломал зонтик мадам Арну!
  При этом замечании торговец картинами поднял голову и улыбнулся очень своеобразной улыбкой. Фредерик, воспользовавшись представившейся возможностью поговорить о ней, застенчиво добавил:
  - А я не мог бы повидаться с ней?
  Нет. Она уехала в деревню навестить свою мать, которая была больна.
  Он не осмелился задать никаких вопросов относительно того, как долго она будет отсутствовать. Он просто поинтересовался, откуда родом мадам Арну.
  “ Шартр. Тебя это удивляет?
  “ Удивляешь меня? О нет! С чего бы это! Ни в малейшей степени!
  После этого им было абсолютно не о чем говорить. Арну, сделав себе сигарету, продолжал ходить вокруг стола, попыхивая. Фредерик, стоя у плиты, разглядывал стены, этажерку и пол, и восхитительные картины проносились в его памяти, или, вернее, перед его глазами. Затем он вышел из квартиры.
  Обрывок газеты, свернутый в комок, лежал на полу в прихожей. Арну схватил его и, приподнявшись на цыпочки, воткнул в колокольчик, чтобы, как он сказал, иметь возможность пойти и закончить свою прерванную сиесту. Затем, когда он схватил Фредерика за руку:
  - Будьте добры, скажите портье, что меня нет дома.
  И он с грохотом захлопнул за собой дверь.
  Фредерик спускался по лестнице ступенька за ступенькой. Неудача этой первой попытки обескуражила его относительно возможных результатов тех, что могли последовать. Затем начались три месяца абсолютной скуки. Поскольку ему нечего было делать, его меланхолия усугублялась отсутствием занятия.
  Он проводил целые часы, глядя со своего балкона на реку, которая текла между набережными с их бастионами из серого камня, кое-где почерневшими от швов канализационных труб, с понтоном прачек, пришвартованным у самого берега, где какие-то мальчишки забавлялись, заставляя водяного спаниеля плавать в иле. Его глаза, отворачиваясь от каменного моста Нотр-Дам и трех подвесных мостов, постоянно устремлялись к набережной Орм, упиравшейся в группу старых деревьев, напоминающих липы на пристани Монтеро. Башня Сен-Жак, Ратуша, Сен-Жерве, Сен-Луи и Сен-Поль возвышались перед ним среди беспорядочной массы крыш; и гений Июльской колонны сверкал на восточной стороне, как большая золотая звезда, в то время как на другом конце купол Тюильри вырисовывался на фоне неба одной огромной круглой синей массой. Дом мадам Арну, должно быть, с этой стороны, сзади!
  Он вернулся в свою спальню; затем, бросившись на диван, предался беспорядочной череде мыслей — планам работы, планам руководства своим поведением, попыткам предугадать будущее. Наконец, чтобы стряхнуть с себя все эти мысли, он вышел на свежий воздух.
  Он наугад свернул в Латинский квартал, обычно такой шумный, но в это время пустынный, поскольку студенты вернулись к своим семьям. Огромные стены колледжей, которые, казалось, удлиняла тишина, приобрели еще более меланхоличный вид. Были слышны всевозможные мирные звуки — хлопанье крыльев в клетках, шум, производимый вращением токарного станка или ударами сапожного молотка; и одетые в старую одежду мужчины, стоя посреди улицы, бесплодно разглядывали каждый дом. В глубине уединенного кафе буфетчица зевала между двумя полными графинами. Газеты лежали нетронутыми на столах читальных залов. В гладильных заведениях белье трепетало под порывами прохладного ветра. Время от времени он останавливался, чтобы взглянуть на витрину букинистического магазина; омнибус, с грохотом проезжавший по тротуару, заставил его обернуться; и, очутившись перед Люксембургским садом, он не пошел дальше.
  Иногда его влекло на бульвары в надежде найти там что-нибудь, что могло бы его развлечь. Пройдя по темным переулкам, из которых его ноздри уловили свежие влажные запахи, он вышел на обширные, пустынные, открытые пространства, ослепленные светом, где памятники отбрасывали на тротуар полосы черной тени. Но снова появились фургоны и магазины, и толпа произвела на него ошеломляющий эффект, особенно в воскресенье, когда от Бастилии до площади Мадлен она одним огромным потоком текла по асфальту, в облаке пыли, в непрекращающемся шуме. Он чувствовал отвращение к подлым лицам, глупости разговоров и идиотскому самодовольству, которое сквозило на этих вспотевших лбах. Однако сознание своего превосходства над этими людьми смягчало усталость, которую он испытывал, глядя на них.
  Каждый день он ходил в контору "Арт Индастриел"и, чтобы выяснить, когда вернется мадам Арну, наводил подробные справки о ее матери. Ответ Арну остался неизменным — “перемены к лучшему продолжаются” - его жена с маленькой дочерью должны были вернуться на следующей неделе. Чем дольше она откладывала возвращение, тем больше беспокойства проявлял Фредерик, так что Арну, тронутый такой любовью, пять или шесть раз в неделю водил его обедать в ресторан.
  В ходе долгих бесед, которые они вели вместе по этим поводам, Фредерик обнаружил, что торговец картинами был не очень интеллектуальным человеком. Арну, однако, мог обратить внимание на его холодные манеры, и теперь Фредерик счел целесообразным отплатить, хотя бы в небольшой степени, за его вежливое внимание.
  Итак, стремясь сделать все с размахом, молодой человек продал всю свою новую одежду торговцу подержанной одеждой за восемьдесят франков и, увеличив ее еще на сто франков, которые у него остались, зашел в дом Арну, чтобы пригласить его пообедать. Регембар случайно оказался там, и все трое отправились в "Три брата Провансальца".
  Горожанин начал с того, что снял сюртук и, зная, что двое других подчинятся его гастрономическим пристрастиям, составил меню. Но тщетно он пробирался на кухню, чтобы лично поговорить с шеф-поваром, спуститься в погреб, каждый уголок которого был ему знаком, и послать за хозяином заведения, которому устроил “взбучку”. Он не был доволен блюдами, винами или обслуживающим персоналом. При каждом новом блюде, при каждой новой бутылке, едва сделав первый глоток, он бросал вилку или отодвигал от себя бокал на некоторое расстояние; затем, опершись локтями о скатерть и вытянув руки, он громко заявлял, что больше не может обедать в Париже! Наконец, не зная, что положить в рот, Режембар заказал фасоль, заправленную маслом, “совсем простую”, которая, хотя и имела лишь частичный успех, немного успокоила его. Затем он поговорил с официантом о предшественниках последнего в “Провансало": “Что стало с Антуаном? И парнем по имени Эжен? А Теодор, маленький человечек, который всегда ходил внизу? В те дни была гораздо более изысканная кухня и бургундские вина, подобных которым они больше никогда не увидят”.
  Затем разгорелся спор о стоимости земли в пригороде, поскольку Арну размышлял таким образом и считал это безопасным занятием. Однако в то же время он будет лгать из-за процентов по своим деньгам. Поскольку он не хотел продавать ни за какую цену, Режембар нашел кого-нибудь, кому он мог бы уступить землю; и вот эти два джентльмена после десерта приступили к подсчетам с помощью свинцового карандаша.
  Они отправились выпить кофе на диване для курящих на первом этаже пассажа дю Сомон. Фредерику приходилось оставаться на ногах, пока шли бесконечные партии в бильярд, обливаясь бесчисленным количеством бокалов пива; и он задерживался там до полуночи, сам не зная почему, из-за недостатка энергии, из-за полнейшей бессмысленности, в смутном ожидании, что может произойти что-то, что даст благоприятный поворот его любви.
  Когда же он увидит ее в следующий раз? Фредерик был в отчаянии из-за этого. Но однажды вечером, в конце ноября, Арну сказал ему:
  “Моя жена, знаете ли, вчера вернулась!”
  На следующий день, в пять часов, он направился к ее дому. Он начал с того, что поздравил ее с выздоровлением матери после такой серьезной болезни.
  “ Почему, нет! Кто тебе это сказал?
  -Арну! - воскликнул
  Она издала легкое “Ах!”, затем добавила, что поначалу у нее были серьезные опасения, которые, однако, теперь развеялись. Она сидела поближе к огню в мягком кресле с мягкой обивкой. Он сидел на диване, зажав шляпу между колен, и продолжать разговор было трудно, так как его прерывали почти каждую минуту, так что у него не было возможности высказать свои чувства. Но когда он начал жаловаться на необходимость изучать юридические тонкости, она ответила: “О! Я понимаю — бизнес! - и она опустила лицо, внезапно погрузившись в собственные размышления.
  Ему не терпелось узнать, что это такое, и он даже не задумывался ни о чем другом. Вокруг них сгустились сумеречные тени.
  Она встала, собираясь отправиться за покупками; затем появилась снова в шляпке, отороченной бархатом, и черной накидке, отороченной минером. Он набрался смелости и предложил сопровождать ее.
  Теперь было так темно, что почти ничего не было видно. Воздух был холодным и имел неприятный запах из-за сильного тумана, который частично скрывал фасады домов. Фредерик с наслаждением вдыхал этот аромат, потому что сквозь вату своего сюртука он ощущал очертания ее руки; и ее рука, затянутая в замшевую перчатку с двумя пуговицами, ее маленькая ручка, которую ему хотелось покрыть поцелуями, опиралась на его рукав. Из-за скользкости тротуара они немного потеряли равновесие; ему показалось, что их обоих качает ветер посреди облака.
  Блеск фонарей на бульваре вернул его к реальности существования. Возможность представилась удачная, нельзя было терять времени. Он дошел до улицы Ришелье, чтобы признаться в любви. Но почти в этот самый момент, перед посудной лавкой, она резко остановилась и сказала ему:
  “ Мы на месте. Спасибо. В четверг, не так ли? — как обычно.
  Теперь обеды возобновились, и чем больше визитов он наносил у мадам Арну, тем сильнее росла его любовная тоска. Созерцание этой женщины действовало на него обессиливающе, как слишком сильный аромат духов. Это проникло в самые глубины его натуры и стало почти чем-то вроде привычного ощущения, новым способом существования.
  Проститутки, мимо которых он проносился при свете газовых фонарей, исполнительницы баллад, разражающиеся мелодией, дамы, скачущие галопом верхом на лошадях, жены лавочников пешком, гризетки в их витринах - все женщины вызывали ее перед его мысленным взором либо из-за своего сходства с ней, либо из-за разительного контраста с ней, который они представляли. Проходя мимо магазинов, он разглядывал кашемировые изделия, кружева и украшенные драгоценными камнями серьги, представляя, как они будут смотреться на ее фигуре, зашитые в корсаж или оттеняющие ее темные волосы. В корзинах цветочниц распускались букеты, чтобы она могла выбрать один, проходя мимо. В витринах обувных магазинов маленькие атласные туфельки с оторочкой из лебяжьего пуха, казалось, только и ждали ее ноги. Все улицы вели к ее дому; наемные экипажи стояли на своих местах, чтобы быстрее доставить ее домой; Париж ассоциировался с ней лично, и огромный город со всеми его шумами ревел вокруг нее, как огромный оркестр.
  Когда он зашел в Ботанический сад, вид пальмы унес его в далекие страны. Они путешествовали вместе на спинах дромадеров, под навесами из слонов, в каюте яхты среди голубых архипелагов или бок о бок на мулах с прикрепленными к ним колокольчиками, которые спотыкались в траве о сломанные колонны. Иногда он останавливался в Лувре перед старыми картинами; и, поскольку его любовь сохранялась к ней даже в исчезнувшие века, он заменял ею персонажей на картинах. С хенином на голове она молилась, преклонив колени перед витражным окном. Верховная леди Кастилии или Фландрии, она осталась сидеть в накрахмаленном халате с оборками и туловище, обшитом китовым усом с большими складками. Затем он увидел, как она спускается по какой-то широкой порфировой лестнице среди сенаторов под помостом из страусовых перьев в парчовом одеянии. В другой раз ему приснилась она в желтых шелковых брюках на подушках гарема — и все это было прекрасно: мерцание звезд, определенные мелодии в музыке, оборот фразы, очертания лица - все это заставляло его думать о ней внезапно, бессознательно.
  Что касается попыток сделать ее своей любовницей, он был уверен, что любая такая попытка окажется тщетной.
  Однажды вечером Дитмер, придя, поцеловал ее в лоб; Ловариас сделал то же самое, заметив:
  “ Ты даешь мне отпуск— не так ли? — поскольку это привилегия друга?
  Фредерик пробормотал, запинаясь:
  - Мне кажется, что мы все друзья.
  - Не все старые друзья! - возразила она.
  Это заранее косвенно отталкивало его.
  Кроме того, что ему оставалось делать? Сказать ей, что он любит ее? Без сомнения, она бы отказалась его слушать, иначе пришла бы в негодование и выгнала его из дома. Но он предпочел подвергнуться даже самому болезненному испытанию, чем подвергнуться ужасному риску больше не увидеть ее. Он завидовал пианистам за их таланты и солдатам за их шрамы. Он жаждал опасного приступа болезни, надеясь таким образом вызвать у нее интерес к нему.
  Одно вызывало у него удивление: он ни в коей мере не ревновал Арну; и он не мог представить ее в своем воображении раздетой, настолько естественной казалась ее скромность и настолько далеко ее пол отступал на таинственный задний план.
  Тем не менее, он мечтал о счастье жить с ней, “ласкать” ее, проводить рукой по ее головным повязкам или оставаться в коленопреклоненной позе на полу, обхватив ее талию обеими руками, чтобы впивать ее душу своими глазами. Чтобы достичь этого, необходимо было бы победить Судьбу; и поэтому, неспособный к действию, проклинающий Бога и обвиняющий себя в трусости, он продолжал беспокойно метаться в пределах своей страсти, подобно тому, как узник продолжает метаться в своей темнице. Муки, которые он постоянно испытывал, душили его. Часами он оставался совершенно неподвижным или же разражался слезами; и однажды, когда у него не было сил сдерживать свои эмоции, Делорье сказал ему:
  “ Боже милостивый! что с тобой такое?
  Нервы Фредерика были на пределе. Делорье не поверил ни единому слову. При виде стольких душевных мук он почувствовал, что вся его старая привязанность пробуждается, и попытался подбодрить своего друга. Такой человек, как он, позволил себе впасть в депрессию, что за глупость! Пока человек был молод, все было очень хорошо, но когда он становится старше, это всего лишь потеря времени.
  “Ты балуешь моего Фредерика ради меня! Я хочу того, кого знала в прошлые дни. Тот же мальчик, что и всегда! Он мне нравился! Пойдем, выкури трубочку, старина! Встряхнись немного! Ты сводишь меня с ума!”
  “Это правда, - сказал Фредерик, - я дурак!”
  Клерк ответил:
  “ Ах! старый трубадур, я хорошо знаю, что тебя беспокоит! Маленькая любовная интрижка? Признайся в этом! Ба! Одна потеряна, вместо нее найдено четыре! Мы утешаем себя за добродетельных женщин другим сортом. Хотите, я познакомлю вас с некоторыми женщинами? Вам нужно только прийти в ”Альгамбру".
  (Это было место для публичных балов, недавно открытое на вершине Елисейских полей, которое закрылось из-за демонстрации распущенности, несколько более грубой, чем обычно в заведениях подобного рода.)
  “ Это место, где, кажется, всегда весело. Если хочешь, можешь взять с собой друзей. Я даже могу сдать за тебя экзамен в Regimbart.
  Фредерик не счел нужным просить Гражданина уйти. Делорье лишил себя удовольствия находиться в обществе Сеньекаля. Они взяли с собой только Юссонне, Сиси и Дюссардье; и та же наемная карета высадила группу из пяти человек у входа в Альгамбру.
  Справа и слева тянулись параллельно друг другу две мавританские галереи. Стена дома напротив занимала весь задний двор, а четвертая сторона (та, в которой находился ресторан) представляла собой готический монастырь с витражными окнами. Что-то вроде китайской крыши прикрывало площадку, отведенную для музыкантов. Земля была сплошь покрыта асфальтом; венецианские фонари, прикрепленные к столбам, образовывали через равные промежутки венцы из разноцветного пламени над головами танцующих. Постаменты тут и там поддерживали каменный бассейн, из которого поднимался тонкий ручеек воды. Среди листвы виднелись гипсовые статуи Геббельса и Купидона, написанные маслом и имевшие очень липкий вид; а многочисленные дорожки, посыпанные песком темно-желтого цвета, тщательно убранным граблями, придавали саду гораздо больший вид, чем он был на самом деле.
  Студенты прогуливали своих любовниц взад и вперед; продавцы тканей расхаживали с тростями в руках; парни, только что закончившие колледж, курили свои регалии; старики приглаживали гребнями крашеные бороды. Там были англичане, русские, мужчины из Южной Америки и трое азиатов в тарбушах. Лоретки, гризетки и городские девушки приходили сюда в надежде найти покровителя, возлюбленного, золотую монету или просто ради удовольствия потанцевать; и их платья с туниками водянисто-зеленого, вишнево-красного или фиолетового цветов развевались между эбеновыми деревьями и сиренью. Почти вся мужская одежда была из полосатого материала; на некоторых, несмотря на вечернюю прохладу, были белые брюки. Газ был зажжен.
  Юссонне был знаком со многими женщинами благодаря своим связям с модными журналами и небольшими театрами. Он посылал им воздушные поцелуи кончиками пальцев и время от времени оставлял своих друзей, чтобы подойти и поболтать с ними.
  Делорье почувствовал зависть к этой игривой фамильярности. Он цинично обратился к высокой светловолосой девушке в нанковом костюме. Посмотрев на него с некоторой угрюмотой, она сказала:
  “ Нет! Я бы не доверяла тебе, мой дорогой! - и повернулась на каблуках.
  Следующим его нападением была полная брюнетка, которая, по-видимому, была немного сумасшедшей, потому что она отскочила при первом же сказанном им слове, пригрозив, что, если он пойдет дальше, вызовет полицию. Делорье попытался рассмеяться; затем, наткнувшись на маленькую женщину, одиноко сидевшую под газовым фонарем, он попросил ее стать его партнершей в кадрили.
  Музыканты, расположившиеся на платформе в позе обезьян, продолжали царапаться и сдуваться с отчаянной энергией. Дирижер, встав, продолжал автоматически отбивать такт. Танцоры были переполнены и получали от этого полное удовольствие. Завязки шляпки, распустившись, терлись о галстуки; башмаки тонули под нижними юбками; и все это подпрыгивание продолжалось под аккомпанемент музыки. Делорье обнял маленькую женщину и, охваченный восторгом от канкана, закружился, как большая марионетка, среди танцующих. Сиси и Делорье все еще прогуливались взад-вперед. Молодой аристократ продолжал глазеть на девушек и, несмотря на увещевания клерка, не отваживался заговорить с ними, имея в голове представление, что на курортах этих женщин всегда “в шкафу спрятан мужчина с пистолетом, который выйдет оттуда и заставит вас подписать переводной вексель”.
  Они вернулись и присоединились к Фредерику. Делорье перестал танцевать, и все они спрашивали себя, как им закончить вечер, когда Юссонне воскликнул:
  “ Смотрите! Вот маркиза д'Амаэги!
  Упомянутый человек был бледной женщиной с приплюснутым носом, в варежках до локтей и больших черных серьгах, свисающих с ее щек, как два собачьих уха. Юссонне сказал ей:
  “ Нам следует устроить небольшой праздник в твоем доме — что-то вроде восточного раута. Постарайся собрать здесь кого-нибудь из своих друзей на этих французских кавалеров. Ну, что тебя раздражает? Ты собираешься ждать своего идальго?”
  Андалузка опустила голову: хорошо зная отнюдь не расточительные привычки своего друга, она боялась, что ей придется платить за любые напитки, которые он заказывает. Когда, наконец, у нее вырвалось слово “деньги”, Сиси предложил пять наполеонов — все, что у него было в кошельке; и таким образом было решено, что дело будет закрыто.
  Но Фредерик отсутствовал. Ему показалось, что он узнал голос Арну, и мельком он заметил женскую шляпку; соответственно, он поспешил к беседке, которая была неподалеку.
  Мадемуазель Ватназ была там наедине с Арну.
  “ Простите! Я мешаю?
  - Ни в малейшей степени! - возразил торговец картинами.
  Фредерик из заключительных слов их разговора понял, что Арну приехал в Альгамбру, чтобы обсудить неотложный деловой вопрос с мадемуазель Ватназ; и было очевидно, что он не совсем успокоился, потому что сказал ей с некоторым беспокойством в голосе:
  - Вы совершенно уверены?
  “ Совершенно уверен! Вас любят. Ах, что вы за человек!
  И она надула губки, выпятив свои большие губы, такие красные, что казались налитыми кровью. Но у нее были чудесные глаза рыжевато-коричневого оттенка, с золотыми искорками в зрачках, полные живости, влюбленности и чувственности. Они освещали, как лампы, желтоватый оттенок ее худого лица. Арну, казалось, наслаждался ее демонстрацией раздражения. Он наклонился к ней, говоря:
  “Ты такой милый — поцелуй меня!”
  Она схватила его за уши и прижалась губами ко лбу.
  В этот момент танцы прекратились, и на месте дирижера появился красивый молодой человек, довольно полный, с восковым цветом лица. У него были длинные черные волосы, которые он носил так же, как Христос, и синий бархатный жилет, расшитый большими золотыми пальмовыми ветвями. Он выглядел гордым, как павлин, и глупым, как индюк; и, поклонившись публике, он начал петь. Предполагалось, что сельский житель рассказывает о своем путешествии в столицу. Певец использовал диалект Нижней Нормандии и играл роль пьяного мужчины. Припев —
  “ Ах! Я смеялся над тобой там, я смеялся над тобой там, В этом мерзком городе Париже!
  был встречен восторженным топотом ног. Дельмас, “вокалист, который пел с выражением”, был слишком проницателен, чтобы охладить возбуждение своих слушателей. Ему быстро вручили гитару, и он застонал балладу под названием “Брат албанской девушки”.
  Эти слова напомнили Фредерику те, что пел человек в лохмотьях между весельными ящиками парохода. Его взгляд невольно приковался к подолу платья, расстеленного перед ним.
  После каждого куплета наступала долгая пауза, и шелест ветра в кронах деревьев напоминал шум волн.
  Мадемуазель Ватназ покраснела, увидев Дюссардье. Вскоре она встала и протянула ему руку:
  - Вы не помните меня, месье Огюст?
  - Откуда ты ее знаешь? - спросил Фредерик.
  “Мы жили в одном доме”, - ответил он.
  Сиси потянула его за рукав; они вышли; и едва они скрылись из виду, как мадам Ватназ начала произносить хвалебную речь его характеру. Она даже зашла так далеко, что добавила, что он обладал “гениальным сердцем”.
  Затем они поболтали о Дельмаше, признав, что как имитатор он мог бы иметь успех на сцене; и последовала дискуссия, в которой смешались Шекспир, цензура, стиль, Люди, поступления от Порт Сен-Мартен, Александр Дюма, Виктор Гюго и Думерсан.
  Арну был знаком со многими знаменитыми актрисами; молодые люди склонили головы, чтобы услышать, что он скажет об этих дамах. Но его слова потонули в шуме музыки, и, как только кадриль или полька заканчивались, все они садились на корточки вокруг столиков, подзывали официанта и смеялись. Бутылки с пивом и шипучим лимонадом взрывались среди листвы; женщины кудахтали, как куры; время от времени двое джентльменов пытались подраться; и был арестован вор. Танцоры в порыве галопа вторглись на аллеи. Запыхавшиеся, с раскрасневшимися, улыбающимися лицами, они пронеслись вихрем, который поднимал платья с фалдами. Тромбоны заиграли громче; ритмичные движения стали более быстрыми. За средневековым монастырем послышался треск; сработали пиропатроны; искусственные солнца начали вращаться; отблески бенгальских огней, похожие на изумруды, осветили на минуту весь сад; и с последней ракетой из собравшейся толпы вырвался тяжкий вздох.
  Грохот медленно затих. В воздух поднялось облако пороха. Фредерик и Делорье шаг за шагом пробирались сквозь толпу, когда случайно увидели нечто, заставившее их внезапно остановиться: Мартинон расплачивался деньгами в том месте, где были оставлены зонтики; и он сопровождал женщину лет пятидесяти, невзрачную, великолепно одетую и сомнительного социального положения.
  “ Этот хитрый пес, ” сказал Делорье, - не так прост, как мы себе представляем. Но где, черт возьми, Сиси?
  Дюссардье указал им на диван для курения, где они увидели рыцарского юношу с чашей пунша перед ним и розовой шляпой сбоку, чтобы составить ему компанию. Юссонне, которого не было последние несколько минут, появился в тот же момент.
  Молодая девушка опиралась на его руку и громким голосом называла его “Мой маленький котик”.
  “ О! нет! — сказал он ей. - Только не на людях! Зови меня скорее ‘виконт’. Это придает тебе благородный вид — Людовик XIII. и изящные сапожки — как раз то, что мне нравится! Да, друзья мои, представитель старого режима! — милая, не правда ли? — и он дернул ее за подбородок. — Поприветствуйте этих джентльменов! все они сыновья пэров Франции. Я поддерживаю с ними дружеские отношения, чтобы они могли назначить меня послом”.
  “ Какая же вы безумная! ” вздохнула мадемуазель Ватназ. Она попросила Дюссардье проводить ее до двери ее дома.
  Арну проводил их взглядом, затем повернулся к Фредерику:
  “ Вам понравился ватназ? Во всяком случае, вы не совсем откровенны в этих делах. Я верю, что ты скрываешь свои похождения.
  Фредерик, побледнев, поклялся, что ничего не скрывал.
  - Неужели вы не знаете, что такое иметь любовницу? - спросил Арну.
  Фредерику захотелось наугад упомянуть имя женщины. Но эту историю можно было бы повторить и ей. Поэтому он ответил, что на самом деле у него не было любовницы.
  Торговец картинами упрекнул его за это.
  “Этим вечером у тебя была хорошая возможность! Почему ты не поступил, как другие, каждый из которых ушел с женщиной?”
  “Ну, а как насчет тебя самого?” - спросил Фредерик, раздраженный его настойчивостью.
  “ О! я сам — это совсем другое дело, мой мальчик! Я возвращаюсь домой, к себе!
  Затем он вызвал такси и исчез.
  Двое друзей направились к своей цели. Дул восточный ветер. Они не обменялись ни словом. Делорье сожалел, что ему не удалось блеснуть перед одним редактором газеты, и Фредерик снова погрузился в свои меланхолические размышления. Наконец, нарушив молчание, он сказал, что этот бал в трактире кажется ему глупым занятием.
  “ Кто в этом виноват? Если бы ты не покинул нас, чтобы присоединиться к этому своему Арну...
  “Бах! все, что я мог бы сделать, было бы совершенно бесполезно!”
  Но у клерка были свои теории. Все, что было необходимо для того, чтобы получить вещь, - это сильно захотеть ее.
  — Тем не менее, вы сами, некоторое время назад ...
  “ Меня это нисколько не волнует! ” возразил Делорье, обрывая намек Фредерика. “Неужели я собираюсь связываться с женщинами?”
  И он выступал против их жеманства, их глупых манер — короче говоря, они ему не нравились.
  - Тогда не притворяйся! - сказал Фредерик.
  Делорье замолчал. Затем внезапно:
  - Спорим на сто франков, что я не трахну первую попавшуюся женщину?
  “Да, это пари!”
  Первой, кто прошел мимо, была отвратительного вида нищенка, и они уже потеряли всякую надежду на представившийся случай, когда посреди улицы Риволи увидели высокую девушку с маленькой картонной коробочкой в руке.
  Делорье окликнул ее под аркадами. Она резко свернула к Тюильри и вскоре свернула на площадь Карусель. Она посмотрела направо и налево. Она побежала за наемной каретой; Делорье догнал ее. Он шел рядом, разговаривая с ней выразительными жестами. Наконец она взяла его под руку, и они вместе пошли дальше по набережным. Затем, добравшись до возвышенности перед Шатле, они продолжали расхаживать взад и вперед по меньшей мере минут двадцать, как два матроса, несущие вахту. Но внезапно они миновали мост Пон-о-Менж, Цветочный рынок и набережную Наполеона. Фредерик подошел к ним сзади. Делорье дал ему понять, что он будет им мешать и должен только последовать его собственному примеру.
  - Сколько у тебя еще осталось?
  - Двести монет су.
  — Хватит, спокойной тебе ночи!
  Фредерика охватило изумление, которое испытываешь, видя, как глупость завершается успехом.
  “Он смеется надо мной”, - было его размышлением. “Предположим, я вернусь снова?”
  Возможно, Делорье вообразил, что завидует этой ничтожной любви! “Как будто у меня не было любви в сто раз более редкой, более благородной, более захватывающей”. Его охватило что-то вроде гнева, толкающего его вперед. Он подошел к двери мадам Арну.
  Ни одно из наружных окон не принадлежало ее квартире. Тем не менее, он по-прежнему не сводил глаз с фасада дома — как будто воображал, что своим созерцанием может разрушить стены. Без сомнения, сейчас она погрузилась в покой, безмятежная, как спящий цветок, ее прекрасные черные волосы разметались по кружевной подушке, губы слегка приоткрылись, а одна рука была подложена под голову. Затем голова Арну поднялась перед ним, и он бросился прочь, чтобы спастись от этого видения.
  Совет, который дал ему Делорье, всплыл в его памяти. Это только наполнило его ужасом. Затем он бродил по улицам как бродяга.
  Когда к нему приблизился пешеход, он попытался разглядеть лицо. Время от времени луч света проходил у него между ног, очерчивая на тротуаре большую четверть круга, и в тени появлялся человек со своей ночлежкой и фонарем. Ветер в определенные моменты заставлял дрожать листовое железо дымохода. Отдаленные звуки доносились до его ушей, смешиваясь с жужжанием в мозгу, и ему казалось, что он слышит неясные звуки кадрили. Его движения, когда он шел дальше, поддерживали эту иллюзию. Он оказался на мосту Согласия.
  Затем он вспомнил тот вечер прошлой зимой, когда, впервые выходя из ее дома, он был вынужден остановиться, так быстро забилось его сердце от надежд, которые держали его в своих объятиях. А теперь они все засохли!
  По лику луны плыли темные тучи. Он смотрел на это, размышляя о необъятности космоса, убожестве жизни, ничтожестве всего сущего. Наступил рассвет; его зубы начали стучать, и, полусонный, мокрый от утреннего тумана и залитый слезами, он спросил себя: "Почему бы мне не положить этому конец?" Все, что было необходимо, - это одно движение. Тяжесть на лбу тащила его за собой — он увидел собственное мертвое тело, плавающее в воде. Фредерик наклонился. Парапет был довольно широким, и только из-за чистой усталости он не предпринял попытки перепрыгнуть через него.
  Затем чувство смятения охватило его. Он снова вышел на бульвар и опустился на скамейку. Его разбудили несколько полицейских, которые были убеждены, что он вел себя слишком вольно.
  Он возобновил свою прогулку. Но так как он был ужасно голоден, а все рестораны были закрыты, он отправился “перекусить” в таверну у рыбных рынков; после чего, решив, что заходить туда еще рано, он продолжал бродить по Ратуше до четверти девятого.
  Делорье давно уже избавился от своей девки и писал за столом посреди своей комнаты. Около четырех часов вошел месье де Сиси.
  Благодаря Дюссардье прошлой ночью он наслаждался обществом одной дамы; и он даже провожал ее домой в экипаже вместе с ее мужем до самого порога их дома, где она назначила ему свидание. Он расстался с ней, даже не узнав ее имени.
  - И что же ты предлагаешь мне сделать в этом случае? - спросил Фредерик.
  После этого молодой джентльмен начал ломать голову, пытаясь найти подходящую женщину; он упомянул мадемуазель Ватназ, андалузку, и всех остальных. Наконец, с большой уклончивостью, он изложил цель своего визита. Полагаясь на благоразумие своего друга, он пришел помочь ему сделать важный шаг, после которого тот определенно мог считать себя мужчиной; и Фредерик не выказал никакого нежелания. Он рассказал эту историю Делорье, не связывая факты с самим собой лично.
  Клерк придерживался мнения, что теперь дела у него идут очень хорошо. Это уважение к его совету усилило его хорошее настроение. Этому качеству он был обязан своим успехом в самую первую ночь, когда встретил ее с мадемуазель Клеменс Давиу, вышивальщицей золотом для военного обмундирования, милейшим созданием, которое когда-либо жило, стройным, как тростинка, с большими голубыми глазами, постоянно смотрящими с удивлением. Клерк воспользовался ее доверчивостью до такой степени, что заставил ее поверить, что он был награжден. Во время их частных бесед он украшал свой сюртук красной лентой, но снимал ее публично, чтобы, как он выражался, не унизить своего хозяина. Однако он держал ее на расстоянии, позволял заискивать перед собой, как паша, и, как бы смеясь, называл ее “дочерью народа”. Каждый раз, когда они встречались, она приносила ему маленькие букетики фиалок. Фредерика не заинтересовала бы любовная интрижка такого рода.
  Между тем, всякий раз, когда они рука об руку отправлялись в библиотеку Пинсона или Барийо, он испытывал чувство необычайной подавленности. Фредерик и не подозревал, сколько боли он причинил Делорье за прошедший год, когда чистил ногти перед тем, как отправиться обедать на улицу Шуазель!
  Однажды вечером, когда он только что наблюдал за ними с высоты своего балкона, когда они вместе выходили на улицу, он увидел Жюссонне на некотором расстоянии от себя, на мосту Арколь. Богемец начал звать его, подавая знаки в его сторону, и, когда Фредерик спустился на пять лестничных пролетов, сказал:
  — Дело вот в чем : в следующую субботу, 24-го, праздник мадам Арну.
  - Как же это так, если ее зовут Мари?
  И Анжель тоже — неважно! Они будут принимать гостей в своем загородном доме в Сен-Клу. Мне велели должным образом уведомить вас об этом. Вы найдете машину у редакции журнала в три часа. Так что все в порядке! Извините, что побеспокоил вас! Но мне нужно сделать такое количество звонков!”
  Фредерик едва успел обернуться, как привратник вложил ему в руку письмо:
  “Месье и мадам Дамбрез просят месье Ф. Моро оказать им честь прийти и отобедать с ними в субботу, 24 сентября. — R.S.V.P.”
  “Слишком поздно!” - сказал он себе. Тем не менее он показал письмо Делорье, который воскликнул:
  “Ha! наконец-то! Но ты не выглядишь удовлетворенным. Почему?
  После небольшого колебания Фредерик сказал, что у него есть еще одно приглашение на тот же день.
  “Будьте так добры, позвольте мне сбегать на улицу Шуазель. Я не шучу! Я отвечу на этот вопрос за тебя, если это тебя заинтересует.
  И служащий написал о принятии приглашения в третьем лице.
  Ничего не видевший в мире, кроме лихорадки своих желаний, он представлял его себе искусственным творением, выполняющим свои функции в силу математических законов. Ужин в городе, случайная встреча с мужчиной в офисе, улыбка хорошенькой женщины могут привести к гигантским результатам благодаря серии действий, вытекающих друг из друга. Некоторые парижские гостиные были похожи на те машины, которые берут материал в чистом виде и делают его в сто раз ценнее. Он верил в куртизанок, консультирующих дипломатов, в богатые браки, заключаемые с помощью интриг, в сообразительность каторжников, в способность сильных людей добиваться успеха. Короче говоря, он считал посещение Дамбрезов настолько полезным и говорил об этом так правдоподобно, что Фредерик был в растерянности, не зная, как лучше поступить.
  Самое меньшее, что он должен был сделать, поскольку сегодня был праздник мадам Арну, - это сделать ей подарок. Естественно, он подумал о зонтике, чтобы загладить свою неловкость. Теперь ему попался зонтик из тонкого шелка с маленькой резной ручкой из слоновой кости, привезенный аж из Китая. Но это стоило сто семьдесят пять франков, а у него не было ни су, и фактически ему приходилось жить в кредит из своего кармана на следующий квартал. Однако он хотел получить это; он был полон решимости получить это; и, несмотря на свое отвращение к этому, он обратился к Делорье.
  Делорье ответил на первый вопрос Фредерика, сказав, что у него нет денег.
  — Я хочу немного, - сказал Фредерик, - очень хочу!
  Когда собеседник снова привел то же самое оправдание, он пришел в ярость.
  — Возможно , когда — нибудь тебе это пойдет на пользу ...
  - Что ты хочешь этим сказать?
  “ О! ничего.
  Клерк понял. Он взял требуемую сумму из своего резервного фонда и, отсчитав деньги, монету за монетой:
  - Я не прошу у вас расписку, поскольку вижу, что у вас большие расходы!
  Фредерик бросился на шею своему другу с тысячью нежных заверений. Делорье холодно воспринял это проявление чувств. Затем, на следующее утро, замечаю зонтик на крышке пианино:
  “ Ах! это было из-за этого!
  - Может быть, я пошлю его, - сказал Фредерик с напускной беспечностью.
  Удача была на его стороне, потому что в тот вечер он получил записку в черной рамке от мадам Дамбрез, извещавшую его, что она потеряла дядю, и извинявшуюся за то, что вынуждена отложить удовольствие познакомиться с ним на более поздний срок. В два часа он добрался до офиса журнала "Искусство". Вместо того чтобы дождаться его, чтобы отвезти в своем экипаже, Арну покинул город накануне вечером, не в силах устоять перед желанием подышать свежим воздухом.
  Каждый год у него было в обычае, как только распускались листья, вставать рано утром и отсутствовать несколько дней, совершая долгие путешествия по полям, попивая молоко на фермах, резвясь с деревенскими девушками, расспрашивая об урожае и возвращаясь домой со стеблями салата в носовом платке. Наконец, чтобы осуществить свою давнюю мечту, он купил загородный дом.
  Пока Фредерик разговаривал с продавцом картин, внезапно появилась мадемуазель Ватназ и была разочарована, не увидев Арну. Возможно, его не будет еще два дня. Клерк посоветовал ей “пойти туда" — она не могла туда пойти; написать письмо — она боялась, что письмо может затеряться. Фредерик вызвался сам доставить письмо. Она быстро нацарапала письмо и умоляла его, чтобы никто не видел, как он его доставляет.
  Через сорок минут он был в Сен-Клу. Дом, находившийся примерно в сотне шагов дальше моста, стоял на полпути к вершине холма. Стена сада была скрыта двумя рядами лип, а широкая лужайка спускалась к берегу реки. Огражденный вход перед дверью был открыт, и Фредерик вошел.
  Арну, растянувшись на траве, играл с выводком котят. Это развлечение, казалось, полностью поглотило его. Письмо мадемуазель Ватназ вывело его из сонного безделья.
  “ Черт возьми! черт возьми! — какая скука! Хотя она права: я должен идти.
  Затем, сунув письмо в карман, он с явным удовольствием провел молодого человека по территории. Он показал все — конюшню, сарай для телеги, кухню. Гостиная находилась справа, на стороне, обращенной к Парижу, и выходила окнами на беседку с полом, увитую клематисами. Но вот над их головами раздалось несколько гармоничных нот: мадам Арну, думая, что поблизости никого нет, пела, чтобы развлечь себя. Она исполняла дрожащие аккорды, трели, арпеджио. Раздавались длинные ноты, которые, казалось, оставались подвешенными в воздухе; другие падали стремительным дождем, подобным брызгам водопада; и ее голос, доносившийся сквозь венецианские шторы, прорезал глубокую тишину и вознесся к голубому небу. Она сразу же замолчала, когда появились месье и мадам Удри, двое соседей.
  Затем она сама появилась на верхней ступеньке крыльца перед домом, и, когда она спускалась, он мельком увидел ее ногу. На ней были маленькие открытые туфельки из красновато-коричневой кожи с тремя ремешками, перекрещивающимися друг с другом так, что чуть выше чулок виднелась золотая проволока.
  Прибыли приглашенные. За исключением мэтра Лефошера, адвоката, это были те же гости, которые приходили на ужины по четвергам. Каждый из них принес какой—нибудь подарок: Дитмер - сирийский шарф, Розенвальд - альбом с балладами, Бурье - акварель, Сомбари - одну из своих карикатур, а Пеллерен - рисунок углем, изображающий что-то вроде танца смерти, отвратительную фантазию, исполнение которой было довольно убогим. Юссонне обошелся без формальностей в виде подарка.
  Фредерик ждал, чтобы предложить свой, после остальных.
  Она очень поблагодарила его за это. Вслед за этим он сказал:
  “ Да ведь это почти долг. Я был так раздосадован...
  “ В чем, скажите на милость? ” переспросила она. - Я не понимаю.
  “Пойдем! обед ждет! - сказал Арну, схватив его за руку; затем прошептал: - Вы, конечно, не очень-то осведомлены!
  Ничто не могло быть красивее столовой, выкрашенной в водно-зеленый цвет. На одном конце каменная нимфа окунала палец ноги в чашу, имеющую форму раковины. Через открытые окна был виден весь сад с длинной лужайкой, окаймленной старой шотландской елью, обнаженной на три четверти; группы цветов заполняли ее неравными участками; а на другом берегу реки широким полукругом простирались Булонский лес, Нейи, Севр и Медон. Перед огражденными перилами воротами покачивалось каноэ с распущенным парусом.
  Они поболтали сначала о открывшемся перед ними виде, потом о пейзаже в целом и уже начали вступать в дискуссию, когда в половине десятого Арну приказал запрячь лошадь в карету.
  - Хотите, я вернусь с вами? - спросила мадам Арну.
  - Ну конечно! - и, отвесив ей грациозный поклон: - Вы прекрасно знаете, мадам, что без вас невозможно жить!
  Все поздравляли ее с тем, что у нее такой хороший муж.
  “ Ах! это потому, что я не единственная, - тихо ответила она, указывая на свою маленькую дочь.
  Затем, когда разговор снова зашел о живописи, зашел разговор о Рейсдале, за который Арну рассчитывал получить большую сумму, и Пеллерен спросил его, правда ли, что знаменитый Сол Матиас из Лондона приезжал в прошлом месяце, чтобы предложить ему за него двадцать три тысячи франков.
  - Это несомненный факт! - и, повернувшись к Фредерику , добавила: - Это был тот самый джентльмен, которого я несколько дней назад привела с собой в Альгамбру, во многом против моей воли, уверяю вас, поскольку эти англичане - отнюдь не забавные собеседники.
  Фредерик, подозревавший, что в письме мадемуазель Ватназ содержится какой-то намек на интригу, был поражен легкостью, с которой милорд Арну нашел способ выдать это за совершенно честную сделку; но его новая ложь, совершенно ненужная, заставила молодого человека открыть глаза в безмолвном изумлении.
  Торговец картинами добавил с видом простодушия:
  - Кстати, как зовут того молодого человека, вашего друга?
  - Делорье, - быстро ответил Фредерик.
  И, чтобы исправить несправедливость, которую, по его мнению, он причинил своему товарищу, он похвалил его как человека, обладающего замечательными способностями.
  “ А! в самом деле? Но он не выглядит таким славным парнем, как тот, другой — клерк из конторы фургонов.
  Фредерик мысленно выругал Дюссардье. Теперь она будет считать само собой разумеющимся, что он принадлежит к общему стаду.
  Затем они заговорили об украшении столицы — о новых районах города, — и достопочтенный Удри случайно упомянул г-на Дамбреза как одного из крупных спекулянтов.
  Фредерик, воспользовавшись случаем сделать хорошую фигуру, сказал, что знаком с этим джентльменом. Но Пеллерен разразился речью против лавочников — он не видел разницы между ними, продавали ли они свечи или деньги. Затем Розенвальд и Бурье поговорили о старом китае; Арну поболтал с мадам Удри о садоводстве; Сомбари, комичный персонаж старой школы, забавлялся тем, что подшучивал над ее мужем, иногда называя его “Одри”, как будто он актер с таким именем, и замечая, что он, должно быть, потомок Удри, художника-собаковода, поскольку у него на лбу виднелась шишка, характерная для животных. Он даже хотел пощупать череп месье Удри, но тот извинился, сославшись на свой парик, и десерт закончился громкими взрывами смеха.
  Покурив под липами, выпив кофе и побродив немного по саду, они отправились прогуляться вдоль реки.
  Группа остановилась перед рыбной лавкой, где мужчина мыл угрей. Мадемуазель Марте захотелось взглянуть на них. Он высыпал содержимое коробки, в которой они были, на траву, и маленькая девочка бросилась на колени, чтобы поймать их, засмеялась от восторга, а потом начала кричать от ужаса. Все они были испорчены, и Арну заплатил за них.
  Затем ему пришло в голову отправиться в плавание на катере.
  Одна сторона горизонта начала приобретать бледный оттенок, в то время как с другой стороны на небе появилась широкая полоса оранжевого цвета, переходящая в пурпур на вершинах холмов, которые были погружены в тень. Мадам Арну уселась на большой камень, прикрыв спину этим сверкающим великолепием. Другие дамы прогуливались туда-сюда. Хусонне, стоявший на нижнем конце берега реки, ловил уток и селезней над водой.
  Вскоре вернулся Арну, сопровождаемый потрепанной непогодой баркасом, в который, несмотря на самые благоразумные увещевания, он погрузил своих гостей. Лодка перевернулась, и им снова пришлось сойти на берег.
  К этому времени в гостиной, завешенной ситцем, горели восковые свечи, а к стенам были прикреплены хрустальные подсвечники в форме ветвей. Мадам Удри уютно спала в кресле, а остальные слушали, как месье Лефоше разглагольствует о великолепии Бара. Мадам Арну сидела в одиночестве у окна. Фредерик подошел к ней.
  Они поболтали о замечаниях, которые делались поблизости. Она восхищалась ораторским искусством; он предпочитал известность, полученную авторами. Но, осмелилась она предположить, мужчине, должно быть, доставляет большее удовольствие волновать толпу, обращаясь к ней лично, лицом к лицу, чем вселять в их души своим пером все чувства, которые одушевляют его собственные. Подобные триумфы не слишком прельщали Фридриха, поскольку у него не было честолюбия.
  Затем он затронул тему сентиментальных приключений. Она с жалостью говорила о разрушении, причиняемом страстью, но выражала негодование лицемерной низостью, и эта прямота духа так хорошо гармонировала с правильной красотой ее лица, что действительно казалось, будто ее физическая привлекательность была результатом ее нравственной природы.
  Время от времени она улыбалась, задерживая на нем взгляд. Затем он почувствовал, как ее взгляды проникают в его душу, подобно тем огромным солнечным лучам, которые проникают в глубины воды. Он любил ее без всяких мысленных оговорок, без всякой надежды на ответную любовь, безоговорочно; и в этих безмолвных порывах, которые были похожи на порывы благодарности, он охотно осыпал бы ее лоб дождем поцелуев. Однако вдохновение изнутри вывело его за пределы самого себя — он почувствовал, что им движет стремление к самопожертвованию, настоятельный импульс к немедленной самоотдаче, и тем более сильный от того факта, что он не мог удовлетворить его.
  Он не ушел вместе с остальными. И Юссонне тоже. Они должны были возвращаться в экипаже, и экипаж ждал прямо перед крыльцом, когда Арну сбежал вниз и поспешил в сад, чтобы нарвать там цветов. Затем, когда букет был перевязан ниткой, поскольку стебли свисали неравномерно, он порылся в кармане, который был набит бумагами, достал наугад листок, завернул его, завершил свою работу с помощью прочной булавки, а затем с некоторой нежностью протянул его жене.
  “ Послушай, моя дорогая! Прости, что я забыл о тебе!
  Но она тихонько вскрикнула: неловко закрепленная булавка порезала ее, и она поспешила наверх, в свою комнату. Они прождали ее почти четверть часа. Наконец она появилась снова, забрала Марту и бросилась в карету.
  “ А ваш букет? - спросил Арну.
  “ Нет! нет— оно того не стоит! Фредерик побежал за ним; она окликнула его:
  “Я этого не хочу!”
  Но он быстро принес ей письмо, сказав, что только что снова положил его в конверт, так как нашел цветы лежащими на полу. Она засунула их за кожаный фартук кареты, поближе к сиденью, и они тронулись в путь.
  Фредерик, сидевший рядом с ней, заметил, что она ужасно дрожит. Затем, когда они миновали мост, Арну поворачивал налево:
  “ Ну нет! вы совершаете ошибку! — туда, направо!
  Она казалась раздраженной; ее раздражало все. Наконец, когда Марта закрыла глаза, мадам Арну вытащила букет и выбросила его через дверцу экипажа, затем схватила Фредерика за руку, другой рукой сделав ему знак ничего не говорить об этом.
  После этого она прижала платок к губам и сидела совершенно неподвижно.
  Двое других, сидевших на скамейке запасных, продолжали говорить о печати и подписчиках. Арну, который вел машину безрассудно, заблудился посреди Булонского леса. Затем они свернули на узкую тропинку. Лошадь шла шагом; ветви деревьев задевали капюшон. Фредерик не мог разглядеть мадам Арну, кроме двух ее глаз в тени. Марта лежала, вытянувшись, у нее на коленях, а он поддерживал головку ребенка.
  - Она тебя утомляет! - сказала ее мать.
  Он ответил:
  “ Нет! О, нет!
  Медленно поднимались вихри пыли. Они проехали через Отей. Все дома были заперты; газовые фонари то тут, то там освещали угол стены; затем их снова окружила темнота. В какой-то момент он заметил, что у нее текут слезы.
  Было ли это раскаянием или страстью? Что, черт возьми, это было? Это горе, о точной природе которого он ничего не знал, интересовало его как личное дело. Теперь между ними установилась новая связь, как будто в некотором смысле они были сообщниками; и он сказал ей самым ласковым голосом, на какой только был способен:
  - Вы больны? - спросил я.
  - Да, немного, - ответила она.
  Экипаж покатил дальше, а жимолость и сиринга вились над садовыми изгородями, распространяя в ночном воздухе клубы возбуждающего запаха. Ее платье ниспадало к ногам многочисленными складками. Ему казалось, что он общается со всей ее личностью через посредство этого детского тела, которое лежало между ними. Он наклонился к маленькой девочке и, расправив ее прелестные каштановые локоны, нежно поцеловал ее в лоб.
  - Вы молодец! - сказала мадам Арну.
  -Почему? -спросиля
  - Потому что ты любишь детей.
  -Не все!
  Он больше ничего не сказал, но опустил левую руку вдоль ее широко раскрытого бока, воображая, что она, возможно, последует его примеру и он обнаружит, что ее ладонь касается его ладони. Потом ему стало стыдно, и он отдернул руку. Вскоре они добрались до мощеной улицы. Карета поехала быстрее; газовых фонарей стало значительно больше — это был Париж. Юссонне, стоявший перед кладовкой, спрыгнул со своего места. Фредерик подождал, пока они окажутся во дворе, прежде чем выйти; затем он устроил засаду на углу улицы Шуазель и увидел, как Арну медленно возвращается на бульвары.
  На следующее утро он начал работать так усердно, как только мог.
  Он видел себя в Суде присяжных зимним вечером, по окончании речей адвокатов, когда присяжные бледнеют, а от запыхавшейся публики скрипят перегородки преториума; и после четырехчасового выступления он подводил итог всем своим доказательствам, чувствуя, как с каждой фразой, с каждым словом, с каждым жестом поднимается черенок гильотины, подвешенный за его спиной; затем с трибуны Палаты оратор, который на устах говорит о безопасности целого народа, восклицает: топит своих оппонентов под своими фигурами риторики, сокрушает их остротами, громом и музыкальными интонациями в голосе, ироничным, патетическим, пламенным, возвышенным. Она была бы где-нибудь там, среди остальных, пряча под вуалью свои восторженные слезы. После этого они встретятся снова, и на него не подействуют разочарования, клевета и оскорбления, если она только скажет: “Ах, это прекрасно!” - проводя своей легкой рукой по его лбу.
  Эти образы вспыхивали, подобно маякам, на горизонте его жизни. Его интеллект, возбужденный этим, стал более активным и энергичным. Он погрузился в учебу до августа и успешно сдал выпускной экзамен.
  Делорье, которому было так трудно еще раз подготовить его ко второму экзамену в конце декабря и к третьему в феврале, был поражен его рвением. Затем вернулись великие надежды прежних дней. Через десять лет Фредерик, вероятно, станет депутатом; через пятнадцать - министром. Почему бы и нет? Со своим наследством, которое скоро перейдет в его руки, он мог бы на первых порах основать газету; это было бы первым шагом в его карьере; после этого они увидели бы, что принесет будущее. Что касается его самого, то он все еще стремился получить кафедру на юридическом факультете; и он защитил свою диссертацию на соискание докторской степени таким замечательным образом, что она заслужила похвалу профессоров.
  Через три дня Фредерик получил свой собственный диплом. Перед отъездом в отпуск ему пришла в голову идея устроить пикник, чтобы завершить их субботнюю встречу.
  По этому случаю он проявил крайнюю веселость. Мадам Арну находилась сейчас со своей матерью в Шартре. Но вскоре он снова встретится с ней и в конце концов станет ее любовником.
  Делорье, допущенный в тот же день на репетицию выступления молодых адвокатов в Орсе, произнес речь, вызвавшую бурные аплодисменты. Хотя он был трезв, он выпил немного больше вина, чем полагалось, и сказал Дюссардье за десертом:
  “ Ты честный парень! — а когда я разбогатею, я назначу тебя своим управляющим.
  Все были в восторге. Сиси не собирался заканчивать свой юридический курс. Мартинон намеревался остаться до своего поступления в коллегию адвокатов в провинции, где он будет назначен заместителем мирового судьи. Пеллерен посвятил себя созданию большой картины, изображающей “Гения революции”. На следующей неделе Юссонне собирался прочесть для Директора отдела общественных увеселений план пьесы и не сомневался в ее успехе:
  “Что касается рамок драмы, они могут оставить это на мое усмотрение! Что касается страстей, то я достаточно изучил их, чтобы досконально разобраться в них; а что касается острот, то они полностью в моем стиле!”
  Он подпрыгнул, упал на обе руки и таким образом некоторое время передвигался вокруг стола, задрав ноги в воздух. Это представление, достойное уличного мальчишки, не заставило Сеньекаля нахмуриться. Его только что уволили из школы-интерната, в которой он был учителем, за то, что он выпорол сына аристократа. Вследствие этого его стесненные обстоятельства ухудшились: он возложил вину за это на неравенство в обществе и проклял богатых. Он излил свои обиды в сочувствующие уши Регембара, который с каждым днем все больше и больше разочаровывался, печалился и испытывал отвращение. Гражданин теперь обратил свое внимание на вопросы, связанные с бюджетом, и обвинил судебную партию в потере миллионов в Алжире.
  Поскольку он не мог заснуть, не посетив александровский диван для курения, он исчез в одиннадцать часов. Остальные ушли некоторое время спустя, и Фредерик, прощаясь с Юссонне, узнал, что мадам Арну должна была вернуться накануне вечером.
  Соответственно, он отправился в каретную контору, чтобы перенести время отправления на следующий день, и около шести часов вечера явился к ней домой. Ее возвращение, сказал привратник, отложили на неделю. Фредерик пообедал в одиночестве, а затем побродил по бульварам.
  Розовые облака, похожие по форме на шарфы, простирались над крышами; торговые палатки начали убирать; тележки с водой обрушивали на пыльную мостовую потоки брызг; и неожиданная прохлада смешивалась с запахами кафе, когда сквозь их открытые двери, между серебряными и позолоченными тарелками, можно было разглядеть цветы в букетах, которые отражались в больших листах стекла. Толпа неторопливо двинулась дальше. Группы мужчин болтали посреди пешеходной дорожки, а женщины проходили мимо с ленивым выражением в глазах и тем оттенком камелии на лице, который сильный жар придает женской плоти. Что-то неизмеримое в его необъятности, казалось, изливалось наружу и окружало дома. Никогда Париж не выглядел таким красивым. Он не видел перед собой в будущем ничего, кроме бесконечной череды лет, полных любви.
  Он остановился перед театром Порт-Сен-Мартен, чтобы взглянуть на афишу, и, за неимением занятия, заплатил за место и вошел.
  На сцене была представлена старомодная драматическая версия сказки. Публика была очень маленькой, и сквозь световые люки верхней галереи небесный свод казался разрезанным на маленькие голубые квадратики, в то время как сценические лампы над оркестром образовывали единую линию желтого света. Сцена представляла собой невольничий рынок в Пекине с колокольчиками, тамтамами, широкими одеждами, остроконечными колпаками и клоунскими шутками. Затем, как только опустился занавес, он в полном одиночестве вышел в фойе и с восхищением уставился на большое зеленое ландо, стоявшее на бульваре перед парадной лестницей театра, запряженное двумя белыми лошадьми, в то время как кучер в коротких бриджах держал поводья.
  Он как раз вернулся на свое место, когда на балконе в первую ложу перед сценой вошли леди и джентльмен. У мужа было бледное лицо с узкой полоской седой бороды вокруг него, розетка правительственного чиновника и тот холодный взгляд, который, как предполагается, характеризует дипломатов.
  Его жена, которая была по меньшей мере на двадцать лет моложе и не была ни высокой, ни низкорослой, ни уродливой, ни хорошенькой, заплетала свои светлые волосы в завитки штопором по английской моде, демонстрировала платье с длинным лифом и большой черный кружевной веер. Чтобы заставить таких модных людей прийти в театр в такое время года, можно было бы вообразить, что либо произошла какая-то случайность, либо им надоело проводить вечер в обществе друг друга. Дама продолжала грызть свой веер, в то время как джентльмен зевал. Фредерик никак не мог вспомнить, где он видел это лицо.
  В следующем антракте между актами, проходя через один из вестибюлей, он столкнулся лицом к лицу с ними обоими. Когда он нерешительно поклонился, г-н Дамбрез, сразу узнав его, подошел и извинился за то, что обошелся с ним с непростительным пренебрежением. Это был намек на многочисленные визитные карточки, которые он прислал по совету клерка. Однако он перепутал периоды, предположив, что Фредерик учился на втором курсе юридического факультета. Затем он сказал, что завидует молодому человеку за возможность поехать в деревню. К сожалению, ему самому нужно было немного отдохнуть, но дела удерживали его в Париже.
  Мадам Дамбрез, опираясь на его руку, слегка кивнула головой, и приятная жизнерадостность ее лица резко контрастировала с мрачным выражением, которое было на нем незадолго до этого.
  “Тем не менее, в этом есть очаровательное развлечение”, - сказала она после последнего замечания мужа. “Какая глупая это была пьеса, не правда ли, месье?” И все трое остались там, болтая о театрах и новых пьесах.
  Фредерик, привыкший к гримасам провинциальных дам, ни в одной женщине не видел такой непринужденности манер в сочетании с той простотой, которая составляет сущность утонченности и в которой простодушные души находят выражение мгновенной симпатии.
  Они ожидали увидеть его, как только он вернется. месье Дамбрез попросил его передать добрые пожелания отцу Року.
  Фредерик, добравшись до своей квартиры, не преминул сообщить Делорье об их гостеприимном приглашении.
  “Великолепно!” - был ответ клерка. "И не позволяйте вашей маме водить вас за нос! Возвращайтесь без промедления!”
  На следующий день после его приезда, как только они позавтракали, мадам Моро вывела сына в сад.
  Она сказала, что рада видеть его в профессии, потому что они не так богаты, как думают люди. Земля приносила мало прибыли; люди, которые ее обрабатывали, платили плохо. Она даже была вынуждена продать свой экипаж. Наконец-то она представила ему их ситуацию в истинном свете.
  Во время первых затруднений, последовавших за смертью ее покойного мужа, мсье Рок, человек очень хитрый, дал ей взаймы деньги, которые были возобновлены и долгое время оставались невыплаченными, несмотря на ее желание расплатиться с ними. Он внезапно потребовал немедленной оплаты, и она вышла за рамки строгих условий соглашения, уступив ему ферму Преслес за ничтожную сумму. Десять лет спустя ее капитал исчез из-за банкротства банкира в Мелене. Из-за ужаса, который она испытывала перед закладными, и для соблюдения приличий, которые могли оказаться необходимыми ввиду будущего ее сына, она, когда отец Рок появился снова, выслушала его еще раз. Но теперь она была свободна от долгов. Короче говоря, у них осталось около десяти тысяч франков дохода, из которых две тысячи триста принадлежали ему - все его состояние.
  - Это невозможно! - воскликнул Фредерик.
  Она кивнула головой, как бы подтверждая, что это вполне возможно.
  Но его дядя оставил бы ему что-нибудь?
  В этом ни в коем случае нельзя было быть уверенным!
  И они пошли по саду, не обменявшись ни словом. Наконец она прижала его к сердцу и сдавленным от подступающих слез голосом произнесла:
  “ Ах! мой бедный мальчик! Мне пришлось отказаться от своих мечтаний!”
  Он сел на скамейку в тени большой акации.
  Она посоветовала ему поступить клерком к м. Праухараму, адвокату, который передаст ему свой офис; если он увеличит его стоимость, он может снова продать его и найти хорошую практику.
  Фредерик больше не слушал ее. Он машинально уставился поверх изгороди в другой сад напротив.
  Маленькая девочка лет двенадцати с рыжими волосами оказалась там совсем одна. Она сделала себе серьги из ягод сервизного дерева. Лиф ее платья, сшитый из серой льняной ткани, позволял видеть плечи, слегка позолоченные солнцем. Ее короткая белая нижняя юбка была испещрена пятнами от конфет; и во всем ее облике была, так сказать, грация молодого дикого животного, одновременно нервного и худого. Очевидно, присутствие незнакомца удивило ее, потому что она резко остановилась с лейкой в руке, бросив на него быстрый взгляд своих больших ярких глаз прозрачного зеленовато-голубого цвета.
  “ Это дочь господина Рока, ” сказала мадам Моро. - Он только что женился на своей служанке и узаконил ребенка, которого она родила ему.
  OceanofPDF.com
  
  Глава VI.
   Разбитые надежды.
  Содержание
  Разрушен, лишен всего, подорван!
  Он остался сидеть на скамейке, словно оглушенный ударом током. Он проклинал Судьбу; ему хотелось кого-нибудь поколотить; и, чтобы усилить свое отчаяние, он испытывал своего рода возмущение, чувство позора, давящее на него; ибо Фредерик был под впечатлением, что состояние, перешедшее к нему через отца, в один прекрасный день достигнет пятнадцати тысяч ливров дохода, и он сообщил об этом Арну косвенным образом. И тогда на него стали бы смотреть как на хвастуна, мошенника, безвестного мерзавца, который представился им в надежде извлечь из этого какую-то выгоду! А что касается ее — мадам Арну, — сможет ли он теперь когда-нибудь снова увидеть ее?
  Более того, это было совершенно невозможно, когда у него было всего три тысячи франков годового дохода, он не мог всегда жить на четвертом этаже, иметь привратника в качестве слуги и появляться в поношенных черных перчатках, синеющих на концах, засаленной шляпе и одном и том же сюртуке в течение целого года. Нет, нет! никогда! И все же без нее существование было невыносимым. Многие люди вполне могли прожить без всякого состояния, Делорье в том числе; и он считал себя трусом, придавая такое большое значение пустякам. Нужда, возможно, стократно увеличила бы его способности. Он воодушевлялся, думая о великих людях, работавших на чердаках. Такая душа, как у мадам Арну, должна была бы быть тронута таким зрелищем, и она прониклась бы к нему сочувственной нежностью. Так что, в конце концов, эта катастрофа была удачей; подобно тем землетрясениям, которые обнажают сокровища, она открыла ему скрытое богатство его натуры. Но в мире было только одно место, где это можно было учесть, — Париж; ибо, по его мнению, искусство, наука и любовь (эти три лика Бога, как сказал бы Пеллерен) ассоциировались исключительно со столицей. В тот вечер он сообщил матери о своем намерении вернуться туда. Мадам Моро была удивлена и возмущена. Она сочла это глупым и абсурдным поступком. Было бы лучше последовать ее совету, а именно оставаться рядом с ней в офисе. Фредерик пожал плечами: “Давай сейчас”, — расценив это предложение как оскорбление для себя.
  Вслед за этим добрая леди приняла другой план. Нежным голосом, прерывающимся от рыданий, она начала рассказывать о своем одиночестве, старости и жертвах, на которые она пошла ради него. Теперь, когда она была несчастнее, чем когда-либо, он бросал ее. Затем, намекая на ожидаемый конец ее жизни:
  “Немного терпения — боже мой! скоро ты будешь свободен!”
  Эти причитания возобновлялись по двадцать раз в день в течение трех месяцев; и в то же время домашняя роскошь сделала его женоподобным. Ему нравилось иметь более мягкую постель и не рвущиеся салфетки, так что, усталый, обессиленный, подавленный ужасной силой комфорта, Фредерик позволил отвести себя в кабинет мэтра Праухарама.
  Он не проявил там ни знаний, ни способностей. До этого времени на него смотрели как на молодого человека с большими средствами, который должен был стать ярким светилом Департамента. Теперь общественность придет к выводу, что он им навязался.
  Сначала он сказал себе:
  “Необходимо сообщить об этом мадам Арну”; и целую неделю он продолжал составлять в своем уме дифирамбические письма и короткие заметки в красноречивом и возвышенном стиле. Страх признаться в своем действительном положении удерживал его. Затем он подумал, что гораздо лучше написать мужу. Арну знал жизнь и мог понять истинное положение дел. Наконец, после двухнедельного колебания:
  “ Ба! Я не должна их больше видеть: пусть они забудут меня! Во всяком случае, я буду бережно храниться в ее памяти, не падая в ее глазах! Она поверит, что я мертв, и, возможно, пожалеет обо мне.
  Поскольку экстравагантные решения ничего ему не стоили, он мысленно поклялся, что никогда не вернется в Париж и даже не станет наводить справки о мадам Арну.
  Тем не менее он сожалел о самом запахе бензина и шуме омнибусов. Он размышлял о том, что она могла бы ему сказать, о тоне ее голоса, о свете ее глаз — и, считая себя покойником, вообще больше ничего не предпринимал.
  Он встал очень поздно и смотрел в окно на проезжавшие мимо упряжки извозчиков. Особенно ненавистными были первые шесть месяцев.
  Однако в определенные дни им овладевало чувство негодования даже против нее. Затем он выходил и бродил по лугам, зимой наполовину покрытым разливами Сены. Их перерезали ряды тополей. То тут, то там попадались мостики. Он бродил до вечера, сминая ногами желтые листья, вдыхая туман и перепрыгивая канавы. Когда его артерии забились сильнее, он почувствовал, что его охватывает желание совершить что-нибудь дикое; он мечтал стать траппером в Америке, служить у паши на Востоке, поступить матросом на корабль; и он изливал свою меланхолию в длинных письмах Делорье.
  Последний изо всех сил пытался наладить отношения. Ленивое поведение его друга и его вечные иеремиады казались ему просто глупыми. Их переписка вскоре превратилась в простую форму. Фредерик уступил всю свою мебель Делорье, который остался жить в той же квартире. Время от времени мать заговаривала с ним. Наконец, однажды он рассказал ей о сделанном им подарке, и она как раз оценивала его, когда ему в руки положили письмо.
  - Что теперь случилось? - спросила она. - ты дрожишь?
  - Со мной все в порядке, - ответил Фредерик.
  Делорье сообщил ему, что взял Сенекаля под свою защиту и что последние две недели они жили вместе. И вот теперь Сенекаль выставлял себя напоказ среди вещей, привезенных из магазина Арну. Он мог продавать их, критиковать, отпускать шутки по их поводу. Фредерик чувствовал себя уязвленным до глубины души. Он поднялся в свою квартиру. Он чувствовал тоску по смерти.
  Мать позвонила ему, чтобы посоветоваться по поводу плантации в саду.
  Этот сад был разбит посередине на манер английского парка плетнем из прутьев, и половина его принадлежала отцу Року, у которого была другая, для выращивания овощей, на берегу реки. Двое соседей, поссорившись, воздержались от того, чтобы появиться там в один и тот же час. Но с тех пор, как Фредерик вернулся, старый джентльмен стал чаще бывать там и не скупился на любезности по отношению к сыну мадам Моро. Он жалел молодого человека за то, что тот вынужден жить в провинциальном городке. Однажды он сказал ему, что мадам Дамбрез очень хотела получить от него весточку. В другой раз он подробно рассказал об обычае употреблять шампанское, когда желудок придает благородство.
  “ В то время ты был бы лордом, поскольку фамилия твоей матери была Де Фувен. И все это очень хорошо говорить — неважно! в названии что-то есть. В конце концов, - добавил он, лукаво взглянув на Фредерика, - это зависит от Хранителя Печатей.
  Эта претензия на аристократизм странно контрастировала с его внешностью. Поскольку он был маленького роста, его просторный каштанового цвета сюртук подчеркивал длину его груди. Когда он снял шляпу, стало видно лицо, почти как у женщины, с чрезвычайно острым носом; его волосы желтого цвета напоминали парик. Он приветствовал людей очень низким поклоном, прижимаясь к стене.
  До своего пятидесятилетия он довольствовался услугами Кэтрин, уроженки Лотарингии, того же возраста, что и он сам, которая была сильно поражена оспой. Но в 1834 году он привез с собой из Парижа красивую блондинку с овечьим типом лица и "королевской осанкой”. Вскоре ее заметили расхаживающей с важным видом в больших серьгах; и все объяснилось рождением дочери, которая была представлена миру под именем Элизабет Олимпия Луиза Рок.
  Кэтрин в своем первом приступе ревности ожидала, что она проклянет этого ребенка. Напротив, она полюбила маленькую девочку и обращалась с ней с величайшей заботой, вниманием и нежностью, чтобы вытеснить ее мать и сделать ее ненавистной — задача несложная, поскольку мадам Элеонора совершенно пренебрегала малышкой, предпочитая сплетничать в лавках торговцев. На следующий день после свадьбы она отправилась с визитом в супрефектуру, больше не обращаясь на “ты” к слугам, и вбила себе в голову, что по правилам хорошего тона ей следует проявлять определенную строгость по отношению к ребенку. Она присутствовала, когда малышка была на уроках. Учительница, старый клерк, работавший в мэрии, не знала, как приступить к работе по обучению девочки. Ученица взбунтовалась, получила затрещину и убежала, чтобы пролить слезы на коленях Кэтрин, которая всегда принимала ее сторону. После этого две женщины поссорились, и мсье Рок приказал им придержать языки. Он женился только из нежного уважения к своей дочери и не хотел, чтобы они его раздражали.
  Она часто надевала белое платье с лентами и панталоны, отделанные кружевом, а в дни больших праздников выходила из дома в наряде принцессы, чтобы немного огорчить городских матрон, которые запрещали своим отпрыскам общаться с ней из-за ее незаконного рождения.
  Она почти всегда проводила свою жизнь в одиночестве в саду, каталась на качелях, гонялась за бабочками, а потом вдруг останавливалась, чтобы понаблюдать за цветочными жуками, пикирующими на розовые деревья. Без сомнения, именно эти привычки придавали ее лицу выражение одновременно дерзости и мечтательности. Более того, у нее была фигура, как у Марты, так что Фредерик сказал ей при их второй встрече:
  - Вы позволите мне поцеловать вас, мадемуазель?
  Маленькая девочка подняла голову и ответила:
  - Я так и сделаю!
  Но изгородь из тростника отделяла их друг от друга.
  - Мы должны перелезть через него, - сказал Фредерик.
  “Нет, подними меня!”
  Он перегнулся через изгородь и, подняв ее с земли руками, поцеловал в обе щеки; затем аналогичным способом уложил ее обратно на бок; и этот спектакль повторялся в следующие разы, когда они оказывались вместе.
  Без всякой сдержанности, как четырехлетний ребенок, как только она слышала приближение своего друга, она бросалась ему навстречу или, спрятавшись за деревом, начинала лаять, как собака, чтобы напугать его.
  Однажды, когда мадам Моро ушла, он привел ее к себе в комнату. Она открыла все флакончики с духами и обильно намазала волосы помадой; затем, без малейшего смущения, легла на кровать, где и осталась лежать, вытянувшись во весь рост, совершенно бодрая.
  “Я воображаю себя твоей женой”, - сказала она ему.
  На следующий день он нашел ее всю в слезах. Она призналась, что “оплакивала свои грехи”, и, когда он пожелал узнать, в чем они заключались, она опустила голову и ответила:
  “Не спрашивай меня больше!”
  Приближалось время первого причастия. Утром ее привели на исповедь. Причастие едва ли сделало ее мудрее. Иногда она впадала в настоящую ярость, и за Фредериком посылали, чтобы он успокоил ее.
  Он часто брал ее с собой на прогулки. Пока он предавался мечтам наяву, она собирала дикие маки на опушках кукурузных полей; и когда она видела его более меланхоличным, чем обычно, она пыталась утешить его своей милой детской болтовней. Его сердце, лишенное любви, вернулось к этой дружбе, вдохновленной маленькой девочкой. Он дарил ей зарисовки старых чудаков, рассказывал истории и посвятил себя чтению книг для нее.
  Он начал с романтических анналов, сборника прозы и стихов, прославленного в тот период. Затем, забыв о ее возрасте, настолько он был очарован ее умом, что прочел ей последовательно "Аталу, "Сен-Марс" и "Осенние сказки". Но однажды ночью (в тот самый вечер она слушала "Макбета" в простом переводе Летурнера) она проснулась и воскликнула:
  “ Пятно! пятно! У нее стучали зубы, она дрожала и, бросая испуганные взгляды на свою правую руку, продолжала потирать ее, приговаривая:
  “Всегда найдется место!”
  Наконец был вызван врач, который распорядился, чтобы ее держали подальше от бурных эмоций.
  Горожане увидели в этом лишь неблагоприятный прогноз для ее нравственности. Говорили, что “молодой Моро” хотел позже сделать из нее актрису.
  Вскоре предметом обсуждения стало еще одно событие, а именно приезд дяди Бартелеми. Мадам Моро уступила ему свою спальню и была так любезна, что подавала ему мясо в постные дни.
  Старик был не очень любезен. Он постоянно проводил сравнения между Гавром и Ножаном, воздух которых, по его мнению, был тяжелым, хлеб плохим, улицы плохо вымощенными, еда безразличной, а жители очень ленивыми. “Какая жалкая торговля у вас в этом месте!” Он винил своего покойного брата в его расточительности, указывая в качестве контраста на то, что сам он получал доход в двадцать семь тысяч ливров в год. Наконец, в конце недели он уехал и, стоя на подножке вагона, произнес эти отнюдь не обнадеживающие слова:
  “Я всегда очень рад знать, что вы находитесь в хорошем положении”.
  - Вы ничего не получите, - сказала мадам Моро, когда они вернулись в столовую.
  Он пришел только по ее настоятельной просьбе, и в течение восьми дней она, со своей стороны, искала возможности открыться - возможно, даже слишком явно. Теперь она раскаивалась в том, что сделала это, и оставалась сидеть в своем кресле, опустив голову и плотно сжав губы. Фредерик сидел напротив, пристально глядя на нее; и они оба молчали, как пять лет назад, когда он возвращался домой пароходом из Монтеро. Это совпадение, представившееся даже ей, заставило мадам Арну вспомнить о нем.
  В этот момент до их ушей донесся щелчок кнута за окном, и послышался голос, зовущий его.
  Это был отец Рок, который был один в своей опрокинутой тележке. Он собирался провести весь день в Ла Фортель с месье Дамбрезом и сердечно предложил отвезти Фредерика туда.
  “Тебе не нужно приглашение, пока ты со мной. Не бойся!”
  Фредерик был склонен принять это предложение. Но как он объяснит свое постоянное пребывание в Ножане? У него не было подходящего летнего костюма. Наконец, что сказала бы его мать? Соответственно, он решил не ехать.
  С этого времени их сосед проявлял меньше дружелюбия. Луиза росла; мадам Элеонора опасно заболела; и близость прервалась, к великой радости мадам Моро, которая опасалась, что общение с такими людьми может повлиять на перспективы ее сына устроиться в жизни.
  Она подумывала приобрести для него регистрационную палату Суда. Фредерик не высказал особых возражений против этого плана. Теперь он сопровождал ее на мессу; вечером участвовал в игре “на четвереньках”. Он привык к провинциальным привычкам жизни и позволил себе погрузиться в них; и даже его любовь приобрела характер печальной сладости, своего рода усыпляющего очарования. Изливая свое горе в письмах, смешивая его со всем, что он читал, давая ему полную волю во время своих прогулок по стране, он почти исчерпал его, так что мадам Арну была для него как бы мертвой женщиной, могилу которой он, как ему казалось, не знал, настолько спокойной и безропотной стала теперь его привязанность к ней.
  Однажды, 12 декабря 1845 года, около девяти часов утра, кухарка принесла ему в комнату письмо. Адрес, набранный крупными буквами, был написан рукой, с которой он не был знаком; и Фредерик, чувствуя сонливость, не очень торопился сломать печать. Наконец, сделав это, он прочел:
  “ Мировой судья Гавра, 3-й округ.
  “ Месье, месье Моро, ваш дядя, скончавшийся без завещания ... “
  Он получил наследство! Как будто за стеной вспыхнул пожар, он вскочил с кровати в одной рубашке, с босыми ногами. Он провел рукой по лицу, сомневаясь в видении собственных глаз, полагая, что все еще видит сон, и, чтобы яснее осознать реальность происходящего, широко распахнул окно.
  Шел снег; крыши были белыми, и он даже узнал во дворе корыто для мытья, о которое он споткнулся в темноте накануне вечером.
  Он перечитал письмо три раза подряд. Могло ли быть что-нибудь более определенное? Все состояние его дяди! Годовой доход в двадцать семь тысяч ливров! И его охватила безумная радость при мысли о том, что он снова увидит мадам Арну. С яркостью галлюцинации он увидел себя рядом с ней, в ее доме, несущим ей какой-то подарок в серебряной обертке, а у двери стоял тилбюри — нет, скорее карета! черная карета со слугой в коричневой ливрее. Он слышал, как его лошадь бьет копытом по земле, и скрип цепи, натягиваемой на тротуар, смешивался с журчанием их поцелуев. И каждый день это продлевалось на неопределенный срок. Он будет принимать их в своем собственном доме: столовая будет обставлена красной кожей; будуар - желтым шелком; повсюду будут диваны! и такое разнообразие этажерок, фарфоровых ваз и ковров! Эти образы так бурно возникли в его сознании, что он почувствовал, как у него кружится голова. Потом он подумал о своей матери и спустился по лестнице с письмом в руке.
  Мадам Моро сделала усилие, чтобы сдержать свои эмоции, но не смогла удержаться от обморока. Фредерик подхватил ее на руки и поцеловал в лоб.
  “Дорогая мама, теперь ты можешь выкупить свою карету — смейся тогда! не проливай больше слез! будь счастлива!”
  
  
  Тогда смейтесь! не проливайте больше слез! будьте счастливы!
  
  
  Через десять минут новость облетела все предместья. Затем г-н Бенуа, г-н Гамблен, г-н Шамбион и другие друзья поспешили к дому. Фредерик отлучился на минуту, чтобы написать Делорье. Затем появились другие посетители. День прошел в поздравлениях. Они совсем забыли о “жене Роке”, которая, однако, была объявлена “очень низкой”.
  В тот же вечер, когда они остались одни, мадам Моро сказала своему сыну, что посоветовала бы ему устроиться адвокатом в Труа. Поскольку он был лучше известен в своей части страны, чем в какой-либо другой, ему было легче найти там выгодные связи.
  “ Ах, это слишком тяжело! ” воскликнул Фредерик. Едва он взял в руки свое счастье, как ему захотелось отнести его мадам Арну. Он объявил о своем твердом намерении жить в Париже.
  - И что ты собираешься там делать? - спросил я.
  “Ничего!”
  Мадам Моро, пораженная его манерами, спросила, кем он собирается стать.
  “ Священник, ” последовал ответ Фредерика. И он заявил, что вовсе не шутил, что намеревался сразу же заняться дипломатией и что его учеба и инстинкты толкали его в этом направлении. Сначала он войдет в Государственный совет под покровительством господина Дамбреза.
  - Значит, вы его знаете?
  — О да, через месье Роке.
  “ Это странно, ” сказала мадам Моро. Он пробудил в ее сердце прежние честолюбивые мечты. Она внутренне отдалась им и больше не говорила о других вещах.
  Если бы он поддался своему нетерпению, Фредерик начал бы в тот же миг. На следующее утро все места в дилижансе были заняты, и поэтому он продолжал грызть свое сердце до семи часов вечера.
  Они сели обедать, когда до их слуха донеслись три продолжительных удара церковного колокола, и вошедшая горничная сообщила им, что мадам Элеонора только что скончалась.
  В конце концов, эта смерть ни для кого не была несчастьем, даже для ее ребенка. После этого молодая девушка обнаружила бы, что все стало только лучше для нее самой.
  Поскольку два дома стояли близко друг к другу, слышался шум прихода и ухода и цоканье языков; и мысль о том, что этот труп находится так близко от них, придавала их расставанию некий похоронный унылый вид. Мадам Моро два или три раза вытерла глаза. Фредерик почувствовал, как у него защемило сердце.
  Когда с едой было покончено, Кэтрин остановила его между двумя дверями. Мадемуазель безапелляционно выразила желание его видеть. Она ждала его в саду. Он вышел туда, перемахнул через изгородь и, более или менее натыкаясь на деревья, направился к дому мсье Роке. В окне второго этажа блеснул свет, затем посреди темноты появилась чья-то фигура, и чей-то голос прошептал:
  “Это я!”
  Она показалась ему выше обычного, без сомнения, из-за своего черного платья. Не зная, что ей сказать, он ограничился тем, что взял ее за руки и со вздохом произнес:
  “ Ах! моя бедная Луиза!
  Она не ответила. Она долго смотрела на него с грустью и глубокой серьезностью.
  Фредерик боялся опоздать на карету; ему показалось, что он слышит стук колес на некотором расстоянии, и, чтобы без промедления положить конец беседе, он сказал:
  — Кэтрин сказала мне , что у тебя есть кое — что ...
  “ Да, это правда! Я хотел сказать тебе...
  Он был поражен, обнаружив, что она обратилась к нему во множественном числе; и, поскольку она снова погрузилась в молчание:
  -Что“Ну”?
  “ Я не знаю. Я забыл! Это правда, что ты уезжаешь?
  - Да, я начинаю прямо сейчас.
  Она повторила: “Ах! только что? — навсегда? — мы больше никогда не увидимся?”
  Ее душили рыдания.
  “Прощай! прощай! тогда обними меня!”
  И она страстно обвила его руками.
  OceanofPDF.com
  Глава VII.
   Перемена судьбы.
  Содержание
  Затем он занял свое место позади других пассажиров в передней части дилижанса, и когда экипаж затрясся, когда пятеро лошадей одновременно перешли на бодрую рысь, он позволил себе погрузиться в пьянящие мечты о будущем. Подобно архитектору, разрабатывающему план дворца, он заранее распланировал свою жизнь. Он наполнил его изысками и великолепием; оно поднималось к небу; там можно было увидеть изобилие соблазнов; и он так глубоко погрузился в созерцание этих вещей, что потерял из виду все внешние объекты.
  У подножия холма Сурдун его внимание было приковано к месту, которого они достигли в своем путешествии. Они проехали не более пяти километров. Он был раздосадован таким запозданием в путешествии. Он опустил окно вагона, чтобы видеть дорогу. Он несколько раз спрашивал кондуктора, в котором часу они прибудут в пункт назначения. Однако в конце концов к нему вернулось самообладание, и он остался сидеть в своем углу машины с широко открытыми глазами.
  Фонарь, висевший на сиденье форейтора, отбрасывал свет на ягодицы лошадей, запряженных вьючными. Впереди были видны только гривы других лошадей, колышущиеся, как белые волны. От их дыхания по бокам упряжки собиралось что-то вроде тумана. Зазвенели маленькие железные цепочки сбруи, задрожали оконные рамы, и тяжелая карета ровным шагом покатилась по мостовой. То тут, то там можно было различить стену сарая или отдельно стоящего постоялого двора. Иногда, когда они въезжали в деревню, печь пекаря отбрасывала отблески света, и гигантские силуэты лошадей проносились мимо стен домов напротив. При каждой смене лошадей, когда отстегивали упряжь, на минуту наступала гробовая тишина. Наверху, под навесом, слышался топот ног какого-то пассажира, в то время как женщина, сидевшая на пороге, прикрывала рукой свечу. Затем кондуктор запрыгивал на подножку, и вагон снова трогался в путь.
  В Мормансе бой часов возвестил, что уже четверть второго.
  “Значит, мы живем в другой день, - подумал он. - мы живем в нем уже некоторое время!”
  Но постепенно его надежды и воспоминания о Ножане, улице Шуазель, мадам Арну и его матери смешались воедино.
  Его разбудил глухой стук колес по доскам: они пересекали Шарантонский мост - это был Париж. Затем два его попутчика, первый из которых снял кепку, а второй - шелковый носовой платок, надели шляпы и начали болтать.
  Первый, крупный краснолицый мужчина в бархатном сюртуке, был торговцем; второй направлялся в столицу, чтобы проконсультироваться с врачом; и, испугавшись, что потревожил этого джентльмена ночью, Фредерик спонтанно извинился перед ним, настолько сердце молодого человека смягчилось от охватившего его чувства счастья. Причал мокрого дока, без сомнения, был затоплен, и они пошли прямо вперед; и снова они увидели зеленые поля. Вдалеке высокие заводские трубы выпускали дым. Потом они свернули в Иври. Потом проехали по улице: внезапно он увидел перед собой купол Пантеона.
  Равнина, совершенно изрытая, казалась грудой руин. Окружающая стена укреплений образовывала там горизонтальную выпуклость, а на тропинке, на земле у обочины дороги маленькие деревца без ветвей были защищены планками, ощетинившимися гвоздями. Поочередно появлялись предприятия по производству химических продуктов и верфи лесоторговцев. Высокие ворота, похожие на те, что можно увидеть в фермерских домах, позволяли сквозь их открывающиеся створки увидеть жалкие дворы внутри, полные грязи, с лужами грязной воды посреди них. В длинных винных лавках цвета бычьей крови на втором этаже, между окнами, красовались два бильярдных кия, перекрещивающихся друг с другом, с венком из раскрашенных цветов. Тут и там можно было заметить наполовину построенные оштукатуренные хижины, которым позволили остаться недостроенными. Затем двойной ряд домов больше не прерывался, и над их голыми фасадами на некотором расстоянии друг от друга виднелись огромные жестяные сигары, указывающие на табачные лавки. Вывески акушерок в каждом случае изображали матрону в чепце, укачивающую куклу под покрывалом, отделанным кружевом. Углы стен были увешаны плакатами, которые, разорванные на три четверти, трепетали на ветру, как лохмотья. Мимо проезжали рабочие в блузах, подводы пивоваров, тележки прачек и мясников. Накрапывал мелкий дождь. Было холодно. Небо было бледным, но два глаза, которые были для него так же драгоценны, как солнце, сияли за дымкой.
  Им пришлось долго ждать у шлагбаума, потому что торговцы домашней птицей, возчики телег и стадо овец устроили там заграждение. Часовой, откинув шинель, расхаживал взад-вперед перед своей будкой, чтобы согреться. Клерк, собиравший городские сборы, вскарабкался на крышу дилижанса, и корнет-а-поршень взмахнул рукой. Они пошли вниз по бульвару быстрой рысью, ветви шиповника хлопали, а поводья свободно болтались. Во влажном воздухе хрустел кнут. Кондуктор издал свой звучный крик:
  “Смотри в оба! смотри в оба! ого!” - и мусорщики расступались с дороги, пешеходы отскакивали назад, грязь хлестала в окна карет; они пересекали тележки с навозом, кэбы и омнибусы. Наконец показались железные ворота Ботанического сада.
  Желтоватая Сена почти достигала платформ мостов. От нее веяло прохладой. Фредерик вдыхал его с предельной энергией, упиваясь этим прекрасным воздухом Парижа, который, кажется, содержит в себе эманации любви и интеллекта. Он был тронут чувствами при первом же взгляде на наемную карету. Он с восторгом смотрел на пороги винных лавок, украшенные соломой, на сапожников с их коробками, на парней, которые продавали бакалею, покачивая кофейниками. Женщины спешили трусцой с зонтиками над головами. Он наклонился вперед, пытаясь разглядеть их лица — возможно, случайность заставила мадам Арну выйти.
  Магазины выставляли свои товары. Толпа становилась все гуще; шум на улицах становился громче. Миновав набережную Сен-Бернар, набережную Турнель и набережную Монтебелло, они поехали по набережной Наполеона. Ему не терпелось увидеть там окна, но они были слишком далеко от него. Затем они еще раз переправились через Сену по Новому мосту и направились к Лувру; миновав улицы Сент-Оноре, Круа-де-Пти-Шан и Дю Булуа, он достиг улицы Кок-Эрон и вошел во двор отеля.
  Чтобы продлить удовольствие, Фредерик одевался как можно медленнее и даже дошел пешком до бульвара Монмартр. Он улыбнулся при мысли о том, что вскоре снова увидит любимое имя на мраморной плите. Он бросил взгляд вверх; там больше не было ни следа витрин, ни картин, ни чего-либо еще.
  Он поспешил на улицу Шуазель. М. мадам Арну там больше не жила, и женщина по соседству присматривала за будкой привратника. Фредерик подождал, пока швейцар сам не появится. Через некоторое время он появился — это был уже не тот человек. Он не знал их адреса.
  Фредерик зашел в кафе и за завтраком заглянул в Коммерческий справочник. Там было триста наименований Арну, но не было Жака Арну. Где же тогда они жили? Пеллерен должен знать.
  Он поднялся на самый верх предместья Пуассоньер, в мастерскую художника. Поскольку на двери не было ни звонка, ни дверного молотка, он громко постучал по ней костяшками пальцев, а затем позвал — прокричал. Но единственным ответом было эхо его голоса из пустого дома.
  После этого он подумал о Юссонне; но где он мог найти человека такого сорта? Однажды он прислуживал Юссонне, когда тот наносил визит в дом своей любовницы на улице Флерюс. Фредерик как раз дошел до улицы Флерюс, когда осознал тот факт, что даже не знает имени этой дамы.
  Он обратился в префектуру полиции. Он бродил с лестницы на лестницу, из кабинета в кабинет. Он обнаружил, что Разведывательный отдел закрыт на весь день, и ему сказали прийти снова на следующее утро.
  Затем он обзвонил все магазины торговцев картинами, которые смог найти, и поинтересовался, не могут ли они сообщить ему что-либо о местонахождении Арну. Единственный ответ, который он получил, заключался в том, что месье Арну больше не работает.
  Наконец, обескураженный, усталый, измученный, он вернулся в свой отель и лег спать. Как раз в тот момент, когда он растягивался на простынях, его осенила идея, которая заставила его подпрыгнуть от восторга:
  “ Режембарт! какой же я был идиот, что не подумал о нем раньше!
  На следующее утро, в семь часов, он прибыл на улицу Нотр-Дам-де-Виктуар, к закусочной, где Режембар имел обыкновение пить белое вино. Заведение еще не было открыто. Он прошелся по окрестностям и примерно через полчаса снова появился в этом заведении. Регембарт оставил его.
  Фредерик выбежал на улицу. Ему показалось, что он даже заметил шляпу Режембара на некотором расстоянии. Катафалк и несколько траурных карет преградили ему путь. Когда они отошли в сторону, видение исчезло.
  К счастью, он вспомнил, что Гражданин завтракает каждый день ровно в одиннадцать часов в маленьком ресторанчике на площади Гайон. Все, что ему нужно было сделать, - это терпеливо дождаться этого момента; и, побродив от биржи до "Мадлен" и от "Мадлен" до "Жимназа" так долго, что, казалось, это никогда не кончится, Фредерик, как раз когда часы пробили одиннадцать, вошел в ресторан на улице Гайон, уверенный, что найдет там Режембара.
  - Не знаю! - бесцеремонно ответил хозяин ресторана.
  Фредерик настаивал: мужчина ответил:
  — Я больше с ним не знаком, месье. - И, говоря это, он величественно поднял брови и загадочно покачал головой.
  Но в их последнем интервью Гражданин упомянул диван для курения Alexandre. Фредерик проглотил пирожное, вскочил в такси и спросил водителя, нет ли случайно где-нибудь на высотах Сент-Женевьев некоего Café Alexandre. Извозчик отвез его на улицу Французского Буржуа Сен-Мишель, где находилось заведение с таким названием, и в ответ на его вопрос:
  “М. Regimbart, если вы пожалуйста?” хранительница кафе говорил с необычайно любезной улыбкой:
  “ Мы его еще не видели, месье, ” бросил он на свою жену, сидевшую за прилавком, понимающий взгляд. И в следующий момент, поворачиваясь к часам:
  “ Но я надеюсь, что он будет здесь через десять минут или, самое большее, через четверть часа. Селестен, поспеши с газетами! Что бы месье хотел взять?
  Хотя Фредерику и не хотелось ничего принимать, он проглотил стакан рома, затем стакан кирша, затем стакан кюрасоа, затем несколько стаканов грога, как холодного, так и горячего. Он прочитал Статью того дня, а затем перечитал ее еще раз; он изучил карикатуры в Charivari вплоть до самой бумаги. Закончив, он знал рекламные объявления наизусть. Время от времени до его ушей доносился топот сапог по дорожке снаружи - это был он! и чья-то фигура очерчивала свои очертания на оконных стеклах, но она неизменно проходила мимо.
  Чтобы избавиться от чувства усталости, которое он испытывал, Фредерик поерзал на стуле. Он занял свое место в нижнем конце комнаты, затем справа, после этого слева и остался сидеть посередине скамьи с вытянутыми руками. Но кошка, изящно поглаживавшая бархатную спинку сиденья, напугала его, внезапно подпрыгнув, чтобы слизнуть пятна сиропа с подноса; а хозяин заведения, невыносимый четырехлетний ребенок, шумно играл погремушкой на ступеньках бара. Его мать, маленькая женщина с бледным лицом и гнилыми зубами, глупо улыбалась. Что, черт возьми, мог делать Регембарт? Фредерик ждал его в крайне подавленном расположении духа.
  Дождь, как град, барабанил по обшивке кабины. Сквозь щель в муслиновой занавеске он мог видеть бедную лошадь на улице, более неподвижную, чем лошадь, сделанная из дерева. Поток воды, став огромным, стекал между двумя спицами колес, и кучер сонно клевал носом, завернувшись в попону для защиты, но, опасаясь, как бы его пассажир не ускользнул, он время от времени открывал дверцу, а дождь стекал с него, как с горного потока; и если смотреть на них, то часы должны были к этому времени окончательно раствориться, так часто Фредерик приковывал к ним свой взгляд. Тем не менее, это продолжалось. “Мой хозяин” Александр ходил взад и вперед, повторяя: “Он придет! Не унывай! он придет!” и, чтобы отвлечься от своих мыслей, довольно долго рассуждал о политике. Он даже проявил вежливость настолько, что предложил сыграть в домино.
  Наконец, когда пробило половину пятого, Фредерик, который находился там около двенадцати, вскочил на ноги и заявил, что больше ждать не намерен.
  “Я и сам этого совершенно не понимаю”, - ответил хозяин кафе без обиняков. “Это первый раз, когда мсье Леду не пришел!”
  “Что?! Monsieur Ledoux?”
  - Ну да, месье!
  - Я сказал “Режимбарт”, - раздраженно воскликнул Фредерик.
  “ Ах! тысяча извинений! Вы совершаете ошибку! Мадам Александр, разве месье не сказал ”месье Леду"?
  И, обращаясь к официанту: “Вы слышали его сами, так же, как и я?”
  Без сомнения, чтобы расплатиться с хозяином за старые счеты, официант ограничился улыбкой.
  Фредерик поехал обратно на бульвары, возмущенный тем, что его время было потрачено впустую, возмущенный против Горожанина, но жаждавший его присутствия, как бога, и твердо решивший, если понадобится, вытащить его из глубин самых отдаленных подвалов. Автомобиль, в котором он ехал, только еще больше раздражал его, и он, соответственно, избавился от него. Его мысли были в состоянии замешательства. И тут все названия кафе, которые, как он слышал, произносил этот идиот, одновременно всплыли в его памяти, как тысячи фрагментов праздничного фейерверка, — "Кафе Гаскар", "Кафе Гримбер", "Кафе Хальбу", "Курительный диван Бордле", "Гаване", "Гавре", "Бюф а ля Мод", "Пивная Аллеманда" и "Мать Морель"; и он направился ко всем им по очереди. Но в одном ему сказали, что Режембар только что ушел; в другом, что он, возможно, зайдет попозже; в третьем, что они не видели его шесть месяцев; и в другом месте, что накануне он заказал на субботу баранью ногу. Наконец, в столовой Вотье Фредерик, открыв дверь, столкнулся с официантом.
  - Вы знакомы с месье Режембаром?
  “ Что, месье? я его знаю? Это я имею честь прислуживать ему. Он наверху — он как раз заканчивает ужинать!”
  И с салфеткой под мышкой к нему обратился сам хозяин заведения:
  “ Вы спрашиваете его о месье Режембаре, месье? Он был здесь минуту назад.
  Фредерик выругался, но владелец столовой заявил, что он непременно найдет этого джентльмена у Буттевилена.
  “ Уверяю вас, клянусь честью, он ушел немного раньше обычного, потому что у него была назначена деловая встреча с несколькими джентльменами. Но вы найдете его, повторяю вам, у Буттевилена, на улице Сен-Мартен, дом 92, второй ряд ступенек слева, в конце двора, первый этаж, дверь направо!”
  Наконец он увидел Режембара в облаке табачного дыма, в одиночестве, в дальнем конце буфета, возле бильярдного стола, перед ним стоял стакан пива, и его подбородок был опущен в задумчивой позе.
  “ Ах! Я так долго искал тебя!
  Не вставая, Режембарт протянул ему всего два пальца и, как будто видел Фредерика накануне, произнес ряд банальных замечаний по поводу открытия заседания.
  Фредерик прервал его, сказав самым естественным тоном, на какой был способен:
  - У Арну все хорошо? - спросил я.
  Ответ долго не приходил, поскольку Регембарт полоскал горло от выпивки:
  - Да, неплохо.
  - Где он сейчас живет? - спросил я.
  - Да ведь на улице Парадис Пуассоньер, - удивленно ответил горожанин.
  - Какой номер? - спросил я.
  “ Тридцать семь— черт возьми! какой ты забавный парень!
  Фредерик поднялся.
  “ Что? ты уходишь?
  “ Да, да! Мне нужно позвонить по одному деловому вопросу, о котором я забыла! До свидания!
  Фредерик поднялся с дивана для курящих и направился в резиденцию Арну, словно уносимый прохладным ветерком, с ощущением необычайной легкости, которое люди испытывают во сне.
  Вскоре он очутился на втором этаже перед дверью, на звон колокольчика которой появился слуга. Распахнулась вторая дверь. Мадам Арну сидела у камина. Арну вскочила и бросилась обнимать Фредерика. На коленях у нее был маленький мальчик, не старше трех лет. Ее дочь, теперь такая же высокая, как она сама, стояла по другую сторону каминной полки.
  “ Позвольте мне представить вам этого джентльмена, ” сказал Арну, беря сына на руки. И несколько минут он забавлялся тем, что заставлял ребенка подпрыгивать очень высоко в воздух, а затем ловил его обеими руками, когда он падал.
  “ Вы убьете его! — ах! боже мой, уже покончено! - воскликнула мадам Арну.
  Но Арну, заявив, что нет ни малейшей опасности, все еще подбрасывал ребенка и даже обращался к нему со словами нежности, которые медсестры употребляют на диалекте марсельезы, его родном языке: “Ах! мой прекрасный пичеон! мой маленький соловьиный утенок!”
  Затем он спросил Фредерика, почему тот так долго не писал им, что он делал в деревне и что привело его обратно.
  “ Что касается меня, то в настоящее время, мой дорогой друг, я торгую фаянсом. Но давайте поговорим о вас!
  Фредерик привел в качестве причин своего отсутствия затянувшийся судебный процесс и состояние здоровья своей матери.
  Он сделал особый упор на последнем предмете, чтобы сделать себя интересным. В заключение он сказал, что на этот раз собирается поселиться в Париже навсегда; и он ничего не сказал о наследстве, чтобы это не нанесло ущерба его прошлому.
  Занавески, как и обивка мебели, были из темно-бордовой дамасской шерсти. На подушке рядом друг с другом лежали две подушки. На угольном камине кипел чайник, и абажур лампы, стоявшей у края комода, затемнял комнату. На мадам Арну был просторный синий халат из мериносовой шерсти. Повернувшись лицом к огню и положив одну руку на плечо маленького мальчика, другой она расстегнула лиф платья ребенка. Юноша в рубашке заплакал, почесывая голову, как сын месье Александра.
  Фредерик ожидал, что почувствует приступы радости; но страсти меркнут, когда мы оказываемся в другой ситуации; и поскольку он больше не видел мадам Арну в той обстановке, в которой он ее знал, она, как ему показалось, отчасти утратила свое очарование; каким—то образом она выродилась, чего он не мог понять, - фактически, она уже не была прежней. Он был поражен безмятежностью собственного сердца. Он навел справки о некоторых старых друзьях, в том числе о Пеллерене.
  “Я нечасто его вижу”, - сказал Арну. Она добавила:
  “Мы больше не принимаем гостей так, как раньше!”
  Было ли целью этого дать ему понять, что он не получит от них приглашения? Но Арну, продолжая проявлять все ту же сердечность, упрекнул его в том, что он не пришел к ним обедать без приглашения, и объяснил, почему изменил свое дело.
  “Что вам делать в век упадка, подобный нашему? Великая живопись вышла из моды! Кроме того, мы можем привносить искусство во все. Ты знаешь, что я, со своей стороны, ценитель прекрасного. Я обязательно на днях приведу тебя посмотреть на мои фаянсовые работы”.
  И он хотел немедленно показать Фредерику кое-что из своих работ в магазине, который располагался у него между цокольным и вторым этажами.
  Пол был завален тарелками, супницами и тазиками для мытья посуды. Вдоль стен были выложены большие квадраты тротуара для ванных комнат и раздевалок с мифологическими сюжетами в стиле Ренессанса; в центре пара этажерок, поднимавшихся до потолка, поддерживала вазы со льдом, цветочные горшки, канделябры, маленькие подставки для цветов и большие разноцветные статуэтки, изображавшие негра или пастушку в стиле помпадур. Фредерику, замерзшему и голодному, наскучила демонстрация Арну своих товаров. Он поспешил в английское кафе, где заказал роскошный ужин и, пока ел, сказал себе:
  “ Мне было достаточно хорошо там, внизу, со всеми моими проблемами! Она почти не обращала на меня внимания! Как это похоже на жену лавочника!”
  И в резком приливе здоровья он принял эгоистические решения. Он чувствовал, что его сердце такое же твердое, как стол, на который опирались его локти. Чтобы к этому времени он мог бесстрашно окунуться в водоворот общества. Мысль о Дамбрезах пришла ему в голову. Он воспользуется ими. Затем он вспомнил о Делорье. “ Ах! честное слово, тем хуже! Тем не менее он отправил ему записку с посыльным, назначив встречу на следующий день, чтобы они могли позавтракать вместе.
  Фортуна была не так благосклонна к другому.
  Он явился на экзамен на соискание стипендии с диссертацией по закону завещания, в которой утверждал, что полномочия завещателей должны быть максимально ограничены; и, поскольку его оппонент провоцировал его таким образом, что заставлял говорить глупости, он высказал многие из этих нелепостей, никоим образом не заставив экзаменаторов усомниться в том, что он неправ. Затем случай так распорядился, что он должен был по жребию выбрать в качестве темы для лекции Рецепт. Вслед за этим Делорье высказал несколько прискорбных теорий: вопросы, вызывавшие споры в прежние времена, должны быть вынесены на обсуждение так же, как и те, которые возникли недавно; почему собственник должен быть лишен своего имущества из-за того, что он мог предоставить документы о праве собственности только по прошествии тридцати одного года? Это давало безопасность честного человека наследнику разбогатевшего вора. Каждая несправедливость была освящена распространением этого закона, который был формой тирании, злоупотреблением силой! Он даже воскликнул: “Отмените это, и франки больше не будут угнетать галлов, англичане — ирландцев, янки — краснокожих, турки - арабов, белые - черных, Польша ... “
  Президент прервал его: “Хорошо! хорошо! Месье, мы не имеем никакого отношения к вашим политическим взглядам — они будут представлены от вашего имени со временем!”
  Делорье не хотел, чтобы его мнение было представлено; но этот неудачный заголовок XX. Третьей книги Гражданского кодекса стал своего рода горой, о которую он споткнулся. Он разрабатывал большой труд “Предписания, рассматриваемые как основа гражданского права и Естественного права народов”; и он заблудился среди Дюно, Рожериуса, Бальбуса, Мерлена, Вазейля, Савиньи, Траплонга и других авторитетных специалистов по этому вопросу. Чтобы иметь больше досуга для того, чтобы посвятить себя этой задаче, он ушел в отставку со своего поста старшего клерка. Он жил тем, что давал частные уроки и готовил тезисы; а на собраниях новоиспеченных адвокатов для отработки юридических аргументов он пугал своей яростью тех, кто придерживался консервативных взглядов, всех молодых доктринеров, которые признавали Гизо своим учителем, - так что в определенном кругу он приобрел своего рода известность, смешанную, в небольшой степени, с недоверием к нему как к личности.
  Он пришел на встречу в большом халате с подкладкой из красной фланели, похожем на то, что носил Сенекаль в прежние дни.
  Человеческое уважение к прохожим не позволило им долго сжимать друг друга в дружеских объятиях; и они направились к Вефуру рука об руку, приятно смеясь, хотя в глубине их глаз еще оставались слезинки. Затем, как только они скрылись из виду, Делорье воскликнул:
  “ Ах! черт возьми! теперь мы весело проведем время!
  Фредерику было не совсем приятно обнаружить, что Делорье сразу же связал себя подобным образом со своим собственным недавно приобретенным наследством. Его друг выказывал слишком много удовольствия из-за них обоих, и недостаточно только из-за него одного.
  После этого Делорье подробно рассказал об обратном, с которым он встречался, и постепенно рассказал Фредерику все о своих занятиях и повседневной жизни, говоря о себе стоически, а о других - с глубокой горечью. Он находил недостатки во всем; на этом посту не было человека, который не был бы идиотом или негодяем. Он разозлился на официанта за то, что тот плохо вымыл стакан, и, когда Фредерик сделал упрек, чтобы смягчить его гнев, сказал: “Как будто я собираюсь досаждать себе такими тупицами, которые, как вы должны знать, могут зарабатывать шесть и даже восемь тысяч франков в год, которые являются выборщиками и, возможно, имеют право быть кандидатами. Ах, нет, нет!”
  Затем с бодрым видом: “Но я забыл, что разговариваю с капиталистом, с Мондором, потому что теперь ты Мондор!”
  И, возвращаясь к вопросу о наследстве, он выразил эту точку зрения — что побочное наследование (вещь несправедливая сама по себе, хотя в данном случае он был рад, что это возможно) будет отменено на днях в связи с приближающейся революцией.
  - Ты веришь в это? - спросил Фредерик.
  “Будь уверен в этом!” - ответил он. “Так долго продолжаться не может. Слишком много страданий. Когда я вижу всю подлость таких людей , как Сенекаль ...
  “Всегда Сеньорита!” - подумал Фредерик.
  “ Но, во всяком случае, расскажите мне новости? Вы все еще любите мадам Арну? Все кончено, а?
  Фредерик, не зная, что ответить, закрыл глаза и опустил голову.
  Что касается Арну, Делорье сказал ему, что журнал теперь является собственностью Юссонне, который преобразовал его. Она называлась “L'Art, литературное учреждение — компания с акциями по сто франков каждая; капитал фирмы - сорок тысяч франков”, каждый акционер имел право вносить в нее свои собственные взносы; ибо “целью компании является публикация произведений начинающих, чтобы уберечь таланты, возможно, гениальности, от печальных кризисов, которые захлестывают”, и т.д.
  -Ты видишь “додж”! Однако это изменение могло на что—то повлиять - тон журнала можно было поднять; затем, без каких-либо задержек, сохранив тех же авторов и пообещав продолжение фельетона, снабдить подписчиков политическим органом: сумма, которую нужно было бы авансировать, была бы не очень большой.
  - Что ты об этом думаешь? Пойдем! не хотел бы ты приложить к этому руку?
  Фредерик не отверг это предложение, но указал, что ему необходимо заняться улаживанием своих дел.
  — После этого, если тебе что—нибудь понадобится...
  - Спасибо, мой мальчик! - сказал Делорье.
  Затем они курили пурос, облокотившись на обитую бархатом полку у окна. Светило солнце, воздух был ароматным. Стаи птиц, порхая вокруг, опускались в сад. Бронзовые и мраморные статуи, омытые дождем, блестели. Няньки в фартуках сидели на стульях, болтая друг с другом; слышался детский смех, смешивающийся с непрерывным плеском, доносившимся от снопов струй фонтана.
  Фредерика беспокоила раздражительность Делорье; но под влиянием вина, которое циркулировало по его жилам, в полусне, в состоянии оцепенения, когда солнце светило ему прямо в лицо, он больше не ощущал ничего, кроме глубокого чувства комфорта, какого-то сладострастия, которое одурманивало его, как растение насыщается теплом и влагой. Делорье, полуприкрыв веки, рассеянно смотрел вдаль. Грудь его вздулась, и он разразился следующей мелодией:
  “ Ах! то были лучшие дни, когда Камиль Демулен, стоя внизу на столе, гнал людей в Бастилию. В те времена люди действительно жили; они могли заявить о себе и доказать свою силу! Простые защитники командовали генералами. Королей побеждали нищие; в то время как сейчас...
  Он замолчал, потом вдруг добавил:
  “Пух! будущее велико и его ждут великие дела!”
  И, отбивая боевой марш по оконным стеклам, он продекламировал несколько стихотворений Бартелеми, которые звучали так:
  “Это ужасное Собрание снова появится, Которое спустя сорок лет наполняет вас страхом, Маршируя гигантскими шагами и бесстрашной душой"
  — Я не знаю всего остального! Но уже поздно; может, пойдем?
  И он продолжал излагать свои теории прямо на улице.
  Фредерик, не слушая его, рассматривал в витринах определенные материалы и предметы мебели, которые подошли бы для его нового жилища в Париже; и, возможно, мысль о мадам Арну заставила его остановиться перед витриной букиниста, где были выставлены на обозрение три тарелки из изысканной посуды. Они были украшены желтыми арабесками с металлическими отблесками и стоили по сто крон за штуку. Он их отложил.
  “Что касается меня, то на вашем месте, - сказал Делорье, - я бы предпочел купить серебряную посуду”, - выдавая в этой любви к существенным вещам человека низкого происхождения.
  Как только Фредерик остался один, он отправился в заведение знаменитого Помадера, где заказал три пары брюк, два сюртука, мантию, отороченную мехом, и пять жилетов. Затем он зашел к сапожнику, рубашечнику и шляпнику, дав им указания в каждом магазине, как действовать как можно быстрее. Три дня спустя, вечером по возвращении из Гавра, он обнаружил, что полный гардероб ждет его в его парижском жилище; и, горя нетерпением воспользоваться им, он решил немедленно нанести визит Дамбрезам. Но было еще слишком рано — едва пробило восемь часов.
  “А что, если мне пойти повидаться с остальными?” сказал он себе.
  Он наткнулся на Арну, который в полном одиночестве брился перед своим зеркалом. Последний предложил отвезти его в место, где они могли бы развлечься, и когда речь зашла о месье Дамбрезе, сказал: “Ах, это просто счастье! Ты увидишь там кое-кого из его друзей. Тогда вперед! Это будет очень весело!”
  Фредерик попросил извинения. Мадам Арну узнала его по голосу и пожелала ему доброго дня через перегородку, потому что ее дочери нездоровилось, да и ей самой было нехорошо. Изнутри был слышен стук половника для супа о стакан и все те дрожащие звуки, которые издают легкие передвигаемые предметы, обычные в комнате больного. Затем Арну вышел из гримерной, чтобы попрощаться с женой. Он привел кучу причин для ухода:
  “ Вы прекрасно знаете, что это серьезное дело! Я должен поехать туда; это дело необходимости. Они будут ждать меня!”
  “ Иди, иди, моя дорогая! Развлекайся!
  Арну окликнул наемную карету:
  “Пале-Рояль, Галерея Монпансье № 7”. И, откинувшись на подушки, добавил:
  “ Ах! как я устал, мой дорогой друг! Это сведет меня в могилу! Однако я могу рассказать это вам — именно вам!”
  Он таинственно наклонился к уху Фредерика:
  “Я пытаюсь снова открыть для себя красный цвет китайской меди!”
  И он объяснил природу глазури и небольшого огня.
  По прибытии в лавку Шевета ему принесли большую корзину, которую он убрал в наемную карету. Затем он купил для своей “бедной жены” ананасов и разных деликатесов и распорядился, чтобы их прислали рано утром следующего дня.
  После этого они зашли в костюмерную; они собирались на бал.
  Арну выбрал синие бархатные бриджи, жилет из того же материала и рыжий парик, Фредерик - домино, и они пошли по улице Лаваль к дому, второй этаж которого был освещен разноцветными фонарями.
  У подножия лестницы они услышали, как наверху играют скрипки.
  - Куда, черт возьми, ты меня ведешь? - спросил Фредерик.
  “Увидеть хорошую девушку! не бойся!”
  Дверь им открыл конюх, и они вошли в прихожую, где на стульях были свалены в кучу палантины, накидки и шали. В этот момент мимо проходила молодая женщина в костюме драгуна времен правления Людовика XIV. Это была мадемуазель Розанетт Брон, хозяйка заведения.
  - Ну? - спросил Арну.
  “Дело сделано!” - ответила она.
  “ Ах! спасибо, мой ангел!
  И ему захотелось поцеловать ее.
  “ Береги себя, глупый человек! Ты испортишь краску на моем лице!
  Арну представил Фредерика.
  - Проходите, месье, всегда пожалуйста!
  Она отдернула дверную занавеску и с некоторым нажимом воскликнула:
  - А вот и милорд Арну, девочка, и его знатный друг!
  Сначала Фредерик был ослеплен светом. Он не видел ничего, кроме нескольких шелковых и бархатных платьев, обнаженных плеч, массы цветов, колышущихся взад-вперед под аккомпанемент оркестра, скрытого за зеленой листвой, между стенами, обтянутыми желтым шелком, с портретами пастельных то тут, то там то там и хрустальными люстрами в стиле эпохи Людовика XVI. Высокие лампы, чьи шары из шероховатого стекла напоминали снежки, смотрели вниз на корзины с цветами, установленные на кронштейнах по углам; а на противоположной стороне, в задней части второй комнаты, меньшей по размеру, можно было различить в третьей кровать с витыми столбиками и в изголовье венецианским зеркалом.
  Танцы прекратились, и раздались взрывы аплодисментов, восторженный гул, когда увидели, как Арну приближается со своей корзинкой на голове; съестные припасы, находившиеся в ней, образовали в центре комок.
  “Дорогу блеску!”
  Фредерик поднял глаза: это был лоск старого Сакса, украшавший лавку, пристроенную к офису L'Art Industriel. В его памяти всплыли воспоминания о прежних днях. Но прямо перед ним встал раздетый пехотинец с тем глупым выражением лица, которое традиция приписывает призывникам, раскинув руки, чтобы подчеркнуть свое изумление, и, несмотря на отвратительные черные усы, необычно заостренные, которые уродовали его лицо, Фредерик узнал своего старого друга Юссонне. На наполовину эльзасском, наполовину негритянском наречии богемец засыпал его поздравлениями, называя своим полковником. Фредерик, сбитый с толку толпой людей, собравшихся вокруг него, затруднился с ответом. От стука скрипичной палочки по столу партнеры по танцу встали на свои места.
  Их было около шестидесяти человек, женщины по большей части были одеты либо как деревенские девушки, либо как маркизы, а мужчины, почти все зрелого возраста, были одеты как возчики, портовые грузчики или матросы.
  Фредерик, заняв позицию у стены, уставился на тех, кто исполнял кадриль перед ним.
  Пожилой кавалер, одетый, как венецианский дож, в длинное платье из пурпурного шелка, танцевал с мадемуазель Розанетт, на которой были зеленый сюртук, бриджи со шнуровкой и сапоги из мягкой кожи с золотыми шпорами. Пара перед ними состояла из албанца, нагруженного ятаганами, и швейцарской девушки с голубыми глазами и белой, как молоко, кожей, которая выглядела пухленькой, как перепелка, когда ее рукава сорочки и красный корсет были выставлены на всеобщее обозрение. Чтобы оправдать свои волосы, ниспадавшие до бедер, высокая блондинка, прогуливающаяся дама в опере, взяла на себя роль дикарки; поверх коричневого пеленального одеяния на ней не было ничего, кроме кожаных штанов, стеклянных браслетов и мишурной диадемы, из-под которой торчал большой пучок павлиньих перьев. Перед ней джентльмен, который намеревался представлять Притчарда, закутанный в гротескно просторное черное пальто, отбивал такт, опираясь локтями о табакерку. Маленький пастушок Ватто, одетый в сине-серебряное, как лунный свет, платье, ударил посохом по тирсу увенчанной виноградом вакханки, на левой стороне которой была леопардовая шкура, а на шее - козырьки с золотыми лентами. С другой стороны стояла польская дама в спенсере из бархата цвета накарат, ее газовая нижняя юбка развевалась над жемчужно-серыми чулками, которые возвышались над модными розовыми сапожками, отороченными белым мехом. Она улыбалась сорокалетнему мужчине с большим животом, переодетому мальчиком из церковного хора, который очень высоко подпрыгивал, одной рукой приподнимая стихарь, а другой - красную шапочку священника. Но королевой, звездой была мадемуазель Лулу, знаменитая танцовщица в общественных залах. Поскольку теперь она стала богатой, поверх жилета из гладкого черного бархата она носила большой кружевной воротник, а ее широкие шелковые брюки макового цвета, плотно облегающие фигуру и туго перетянутые на талии кашемировым шарфом, были украшены по всем швам маленькими натуральными белыми камелиями. Ее бледное лицо, немного одутловатое, с носом, несколько притушенным, выглядело еще более дерзко из-за растрепанного парика, поверх которого она легким движением руки нахлобучила мужскую серую фетровую шляпу, так что она прикрывала правое ухо; и при каждом прыжке ее туфли-лодочки, украшенные бриллиантовыми пряжками, чуть не доставали до носа ее соседа, крупного средневекового барона, который совершенно запутался в своих стальных доспехах. Там также был ангел с золотым мечом в руке и двумя лебедиными крыльями за спиной, который продолжал метаться вверх-вниз, ежеминутно теряя своего партнера, который выступал в роли Людовика XIV, демонстрируя полное незнание фигур и путаясь в кадрили.
  Фредерик, глядя на этих людей, испытывал чувство одиночества, неловкости. Он все еще думал о мадам Арну, и ему казалось, что он участвует в каком-то заговоре, который вынашивается против нее.
  Когда кадриль закончилась, к нему подошла мадемуазель Розанетт. Она слегка запыхалась, и ее горжет, отполированный как зеркало, слегка вздулся под подбородком.
  - А вы, сударь, - спросила она, - разве вы не танцуете?
  Фредерик извинился: он не умел танцевать.
  “ В самом деле! но со мной? Вы совершенно уверены? И, приподнявшись на одном бедре, слегка отведя другое колено назад и поглаживая левой рукой перламутровую рукоять своего меча, она с минуту смотрела на него с наполовину умоляющим, наполовину поддразнивающим видом. Наконец она сказала: “Спокойной ночи!" затем сделала пируэт и исчезла.
  Фредерик, недовольный собой и не очень хорошо знающий, что делать, начал бродить по бальному залу.
  Он вошел в будуар, обитый бледно-голубым шелком, с букетами полевых цветов, в то время как на потолке, в круге из позолоченного дерева, Купидоны, появляющиеся из лазурного неба, играли над облаками, внешне напоминающими пух. Эта демонстрация роскоши, которая сегодня была бы сущим пустяком для таких особ, как Розанетта, ослепила его, и он восхищался всем — искусственными завитушками, украшавшими поверхность зеркала, занавесками на каминной полке, турецким диваном и чем-то вроде шатра в нише стены с розовыми шелковыми портьерами и покрывалом из белого муслина наверху. Мебель из темного дерева с медной инкрустацией заполняла спальню, где на возвышении, покрытом лебяжьим пухом, стояла большая кровать с балдахином, отделанная страусиными перьями. Булавки с головками из драгоценных камней, воткнутые в подушечки для булавок, кольца, висящие на подносах, медальоны с золотыми обручами и маленькие серебряные шкатулочки, можно было различить в тени при свете, падающем от богемской урны, подвешенной на трех цепочках. Через маленькую дверцу, которая была слегка приоткрыта, была видна теплица, занимавшая всю ширину террасы, с вольером на другом конце.
  Здесь было окружение, специально рассчитанное на то, чтобы очаровать его. Во внезапном бунте своей юношеской крови он поклялся, что будет наслаждаться подобными вещами; он осмелел; затем, вернувшись к месту, выходящему в гостиную, где теперь собралось больше народу - оно продолжало двигаться в каком—то светящемся вихре, — он остановился посмотреть кадриль, прищурив глаза, чтобы лучше видеть, и вдыхая мягкие ароматы женщин, которые витали в воздухе, как страстный поцелуй.
  Но рядом с ним, по другую сторону двери, стоял Пеллерен — Пеллерен, в парадном костюме, прижав левую руку к груди, а в правой держа шляпу и порванную белую перчатку.
  Привет! Мы тебя давно не видели! Где, черт возьми, ты был? Отправился путешествовать по Италии? Довольно заурядная страна — Италия, не так ли? не так уж она уникальна, как о ней говорят? Неважно! Ты привезешь мне свои наброски на днях?”
  И, не дав ему времени ответить, художник начал рассказывать о себе. Он добился значительного прогресса, окончательно убедившись в глупости линии. Мы должны искать в произведении не столько красоту и единство, сколько характер и разнообразие сюжета.
  “Ибо все существует в природе; следовательно, все законно; все пластично. Вопрос только в том, чтобы уловить ноту, имейте в виду! Я раскрыл секрет ”. И, подтолкнув его локтем, он несколько раз повторил: “Видишь ли, я открыл секрет! только посмотрите на эту маленькую женщину в головном уборе в виде сфинкса, которая танцует с русским форейтором — аккуратная, сухая, подтянутая, вся в бемолях и строгих тонах — индиго под глазами, киноварь на щеке и бистре на висках — пиф! паф!” И большим пальцем он рисовал в воздухе как бы карандашные штрихи. “В то время как вон тот, большой, ” продолжал он, указывая на торговку рыбой в вишневом платье, с золотым крестом на шее и в батистовом фичу, накинутом на плечи, - это не что иное, как изгибы. Ноздри раздуты точно так же, как края ее шляпки; уголки рта приподняты; подбородок опускается: все мясистое, тающее, обильное, спокойное и солнечное — настоящий Рубенс! Тем не менее, они обе совершенны! Где же тогда типаж?” Ему понравилась эта тема. “Что это, как не красивая женщина? Что это, как не красота? Ах! прекрасное — скажи мне , что это такое — “
  Фредерик прервал его, чтобы спросить, кто такой весельчак Эндрю с лицом козла, который как раз благословлял всех танцующих в середине пастурии.
  “ О! он ничего собой не представляет! — вдовец, отец троих мальчиков. Он оставляет их без штанов, весь день проводит в клубе и живет со служанкой!”
  - А кто это там, одетый судебным приставом, разговаривает в нише окна с маркизой де Помпадур?
  “ Маркиза - мадемуазель Вандаэль, бывшая актриса театра "Жимназ", любовница дожа, графа де Палазо. Они уже двадцать лет живут вместе — никто не может сказать почему. Были ли у нее когда-то прекрасные глаза, у этой женщины? Что же касается гражданина, сидящего рядом с ней, то его зовут капитан д'Эрбиньи, старик из тех, на чьей шарманке можно играть, у которого нет ничего на свете, кроме Креста Почетного легиона и пенсии. Во время фестивалей он выдает себя за дядю гризеток, устраивает дуэли и ужинает в городе.
  - Негодяй? - переспросил Фредерик.
  “ Нет! честный человек!
  “Ha!”
  Художник собирался перечислить имена многих других, когда заметил джентльмена, который, подобно врачу Мольера, был одет в просторную черную саржевую мантию, очень широко распахивающуюся при спуске, чтобы выставить напоказ все свои безделушки:
  Человек, который предстает здесь перед вами, - доктор Де Рожи, который, полный ярости из-за того, что не сделал себе имени, написал книгу с медицинской порнографией и охотно пачкает сапоги людей в обществе, оставаясь при этом сдержанным. Эти дамы его обожают. Он и его жена (та худощавая шатлена в сером платье) разгуливают вместе по всем общественным местам — да, и по другим тоже. Несмотря на домашние неурядицы, у них есть день — творческие чаепития, на которых читаются стихи. Внимание!”
  В самом деле, в этот момент к ним подошел доктор; и вскоре они все трое образовали у входа в гостиную группу болтунов, к которой вскоре добавился Юссонне, затем возлюбленный дикарки, молодой поэт, демонстрировавший под придворным плащом времен правления Франциска I самую жалкую анатомию, и, наконец, бойкий юноша, переодетый турком с барьера. Но его жилет с желтым галуном столько раз путешествовал на спинах прогуливающихся дантистов, его широкие брюки, полные складок, были такого выцветшего красного цвета, его тюрбан, свернутый, как угорь, на татарский манер, имел такой убогий вид - короче говоря, весь его костюм был таким убогим и накрашенным, что женщины не пытались скрыть своего отвращения. Доктор утешил его, произнеся хвалебные речи в адрес его любовницы, дамы в платье портовой грузчицы. Этот турок был сыном банкира.
  Между двумя кадрилями Розанетта подошла к каминной полке, где в кресле восседал маленький тучный старичок в темно-бордовом сюртуке с золотыми пуговицами. Несмотря на увядшие щеки, ниспадавшие на белый галстук, его волосы, все еще светлые и естественно вьющиеся, как у пуделя, придавали ему некую легкомысленность.
  Она слушала его, склонив свое лицо совсем близко к его лицу. Вскоре она протянула ему маленький стаканчик сиропа, и ничто не могло быть более изящным, чем ее руки под кружевными рукавами, которые скользили по подкладке ее зеленого пальто. Проглотив его, старик поцеловал их.
  - Да это же мсье Удри, сосед Арну! - воскликнул я.
  - Он потерял ее! - сказал Пеллерен, улыбаясь.
  Почтальон из Лонжюмо схватил ее за талию. Начинался вальс. Затем все женщины, сидевшие на скамейках в гостиной, одновременно быстро поднялись, и их нижние юбки, шарфы и головные уборы закружились вокруг.
  Они кружились так близко от него, что Фредерик мог заметить капли пота у них на лбах; и это круговое движение, все более живое, регулярное, вызывающее головокружение, сообщало его разуму своего рода опьянение, которое вызывало в нем другие образы, в то время как каждая женщина проходила мимо с таким же ослепительным эффектом, и каждая из них оказывала особое возбуждающее воздействие, в соответствии с ее стилем красоты.
  Польская леди, томно отдавшаяся ему, внушила ему страстное желание прижать ее к сердцу, пока они оба катились вперед на санях по заснеженной равнине. Горизонты безмятежного сладострастия в шатле на берегу озера открывались под шагами швейцарской девушки, которая вальсировала с выпрямленным бюстом и опущенными ресницами. Затем, внезапно, Вакханка, откинув назад голову с темными локонами, заставила его мечтать о пожирающих ласках в олеандровом лесу, в разгар грозы, под смущающий аккомпанемент табуров. Торговка рыбой, задыхавшаяся от быстроты музыки, которая была слишком велика для нее, разразилась взрывами смеха; и ему хотелось бы, выпивая с ней в какой-нибудь таверне в “Поршеронах”, помять ее фичу обеими руками, как в старые добрые времена. Но грузчица, чьи легкие пальцы едва касались пола, казалось, скрывала под гибкостью своих конечностей и серьезностью лица все утонченности современной любви, которая обладает точностью науки и подвижностью птицы. Розанетта кружилась, подбоченившись; ее парик в неловком положении болтался над воротником, рассыпая ирисную пудру, и при каждом повороте она чуть не цеплялась за Фредерика концами своих золотых шпор.
  Во время заключительного такта вальса появилась мадемуазель Ватназ. На голове у нее был алжирский платок, на лбу - несколько пиастров, в уголках глаз - сурьма, поверх нижней юбки сверкающего цвета с серебряными полосками было что-то вроде палетки из черного кашемира, а в руке она держала бубен.
  За ее спиной появился высокий парень в классическом костюме Данте, который оказался — теперь она этого больше не скрывала — бывшим певцом "Альгамбры" и который, хотя его звали Огюст Деламар, сначала называл себя Антенором Деламаром, затем Дельма, затем Бельмаром и, наконец, Дельмаром, изменяя и совершенствуя таким образом свое имя по мере того, как росла его известность, ибо он отказался от публичных концертов ради театра и даже только что дебютировал в шумном театре. мода в Ambigu в Гаспардо ле Печер.
  Юссонне, увидев его, нахмурил брови. Поскольку его пьесу отвергли, он возненавидел актеров. Невозможно было представить себе тщеславие людей такого сорта, и прежде всего этого парня. “Какой педант! Вы только посмотрите на него!”
  Слегка поклонившись Розанетте, Дельмар прислонился спиной к каминной полке и остался стоять неподвижно, прижав руку к сердцу, выставив вперед левую ногу, подняв глаза к небу, с позолоченным лавровым венком над капюшоном, в то время как он старался вложить в выражение своего лица изрядную долю поэзии, чтобы очаровать дам. Они образовали на некотором расстоянии вокруг него большой круг.
  Но Ватназ, крепко обняв Розанетту, пришла просить Юссонне переработать с целью улучшения стиля учебное произведение, которое она намеревалась опубликовать под названием “Венок юных леди”, сборник литературы и философии морали.
  Литератор пообещал помочь ей в подготовке работы. Затем она спросила его, не мог бы он на одной из гравюр, к которым у него был доступ, слегка подшутить над ее другом и даже позже присвоить ему какую-нибудь роль. Юссонне забыл взять из-за нее бокал пунша.
  Напиток приготовил Арну; сопровождаемый грумом графа с пустым подносом, он с самодовольным видом предложил его дамам.
  Когда он проходил мимо месье Удри, Розанетта остановила его.
  “Ну, а это маленькое дельце?”
  Он слегка покраснел; наконец, обращаясь к старику:
  — Наш прекрасный друг сказал мне , что вы были бы столь любезны ...
  “ Ну и что из этого, сосед? Я полностью к вашим услугам!
  И было произнесено имя месье Дамбрезе. Поскольку они разговаривали друг с другом вполголоса, Фредерик слышал лишь смутно; и он направился к другой стороне каминной полки, где беседовали Розанетта и Дельмар.
  У ряженого было вульгарное лицо, созданное, подобно декорациям сцены, для того, чтобы на него смотрели издалека — грубые руки, большие ступни и тяжелая челюсть; и он пренебрежительно отзывался о самых выдающихся актерах, говорил о поэтах с покровительственным презрением, употреблял выражения “мой орган”, “мое телосложение”, “мои способности”, украшая свою беседу словами, которые были едва понятны даже ему самому и к которым он питал настоящую привязанность, такими как “morbidezza”, “аналогия” и “однородность”.
  Розанетта слушала его, слегка кивая в знак одобрения. Было видно, как энтузиазм вспыхивает под краской на ее щеках, и легкая влага, словно вуаль, пробежала по ее ярким глазам неопределенного цвета. Как мог такой мужчина, как этот, очаровать ее? Фридрих внутренне возбуждал в себе еще большее презрение к нему, чтобы, возможно, избавиться от того вида зависти, который он испытывал по отношению к нему.
  мадемуазель Ватназ была теперь с Арну и, время от времени очень громко смеясь, бросала взгляды в сторону Розанетты, которую г-н Удри не упускал из виду.
  Затем Арну и Ватназ исчезли. Старик заговорил приглушенным голосом с Розанеттой.
  “ Ну да, тогда решено! Оставь меня в покое!
  И она попросила Фредерика сходить на кухню и посмотреть, там ли случайно Арну.
  Пол был уставлен наполовину полными стаканами, а кастрюли, горшки, чайник для приготовления тюрбо и сковородка - все было в беспорядке. Арну давал указания слугам, которых он называл “ты” и “ты'д”, взбивал горчицу, пробовал соусы и болтал с горничной.
  “ Хорошо, - сказал он. - скажи им, что все готово! Я собираюсь подать на стол.
  Танцы прекратились. Женщины подошли и сели; мужчины прогуливались. В центре гостиной одна из штор, натянутых на окне, раздувалась на ветру, и Сфинкс, несмотря на всеобщее наблюдение, подставила свои вспотевшие руки потоку воздуха.
  Где могла быть Розанетт? Фредерик пошел дальше, чтобы найти ее, даже в ее будуар и спальню. Некоторые, чтобы побыть в одиночестве или парами, отступили по углам. В полумраке слышался шепот. Из-под носовых платков доносились приглушенные смешки, а по бокам женских корсажей виднелись веера, трепещущие медленными, нежными движениями, похожими на взмах крыльев раненой птицы.
  Войдя в оранжерею, он увидел под большими листьями каладиума, рядом с jet d'eau, Дельмара, лежащего ничком на диване, покрытом льняной скатертью. Розанетта, сидевшая рядом с ним, запустила пальцы в его волосы, и они пристально смотрели друг другу в лицо. В тот же момент Арну вошел с противоположной стороны — той, что была рядом с вольером. Дельмар вскочил на ноги; затем быстрым шагом, не оборачиваясь, вышел и даже задержался у двери, чтобы сорвать цветок гибискуса, которым украсил петлицу. Розанетта опустила голову; Фредерик, взглянувший на ее профиль, увидел, что она в слезах.
  “ Послушайте! Что с вами такое? - воскликнул Арну.
  Она пожала плечами, ничего не ответив.
  - Это из-за него? - продолжал он.
  Она обвила руками его шею и медленно поцеловала в лоб:
  “ Ты прекрасно знаешь, что я всегда буду любить тебя, мой большой друг! Не думай больше об этом! Пойдем ужинать!
  Медная люстра с сорока восковыми свечами освещала столовую, стены которой были скрыты от посторонних глаз прекрасной старинной фаянсовой посудой, висевшей там; и этот грубый свет, падавший перпендикулярно, делал еще белее гарниры и фрукты, огромный тюрбо, занимавший середину скатерти, и тарелки со всех сторон, наполненные раковым супом. Зашуршав одеждой, женщины, расправив юбки, рукава и шарфы, заняли свои места рядом друг с другом; мужчины, встав, заняли места по углам. Пеллерена и месье Удри посадили рядом с Розанеттой. Арну сидел к ней лицом. Палазо и его спутница только что вышли.
  “Прощайте с ними!” - сказала она. “Теперь начнем атаку!”
  И мальчик из церковного хора, шутливый мужчина с широким крестным знамением, произнес молитву.
  Дамы были шокированы, особенно торговка рыбой, мать молодой девушки, из которой она хотела сделать честную женщину. Арну тоже не нравились “такого рода вещи”, поскольку он считал, что религию следует уважать.
  Немецкие часы с прикрепленным к ним петухом, отбивающим второй час, породили множество шуток о кукушке. Последовали всевозможные разговоры — каламбуры, анекдоты, хвастливые замечания, пари, ложь, принятая за правду, невероятные утверждения, словесный переполох, который вскоре перерос в переписку между отдельными людьми. Вина ходили по кругу; блюда сменяли друг друга; доктор резал. Время от времени в него бросали апельсин или пробку. Люди вставали со своих мест, чтобы подойти и поговорить с кем-нибудь на другом конце стола. Розанетта повернулась к Дельмару, который неподвижно сидел позади нее; Пеллерен продолжал что-то бормотать; г-н Удри улыбался. Мадемуазель Ватназ почти в одиночку съела целую группу раков, и панцири хрустели под ее длинными зубами. Ангел, сидевший на табурете у пианино - единственном месте, на которое позволяли ей садиться ее крылья, — безмятежно жевал, не останавливаясь.
  “Какой аппетит!” - изумленно повторял мальчик из хора. - “Какой аппетит!”
  А Сфинкс выпила бренди, закричала во все горло и извивалась, как демон. Внезапно ее челюсти распухли, и, не в силах больше сдерживать прилив крови к голове, которая чуть не захлебнулась, она прижала салфетку к губам и бросилась под стол.
  Фредерик видел, как она падала: “Ничего страшного!” И на его мольбы позволить ему пойти и присмотреть за ней, она медленно ответила:
  “Пух! что в этом хорошего? Это так же приятно, как и все остальное. Жизнь не так уж и забавна!”
  Затем он вздрогнул, им овладело чувство ледяной печали, как будто он мельком увидел целые миры нищеты и отчаяния — жаровню с углями рядом со складной кроватью, трупы в морге в кожаных фартуках, с краном холодной воды, текущей им на головы.
  Тем временем Юссонне, присев на корточки у ног дикарки, выл хриплым голосом, подражая актеру Грассо:
  “Не будь жестокой, о Челута! этот маленький семейный праздник очарователен! Опьяни меня восторгом, мои любимые! Давайте будем веселыми! давайте будем веселыми!”
  И он начал целовать женщин в плечи. Они задрожали от щекотания его усов. Затем ему пришла в голову идея разбить тарелку о свою голову, приложив к ней немного энергии. Другие последовали его примеру. Разбитая фаянсовая посуда разлетелась вдребезги, как черепица во время шторма, и портовая грузчица воскликнула:
  “Не беспокойтесь об этом, они ничего не стоят. Мы получаем их в подарок от продавца, который их производит!”
  Все взгляды были прикованы к Арну. Он ответил:
  “Ha! по поводу счета — позвольте мне!”, желая, без сомнения, сойти за того, кто не был или перестал быть любовником Розанетты.
  Но тут послышались два сердитых голоса:
  “Идиот!”
  “Негодяй!”
  - Я в вашем распоряжении!
  “Я тоже у тебя!”
  Спорили средневековый рыцарь и русский форейтор, причем последний утверждал, что доспехи не придают храбрости, в то время как другой расценил эту точку зрения как оскорбление. Он хотел драться; все вмешались, чтобы помешать ему, и среди всеобщего шума капитан попытался сделать так, чтобы его услышали.
  “ Послушайте меня, господа! Одно слово! У меня есть некоторый опыт, господа!
  Розанетте, постукивая ножом по бокалу, удалось в конце концов восстановить тишину, и она обратилась к рыцарю, который не снимал шлема, а затем к форейтору, голова которого была покрыта мохнатой шапкой:
  “ Снимай свою кастрюлю! и ты, там, свою волчью голову! Ты собираешься подчиняться мне, черт бы тебя побрал? Прошу вас, проявите уважение к моим эполетам! Я ваш командир!”
  Они подчинились, и все присутствующие зааплодировали, восклицая: “Да здравствует Маршал! да здравствует Маршал!” Затем она сняла с плиты бутылку шампанского и разлила ее содержимое по чашкам, которые они поочередно протягивали ей. Поскольку стол был очень большим, гости, особенно женщины, подошли к ней и встали на цыпочки на перекладинах стульев, так что на минуту образовалась пирамидальная группа головных уборов, обнаженных плеч, вытянутых рук и сутулых тел; и над всеми этими предметами некоторое время играли струйки вина для весельчаков - Эндрю и Арну в противоположных углах столовой, каждый выпустил пробку из бутылки, забрызгав лица окружающих.
  Маленькие птички из вольера, дверь которого была оставлена открытой, ворвались в квартиру, совершенно перепуганные, летали вокруг люстры, стучали по оконным стеклам и мебели, а некоторые из них, опустившись на головы гостей, придали им вид больших цветов.
  Музыканты ушли. Пианино вынесли из прихожей. Ватназ уселась перед ним и в сопровождении мальчика из хора, который бил в свой тамбурин, она бешено закружилась в кадрили, ударяя по клавишам, как лошадь, бьющая копытом землю, и виляя талией, чтобы лучше засечь время. Маршал вытащил Фредерика; Юссонне взялся за ветряную мельницу; грузчица выставила суставы, как цирковой клоун; весельчак Эндрю продемонстрировал маневры орангутанга; дикарка, раскинув руки, имитировала покачивание лодки. Наконец, не в силах идти дальше, они все остановились, и окно распахнулось.
  Яркий дневной свет проник в квартиру вместе с прохладным дыханием утра. Раздались возгласы изумления, а затем наступила тишина. Желтое пламя мерцало, заставляя подсвечники время от времени потрескивать. Пол был усыпан лентами, цветами и жемчугом. Столики на пирсе были липкими от пятен пунша и сиропа. Портьеры были перепачканы, платья мятые и пыльные. Косы женщин свободно спадали на плечи, а краска, стекавшая с них вместе с потом, обнажала бледные лица и красные, моргающие веки.
  У маршалки, свежей, словно только что вылезшей из ванны, были румяные щеки и сияющие глаза. Она отбросила свой парик на некоторое расстояние, и ее волосы рассыпались вокруг нее, как руно, не позволяя увидеть ничего из ее униформы, кроме бриджей, и произведенный таким образом эффект был одновременно комичным и красивым.
  Сфинкс, чьи зубы стучали так, словно у нее была лихорадка, захотела шаль.
  Розанетта бросилась в свою комнату, чтобы найти одну, и, когда другая вошла за ней, быстро захлопнула дверь у нее перед носом.
  Турок громко заметил, что никто не видел, как месье Удри выходил. Никто не заметил злонамеренности этого замечания, настолько все они были измотаны.
  Затем, пока они ждали машины, им удалось надеть свои широкополые шляпы и плащи. Пробило семь. Ангел все еще была в столовой, сидела за столом, перед ней стояла тарелка сардин и фруктов, тушенных в растопленном масле, а рядом с ней стояла продавщица рыбы, курила сигареты и давала ей советы, как правильно жить.
  Наконец прибыли извозчики, и гости отправились восвояси. Юссонне, у которого была работа корреспондента в провинциях, перед завтраком должен был прочитать пятьдесят три газеты. У дикарки была репетиция в театре; Пеллерен должен был увидеть натурщицу; а у мальчика из церковного хора было назначено три встречи. Но ангел, на которого напали предварительные симптомы несварения желудка, не смог подняться. Средневековый барон отнес ее к такси.
  - Берегите ее крылья! - крикнула в окно грузчица.
  Наверху лестницы мадемуазель Ватназ сказала Розанетте:
  “ До свидания, дорогая! У тебя был очень приятный вечер.
  Затем, наклонившись к ее уху: “Позаботься о нем!”
  - До лучших времен, - протяжно ответила маршалка, поворачиваясь спиной.
  Арну и Фредерик вернулись вместе, так же, как и пришли. Торговец фаянсом выглядел таким мрачным, что его собеседник поинтересовался, не заболел ли он.
  “ Я? Вовсе нет!
  Он прикусил ус, нахмурил брови, и Фредерик спросил его, не его ли это дело раздражает его.
  - Ни в коем случае!
  И вдруг:
  — Вы знаете его, папашу Удри, не так ли?
  И со злобным выражением на лице:
  - Он богат, этот старый негодяй!
  После этого Арну рассказал о важном процессе изготовления посуды, который должен был быть завершен в тот день на его заводе. Он хотел посмотреть на это; поезд отправлялся через час.
  - А пока я должен пойти и обнять свою жену.
  “Ha! его жена!” - подумал Фредерик. Затем он отправился домой, чтобы лечь в постель с ужасной головной болью, и, чтобы утолить жажду, выпил целый графин воды.
  Им овладела другая жажда — жажда женщин, распущенных удовольствий и всего того, чем позволяла ему наслаждаться парижская жизнь. Он чувствовал себя несколько ошеломленным, как человек, сходящий с корабля, и в видениях, преследовавших его в первом сне, он видел плечи торговки рыбой, чресла портовой грузчицы, икры польской дамы и головной убор дикарки, пролетающий мимо него и постоянно возвращающийся обратно. Затем перед ним появились два больших черных глаза, которых не было на балу; и, легкие, как бабочки, горящие, как факелы, они появлялись и исчезали, поднимались на карниз и спускались к самому его рту.
  Фредерик делал отчаянные попытки узнать эти глаза, но безуспешно. Но сон уже овладел им. Ему казалось, что он привязан рядом с Арну к шесту наемной кареты и что маршалка, сидящая верхом, вспарывает ему живот своими золотыми шпорами.
  OceanofPDF.com
  Глава VIII.
   Фредерик развлекает
  Содержание
  Фредерик нашел небольшой особняк на углу улицы Румфор и купил его вместе с экипажем, лошадью, мебелью и двумя подставками для цветов, которые были взяты из дома Арну и расставлены по обе стороны от двери его гостиной. В задней части этой квартиры были спальня и чулан. Ему пришла в голову идея разместить там Делорье. Но как он мог принять ее — ее, свою будущую любовницу? Присутствие друга было бы препятствием. Он снес перегородку, чтобы увеличить гостиную, и превратил чулан в комнату для курения.
  Он покупал произведения поэтов, которых любил, книги о путешествиях, атласы и словари, поскольку у него было бесчисленное множество учебных планов. Он торопил рабочих, метался по разным магазинам и в своем нетерпении насладиться уносил все, даже не договорившись заранее о выгодной покупке.
  Из счетов торговцев Фредерик выяснил, что очень скоро ему придется израсходовать сорок тысяч франков, не считая пошлин на престолонаследие, которые превысят тридцать семь тысяч. Поскольку его состояние состояло в земельной собственности, он написал нотариусу в Гавр письмо с просьбой продать часть ее, чтобы расплатиться с долгами и иметь в своем распоряжении немного денег. Затем, желая наконец познакомиться с той расплывчатой сущностью, сверкающей и неопределимой, которая известна как “общество”, он послал Дамбрезам записку, чтобы узнать, может ли он иметь право навестить их. Мадам в ответ сказала, что ожидает его визита на следующий день.
  Так получилось, что это был их приемный день. Во дворе стояли экипажи. Двое лакеев бросились вперед под навес, а третий, стоявший наверху лестницы, пошел впереди него.
  Его провели через прихожую, вторую комнату, а затем в гостиную с высокими окнами и монументальной каминной полкой, на которой стояли часы в форме шара и две огромные фарфоровые вазы, в каждой из которых, подобно золотистому кусту, щетинились канделябры. На стенах висели картины в стиле эспаньолет. Тяжелые гобеленовые портьеры величественно опускались, а кресла, кронштейны, столы, вся мебель, выполненная в стиле Второй империи, имела определенный импозантный и дипломатичный вид.
  Фредерик невольно улыбнулся от удовольствия.
  Наконец он добрался до овальной комнаты, обшитой кипарисовыми панелями, заставленной изящной мебелью и пропускавшей свет через единственный лист зеркального стекла, выходивший в сад. Мадам Дамбрез сидела у камина, а вокруг нее кружком собралась дюжина человек. Вежливо поздоровавшись, она сделала ему знак садиться, не выказав, однако, никакого удивления по поводу того, что так долго его не видела.
  Как раз в тот момент, когда он входил в комнату, они восхваляли красноречие аббата Кера. Затем они выразили сожаление по поводу безнравственности слуг, на эту тему навела кража, которую совершилкамердинер, и они начали сплетничать. Старая мадам де Соммери простудилась; мадемуазель де Турвизо вышла замуж; Моншароны не собирались возвращаться раньше конца января; Бретанкуры тоже не вернутся, поскольку теперь люди оставались в деревне до конца года. И тривиальность разговора была, так сказать, усилена роскошью обстановки; но то, что они говорили, было менее глупо, чем их манера разговаривать, которая была бесцельной, бессвязной и совершенно лишенной одушевления. И все же здесь присутствовали люди, разбирающиеся в жизни, — бывший министр, кюре крупного прихода, два или три правительственных чиновника высокого ранга. Они придерживались самых избитых банальностей. Некоторые из них напоминали усталых вдов; другие имели вид наездников; а старики сопровождали своих жен, которым они по возрасту годились в дедушки.
  Мадам Дамбрез приняла их всех любезно. Когда упоминалось, что кто-нибудь болен, она хмурила брови с болезненным выражением на лице, а когда речь заходила о балах или званых вечерах, принимала радостный вид. Вскоре ей пришлось бы лишить себя этих удовольствий, потому что она собиралась забрать из пансиона племянницу своего мужа, сироту. Гости превозносили ее преданность: она вела себя как настоящая мать семейства.
  Фредерик внимательно посмотрел на нее. Тусклая кожа ее лица выглядела так, словно была растянута и имела налет, в котором не было блеска, как у консервированных фруктов. Но ее волосы, уложенные в виде штопора по английской моде, были тоньше шелка, глаза сверкающей голубизны, а все ее движения были изящны. Сидя в дальнем конце квартиры, на маленьком диванчике, она то и дело смахивала красный флок с японской ширмы, без сомнения, для того, чтобы лучше были видны ее руки — длинные узкие кисти, немного тонкие, с загнутыми вверх кончиками пальцев. На ней было серое муаровое платье с высоким воротом, как у пуританской леди.
  Фредерик спросил ее, собирается ли она в этом году поехать в Ла Фортель. Мадам Дамбрез не смогла ответить. Однако в одном он был уверен: в Ногане было бы смертельно скучно.
  Затем посетители потянулись быстрее. Раздавалось непрерывное шуршание мантий по ковру. Дамы, сидевшие на краешках стульев, издавали негромкие ехидные смешки, произносили два-три слова и по прошествии пяти минут уходили вместе со своими маленькими дочерьми. Вскоре следить за разговором стало невозможно, и Фредерик удалился, когда мадам Дамбрез сказала ему:
  - Каждую среду, не так ли, месье Моро? - этими простыми словами она компенсировала свое прежнее безразличие.
  Он был удовлетворен. Тем не менее, выбравшись на свежий воздух, он глубоко вздохнул; и, нуждаясь в менее искусственной обстановке, Фредерик вспомнил, что должен навестить маршалку.
  Дверь в приемную была открыта. Две гаванские комнатные собачки бросились вперед. Чей-то голос воскликнул:
  “Delphine! Delphine! Это ты, Феликс?”
  Он стоял, не двигаясь ни на шаг. Две маленькие собачки продолжали непрерывно лаять. Наконец появилась Розанетта, закутанная в нечто вроде халата из белого муслина, отделанного кружевами, и обутая в турецкие шлепанцы без чулок.
  “ Ах! извините, месье! Я думала, это парикмахер. Одну минуту, я сейчас вернусь!
  И он остался один в столовой. Жалюзи были опущены. Фредерик, оглядевшись, начал вспоминать шум прошлой ночи, когда заметил на столе, посреди комнаты, мужскую шляпу, старую фетровую шляпу, помятую, засаленную, грязную. Кому принадлежала эта шляпа? Нагло демонстрируя оторванную подкладку, она, казалось, говорила:
  “В конце концов, я умею смеяться! Я мастер!”
  Маршал внезапно снова появился на сцене. Она взяла шляпу, открыла оранжерею, швырнула ее туда, снова закрыла дверь (в тот же момент открылись и снова закрылись другие двери) и, проведя Фредерика через кухню, ввела его в свою гардеробную.
  Сразу было видно, что это была самая посещаемая комната в доме и, так сказать, его истинный моральный центр. Стены, кресла и большой диван с пружинами были украшены ситцевым узором, на котором было изображено много листвы. На белом мраморном столе стояли два больших таза для умывания из тонкой голубой фаянсовой посуды. Хрустальные полки, образующие этажерку над головой, были заставлены флаконами, щетками, гребнями, косметическими палочками и пудреницами. Огонь отражался в высоком круглом зеркале. Над ванной висела простыня, и от нее исходили запахи миндальной пасты и бензоина.
  “ Прошу прощения за беспорядок. Сегодня вечером я ужинаю в сити.
  И когда она повернулась на каблуках, то чуть не раздавила одну из маленьких собачек. Фредерик заявил, что они очаровательны. Она подняла их обоих и поднесла их черные мордочки к своему лицу:
  “ Ну же! посмейся — поцелуй джентльмена!
  Сюда внезапно вошел мужчина, одетый в грязное пальто с меховым воротником.
  - Феликс, мой достойный друг, - сказала она, - ты непременно покончишь со своим делом в следующее воскресенье.
  Мужчина приступил к укладке ее волос. Фредерик сказал ей, что слышал новости о ее друзьях, мадам де Рошгун, мадам де Сен-Флорантен и мадам Ломбар, причем все женщины были благородными, как будто это происходило в особняке Дамбрезов. Затем он заговорил о театрах. В тот вечер в "Амбигу" должно было состояться необыкновенное представление.
  - Ты пойдешь? - спросил я.
  “ Честное слово, нет! Я остаюсь дома.
  Появилась Дельфина. Хозяйка отругала ее за то, что она вышла без разрешения.
  Другая поклялась, что она просто “возвращалась с рынка”.
  “ Хорошо, принеси мне свою книгу. Ты ведь не возражаешь, не так ли?
  И, вполголоса читая сберкнижку, Розанетт делала замечания по каждому пункту. Разные суммы были подсчитаны неправильно.
  “Дай мне четыре су!”
  Дельфина передала ей сумму и, отослав горничную, сказала:
  “ Ах! Святая Дева! мог ли я быть более несчастным, чем я есть, с этими созданиями?
  Фредерик был шокирован этой жалобой на слуг. Это слишком живо напомнило ему о других и установило между двумя домами своего рода досадное равенство.
  Когда Дельфина вернулась снова, она придвинулась вплотную к Маршальше, чтобы что-то прошептать ей на ухо.
  “ Ах, нет! Я не хочу ее!
  Дельфина представилась еще раз.
  - Мадам, она настаивает.
  “ Ах, какая чума! вышвырни ее вон!
  В тот же миг пожилая дама, одетая в черное, толкнула дверь. Фредерик ничего не услышал, ничего не увидел. Розанетт ворвалась в ее квартиру, чтобы встретить ее.
  Когда она появилась снова, ее щеки раскраснелись, и она села в одно из кресел, не сказав ни слова. По ее лицу скатилась слеза; затем, повернувшись к молодому человеку, она тихо сказала:
  - Как тебя зовут при крещении?
  “Фредерик”.
  “Ha! Federico! Тебя не раздражает, когда я обращаюсь к тебе подобным образом?
  И она посмотрела на него умоляющим взглядом, который был почти влюбленным.
  Внезапно при виде мадемуазель Ватназ у нее вырвался возглас восторга.
  Художнице нельзя было терять ни минуты, прежде чем ровно в шесть часов она восседала за своим домашним столом; она задыхалась, будучи совершенно измученной. Сначала она достала из кармана золотую цепочку в бумажной упаковке, затем различные предметы, которые она купила.
  “ Вам следует знать, что на улице Жубер продаются великолепные замшевые перчатки по тридцать шесть су. Ваш красильщик просит еще восемь дней. Что касается гипюра, я сказал тебе, что они покрасят его снова. Бюно получил часть, которую ты заплатил. Думаю, это все. Вы должны мне сто восемьдесят пять франков.
  Розанетта подошла к ящику стола, чтобы достать десять наполеонов. Ни у кого из них не было денег. Фредерик предложил немного.
  “Я верну тебе деньги”, - сказала Ватназ, засовывая пятнадцать франков в сумочку. “Но ты непослушный мальчик! Я тебя больше не люблю — ты ни разу не пригласил меня потанцевать с тобой в тот вечер! Ах! моя дорогая, в магазине на набережной Вольтера я наткнулась на коробку с чучелами колибри, которые являются настоящей любовью. Если бы я была на твоем месте, я бы сделала себе их в подарок. Послушайте! Что вы об этом думаете?”
  И она показала старый отрез розового шелка, который купила в Темпле, чтобы сшить средневековый камзол для Дельмара.
  - Он приходил сегодня, не так ли?
  “Нет”.
  -Это необычно.
  И, после минутного молчания:
  - Куда ты идешь сегодня вечером? - спросил я.
  - К Альфонсине, - ответила Розанетта, поскольку это была уже третья версия того, как она собирается провести вечер.
  Мадемуазель Ватназ продолжала: “А какие новости о горном старике?”
  Но маршал, подмигнув, велел ей придержать язык, и она проводила Фредерика до приемной, чтобы узнать у него, скоро ли он увидит Арну.
  — Пожалуйста, попросите его приехать - не в присутствии его жены, заметьте!
  Наверху лестницы к стене рядом с парой калош был прислонен зонтик.
  “ Калоши Ватназ, ” сказала Розанетта. “ Что за нога, а? Мой маленький друг довольно крепко сложен!”
  И в мелодраматическом тоне произносит последнюю букву слова roll:
  “Не тру-нас-с-ней!”
  Фредерик, ободренный подобным доверием, попытался поцеловать ее в шею.
  “О, сделай это! Это ничего не стоит!”
  Расставаясь с ней, он чувствовал себя довольно беззаботно, не сомневаясь, что вскоре Маршалка станет его любовницей. Это желание пробудило в нем другое, и, несмотря на некоторую неприязнь, которую он испытывал к ней, он почувствовал страстное желание увидеть мадам Арну.
  Кроме того, ему придется заехать к ней домой, чтобы выполнить поручение, которое ему поручила Розанетта.
  “Но теперь, - подумал он (только что пробило шесть), - Арну, вероятно, дома”.
  Поэтому он отложил свой визит до следующего дня.
  Она сидела в той же позе, что и в предыдущий день, и шила рубашонку маленькому мальчику.
  Ребенок у ее ног играл с деревянным игрушечным зверинцем. Марта, немного поодаль, писала.
  Он начал с комплимента по поводу ее детей. Она ответила без всякого преувеличения материнской глупости.
  В комнате царила умиротворяющая атмосфера. Солнечный свет проникал сквозь оконные стекла, освещая углы различных предметов мебели, и, поскольку мадам Арну сидела вплотную к окну, большой луч, падая на кудри у нее на затылке, заливал жидким золотом ее кожу, которая приобрела цвет янтаря.
  Затем он сказал:
  “ Эта юная леди за последние три года очень выросла! Вы помните, мадемуазель, как вы спали у меня на коленях в экипаже?
  Марта не помнила.
  - Однажды вечером, возвращаясь из Сен-Клу?
  У мадам был какой - то особенный печальный вид
  Лицо Арну. Было ли это сделано для того, чтобы предотвратить любой намек с его стороны на общие воспоминания, которыми они обладали?
  Ее прекрасные черные глаза с блестящими склерозами мягко двигались из-под слегка опущенных век, а в глубине зрачков читалась невыразимая доброта сердца. Его охватила любовь, более сильная, чем когда-либо, страсть, не знающая границ. Его лишало сил созерцание объекта своей привязанности; однако он стряхнул с себя это чувство. Как он мог максимально использовать себя? какими средствами? И, тщательно обдумав этот вопрос, Фредерик не смог придумать ничего более эффективного, чем деньги.
  Он заговорил о погоде, которая оказалась менее холодной, чем в Гавре.
  - Вы там бывали? - спросил я.
  — Да, по семейному делу - о наследстве.
  -Ах! Я очень рада, - сказала она с выражением такого неподдельного удовольствия, что он почувствовал себя очень тронутым, как будто она оказала ему большую услугу.
  Она спросила его, что он собирается делать, поскольку мужчине необходимо чем-то себя занять.
  Он напомнил о своем ложном положении и сказал, что надеется попасть в Государственный совет с помощью господина Дамбреза, секретаря.
  - Возможно, вы с ним знакомы?
  - Просто по имени.
  Затем, понизив голос:
  -Он привел тебя на бал прошлой ночью, не так ли?
  Фредерик промолчал.
  - Это было то, что я хотел узнать; спасибо!“
  После этого она задала ему два или три осторожных вопроса о его семье и той части страны, в которой он жил. С его стороны было очень любезно не забыть их после того, как он так долго прожил вдали от Парижа.
  “Но могу ли я это сделать?” возразил он. “У вас есть какие-либо сомнения на этот счет?”
  Мадам Арну встала: “Я верю, что вы питаете к нам истинную и прочную привязанность. Au revoir!”
  И она протянула ему руку в искренней и мужественной манере.
  Разве это не было помолвкой, обещанием? Фредерик испытывал восторг от того, что просто живет; ему приходилось сдерживать себя, чтобы не запеть. Ему хотелось вырваться, совершать щедрые поступки и раздавать милостыню. Он огляделся вокруг, чтобы посмотреть, нет ли поблизости кого-нибудь, кому он мог бы помочь. Мимо случайно не прошел ни один негодяй, и его стремление к самопожертвованию испарилось, потому что он был не из тех людей, которые сходят со своего пути в поисках возможности проявить милосердие.
  Затем он вспомнил о своих друзьях. Первым из них, как он думал, был Юссонне, вторым - Пеллерен. Скромное положение Дюссардье, естественно, требовало внимания. Что касается Сиси, то он был рад позволить этому молодому аристократу получить небольшое представление о размерах своего состояния. Соответственно, он написал всем четверым, чтобы они пришли на новоселье в следующее воскресенье ровно в одиннадцать часов, и велел Делорье привести с собой Сенекаля.
  Воспитатель был уволен из третьей школы-интерната, в которой он работал, за то, что не дал своего согласия на распределение призов — обычай, который он считал опасным для равенства. Теперь он работал на машиностроителя и последние шесть месяцев больше не жил с Делорье. В их расставании не было ничего болезненного.
  Сенекаля посетили мужчины в блузах — все патриоты, все рабочие, все честные ребята, но в то же время люди, общество которых адвокату казалось неприятным. Кроме того, ему не нравились некоторые идеи своего друга, какими бы превосходными они ни были в качестве оружия ведения войны. Он придерживал язык по этому поводу из честолюбивых побуждений, считая благоразумным оказывать ему почтение, чтобы осуществлять контроль над ним, поскольку он с нетерпением ожидал революционного движения, в котором рассчитывал пробиться и занять видное положение.
  Убеждения Сеньекаля были более бескорыстными. Каждый вечер, закончив работу, он возвращался к себе на чердак и искал в книгах то, что могло бы оправдать его мечты. Он комментировал "Социальный контраст"; он напичкал себя "Независимым ревю"; он был знаком с Мабли, Морелли, Фурье, Сен-Симоном, Контом, Кабе, Луи Бланом — целой толпой писателей—социалистов, - тех, кто считает человечество мертвым уровнем казарм, тех, кто хотел бы развлечь его в борделе или нагнуть над прилавком; и из смеси всего этого он создал идеал добродетельной демократии с двойным аспектом фермы, на которой человечество живет. землевладелец должен был получать долю продукции и прядильную фабрику, своего рода американский Лакедемон, в котором индивид существовал бы только на благо общества, которое должно было быть более всемогущим, абсолютным, непогрешимым и божественным, чем Великие ламы и Навуходоносоры. У него не было сомнений в приближающемся осуществлении этого идеала, и Сенекаль яростно обрушивался на все, что считал враждебным ему, с рассуждениями геометра и рвением инквизитора. Дворянские титулы, кресты, плюмажи, ливреи превыше всего и даже слишком громко звучащая репутация шокировали его, его учеба, а также его страдания с каждым днем усиливали его глубинную ненависть ко всякого рода отличиям и любой форме социального превосходства.
  “Чем я обязана этому джентльмену, что должна быть с ним вежливой? Если я ему нужна, он может прийти ко мне”.
  Делорье, однако, заставил его пойти на встречу выпускников Фредерика.
  Они нашли своего друга в его спальне. Жалюзи на пружинных роликах и двойные шторы, венецианские зеркала — ни в чем не было недостатка. Фредерик, в бархатном жилете, откинулся на спинку мягкого кресла и курил сигареты из турецкого табака.
  У Сеньора был мрачный вид фанатика, прибывшего на увеселительную вечеринку.
  Делорье бросил на него один-единственный понимающий взгляд, затем с очень низким поклоном сказал:
  - Монсеньор, позвольте мне засвидетельствовать вам свое почтение!
  Дюссардье бросился ему на шею. “ Значит, ты теперь богатый человек. Ах, клянусь душой, тем лучше!”
  Сиси появился в шляпе с крепом. После смерти своей бабушки он пользовался значительным состоянием и был склонен не столько развлекаться, сколько выделяться среди других — быть не таким, как все остальные, — короче говоря, “иметь надлежащий отпечаток”. Это была его любимая фраза.
  Однако сейчас был полдень, и все они зевали.
  Фредерик кого-то ждал.
  При упоминании имени Арну Пеллерен скривился. Он смотрел на него как на отступника с тех пор, как тот отказался от изящных искусств.
  — Предположим, мы пройдем мимо него - что вы на это скажете?
  Все они одобрили это предложение.
  Дверь открыл слуга в длинных гетрах, и можно было увидеть столовую с высокими дубовыми постаментами, украшенными позолотой, и двумя буфетами, уставленными тарелками.
  Бутылки с вином нагревались на плите; лезвия новых ножей блестели рядом с устрицами. В молочном оттенке эмалированных бокалов чувствовалась какая-то соблазнительная сладость, и стол скрылся из виду под ломящимися от дичи, фруктов и мяса редчайшего качества.
  Это внимание не ускользнуло от внимания Сеньекаля. Он начал с того, что попросил у домашних хлеба (самого твердого, какой только можно было достать), и в связи с этой темой рассказал об убийствах бузансайцев и кризисе, вызванном нехваткой средств к существованию.
  Ничего подобного не могло бы произойти, если бы сельское хозяйство было лучше защищено, если бы все не было отдано на откуп конкуренции, анархии и прискорбному принципу “Оставь все в покое! пусть все идет своим чередом!” Именно таким образом был установлен денежный феодализм — наихудшая форма феодализма. Но пусть они позаботятся! Люди в конце концов устанут от этого и могут заставить капиталиста заплатить за их страдания либо кровавыми проскрипциями, либо разграблением их домов.
  Фредерик увидел, как, словно при вспышке молнии, толпа мужчин с обнаженными руками ворвалась в гостиную мадам Дамбрез и ударами копий разбила зеркала.
  Далее Сенекаль сказал, что рабочий из-за недостаточной заработной платы более несчастен, чем илот, негр и пария, особенно если у него есть дети.
  — Не следует ли ему избавиться от них с помощью асфиксии, как советует ему какой—то английский врач, имени которого я не помню, ученик Мальтуса?
  И, повернувшись к Сиси: - Неужели мы должны следовать советам печально известного Мальтуса?
  Сиси, который ничего не знал о позоре и даже о существовании Мальтуса, сказал в ответ, что, в конце концов, многим человеческим страданиям было положено облегчение и что высшие классы...
  “Ha! высшие классы! ” сказал социалист с насмешкой. “Во-первых, высших классов не существует. Только сердце делает человека выше другого. Мы не хотим милостыни, поймите! но равенства, справедливого распределения продуктов ”.
  Чего он требовал, так это того, чтобы рабочий мог стать капиталистом, точно так же, как солдат мог стать полковником. Торговые надзиратели, по крайней мере, ограничивая число подмастерьев, препятствовали чрезмерному росту числа рабочих, и чувство братства поддерживалось с помощью праздников и знамен.
  Юссонне, как поэт, сожалел о знаменах; Пеллерен тоже сожалел — пристрастие, овладевшее им в кафе "Дагно", когда он слушал разговор фаланстерцев. Он выразил мнение, что Фурье был великим человеком.
  “ Ну же! ” сказал Делорье. “ Старый дурак, который видит в свержении правительств последствия Божественного мщения. Он точно такой же, как милорд Сен-Симон и его церковь, с их ненавистью к Французской революции — кучка шутов, которые мечтают восстановить католицизм ”.
  Г-н де Сиси, без сомнения, для того, чтобы получить информацию или произвести хорошее впечатление, прервал его следующим замечанием, которое он произнес мягким тоном:
  - Значит, эти два человека науки не придерживаются того же образа мыслей, что и Вольтер?
  “ Этот парень! Я делаю тебе подарок в виде него!
  “ Как это? Почему я думал...
  “ О! нет, он не любил людей!”
  Затем разговор перешел к современным событиям: испанским бракам, упадку Рошфора, новому капитулу Сен-Дени, что привело к удвоению налогов. Тем не менее, по словам Сеньекаля, они были недостаточно высокими!
  “И за что им платят? Боже мой! воздвигнуть дворец для обезьян в Музее, выставлять напоказ штабных офицеров на наших площадях или поддерживать готический этикет среди лакеев Замка!”
  - Я читала в “Моде”, - сказала Сиси, - что на балу в Тюильри в праздник Святого Фердинанда все были переодеты скрягами.
  “Как жалко!” - сказал социалист, пожимая плечами, как бы показывая свое отвращение.
  “ И Версальский музей! ” воскликнул Пеллерен. “ Давайте поговорим об этом! Эти идиоты укоротили Делакруа и удлинили Гро! В Лувре они так хорошо отреставрировали, поцарапали и перемешали все полотна, что через десять лет, вероятно, не останется ни одного. Что касается ошибок в каталоге, то один немец написал на эту тему целый том. Честное слово, иностранцы смеются над нами”.
  “Да, мы - посмешище Европы”, - сказал Сенекаль.
  “Это потому, что искусство передается Короне за бесценок”.
  “ До тех пор , пока у вас нет всеобщего избирательного права ... “
  “Позвольте мне!” — ибо художник, которому последние двадцать лет отказывали во всех салонах, был полон ярости против власти.
  “Ах! пусть они нас не беспокоят! Что касается меня, я ничего не прошу. Только Палаты должны принимать постановления в интересах искусства. Следует учредить кафедру эстетики с профессором, который, будучи не только философом, но и практиком, преуспел бы, я надеюсь, в объединении множества людей. Вы не могли бы, Юссонне, затронуть этот вопрос парой слов в своей газете?”
  “ Газеты бесплатные? свободны ли мы сами? - сердито спросил Делорье. “Когда задумываешься о том, что для установки лодки на реке может потребоваться целых двадцать восемь различных формальностей, у меня возникает страстное желание отправиться жить к каннибалам! Правительство съедает нас с потрохами. Ей принадлежит все — философия, юриспруденция, искусства, сам воздух рая; и Франция, лишенная всякой энергии, лежит под сапогом жандарма и сутаной дьявола-ловкача с предсмертным хрипом в горле!”
  Таким образом, будущий Мирабо в изобилии изливал свою желчь. Наконец он взял свой бокал в правую руку, поднял его, а другой рукой уперся в бока, и глаза его сверкнули:
  “Я пью за полное разрушение существующего порядка вещей, то есть всего, что содержится в словах ”Привилегия“, ”Монополия", "Регулирование", "Иерархия", "Власть", "Государство"!" — и более громким голосом: "который я хотел бы разбить, делая это!" — швырнув на стол прекрасный бокал для вина, который разбился на тысячу осколков.
  Все зааплодировали, и особенно Дюссардье.
  Зрелище несправедливости заставило его сердце подпрыгнуть от негодования. Все, кто носил бороду, вызывало его сочувствие. Он был одним из тех людей, которые бросаются под повозки, чтобы помочь упавшим лошадям. Его эрудиция ограничивалась двумя работами, одна из которых называлась "Преступления королей", а другая "Тайны Ватикана". Он слушал адвоката с открытым от восторга ртом. Наконец, не в силах больше терпеть:
  “Что касается меня, то я обвиняю Луи Филиппа в том, что он бросил поляков!”
  “Минуточку!” - сказал Юссонне. “Во-первых, Польши не существует; это изобретение Лафайета! Поляки, как правило, все принадлежат к предместью Сен-Марсо, настоящие утонули вместе с Понятовским”. Короче говоря, “он больше не поддавался этому”; он “преодолел все подобные вещи; это было точно так же, как "морской змей", отмена Нантского эдикта и тот устаревший анекдот о Варфоломеевской резне!”
  Сенекаль, хотя и не защищал поляков, высоко оценил последние замечания литераторов. Папы были оклеветаны, поскольку они, во всяком случае, защищали народ, и он назвал Лигу “авророй демократии, великим движением в направлении равенства в противовес индивидуализму протестантов”.
  Фредерик был немного удивлен этими взглядами. Вероятно, они наскучили Сиси, потому что он перевел разговор на живые картины в "Гимнастике", которая в то время привлекала большое количество людей.
  Сенекаль относился к ним с неприязнью. Подобные выставки развращали дочерей пролетариата. Тогда было заметно, что они демонстрировали бесстыдную роскошь. Поэтому он одобрил поведение баварских студентов, которые оскорбили Лолу Монтес. Подражая Руссо, он выказывал больше уважения к жене грузчика угля, чем к любовнице короля.
  “ Вы не цените деликатесы, ” величественно возразил Юссонне. И он занял первенство среди дам этого класса, чтобы похвалить Розанетту. Затем, случайно упомянув о бале в ее доме и костюме Арну, Пеллерен заметил:
  “Люди утверждают, что он становится неуверенным в себе?”
  Торговец картинами только что был вовлечен в судебный процесс по поводу его владений в Бельвиле, а на самом деле он работал в каолиновой компании в Нижней Бретани вместе с другими мошенниками того же сорта.
  Дюссардье знал о нем больше, поскольку его собственный хозяин, месье Муссино, навел справки об Арну у банкира Оскара Лефевра, и последний сказал в ответ, что считает его отнюдь не платежеспособным, поскольку знает о его обновленных векселях.
  С десертом было покончено; они перешли в гостиную, которая, как и у Маршала, была отделана желтым дамастом в стиле Людовика XVI.
  Пеллерен придрался к Фредерику за то, что тот не отдал предпочтение неогреческому стилю; Сенекаль потер спички о портьеры; Делорье не сделал ни одного замечания.
  Там был установлен книжный шкаф, который он назвал “библиотекой маленькой девочки”. Там можно было найти ведущих современных писателей. Говорить об их творчестве было невозможно, поскольку Юссонне немедленно начал рассказывать анекдоты, касающиеся их личных характеристик, критикуя их лица, их привычки, их одежду, восхваляя интеллекты пятого сорта и принижая интеллекты первого; и все это время давая понять, что он осуждает современный декаданс.
  Он привел в пример какую-то деревенскую песенку, которая сама по себе содержала больше поэзии, чем вся лирика девятнадцатого века. Далее он сказал, что Бальзака переоценили, что Байрон был стерт и что Гюго ничего не знал о сцене.
  “Почему же тогда, - спросил Сеньекаль, - у вас нет томиков поэтов-рабочих?”
  И мсье де Сизи, посвятивший свое внимание литературе, был поражен, не увидев на столе Фредерика некоторых из этих новых физиологических исследований — физиологии курильщика, рыболова, человека, работающего у барьера.
  Они продолжали раздражать его до такой степени, что ему захотелось оттолкнуть их за плечи.
  “Но они делают меня совсем глупым!” Затем он отвел Дюссардье в сторону и пожелал узнать, не может ли тот оказать ему какую-нибудь услугу.
  Честный малый был тронут. Он ответил, что должности кассира вполне достаточно для удовлетворения его потребностей.
  После этого Фредерик провел Делорье в свою квартиру и, достав из секретера две тысячи франков, сказал:
  “ Послушай, старина, положи эти деньги себе в карман. Это остаток моих старых долгов тебе.
  “Но — как же быть с дневником?” - спросил адвокат. - Вы, конечно, знаете, что я говорил об этом с Юссонне.
  И когда Фредерик ответил, что у него “сейчас немного не хватает наличных”, собеседник зловеще улыбнулся.
  После ликеров они выпили пива, а после пива - грога, а затем снова раскурили трубки. Наконец они ушли в пять часов вечера и молча шли рядом друг с другом, когда Дюссардье нарушил молчание, сказав, что Фредерик развлек их в превосходном стиле. Все они согласились с ним в этом вопросе.
  Затем Юссонне заметил, что его завтрак был слишком плотным. Сенекаль придрался к тривиальному характеру его домашних хлопот. Сиси придерживалась того же мнения. На нем не было абсолютно никакого “надлежащего штампа”.
  “Что касается меня, я думаю, - сказал Пеллерен, - у него могло бы хватить такта дать мне заказ на картину”.
  Делорье придержал язык, поскольку выданные ему банкноты лежали у него в кармане брюк.
  Фредерик остался один. Он думал о своих друзьях, и ему казалось, что его отделяет от них огромный ров, окруженный тенью. Тем не менее он протянул им руку, а они не ответили на искренность его сердца.
  Он вспомнил, что Пеллерен и Дюссардье говорили об Арну. Несомненно, это выдумка, клевета? Но почему? И ему представилась мадам Арну, разоренная, плачущая, продающая свою мебель. Эта мысль мучила его всю ночь напролет. На следующий день он явился к ней домой.
  Не зная, как сообщить ей о том, что он услышал, он спросил ее, как бы в непринужденной беседе, владеет ли Арну по-прежнему своей строительной площадкой в Бельвиле.
  - Да, они все еще у него.
  - Насколько я понимаю, сейчас он акционер каолиновой компании в Бретани.
  - Это правда.
  - Его фаянсовые работы идут очень хорошо, не так ли?
  “ Ну ... я полагаю , что так ... “
  И, поскольку он колебался:
  “ Что с тобой? Ты меня пугаешь!
  Он рассказал ей историю о продлении контракта. Она опустила голову и сказала:
  - Я так и думал! - воскликнул я.
  На самом деле Арну, чтобы сделать выгодную спекуляцию, отказался продавать свои земли, занял под них много денег и, не найдя покупателей, подумал о том, чтобы реабилитироваться, основав фаянсовую мануфактуру. Расходы на это превысили его расчеты. Больше она ничего об этом не знала. Он уклонялся от всех ее вопросов и неоднократно заявлял, что все идет очень хорошо.
  Фредерик попытался успокоить ее. По всей вероятности, это были просто временные затруднения. Однако, если у него будет какая-то информация, он поделится ею с ней.
  “ О! да, не правда ли? - сказала она, сложив руки с видом очаровательной мольбы.
  Итак, в его силах быть полезным ей. Теперь он входил в ее жизнь, находил место в ее сердце.
  Появился Арну.
  “Ha! как мило с вашей стороны пригласить меня куда-нибудь пообедать!”
  Фредерик замолчал, услышав эти слова.
  Арну поговорил на общие темы, затем сообщил жене, что вернется домой очень поздно, так как у него назначена встреча с месье Удри.
  - У него дома?
  - Ну, конечно, у него дома.
  Когда они спускались по лестнице, он признался, что, поскольку у маршала дома никого не было, они собирались на тайную увеселительную вечеринку в "Мулен Руж"; и поскольку ему всегда нужно было, чтобы кто-нибудь выслушал его излияния, он попросил Фредерика подвезти его до дверей.
  Вместо того чтобы войти, он прошелся по дорожке, глядя на окна второго этажа. Внезапно занавески раздвинулись.
  “Ha! браво! Папаши Удри там больше нет! Добрый вечер!”
  Теперь Фредерик не знал, что и думать.
  С этого дня Арну стал еще более сердечным, чем прежде; он пригласил молодого человека отобедать со своей любовницей, и вскоре Фредерик часто бывал в обоих домах одновременно.
  Жилище Розанетты доставляло ему немало удовольствия. Обычно он заходил туда вечером, возвращаясь из клуба или со спектакля. Там он мог выпить чашечку чая или сыграть в лото. По воскресеньям они играли в шарады; Розанетта, более шумная, чем остальные, выделялась забавными трюками, такими как бег на четвереньках или надевание на голову хлопчатобумажной шапочки. Чтобы наблюдать за прохожими через окно, у нее была шляпа из вощеной кожи; она курила чубуки; она пела тирольские арии. Днем, чтобы убить время, она вырезала цветы из куска ситца и приклеила их к оконным стеклам, намазала лаком двух своих маленьких собачек, сожгла пастилу или нарисовала карты, чтобы погадать. Неспособная сопротивляться желанию, она увлеклась какой-то случайно увиденной безделушкой и не могла уснуть, пока не пошла и не купила ее, затем обменяла на другую, продала дорогие платья практически за бесценок, потеряла свои драгоценности, растратила деньги и готова была продать свою сорочку за театральную ложу. Часто она просила Фредерика объяснить ей какое-нибудь слово, с которым она столкнулась, читая книгу, но не обращала никакого внимания на его ответ, потому что быстро перескакивала к другой идее, громоздя вопросы друг на друга. После приступов веселья приходили детские вспышки ярости, или же она сидела на земле и грезила у костра, опустив голову и обхватив колени руками, более инертная, чем оцепеневшая гадюка. Не обращая на это внимания, она привела себя в порядок в его присутствии, натянула шелковые чулки, затем умылась, обрызгав лицо водой, откинувшись назад, словно дрожащая наяда; и ее смеющиеся белые зубы, ее сверкающие глаза, ее красота, ее веселье ослепили Фредерика и заставили его нервы трепетать от желания.
  Почти всегда он заставал мадам Арну за чтением своего маленького мальчика или стоящей за креслом Марты, пока та играла свои гаммы на пианино. Когда она что-нибудь шила, для него было большим удовольствием время от времени брать в руки ее ножницы. Во всех ее движениях чувствовалось спокойное величие. Ее маленькие ручки, казалось, были созданы для того, чтобы разбрасывать милостыню и вытирать слезы, а в ее голосе, от природы довольно глухом, были ласкающие интонации и какая-то беззаботная легкость.
  Она не проявляла особого энтузиазма по поводу литературы, но ее интеллект придавал очарование использованию нескольких простых и проникновенных слов. Она любила путешествовать, шум ветра в лесу и прогулки с непокрытой головой под дождем.
  Фредерик слушал эти признания с восторгом, полагая, что видит в них начало определенного самоотречения с ее стороны.
  Общение с этими двумя женщинами создавало в его жизни как бы два разных музыкальных звучания: одно - игривое, страстное, развлекающее, другое - серьезное и почти религиозное, и, вибрируя в обоих одновременно, они всегда становились громче и постепенно сливались друг с другом; ибо, если мадам Арну случайно прикасалась к нему пальцем, образ другой немедленно представлялся ему объектом вожделения, потому что с этой стороны на его пути открывалась лучшая возможность, и, когда его сердце трогалось в обществе Розанетты, он немедленно вспоминал эту женщину. к которой он испытывал такую всепоглощающую страсть.
  Эта путаница была, в какой-то мере, вызвана сходством, которое существовало между интерьерами двух домов. Один из сундуков, которые раньше можно было увидеть на бульваре Монмартр, теперь украшал столовую Розанетты. К обеду в обоих заведениях подавались одни и те же блюда, и даже на креслах лежал один и тот же бархатный чепец; затем куча маленьких подарков — ширм, коробочек, вееров — отправлялась в дом хозяйки от жены и возвращалась обратно, потому что Арну без малейшего смущения часто забирал у одной то, что он ей подарил, чтобы преподнести это другой.
  Маршал смеялся вместе с Фредериком над полным пренебрежением к приличиям, которое проявляли его привычки. Однажды в воскресенье, после обеда, она вывела его за дверь и показала, что в кармане пальто Арну лежит пакет с пирожными, которые он только что стащил со стола, без сомнения, для того, чтобы угостить ими свою маленькую семью дома. Господин Арну предался какому-то плутовству, граничащему с подлостью. Он считал своим долгом мошенничать с городскими сборами; он никогда не платил, когда ходил в театр, а если брал билет на вторые места, всегда старался пробраться на первые; и он рассказывал в качестве превосходной шутки, что в "холодных ваннах" у него был обычай класть в ящик для сбора пожертвований официантам пуговицу от бриджей вместо натянутой детали — и это не мешало маршалу любить его.
  
  Однако однажды, рассказывая о нем, она сказала:
  “ Ах! наконец-то он стал мне надоедать! С меня хватит! Вера, тем лучше — я найду вместо тебя другую!”
  Фредерик полагал, что другой уже найден и что его зовут месье Удри.
  - Ну и что это значит? - спросила Розанетта.
  Затем голосом, сдавленным от подступающих слез:
  - Однако я прошу у него очень немногого, и он мне этого не даст.
  Он даже пообещал четвертую часть своей прибыли от знаменитых каолиновых рудников. Никакой прибыли не было видно, кроме кашемира, которым он соблазнял ее последние шесть месяцев.
  Фредерику сразу же пришло в голову сделать ей подарок. Арну мог расценить это как урок для себя и рассердиться.
  При всем том он был добродушным, так говорила сама его жена, но таким глупым! Вместо того чтобы каждый день приглашать людей обедать к себе домой, он теперь развлекал своих знакомых в ресторане. Он покупал вещи, которые были совершенно бесполезны, такие как золотые цепочки, часы и предметы домашнего обихода. Мадам Арну даже показала Фредерику в вестибюле огромный запас чайников, грелок для ног и самоваров. Наконец, однажды она призналась, что один вопрос вызывает у нее сильное беспокойство. Арну заставил ее подписать вексель, подлежащий оплате месье Дамбрезу.
  Между тем Фредерик по-прежнему лелеял свои литературные проекты так, словно это было делом его чести по отношению к самому себе. Он хотел написать историю эстетики, ставшую результатом его бесед с Пеллерином; затем написать драмы, посвященные разным эпохам Французской революции, и сочинить великую комедию, идея которой прослеживается под косвенным влиянием Делорье и Юссонне. В разгар его работы ее лицо или лицо другой женщины промелькнуло перед его мысленным взором. Он боролся с желанием увидеть ее, но вскоре уступил ему; возвращаясь от мадам Арну, он чувствовал себя еще более опечаленным.
  Однажды утром, когда он предавался своим меланхолическим размышлениям у камина, вошел Делорье. Зажигательные речи Сеньекаля вызвали у его хозяина беспокойство, и он снова оказался без средств.
  - Что ты хочешь, чтобы я сделал? - спросил Фредерик.
  “ Ничего! Я знаю, что у вас нет денег. Но вам не составит большого труда найти ему место либо через господина Дамбреза, либо через Арну. Последнему должны были бы понадобиться инженеры в его учреждении”.
  Фредерика посетило вдохновение. Сенекаль сможет сообщать ему, когда муж в отъезде, относить ему письма и помогать ему в тысяче случаев, когда представится такая возможность. Услуги такого рода всегда оказываются между мужчиной и женщиной. Кроме того, он нашел бы способ нанять его, не вызывая никаких подозрений с его стороны. Случай предложил ему вспомогательный вариант; это было обстоятельство, предвещавшее хорошее будущее, и он поспешил воспользоваться им; с наигранным безразличием он ответил, что, возможно, это осуществимо и что он уделит этому внимание.
  И он сделал это немедленно. Арну приложил немало усилий к своим фаянсовым изделиям. Он пытался открыть для себя медно-красный цвет китайского печенья, но его краски испарились в процессе выпечки. Чтобы избежать трещин в своей посуде, он смешивал известь со своей гончарной глиной; но изделия по большей части разбивались; эмаль его картин на исходном материале выкипала; его большие пластины вздувались; и, приписывая эти неудачи низкому уровню своей мануфактуры, он стремился открыть другие мельницы и другие сушильные помещения. Фредерик вспомнил кое-что из этого и, встретившись с Арну, сказал, что нашел очень способного человека, который сможет найти свой знаменитый красный цвет. Арну вздрогнул; затем, выслушав то, что сказал ему молодой человек, ответил, что ему ни от кого не нужна помощь.
  Фредерик очень хвалебно отзывался о выдающихся достижениях Сеньекаля, указывая на то, что он был одновременно инженером, химиком и бухгалтером, будучи математиком первого разряда.
  Торговец фаянсом согласился встретиться с ним.
  Но они поссорились из-за вознаграждения. Вмешался Фредерик, и к концу недели ему удалось добиться от них соглашения.
  Но поскольку завод находился в Креиле, Сенекаль ничем не мог ему помочь. Одной этой мысли было достаточно, чтобы его мужество дрогнуло, как будто он столкнулся с каким-то несчастьем. Он считал, что чем больше Арну будет находиться вдали от своей жены, тем больше у него будет шансов с ней. Затем он принялся многократно извиняться за Розанетту. Он упомянул обо всех обидах, которые она претерпела от другого человека, упомянул о туманных угрозах, которые она произнесла несколько дней назад, и даже заговорил о кашемире, не скрывая того факта, что она обвинила Арну в жадности.
  Арну, уязвленный этим словом (и, более того, испытывая некоторую неловкость), принес Розанетте кашемир, но отругал ее за то, что она пожаловалась Фредерику. Когда она сказала ему, что сто раз напоминала ему о его обещании, он притворился, что из-за дел совсем забыл об этом.
  На следующий день Фредерик явился к ней домой и застал маршалку все еще в постели, хотя было уже два часа, а рядом с ней за маленьким круглым столиком сидел Дельмар и доедал паштет из фуа-гра. Не успел он сделать и нескольких шагов, как она разразилась криком восторга, сказав: “Он у меня в руках! Он у меня!” Затем она схватила его за уши, поцеловала в лоб, горячо поблагодарила: “ты” и “ты бы" его и даже хотела усадить его на кровать. Ее прекрасные глаза, полные нежных эмоций, искрились от удовольствия. На ее влажных губах играла улыбка. Две ее округлые руки выглядывали из выреза ночной рубашки без рукавов, и время от времени он ощущал сквозь батист округлые очертания ее фигуры.
  
  
  Затем она схватила его за уши и поцеловала.
  
  
  Все это время Делмар продолжал вращать глазами.
  “Но на самом деле, моя дорогая, моя любимая...”
  Точно так же было и в тот раз, когда он увидел ее в следующий раз. Как только Фредерик вошел, она села на подушку, чтобы удобнее было обнимать его, назвала его дорогим, “дорогушей”, вставила цветок ему в петлицу и поправила галстук. Это деликатное внимание удвоилось, когда там оказался Дельмар. Были ли это авансы с ее стороны? Фредерику так показалось.
  Что касается обмана друга, то Арну на его месте не испытывал бы особых угрызений совести на этот счет, и он имел полное право не придерживаться строго добродетельных принципов по отношению к любовнице этого человека, учитывая, что его отношения с женой были строго честными, ибо так он думал — или, скорее, ему хотелось бы, чтобы Арну так думал, во всяком случае, как своего рода оправдание своей собственной чудовищной трусости. Тем не менее он чувствовал себя несколько сбитым с толку и вскоре решил смело осадить Маршала.
  Итак, однажды днем, когда она склонилась над своим комодом, он подошел к ней и повторил свои попытки без паузы.
  После этого она заплакала, сказав, что ей очень не повезло, но люди не должны презирать ее за это.
  Он только делал новые авансы. Теперь она приняла другой план, а именно: безостановочно смеяться над его попытками. Он счел разумным отвечать на ее сарказм репликами в том же тоне, в которых даже чувствовалось легкое преувеличение. Но он слишком сильно демонстрировал веселость, чтобы убедить ее в серьезности своих намерений, а их дружеские отношения были препятствием для любого проявления серьезных чувств. Наконец, когда однажды она сказала в ответ на его любовный шепот, что не возьмет объедки другой женщины, он ответил.
  -Какая другая женщина?
  “ Ах! да, идите и снова познакомьтесь с мадам Арну!
  Потому что Фредерик часто говорил о ней. Арну, со своей стороны, страдал той же манией. В конце концов она потеряла терпение, постоянно слыша дифирамбы этой женщине, и ее намек был своего рода местью.
  Фредерика это возмущало. Однако Розанетта начинала возбуждать его любовь до необычной степени. Иногда, принимая позу опытной женщины, она плохо отзывалась о любви со скептической улыбкой, которая вызывала у него желание надрать ей уши. Четверть часа спустя это было единственное, что имело хоть какое-то значение в мире, и, скрестив руки на груди, как будто она прижимала кого-то к себе: “О да, это хорошо! ‘это хорошо!” - и ее веки трепетали в каком-то восторженном обмороке. Невозможно было понять ее, узнать, например, любит ли она Арну, потому что она смеялась над ним и в то же время, казалось, ревновала. То же самое было и с Ватназом, которого она иногда называла негодяем, а иногда своим лучшим другом. Короче говоря, во всей ее фигуре, даже в самом расположении шиньона на голове, было что-то невыразимое, что казалось вызовом; и он желал ее, прежде всего, для удовлетворения от того, что покорил ее и стал ее хозяином.
  Как ему было этого добиться? ибо она часто бесцеремонно отсылала его прочь, появляясь лишь на мгновение между двумя дверями, чтобы сказать приглушенным голосом: “Я занята — на вечер”; или же он заставал ее в окружении дюжины человек; а когда они оставались одни, возникало одно за другим столько препятствий, что можно было поклясться, что было заключено пари, чтобы дело не зашло дальше. Он приглашал ее на ужин; как правило, она отклоняла приглашение. Однажды она приняла его, но не пришла.
  В его мозгу возникла макиавеллистская идея.
  Услышав от Дюссардье о жалобах Пеллерена на себя, он подумал о том, чтобы дать художнику заказ на написание портрета Маршала в натуральную величину, для чего потребовалось бы большое количество сеансов. Он непременно присутствовал на всех них. Обычная некорректность художника облегчала их личные беседы. И тогда он уговаривал Розанетту выполнить эту картину, чтобы подарить ее лицо своему дорогому Арну. Она согласилась, потому что видела себя посреди Большого Салона на самом видном месте, среди толпы людей, пялящихся на ее фотографию, и все газеты будут говорить об этом, что сразу же поднимет ее на плаву.
  Что касается Пеллерена, то он с готовностью ухватился за это предложение. Этот портрет должен поставить его в положение великого человека; он должен стать шедевром. Он перебрал в памяти все портреты великих мастеров, с которыми был знаком, и в конце концов остановился на картине Тициана, которая должна была быть украшена орнаментами в стиле Веронезе. Поэтому он воплотил свой дизайн без искусственных фонов в ярком освещении, которое одним тоном подчеркивало телесные оттенки и придавало аксессуарам блеск.
  “А что, если я надену на нее, - подумал он, - розовое шелковое платье с восточным бурнусом? О, нет! бурнус - это всего лишь мерзкая вещь! Или, скорее, предположим, я заставил бы ее надеть синий бархат с серой отделкой, насыщенного цвета? Мы могли бы также подарить ей белый гипюровый воротничок с черным веером и алой занавеской сзади”. И таким образом, в поисках идей он расширил свою концепцию и рассматривал ее с восхищением.
  Он почувствовал, как забилось его сердце, когда Розанетта в сопровождении Фредерика пришла к нему домой на первый сеанс. Он поставил ее стоя на что-то вроде помоста посреди комнаты и, обнаружив недостатки в освещении и выразив сожаление по поводу потери своей бывшей студии, сначала заставил ее опереться локтем о пьедестал, затем сесть в кресло и, отходя от нее и снова подходя к ней по очереди, чтобы поправить складки ее платья, наблюдал за ней с полуприкрытыми веками и мимоходом взывал к вкусу Фредерика.
  “Ну уж нет! ” воскликнул он. - Я возвращаюсь к своей идее. Я обставлю вас в венецианском стиле”.
  На ней будет бархатное платье макового цвета с поясом, украшенным драгоценными камнями, а широкий рукав, отороченный горностаем, позволит увидеть обнаженную руку, которая должна касаться балюстрады лестницы, поднимающейся у нее за спиной. Слева от нее большая колонна доходила до верха полотна, соединяясь с определенными конструкциями и образуя арку. Внизу смутно различались группы почти черных апельсиновых деревьев, сквозь которые просвечивало голубое небо с полосами белых облаков, казавшихся разрезанными на фрагменты. На балюстраде, покрытой ковром, на серебряном блюде стояли букет цветов, венок из янтаря, кинжал и маленький сундучок из старинной слоновой кости, пожелтевший от времени и, казалось, усыпанный золотыми блестками. Некоторые из них, падая на землю тут и там, образовывали как бы блестящие брызги, так что взгляд устремлялся к кончику ее ноги, потому что она стояла на предпоследней ступеньке в естественном положении, как будто двигалась под ярким солнечным светом.
  Он пошел искать футляр для картин и положил его на платформу, чтобы изобразить ступеньку. Затем он разложил в качестве аксессуаров на табурете у балюстрады свой бушлат, пряжку, коробку из-под сардин, связку ручек и нож; и, бросив перед Розанеттой дюжину крупных су, заставил ее принять нужную позу.
  “Просто попытайся представить, что это богатство, великолепные подарки. Голова немного набок! Идеально! и не шевелись! Эта величественная поза в точности соответствует вашему стилю красоты”.
  На ней было клетчатое платье и большая муфта, и только усилием воли она удержалась от смеха.
  “Что касается головного убора, мы добавим к нему кольцо из жемчуга. Он всегда производит поразительный эффект с рыжими волосами”.
  Маршалка разразилась восклицанием, заметив, что у нее не рыжие волосы.
  “ Чепуха! Красный цвет художников отличается от красного цвета обычных людей.
  Он начал обрисовывать положение масс; и он был настолько поглощен великими художниками Возрождения, что постоянно говорил о них. Целый час он продолжал размышлять вслух об этих великолепных жизнях, полных гениальности, славы и роскошных зрелищ, с триумфальными въездами в города и гала-концертами при свете факелов среди полуобнаженных женщин, прекрасных, как богини.
  “ Вы были созданы для того, чтобы жить в те дни. Создание вашего калибра заслуживало бы титула монсеньора.
  Розанетт сочла комплименты, которые он ей расточал, очень милыми. Был назначен день следующего сеанса. Фредерик взял на себя заботу о том, чтобы привезти аксессуары.
  Поскольку жар от печки немного одурманил ее, они пошли домой пешком по улице дю Бак и дошли до Королевского моста.
  Стояла прекрасная погода, пронзительно яркая и теплая. Вдалеке, словно золотые пластины, сияли окна некоторых городских домов, в то время как за ними справа чернели на фоне голубого неба башенки собора Парижской Богоматери, мягко окутанные у горизонта серой дымкой.
  Ветер начал усиливаться, и Розанетта, заявив, что проголодалась, они вошли в “Английскую кондитерскую”.
  Молодые женщины с детьми ели, стоя перед мраморным буфетом, на котором были накрыты стеклянными крышками тарелочки с маленькими пирожными. Розанетта проглотила два пирожных с кремом. Сахарная пудра образовала усики по бокам ее рта. Время от времени, чтобы вытереть их, она доставала из муфты носовой платок, и ее лицо под зеленым шелковым капюшоном напоминало распустившуюся розу среди листьев.
  Они продолжили прогулку. На Рю де ла Пэ она остановилась перед ювелирной лавкой, чтобы посмотреть на браслет. Фредерик хотел сделать ей подарок.
  “Нет! - сказала она. - Оставьте свои деньги себе!”
  Его задели эти слова.
  “Что теперь с уточкой? Мы в меланхолии?”
  И, когда разговор возобновился, он начал, как обычно, признаваться ей в любви.
  - Ты прекрасно знаешь, что это невозможно!
  -Почему? -спросиля
  “ Ах! потому что...
  Они шли бок о бок, она опиралась на его руку, и оборки ее платья продолжали хлопать его по ногам. Затем ему вспомнился один зимний вечер, когда по той же самой тропинке рядом с ним шла мадам Арну, и он настолько погрузился в это воспоминание, что больше не видел Розанетту и не вспоминал о ней.
  Она продолжала небрежно смотреть прямо перед собой, немного отставая, как ленивый ребенок. Был час, когда люди только что возвращались со своей прогулки, и экипажи быстрой рысью пробирались по твердому тротуару.
  вероятно, вспомнив лесть Пеллерена, она тяжело вздохнула.
  “ Ах! есть же на свете счастливые женщины. Определенно, я создана для богатого мужчины!
  Он ответил с некоторой жестокостью в голосе:
  “А пока у вас есть один!” - потому что на мсье Удри смотрели как на человека, который может сосчитать миллион трижды.
  Она не желала ничего лучшего, как освободиться от него.
  “Что вам мешает это сделать? - спросил я. И он отпускал горькие шутки по поводу этой пожилой горожанки в парике, указывая ей, что такая интрига недостойна ее и что она должна прекратить ее.
  “ Да, ” ответила маршалка, словно разговаривая сама с собой. “Это то, что я в конце концов сделаю, без сомнения!”
  Фредерик был очарован ее бескорыстием. Она замедлила шаг, и ему показалось, что она устала. Она упрямо отказалась позволить ему взять такси и рассталась с ним у своей двери, послав ему воздушный поцелуй кончиками пальцев.
  “ Ах! какая жалость! и подумать только, что идиоты принимают меня за богатого человека!
  Он добрался домой в мрачном расположении духа.
  Юссонне и Делорье ждали его. Богемец, сидя за столом, делал наброски голов турок, а адвокат в грязных ботинках спал на диване.
  “Ha! наконец-то! - воскликнул он. “ Но какой у тебя угрюмый вид! Ты меня выслушаешь?
  Его популярность как преподавателя упала, поскольку он пичкал своих учеников теориями, неблагоприятными для их экзаменов. Он участвовал в двух или трех делах, в которых потерпел неудачу, и каждое новое разочарование с большей силой отбрасывало его назад, к мечте его прежних дней — дневнику, в котором он мог бы выставить себя напоказ, отомстить за себя и выплеснуть свою желчь и свои мнения. Состояние и репутация, более того, были бы неизбежным следствием. Именно в этой надежде он обошел богему, поскольку Юссонне оказался владельцем прессы.
  В настоящее время он напечатал его на розовой бумаге. Он придумывал мистификации, сочинял ребусы, пытался вступать в полемику и даже намеревался, несмотря на обстановку помещения, устраивать концерты. Годовой абонемент давал право на место в оркестре одного из главных театров Парижа. Кроме того, правление взяло на себя обеспечение иностранцев всей необходимой информацией, художественной и иной. Но печатник пустился в угрозы; арендодателю причиталось три четверти арендной платы. Возникли всевозможные затруднения, и Юссонне позволил бы Л'Арту погибнуть, если бы не увещевания адвоката, которые каждый день будоражили его разум. Другого он привез с собой, чтобы придать больший вес заявлению, которое он сейчас делал.
  - Мы пришли по поводу дневника, - сказал он.
  “ Что? ты все еще думаешь об этом? - спросил Фредерик отсутствующим тоном.
  “Конечно, я думаю об этом!”
  И он заново изложил свой план. С помощью биржевых отчетов они войдут в сношения с финансистами и таким образом получат сто тысяч франков, необходимых в качестве обеспечения. Но для того, чтобы типография могла превратиться в политический журнал, необходимо было заранее заполучить многочисленную клиентуру, а для этого решиться пойти на некоторые расходы — столько-то на бумагу, типографию и на расходы в конторе; короче говоря, на сумму около пятнадцати тысяч франков.
  - У меня нет денег, - сказал Фредерик.
  - И что же нам тогда делать? - спросил Делорье, скрестив руки на груди.
  Фредерик, задетый позицией, которую занял Делорье, ответил:
  - Это моя вина? - спросил я
  “ Ах! очень хорошо. У человека есть дрова в камине, трюфели на столе, хорошая кровать, библиотека, экипаж, все удобства. Но если другой человек дрожит под черепицей, обедает за двадцать су, работает как каторжник и влачит жалкое существование в грязи — разве в этом виноват богач?”
  И он повторил: “Виноват ли в этом богатый человек?” с цицероновской иронией, которая отдавала судом.
  Фредерик попытался заговорить.
  — Однако, я понимаю, что у человека есть определенные желания — аристократические желания; без сомнения, какая— нибудь женщина ...
  “ Ну, даже если бы это было так? Разве я не свободен?..
  “ О! совершенно бесплатно!
  И, после минутного молчания:
  “Обещания - это так удобно!”
  “ Боже Милостивый! Я не отрицаю, что дал их! - воскликнул Фредерик.
  Адвокат продолжал:
  “В колледже мы приносим клятвы; мы собираемся выстроить фалангу; мы собираемся подражать "Тринадцати" Бальзака. Затем, встречая друга после разлуки: ‘Спокойной ночи, старина! Занимайся своими делами!’ Ибо тот, кто мог бы помочь другому, бережно хранит все только для себя”.
  - Как это? - спросил я.
  - Да, вы даже не представили меня Дамбрезам.
  Фредерик бросил на него испытующий взгляд. В своем поношенном сюртуке, в очках с грубыми стеклами и с желтоватым лицом этот адвокат показался ему таким типичным образцом нищего педанта, что он не смог удержаться от презрительной улыбки.
  Делорье заметил это и покраснел.
  Он уже взял шляпу, собираясь уходить. Юссонне, чувствуя себя неловко, попытался успокоить его умоляющими взглядами и, когда Фредерик повернулся к нему спиной, сказал:
  “Послушай, мой мальчик, стань моим Меценатом! Защищай искусство!”
  Фредерик резким движением, выражающим покорность судьбе, взял лист бумаги и, нацарапав на нем несколько строк, протянул ему. Лицо богемца просветлело.
  Затем, передавая лист бумаги Делорье:
  - Извинись, мой дорогой друг!
  Их друг умолял своего нотариуса как можно скорее выслать ему пятнадцать тысяч франков.
  “ А! Я узнаю вас в этом, - сказал Делорье.
  “Клянусь честью джентльмена, - добавил богемец, - вы благородный человек, вы попадете в галерею полезных людей!”
  Адвокат заметил:
  “Вы ничего не потеряете от этого, это отличная спекуляция”.
  “Честное слово, - воскликнул Юссонне, - я бы поставил свою голову на эшафот за его успех!”
  И он наговорил столько глупостей и пообещал столько чудесных вещей, в которые, возможно, сам верил, что Фредерик не знал, делает ли он это для того, чтобы посмеяться над другими или над самим собой.
  В тот же вечер он получил письмо от своей матери. Она выразила удивление по поводу того, что до сих пор не видит его министром, при этом слегка подшучивая над ним. Затем она заговорила о своем здоровье и сообщила ему, что мсье Рок теперь стал одним из ее посетителей.
  “ Поскольку он вдовец, я подумала, что не будет возражений пригласить его в дом. Луиза сильно изменилась к лучшему. И в постскриптуме: “Вы ничего не рассказали мне о вашем замечательном знакомом, месье Дамбрезе; на вашем месте я бы воспользовался им”.
  Почему бы и нет? Его интеллектуальные амбиции покинули его, и его состояния (он ясно видел это) было недостаточно, потому что, когда его долги будут выплачены, а оговоренная сумма переведена остальным, его доход уменьшится по меньшей мере на четыре тысячи! Более того, он чувствовал необходимость отказаться от такого образа жизни и посвятить себя какому-нибудь занятию. Итак, на следующий день, обедая у мадам Арну, он сказал, что мать мучает его, чтобы заставить заняться профессией.
  “ Но у меня создалось впечатление, ” сказала она, “ что мсье Дамбрез собирался провести вас в Государственный совет? Это бы тебе очень подошло.
  Итак, она хотела, чтобы он выбрал этот курс. Он воспринял ее желание как приказ.
  Банкир, как и в первый раз, сидел за своим столом и жестом дал понять, что просит Фредерика подождать несколько минут, поскольку джентльмен, стоявший к нему спиной, обсуждал с ним какую-то серьезную тему.
  Предметом их разговора было предлагаемое объединение различных угледобывающих компаний.
  По обе стороны от стекла висели портреты генерала Фоя и Луи Филиппа. Вдоль панелей до потолка поднимались картонные полки и стояли шесть соломенных стульев - мсье Дамбрезу не требовалась более модно обставленная квартира для ведения бизнеса. Это напоминало те мрачные кухни, в которых готовятся грандиозные банкеты.
  Фредерик обратил особое внимание на два огромных сундука, стоявших по углам. Он спросил себя, сколько миллионов в них может быть. Банкир отпер одну из них, и когда железная пластина повернулась, внутри не оказалось ничего, кроме синих бумажных книг, полных записей.
  Наконец человек, разговаривавший с месье Дамбрезом, прошел перед Фредериком. Это был отец Удри. Эти двое поприветствовали друг друга, их лица покраснели — обстоятельство, удивившее г-на Дамбреза. Однако он проявил предельную приветливость, заметив, что нет ничего проще, чем порекомендовать молодого человека Хранителю Печатей. Они были бы слишком счастливы принять его, добавил он, завершая свои вежливые знаки внимания приглашением на вечер, который он устроит через несколько дней.
  Фредерик садился в карету, направляясь на вечеринку, когда до него дошла записка от маршала. При свете фонарей он прочел:
  “Дорогая, я последовал твоему совету: я только что изгнал своего дикаря. Послезавтра вечером - свобода! Скажи, не храбрый ли я!”
  Больше ничего. Но это явно было приглашением ему занять освободившееся место. Он издал какое-то восклицание, сунул записку в карман и двинулся в путь.
  На улице стояли двое муниципальных гвардейцев верхом на лошадях. Над двумя парадными воротами горел ряд ламп, и несколько слуг кричали во дворе, чтобы экипажи подогнали к концу крыльца перед домом под навесом.
  Затем внезапно шум в вестибюле прекратился.
  Большие деревья заполняли пространство перед лестницей. Фарфоровые шары отбрасывали свет, который колыхался на стенах, как белый муаровый атлас.
  Фредерик взбежал по ступенькам в радостном расположении духа. Швейцар назвал его имя. Месье Дамбрез протянул руку. Почти в тот же момент появилась мадам Дамбрез. На ней было розовато-лиловое платье, отделанное кружевом. Локоны в ее волосах были более пышными, чем обычно, и ни одного драгоценного камня она не выставляла напоказ.
  Она пожаловалась, что он так редко навещает их, и воспользовалась случаем, чтобы обменяться с ним несколькими конфиденциальными словами.
  Гости начали прибывать. В своей манере кланяться они поворачивали тела набок или сгибались пополам, или просто немного опускали головы. Затем вошла супружеская пара, какая-то семья, и все рассредоточились по гостиной, которая уже была заполнена. Под люстрой в центре стояло огромное кресло-оттоманка, цветы которой, наклоняясь вперед, как перья, свисали над головами дам, сидевших кольцом вокруг, в то время как другие занимали мягкие кресла, образовывавшие две прямые линии, симметрично прерываемые большими бархатными портьерами на окнах и высокими дверными проемами с позолоченными перемычками.
  Толпа мужчин, которые продолжали стоять на полу со шляпами в руках, казалась на некотором расстоянии единой черной массой, в которой ленты в петлицах кое-где выделялись красными точками и еще больше унывали от монотонной белизны их галстуков. За исключением очень молодых людей с пушком на лицах, все, казалось, скучали. Несколько денди с угрюмым выражением лица раскачивались на каблуках. Там было много мужчин с седыми волосами или в париках. Тут и там блестела лысина; и лица многих из этих людей, либо багровые, либо чрезвычайно бледные, выдавали в их изможденном виде следы неимоверного переутомления, ибо это были люди, посвятившие себя либо политическим, либо коммерческим занятиям. Г-н Дамбрез также пригласил нескольких ученых и магистратов, двух или трех знаменитых врачей, и он со смиренным видом отверг хвалебные речи, которые они произносили в адрес его развлечений, и намеки на его богатство.
  Огромное количество слуг в прекрасных ливреях с золотым шитьем сновало со всех сторон. Большие ветвистые подсвечники, похожие на огненные букеты, отбрасывали отблески на драпировки. Они отражались в зеркалах; а в глубине столовой, украшенной жасминовым ковром, буфет напоминал главный алтарь собора или выставку ювелирных изделий - так много тарелок, колокольчиков, ножей и вилок, серебряных и позолоченных ложек среди переливающейся хрустальной посуды.
  Три другие приемные были переполнены предметами искусства — пейзажами великих мастеров на стенах, столами из слоновой кости и фарфора по бокам, китайскими орнаментами на кронштейнах. Перед окнами были выставлены лакированные ширмы, над каминными полками возвышались гроздья камелий, а вдалеке звучала легкая музыка, похожая на жужжание пчел.
  Кадрилей было немного, и танцоры, судя по тому, как равнодушно они волочили за собой туфли-лодочки, казалось, выполняли свой долг.
  Фредерик услышал несколько фраз, например, следующие:
  - Вы были на последнем благотворительном вечере в отеле “Ламбер”, мадемуазель? “ Нет, месье. “Скоро здесь станет невыносимо жарко”. “О! да, действительно, довольно душно!” “Скажите на милость, чья это полька?” - Боже мой, мадам, я не знаю!
  А позади него трое седобородых, занявших пост в нише окна, шепотом обменивались какими-то рискованными замечаниями. Спортсмен рассказывал историю охоты, в то время как легитимист вел спор с орлеанистом. И, переходя от одной группы к другой, он добрался до карточного зала, где среди собравшихся в кружок мужчин с серьезным видом узнал Мартинона, который теперь состоял в столичной коллегии адвокатов.
  Его крупное лицо с восковым оттенком заполняло пространство, окруженное похожей на воротник бородой, которая казалась чудом из-за ровной поверхности черных волос; и, соблюдая золотую середину между элегантностью, к которой мог стремиться его возраст, и достоинством, которого требовала от него его профессия, он держал большие пальцы засунутыми под мышки, согласно обычаю beaux, а затем засунул руки в карманы жилета на манер ученых особ. Хотя его ботинки были начищены до блеска, виски он брил, чтобы придать им вид мыслителя.
  Сказав Фредерику несколько леденящих душу слов, он снова повернулся к тем, кто болтал вокруг него. Землевладелец говорил: “Это класс людей, которые мечтают опрокинуть общество”.
  “Они призывают к организации труда”, - сказал другой. - “Можно ли это представить?”
  - А чего вы могли ожидать, - спросил третий, - когда мы увидели, что месье де Генуд оказывает помощь Церкви?
  “И даже консерваторы называют себя прогрессистами. Чтобы привести нас к чему? К Республике! как будто такое возможно во Франции!”
  Все заявляли, что Республика во Франции невозможна.
  “Неважно!” - громко заметил один джентльмен. “Люди проявляют слишком большой интерес к революции. Об этом опубликовано множество историй, разного рода работ!”
  “Не принимая во внимание, - сказал Мартинон, - что, вероятно, существуют предметы гораздо более важные, которые можно было бы изучить”.
  Джентльмен, занимающий министерский пост, возложил вину за скандалы, связанные со сценой:
  Так, например, эта новая драма о Королеве Марго действительно выходит за рамки дозволенного. Зачем было рассказывать нам о Валуа? Все это выставляет лояльность в невыгодном свете. Это в точности в духе вашей прессы! Нет смысла говорить, сентябрьские законы в целом слишком мягкие. Со своей стороны, я хотел бы устроить трибунал, чтобы заткнуть рот журналистам! При малейшем проявлении дерзости тащите их на военный совет, а затем покончите с этим делом!”
  “О, берегите себя, месье! берегите себя!” - сказал профессор. “Не посягайте на драгоценные блага, которые мы получили в 1830 году! Уважайте наши свободы!” Он утверждал, что было бы лучше провести политику децентрализации и распределить избыточное население городов по сельским округам.
  “Но они поражены гангреной!” - воскликнул католик. “Пусть религия будет более прочной!”
  Мартинон поспешил заметить:
  “На самом деле, это сдерживающая сила”.
  Все зло кроется в этом современном стремлении подняться над своим классом и обладать предметами роскоши.
  “Однако, ” настаивал производитель, “ роскошь способствует коммерции. Поэтому я одобряю действия герцога де Немура, настаивающего на том, чтобы на его вечерних приемах были короткие бриджи”.
  “ Месье Тьер пришел к одному из них в брюках. Вы знаете его шутку на эту тему?
  “Да, очаровательно! Но он повернулся к демагогам, и его речь по вопросу о несовместимости не лишена влияния на ход покушения двенадцатого мая”.
  “О, пух!”
  “Ay, ay!”
  В круге пришлось сделать небольшое отверстие, чтобы пропустить слугу с подносом, который пытался пробраться в комнату для игры в карты.
  Под зелеными абажурами восковых ламп столы были покрыты двумя рядами карт и золотых монет. Фредерик остановился у угла стола, вынул пятнадцать наполеонов, которые были у него в кармане, легко развернулся и оказался на пороге будуара, в котором в этот момент находилась мадам Дамбрез.
  Он был заполнен женщинами, сидевшими маленькими группами близко друг к другу на сиденьях без спинок. Их длинные юбки, вздувавшиеся вокруг них, казались волнами, из которых выступали талии, а их груди были четко очерчены наклоном корсажей. Почти у каждой из них в руке был букет фиалок. Матовый оттенок их перчаток подчеркивал белизну рук, которая контрастировала с оттенками человеческой плоти. С плеч некоторых из них свисала бахрома или траурные накидки, и время от времени, когда они вздрагивали от волнения, казалось, что их корсажи вот-вот спадут.
  Но благопристойность их лиц смягчала волнующий эффект их костюмов. Некоторые из них обладали спокойствием, почти как у животных; и это сходство с грубыми созданиями со стороны полуобнаженных женщин заставило его вспомнить интерьер гарема - более грубое сравнение пришло молодому человеку в голову.
  Там можно было встретить самых разных красавиц — несколько английских леди с профилем, знакомым по фильму “сувениры”; итальянку, из черных глаз которой вырывались вспышки лавы, как из Везувия; трех сестер, одетых в голубое; трех нормандок, свежих, как апрельские яблоки; высокую рыжеволосую девушку с аметистами в руках. И яркое мерцание бриллиантов, которые трепетали в эгретках, надетых на их волосы, светящиеся пятна драгоценных камней, украшавших их грудь, и восхитительное сияние жемчуга, украшавшего их лбы, смешивались с блеском золотых колец, а также с кружевами, пудрой, перьями, киноварью изящных губ и перламутровым оттенком зубов. Потолок, закругленный, как купол, придавал будуару форму цветочной корзины, и поток ароматного воздуха циркулировал под хлопанье вееров.
  Фредерик, встав позади них, поднял бинокль и оглядел их плечи, не все из которых он считал безупречными. Он подумал о Маршале, и это развеяло искушения, которые преследовали его, или утешило в том, что он не поддался им.
  Однако он пристально посмотрел на мадам Дамбрез и нашел ее очаровательной, несмотря на довольно большой рот и слишком расширенные ноздри. Но внешне она была удивительно грациозна. В локонах ее волос было как бы выражение страстной томности, а лоб, похожий на агатовый, казалось, покрывал многое и свидетельствовал о недюжинном уме.
  Она посадила рядом с собой племянницу своего мужа, довольно некрасивую молодую особу. Время от времени она вставала со своего места, чтобы поприветствовать только что вошедших, и журчание женских голосов превращалось, так сказать, в кудахтанье, похожее на птичье.
  Они говорили о послах Туниса и их костюмах. Одна дама присутствовала на последнем приеме в Академии. Другой ссылался на "Дон Жуана" Мольера, который недавно был поставлен во Французском театре.
  Но, бросив многозначительный взгляд на свою племянницу, мадам Дамбрез приложила палец к губам, в то время как улыбка, вырвавшаяся у нее, противоречила этому проявлению строгости.
  Внезапно Мартинон возник в дверях прямо перед ней. Она тут же встала. Он предложил ей руку. Фредерик, чтобы понаблюдать за ходом этих любезностей со стороны Мартинона, прошел мимо карточного стола и поравнялся с ними в большой гостиной. Мадам Дамбрез очень скоро оставила своего кавалера и начала беседовать с самим Фредериком в очень фамильярном тоне.
  Она поняла, что он не играет в карты и не танцует.
  “Молодые люди склонны к меланхолии!” Затем, одним всеобъемлющим взглядом вокруг:
  — Кроме того, подобные вещи совсем не забавны - по крайней мере, для определенных натур!
  И она остановилась перед рядом кресел, произнося то тут, то там несколько вежливых замечаний, в то время как несколько стариков в двойных очках подошли, чтобы поухаживать за ней. Она представила Фредерика некоторым из них. Месье Дамбрез слегка тронул его за локоть и вывел на террасу.
  Он виделся с министром. Справиться с этим делом было нелегко. Прежде чем он сможет претендовать на должность аудитора Государственного совета, он должен сдать экзамен. Фредерик, охваченный необъяснимой уверенностью в себе, ответил, что он обладает знаниями по предметам, предписанным для этого.
  Финансиста это не удивило после всех похвал, которые месье Рок произнес в адрес его способностей.
  При упоминании этого имени в его голове промелькнуло видение маленькой Луизы, ее дома и ее комнаты, и он вспомнил, как в такие ночи, как эта, стоял у ее окна, прислушиваясь к шуму проезжающих мимо фургонов. Воспоминание о своих горестях вернуло его к мысли о мадам Арну, и он погрузился в молчание, продолжая расхаживать взад и вперед по террасе. Окна светились в темноте, как языки пламени. Шум бала постепенно затихал; экипажи начали разъезжаться.
  - Почему, ради всего святого, - продолжал мсье Дамбрез, - вы так стремитесь попасть в Государственный совет?
  И он заявил тоном человека широких взглядов, что общественные мероприятия ни к чему не привели — он мог говорить на этот счет авторитетно — бизнес стал намного лучше.
  Фредерик в качестве возражения сослался на трудность рассмотрения всех деталей бизнеса.
  “Пух! Я мог бы за очень короткое время хорошо разместить тебя в них”.
  Хотел бы он быть партнером в каком-либо из своих собственных начинаний?
  Молодой человек увидел, как при вспышке молнии огромное состояние переходит в его руки.
  “ Давайте еще раз войдем, - сказал банкир. - Вы останетесь с нами ужинать, не так ли?
  Было три часа. Они ушли с террасы.
  В столовой гостей ждал стол, на котором был накрыт ужин.
  Г-н Дамбрез заметил Мартинона и, приблизившись к его жене, тихо сказал:
  - Это вы его пригласили?
  Она сухо ответила:
  -Да, конечно.
  Племянницы при этом не было.
  Гости выпили много вина и очень громко смеялись; рискованные шутки никого не обижали, все присутствующие испытывали то чувство облегчения, которое следует за несколько продолжительным периодом стеснения.
  Только Мартинон проявлял что-то похожее на серьезность. Он отказался пить шампанское, так как считал это хорошим тоном, и, более того, напустил на себя вид такта и вежливости, ибо, когда месье Дамбрез, у которого была боль в груди, пожаловался на стеснение, он неоднократно справлялся о здоровье этого джентльмена, а затем позволил своим голубым глазам блуждать в направлении мадам Дамбрез.
  Она расспросила Фредерика, чтобы выяснить, какая из юных леди нравится ему больше всего. Он не замечал ни одной из них в отдельности, и, кроме того, предпочитал женщин тридцати лет.
  “Здесь, возможно, ты проявишь свой здравый смысл”, - ответила она.
  Затем, когда они надевали свои плащи и палантины, г-н Дамбрез сказал ему:
  - Зайди ко мне как-нибудь утром, и мы поболтаем.
  Мартинон, стоя у подножия лестницы, раскуривал сигару и, попыхивая ею, представлял такой тяжелый профиль, что у его собеседника вырвалось следующее замечание:
  - Честное слово, у вас прекрасная голова!
  - Это вскружило еще несколько голов, - ответил молодой судья со смешанным чувством самодовольства и досады.
  Как только Фредерик лег в постель, он подытожил основные моменты вечерней вечеринки. Во-первых, его собственный туалет (он несколько раз разглядывал себя в зеркалах), начиная с покроя пальто и заканчивая узлом туфель-лодочек, не оставлял ничего, к чему можно было бы придраться. Он беседовал с влиятельными мужчинами и близко видел богатых дам. Месье Дамбрез показал себя достойным восхищения мужчиной, а мадам Дамбрез - почти очаровательной женщиной. Он взвешивал одно за другим малейшие ее слова, ее взгляды, тысячу вещей, не поддающихся анализу. Было бы просто замечательно иметь такую любовницу. И, в конце концов, почему бы и нет? С ней у него были бы такие же шансы, как и у любого другого мужчины. Возможно, ее не так уж трудно завоевать? Затем Мартинон пришел в себя и, засыпая, улыбнулся от жалости к этому достойному человеку.
  Он проснулся с мыслью о Маршале в голове. Эти слова в ее записке “После завтрашнего вечера” на самом деле были назначены на тот же день.
  Он подождал до девяти часов, а затем поспешил к ней домой.
  Кто-то, кто поднимался по лестнице до него, закрыл дверь. Он позвонил в дверь; Дельфина вышла и сказала ему, что “мадам” там нет.
  Фредерик настаивал, умоляя ее впустить его. Ему нужно было сообщить ей нечто очень серьезное; достаточно было одного слова. Наконец спор о сотне монет увенчался успехом, и горничная впустила его в приемную.
  Появилась Розанетта. Она была в неглиже, с распущенными волосами и, покачав головой, замахала руками, когда была в нескольких шагах от него, показывая, что не может принять его сейчас.
  Фредерик медленно спускался по лестнице. Этот каприз был хуже любого другого, которому она позволяла. Он вообще не мог этого понять.
  Перед будкой привратника его остановила мадемуазель Ватназ.
  - Она приняла вас? - спросил я.
  “Нет”.
  - Тебя вывели из себя?
  - Откуда ты это знаешь? - спросил я.
  “ Это совершенно ясно. Но давай уйдем отсюда. Я задыхаюсь!
  Она заставила его сопровождать ее по улице; она тяжело дышала; он чувствовал, как дрожит ее тонкая рука на его собственной. Внезапно у нее вырвалось:
  “ Ах! негодяй!
  - Кто, скажите на милость?
  — Да ведь хи—хи - Дельмар! - воскликнул я.
  Это откровение унизило Фредерика. Затем он спросил:
  - Вы совершенно уверены в этом?
  “Да ведь я говорю вам, что последовал за ним!” - воскликнул Ватназ. “Я видел, как он входил! Теперь вы понимаете? Мне следовало ожидать этого, если уж на то пошло — это я, по своей глупости, познакомила его с ней. И если бы вы только знали все; Боже мой! Да ведь я подобрала его, поддержала, одела! А потом все эти статьи о нем попали в газеты! Я любила его как мать!”
  Затем с насмешкой:
  “Ha! Месье хочет бархатное платье! Вы можете быть уверены, что это его предположение. А что касается ее! — подумать только, я знал, что она зарабатывала на жизнь швеей! Если бы не я, она бы двадцать раз увязла в трясине! Но я еще ввергну ее в нее! Я увижу, как она умирает в больнице, и все о ней станет известно!”
  И, подобно потоку грязной воды из сосуда, полного отбросов, ее гнев бурным потоком излил Фредерику на ухо описание позорных поступков ее соперницы.
  “ Она жила с Жюмильяком, с Флакуром, с маленьким Аллардом, с Бертино, с рябым парнем Сен-Валери! Нет, это был другой! Они два брата — это не имеет значения. И когда у нее были трудности, я все уладил. Она такая скупая! И потом, вы согласитесь со мной, с моей стороны было мило навестить ее, потому что мы люди разного уровня! Я быстрая женщина — я? Я продаю себя? Не принимая во внимание, что она глупа, как кочан капусты. Она пишет ‘категория’ через ‘че’. В конце концов, их хорошо встречают. Они составляют прекрасную пару, хотя он называет себя художником и считает себя гениальным человеком. Но, Боже мой! если бы у него был только интеллект, он бы не совершил такого позорного поступка! Мужчины, как правило, не бросают превосходящую женщину ради потаскушки! В конце концов, какое мне до него дело? Он становится уродливым. Я ненавижу его! Если бы я встретила его, имей в виду, я бы плюнула ему в лицо. Она выплюнула, произнося эти слова.
  “ Да, это то, что я думаю о нем сейчас. И Арну, да? Разве это не отвратительно? Он так часто прощал ее! Ты не можешь представить, на какие жертвы он пошел ради нее. Она должна целовать ему ноги! Он такой щедрый, такой добрый!”
  Фредерик был рад услышать пренебрежительное отношение к Дельмару. Он принял сторону Арну. Такое вероломство со стороны Розанетты казалось ему ненормальным и непростительным поступком; и, заразившись чувством этой пожилой старой девы, он почувствовал к ней что-то вроде нежности. Внезапно он очутился перед дверью Арну. Мадемуазель Ватназ, не привлекая его внимания, повела его вниз по направлению к улице Пуассоньер.
  “ Вот мы и пришли! ” сказала она. “Что касается меня, то я не могу подняться наверх; но вам, конечно, ничто не помешает?”
  - От того, что я делаю что?
  - От того, что рассказала ему все, фейт!
  Фредерик, словно очнувшись от толчка, увидел низость, на которую она его подталкивала.
  - Ну? - спросила она после паузы.
  Он поднял глаза на второй этаж. У мадам Арну горела лампа. На самом деле ничто не мешало ему подняться наверх.
  “ Я подожду тебя здесь. Тогда иди!
  Это указание заставило его похолодеть, и он сказал:
  “ Я надолго задержусь там, наверху; тебе лучше вернуться домой. Я зайду к тебе завтра.
  “Нет, нет!” - ответила Ватназ, топнув ногой. “Возьми его с собой! Приведи его туда! Пусть он поймает их вместе!”
  - Но Дельмара там больше не будет.
  Она опустила голову.
  - Да, возможно, это правда.
  И она осталась молча стоять посреди улицы, окруженная машинами; затем, устремив на него свой взгляд дикой кошки:
  “ Я могу положиться на тебя, не так ли? Теперь между нами установились священные узы. Тогда делай, что тебе говорят; мы поговорим об этом завтра.
  Фредерик, проходя через вестибюль, услышал два голоса, перекликающихся друг с другом.
  Голос мадам Арну произносил:
  “Не лги! не лги, умоляю!”
  Он вошел в. Голоса внезапно смолкли.
  Арну ходил из одного конца комнаты в другой, а мадам сидела на маленьком стульчике у камина, чрезвычайно бледная и смотревшая прямо перед собой. Фредерик отступил назад и уже собирался удалиться, когда Арну схватил его за руку, обрадованный тем, что кто-то пришел ему на помощь.
  — Но я боюсь ... — начал Фредерик.
  - Останься здесь, умоляю тебя! - прошептал он ему на ухо.
  Мадам заметила:
  “ Вы должны принять во внимание эту сцену, месье Моро. К сожалению, такие вещи иногда случаются в семьях.
  “Они так и делают, когда мы сами их туда представляем”, - сказал Арну веселым тоном. “Уверяю вас, у женщин бывают причуды. Этот, например, неплохой — смотрите! Нет, совсем наоборот. Что ж, весь последний час она развлекала себя, дразня меня кучей досужих историй.
  - Это правда, - возразила мадам Арну, теряя терпение, - потому что на самом деле вы сами купили его.
  “Я”?
  - Да, вы сами, в “Персидском доме”.
  “Кашемир”, - подумал Фредерик.
  Его переполняло сознание вины, и он был очень встревожен.
  Она быстро добавила:
  - Это было в субботу, четырнадцатого.
  - Четырнадцатого, - сказал Арну, поднимая глаза, как будто пытался вспомнить дату.
  - И, более того, продавец, который вам его продал, был светловолосым молодым человеком.
  - Откуда я мог вспомнить, что за человек был этот клерк?
  - И все же именно под вашу диктовку он написал адрес: Рю де Лаваль, 18.
  - Откуда вы знаете? - изумленно переспросил Арну.
  Она пожала плечами.
  “О! все очень просто: я пошла перешивать кашемир, и заведующая отделом модистки сказала мне, что они только что отправили мадам Арну еще один такой же сорт”.
  “Разве я виноват, что на той же улице живет мадам Арну?”
  - Да, но не Жак Арну, - возразила она.
  После этого он начал говорить бессвязно, утверждая, что он невиновен. Это было какое-то недоразумение, какая-то случайность, одна из тех вещей, которые происходят совершенно необъяснимым образом. Людей не следует осуждать на основании простого подозрения, смутных вероятностей; и он сослался на случай с несчастным Лесюрком.
  “ Короче говоря, я утверждаю, что вы ошибаетесь. Вы хотите, чтобы я поклялся в этом?
  - Это того не стоит.
  -Почему? -спросиля
  Она посмотрела ему прямо в лицо, не говоря ни слова, затем протянула руку, сняла с каминной полки маленький серебряный ларчик и протянула ему раскрытый счет.
  Арну покраснел до ушей, и его распухшее и искаженное лицо выдавало его замешательство.
  - Но, - сказал он дрогнувшим голосом, - что это доказывает?
  “ Ах! ” сказала она со странной ноткой в голосе, в котором смешались печаль и ирония. - Ах!
  Арну держал банкноту в руках и вертел ее в руках, не отрывая от нее глаз, как будто хотел найти в ней решение какой-то большой проблемы.
  “ Ах! да, да, я помню, - сказал он наконец. “ Это было поручение. Тебе следовало бы знать об этом деле, Фредерик. Фредерик промолчал. - Поручение, которое папаша Удри доверил мне.
  -И для кого?
  - Для своей любовницы.
  - За ваши собственные! - воскликнула г-жа Арну, вскакивая на ноги и выпрямляясь перед ним.
  “Я клянусь тебе!”
  “ Не начинай сначала. Я все знаю.
  “Ha! совершенно верно. Так ты шпионишь за мной!”
  Она холодно ответила:
  - Возможно, это ранит вашу деликатность?
  — Поскольку вы охвачены страстью, — сказал Арну, ища свою шляпу, - и вас невозможно переубедить...
  Затем, с глубоким вздохом:
  “Не женись, мой бедный друг, не женись, если последуешь моему совету!”
  И он отправился восвояси, сочтя абсолютно необходимым выйти на свежий воздух.
  Затем наступила глубокая тишина, и казалось, что все в комнате стало еще более неподвижным, чем раньше. Светящийся круг над лампой подчеркивал белизну потолка, а по углам тянулись кусочки абажура, напоминающие кусочки черной марли, наложенные друг на друга. Тиканье часов и потрескивание огня были единственными звуками, нарушавшими тишину.
  Мадам Арну только что уселась в кресло напротив камина. Она закусила губу и поежилась. Она поднесла руки к лицу; из нее вырвалось рыдание, и она разрыдалась.
  Он сел на маленькую кушетку и сказал успокаивающим тоном, каким обращаются к больному:
  — Вы же не подозреваете меня в том, что я имею какое — то отношение к ...?
  Она ничего не ответила. Но, продолжая излагать свои собственные мысли:
  “ Я оставляю его совершенно свободным! С его стороны не было необходимости лгать!”
  “Это совершенно верно”, - сказал Фредерик. “Без сомнения, — добавил он, — это было результатом привычек Арну; он действовал необдуманно, но, возможно, в делах более серьезного характера... ”
  - Тогда что же вы видите такого, что может быть серьезнее?
  “О, ничего!”
  Фредерик склонил голову с улыбкой согласия. Тем не менее, настаивал он, Арну обладал определенными хорошими качествами; он любил своих детей.
  - Да, и он делает все возможное, чтобы погубить их!
  Фредерик настаивал, что это произошло из-за чрезмерно легкого нрава, ведь он действительно был хорошим парнем.
  Она воскликнула:
  — Но что это значит - “хороший парень”?
  И он принялся защищать Арну в самых туманных выражениях, какие только мог придумать, и, выражая ей свое сочувствие, он радовался, он был восхищен в глубине своего сердца. Из-за мести или потребности в привязанности она прибегала к нему за убежищем. Его любовь усиливалась надеждой, которая теперь неизмеримо окрепла в его груди.
  Никогда еще она не казалась ему такой пленительной, такой безупречно красивой. Время от времени от глубокого вздоха ее грудь вздымалась. Ее глаза, пристально смотревшие в пространство, казалось, расширились от видения в глубинах ее сознания, а губы были слегка приоткрыты, словно для того, чтобы позволить ее душе вырваться через них. Иногда она плотно прижимала к ним свой носовой платок. Он хотел бы быть этим изящным маленьким кусочком батиста, смоченным ее слезами. Невольно он бросил взгляд на кровать в конце алькова, представив себе ее голову, лежащую на подушке, и это так живо представилось его воображению, что ему пришлось сдержаться, чтобы не заключить ее в объятия. Она прикрыла веки, и теперь она казалась спокойной и вялой. Затем он придвинулся к ней ближе и, склонившись над ней, жадно всмотрелся в ее лицо. В этот момент он услышал стук сапог в вестибюле снаружи — это был другой. Они слышали, как он закрывал дверь своей комнаты. Фредерик сделал знак мадам Арну, чтобы узнать у нее, следует ли ему пойти туда.
  Она ответила “Да” тем же безмолвным тоном; и этот безмолвный обмен мыслями между ними был, так сказать, согласием — предварительным шагом к супружеской неверности.
  Арну как раз снимал пальто, чтобы лечь спать.
  - Ну, как у нее дела? - спросил я.
  “ О! лучше, - сказал Фредерик. - Это пройдет.
  Но Арну пребывал в тревожном настроении.
  “Ты ее не знаешь; у нее сейчас истерика! Идиотка-продавщица! Вот что получается, когда ты слишком хороша. Если бы я не отдала эту проклятую шаль Розанетте!
  “ Ни капельки не жалей о том, что сделала это. Никто не может быть тебе более благодарен, чем она.
  - Ты действительно так думаешь?
  Фредерик в этом не сомневался. Лучшим доказательством этого было то, что она уволила отца Удри.
  “ Ах! бедняжка!
  И от избытка чувств Арну захотелось немедленно броситься к ней.
  “ Не стоит. Я звоню, чтобы навестить ее. Ей нездоровится.
  - Тем больше причин для моего отъезда.
  Он быстро надел пальто и взял подсвечник. Фредерик проклял собственную глупость и указал ему, что ради приличия он должен остаться на эту ночь со своей женой. Он не мог оставить ее; это было бы очень мерзко.
  Говорю вам откровенно, вы поступили бы неправильно. Там нет никакой спешки. Вы отправитесь завтра. Приди, сделай это ради меня”.
  Арну поставил подсвечник и, обняв его, сказал:
  “Ты настоящий хороший парень!”
  OceanofPDF.com
  Глава IX.
   Друг семьи.
  Содержание
  Тогда для Фредерика началось нищенское существование. Он стал паразитом в доме.
  Если кому-нибудь становилось нехорошо, он звонил три раза в день, чтобы узнать, как чувствует себя пациент, ходил к настройщику пианино, умудрялся сделать тысячу добрых дел и с довольным видом сносил надутые губки мадемуазель Марты и ласки маленького Эжена, который постоянно проводил своими грязными ручонками по лицу молодого человека. Он присутствовал на обедах, на которых месье и мадам, стоя лицом друг к другу, не обменивались ни словом, если только не случалось, что Арну провоцировал свою жену нелепыми замечаниями, которые он делал. Когда трапеза заканчивалась, он играл в комнате со своим сыном, прятался за мебелью или носил маленького мальчика на спине, расхаживая на четвереньках, как беарнцы. Наконец он уходил, и она сразу же погружалась в вечный предмет жалоб — Арну.
  Ее возмущал не его проступок, но ее гордость, казалось, была уязвлена, и она не скрывала своего отвращения к этому человеку, который демонстрировал отсутствие деликатности, достоинства и чести.
  - Или, скорее, он сумасшедший! - сказала она.
  Фредерик искусно заставил ее довериться ему. Вскоре он знал все подробности ее жизни. Ее родители были людьми скромного положения в Шартре. Однажды Арну, делая наброски на берегу реки (в то время он считал себя художником), увидел, как она выходит из церкви, и сделал ей предложение руки и сердца. Из-за его богатства его приняли без колебаний. Кроме того, он был отчаянно влюблен в нее. Она добавила:
  “ Боже мой! он все еще любит меня, по-своему!
  Сразу после свадьбы они провели несколько месяцев в путешествии по Италии.
  Арну, несмотря на свой энтузиазм при виде пейзажа и шедевров, только и делал, что стонал над вином и, чтобы хоть как-то развлечься, устраивал пикники вместе с несколькими англичанами. Прибыль, которую он получил от перепродажи некоторых картин, побудила его заняться изобразительным искусством в качестве коммерческой спекуляции. Затем он увлекся керамикой. Как раз сейчас его привлекали другие отрасли торговли, и по мере того, как он становился все более и более вульгаризированным, у него появились грубые и экстравагантные привычки. Она должна была упрекать его не столько за пороки, сколько за все его поведение. В нем нельзя было ожидать никаких перемен, и ее несчастье было непоправимым.
  Фредерик заявил, что его собственная жизнь точно так же была неудачной.
  Однако он был еще молод. Почему он должен отчаиваться? И она дала ему хороший совет: “Работай! и женись!” Он ответил ей горькой улыбкой; ибо вместо того, чтобы высказать истинную причину своего горя, он притворился, что это было другого характера, возвышенное чувство, и в какой—то степени взял на себя роль Антония, человека, проклятого судьбой, - язык, который, однако, не очень существенно изменил цвет его мыслей.
  Для некоторых мужчин действовать становится сложнее по мере того, как желание становится сильнее. Они смущены недоверием к себе и напуганы страхом вызвать к себе неприязнь. Кроме того, глубокие привязанности напоминают добродетельных женщин: они боятся быть обнаруженными и проходят по жизни с опущенными глазами.
  Хотя теперь он был лучше знаком с мадам Арну (возможно, именно по этой причине), он все еще оставался более малодушным, чем раньше. Каждое утро он мысленно клялся себе, что возьмет смелый курс. Ему мешало сделать это непреодолимое чувство застенчивости, и у него не было примера, которым он мог бы руководствоваться, поскольку она отличалась от других женщин. Силой своих мечтаний он вывел ее за пределы обычного человечества. Рядом с ней он чувствовал себя менее значимым в мире, чем шелковые лоскутки, вырвавшиеся из-под ее ножниц.
  Затем он подумал о некоторых чудовищных и абсурдных приемах, таких как ночные сюрпризы, наркотики и фальшивые ключи — все, что казалось ему проще, чем столкнуться с ее презрением.
  Кроме того, дети, две служанки и взаимное расположение комнат создавали непреодолимые препятствия. И тогда он решил овладеть ею один и увезти ее жить с ним далеко-далеко, в глубинах какого-нибудь уединения. Он даже спросил себя, какое озеро было бы достаточно голубым, какой берег моря был бы для нее достаточно восхитительным, будь то в Испании, Швейцарии или на Востоке; и, специально выделив дни, когда она казалась более раздраженной, чем обычно, он сказал ей, что ей необходимо уехать из дома, найти какие-то основания для оправдания такого шага, и что он не видит другого выхода, кроме как расстаться. Однако ради детей, которых она любила, она никогда бы не прибегла к таким крайним мерам. Такая добродетель способствовала росту его уважения к ней.
  Каждый день он проводил в воспоминаниях о визите, нанесенном накануне вечером, и в страстном ожидании наступления вечера, когда он сможет зайти снова. Когда он не обедал с ними, то около девяти часов становился на углу улицы, и, как только Арну захлопывал за собой дверь холла, Фредерик быстро поднимался на два лестничных пролета и простодушно спрашивал служанку:
  - Месье дома? - спросил я.
  Затем он выказывал удивление, обнаруживая, что Арну ушел.
  Последний часто возвращался неожиданно. Затем Фредерику пришлось сопровождать его в маленькое кафе на улице Святой Анны, которое теперь часто посещал Режембар.
  Гражданин начал с того, что высказал какую-то новую обиду, которую он питал к Короне. Затем они болтали, по-дружески осыпая друг друга бранью, ибо производитель фаянса считал Регембара мыслителем высокого порядка и, раздосадованный тем, что он пренебрегает столькими шансами отличиться, поддразнивал горожанина по поводу его лени. Режембару казалось, что Арну был человеком, полным сердца и воображения, но решительно распущенных нравов, и поэтому он был довольно бесцеремонен по отношению к персонажу, которого он так мало уважал, отказываясь даже обедать в его доме на том основании, что “такая формальность была скучной”.
  Иногда, в момент расставания, Арну охватывал голод. Он счел необходимым заказать омлет или немного жареных яблок; и, поскольку в заведении никогда не было ничего съестного, он послал за чем-нибудь. Они ждали. Режембар не уходил и в конце концов ворчливо согласился выпить чего-нибудь сам. Тем не менее он был мрачен, поскольку часами просиживал перед наполовину наполненным стаканом. Поскольку Провидение не приводило дела в соответствие с его представлениями, он становился ипохондриком, больше не заботился даже о чтении газет и при одном упоминании имени Англии начинал реветь от ярости. Однажды, обращаясь к официанту, который небрежно обслуживал его, он воскликнул:
  “Разве нам недостаточно оскорблений от иностранца?”
  За исключением этих критических периодов, он оставался неразговорчивым, обдумывая “безошибочный ход дела, который взорвал бы весь магазин”.
  Погрузившись в эти размышления, Арну монотонным голосом и с легким опьянением на лице рассказывал невероятные анекдоты, в которых он всегда блистал своей уверенностью; и Фредерик (это, без сомнения, было связано с каким-то глубоко укоренившимся сходством) почувствовал к нему более или менее влечение. Он упрекал себя за эту слабость, полагая, что, напротив, должен ненавидеть этого человека.
  Арну в присутствии Фредерика жаловался на дурной характер своей жены, на ее упрямство, на ее несправедливые обвинения. В прежние дни она не была такой.
  “На твоем месте, - сказал Фредерик, - я бы выделял ей содержание и жил один”.
  Арну ничего не ответил и в следующее мгновение начал расточать ей похвалы. Она была хорошей, преданной, умной и добродетельной; и, переходя к ее личной красоте, он сделал несколько откровений на эту тему с легкомыслием людей, которые выставляют напоказ свои сокровища в тавернах.
  Его душевное равновесие было нарушено катастрофой.
  Его назначили одним из руководителей каолиновой компании. Но, полагаясь на все, что ему говорили, он подписывал неточные отчеты и утверждал без проверки годовые инвентаризации, мошеннически подготовленные менеджером. Теперь компания потерпела крах, и Арну, будучи юридически ответственным, был вместе с другими, кто нес ответственность по гарантии, приговорен к возмещению ущерба, что означало для него потерю тридцати тысяч франков, не говоря уже о судебных издержках.
  Фредерик прочитал сообщение об этом случае в газете и сразу же поспешил на улицу Паради.
  Его провели в апартаменты мадам. Настало время завтрака. Круглый стол у камина был уставлен мисками с кофе с молоком. Тапочки волочились по ковру, а одежда - по креслам. Арну был одет в брюки и вязаную жилетку, его глаза были налиты кровью, а волосы растрепаны. Маленький Эжен плакал от боли, вызванной приступом свинки, откусывая кусочек хлеба с маслом. Его сестра спокойно ела. Мадам Арну, немного более бледная, чем обычно, ухаживала за всеми тремя.
  - Ну, - сказал Арну, тяжело вздыхая, - вы все об этом знаете?
  И, когда Фредерик бросил на него жалостливый взгляд: “Вот, видите, я стал жертвой собственной доверчивости!”
  Затем он снова погрузился в молчание, и так велика была его прострация, что он отодвинул от себя свой завтрак. Мадам Арну подняла глаза, пожав плечами. Он провел рукой по лбу.
  “ В конце концов, я невиновен. Мне не в чем себя упрекнуть. Это несчастье. С этим будет покончено — да, и тем хуже, фейт!”
  Однако, повинуясь уговорам жены, он откусил кусочек пирога.
  В тот вечер он пожелал, чтобы она пошла поужинать с ним наедине в отдельном кабинете отеля Maison d'Or. Мадам Арну совершенно не поняла этого эмоционального порыва, фактически обидевшись на то, что с ней обращались так, как будто она была легкомысленной женщиной. Арну, напротив, имела в виду это как доказательство привязанности. Затем, когда ему стало скучно, он отправился нанести визит Маршалу, чтобы развлечься.
  До настоящего времени он был прощен за многие проступки благодаря своей репутации доброжелательного человека. Его судебный процесс поместил его в число людей с дурной репутацией. Никто не приходил к нему домой.
  Однако Фредерик считал долгом чести бывать там чаще, чем когда-либо. Он нанял ложу в итальянской опере и каждую неделю приводил их туда с собой. Тем временем пара достигла того периода в неподходящих союзах, когда непреодолимая усталость возникает из-за уступок, на которые люди привыкли идти и которые делают существование невыносимым. Мадам Арну сдерживала свои сдерживаемые чувства, Арну помрачнел, а Фредерику стало грустно видеть несчастье этих двух злополучных существ.
  Поскольку она оказала ему доверие, она возложила на него обязанность навести справки о состоянии дел своего мужа. Но стыд помешал ему сделать это. Ему было больно думать о том, что он вожделел жену этого человека, за обеденным столом которого постоянно сидел. Тем не менее он продолжал свои визиты, оправдываясь тем, что обязан защищать ее и что может представиться случай оказать ей услугу.
  Через восемь дней после бала он нанес визит месье Дамбрезу. Финансист предложил ему двадцать акций в спекуляции угледобывающей компанией; Фредерик больше туда не возвращался. Делорье писал ему письма, которые он оставил без ответа. Пеллерен приглашал его пойти посмотреть на портрет; он всегда откладывал. Однако он уступил настойчивым просьбам Сиси представить его Розанетт.
  Она приняла его очень любезно, но не бросилась ему на шею, как делала раньше. Его товарищ был в восторге от того, что его приняла женщина легкого поведения, и, прежде всего, от возможности поболтать с актером. Дельмар был там, когда он позвонил. Драма, в которой он предстал в роли крестьянина, читающего лекцию Людовику XIV. и предсказание событий 89-го года сделало его настолько заметным, что ему постоянно отводилась одна и та же роль; и теперь его функция заключалась в нападках на монархов всех наций. Как английский пивовар, он обрушивался с бранью на Карла I.; будучи студентом в Саламанке, он проклинал Филиппа II.; или, как чувствительный отец, он выражал негодование против Помпадур — это был самый прекрасный эпизод актерской игры! Уличные мальчишки обычно поджидали у двери, ведущей за кулисы, чтобы увидеть его; и его биография, продававшаяся между актами, описывала его как заботящегося о своей престарелой матери, читающего Библию, помогающего бедным, фактически, в образе Святого Винсента де Поля с примесью Брута и Мирабо. Люди говорили о нем как о “Нашем Дельмаре”. У него была миссия; он стал другим Христом.
  Все это очаровало Розанетту, и она избавилась от папаши Удри, ни на йоту не заботясь о последствиях, поскольку не была склонна к алчности.
  Арну, который знал ее, воспользовался положением дел в течение некоторого времени, чтобы потратить на нее очень мало денег. На сцене появился мсье Рок, и все трое тщательно избегали чего-либо похожего на откровенное объяснение. Затем, вообразив, что она избавилась от другого исключительно из-за него, Арну увеличил ее содержание, поскольку она жила очень дорого. Она даже продала свой кашемир, стремясь, по ее словам, расплатиться со старыми долгами; и он постоянно давал ей деньги, в то время как она околдовывала его и безжалостно навязывалась ему. Поэтому счета и гербовая бумага дождем посыпались по всему дому. Фредерик почувствовал, что приближается кризис.
  Однажды он зашел повидаться с мадам Арну. Она ушла. Месье работал в мастерской под лестницей. На самом деле Арну, окруженный своими японскими вазами, пытался приютить молодоженов, которые оказались состоятельными людьми из провинции. Он говорил о круглом литье и тонкой формовке, о фарфоре с пятнами и глазурованном фарфоре; остальные, не желая показаться совершенно несведущими в этом предмете, слушали, одобрительно кивая, и делали покупки.
  Когда посетители разошлись, он сказал Фредерику, что сегодня утром у него произошла небольшая ссора с женой. Чтобы избежать каких-либо замечаний по поводу расходов, он заявил, что маршалка больше не его любовница. “Я даже сказал ей, что она твоя”.
  Фредерик был раздосадован этим; но высказывание упреков могло только выдать его. Он запнулся: “Ах! вы были неправы — очень неправы!”
  “ Что это значит? ” спросил Арну. “ В чем же позор выдавать себя за ее любовника? Я действительно такой, какой есть. Разве вам не было бы лестно оказаться в таком положении?”
  Она что-то сказала? Это был намек? Фредерик поспешил ответить:
  “ Нет! вовсе нет! напротив!
  - Ну, и что дальше? - спросил я.
  - Да, это правда; в данном случае это не имеет значения.
  Затем Арну спросил: “А почему вы не звоните туда почаще?”
  Фредерик пообещал, что сделает своим долгом побывать там снова.
  “ Ах! Я забыл! говоря о Розанетте, вы должны каким-то образом сообщить моей жене, что вы ее любовник. Я не могу подсказать, как вам лучше всего это сделать, но вы это узнаете. Я прошу вас об особом одолжении, а?
  Единственным ответом молодого человека была двусмысленная гримаса. Эта клевета погубила его. Он даже навестил ее в тот вечер и поклялся, что обвинение Арну было ложным.
  - Это действительно так? - спросил я.
  Казалось, он говорил искренне, и, когда она облегченно вздохнула, она сказала ему:
  “ Я тебе верю, - с очаровательной улыбкой. Затем она опустила голову и, не глядя на него:
  - Кроме того, никто не имеет на тебя никаких прав!
  Значит, она ни о чем не догадывалась; и она презирала его, видя, что, по ее мнению, он не может любить ее настолько сильно, чтобы оставаться ей верным! Фредерик, забыв о своих заигрываниях с собеседником, воспринял предоставленное ему разрешение как оскорбление самому себе.
  После этого она предложила ему время от времени навещать Розанетту, чтобы хоть немного узнать, какая она на самом деле.
  Вскоре появился Арну и через пять минут пожелал проводить его в жилище Розанетты.
  Ситуация становилась невыносимой.
  Его внимание было отвлечено письмом от нотариуса, который собирался прислать ему пятнадцать тысяч франков на следующий день; и, чтобы загладить свое пренебрежение к Делорье, он немедленно отправился сообщить ему эту приятную новость.
  Адвокат жил на улице Труа-Мари, на пятом этаже, над внутренним двором. Его кабинет, маленькая, отделанная кафелем квартирка, прохладная, с серыми обоями на стенах, украшала главным образом золотая медаль, награда, присужденная ему по случаю получения степени доктора юридических наук, которая висела в раме из черного дерева рядом с зеркалом. Книжный шкаф из красного дерева заключал в себе под стеклом более или менее сотни томов. Письменный стол, обитый овечьей кожей, занимал центр квартиры. Четыре старых кресла, обитых зеленым бархатом, были расставлены по углам, а куча стружек развела огонь в камине, где всегда лежала связка хвороста, готовая разжечь огонь, как только он позвонит в колокольчик. Это был час его консультации, и на адвокате был белый галстук.
  Сообщение о пятнадцати тысячах франков (он, без сомнения, оставил всякую надежду получить эту сумму) заставило его радостно рассмеяться.
  — Совершенно верно, старина, совершенно верно, совершенно верно!
  Он подбросил дров в огонь, снова сел и сразу же заговорил о дневнике. Первое, что нужно было сделать, это избавиться от Хусонне.
  “Я очень устал от этого идиота! Что касается официального выражения мнений, то, по моему собственному мнению, наиболее справедливая и убедительная позиция - это вообще не иметь мнений ”.
  Фредерик, казалось, был удивлен.
  “ Да ведь все совершенно ясно. Пришло время подойти к политике с научной точки зрения. Старики восемнадцатого века начали это, когда Руссо и литераторы ввели в политическую сферу филантропию, поэзию и прочую выдумку, к великому удовольствию католиков — естественный союз, однако, поскольку все современные реформаторы (я могу это доказать) верят в Откровение. Но если вы будете петь торжественные мессы за Польшу, если вместо Бога доминиканцев, который был палачом, вы возьмете Бога романтиков, который является обойщиком, если, на самом деле, у вас не более широкое представление об Абсолюте, чем у ваших предков, монархия проникнет под ваши республиканские формы, и ваша красная шапочка никогда не будет чем-то большим, чем головной убор священника. Единственная разница будет в том, что тюремная система заменит пытки, возмутительное обращение с религией - святотатством, а европейский концерт - Священным союзом; и в этом прекрасном порядке, которым мы восхищаемся, состоящем из обломков последователей Людовика XIV, последних остатков вольтеровцев, с некоторой имперской побелкой сверху и некоторых фрагментов британской конституции, вы увидите, как муниципальные советы пытаются досадить мэру, генеральные советы - своему префекту, Палаты представителей - королю, пресса - Власти, а Администрация - Правительству. для всех. Но простодушные люди приходят в восторг от Гражданского кодекса, произведения, сфабрикованного — пусть говорят, что хотят — в подлом и тираническом духе, поскольку законодатель, вместо того чтобы выполнять свой долг перед государством, который просто означает регулярное соблюдение обычаев, претендует на то, чтобы моделировать общество, как другой Ликург. Почему закон препятствует отцам семейств в составлении завещаний? Почему он накладывает ограничения на принудительную продажу недвижимости? Почему он наказывает как мелкий проступок бродяжничество, которое даже не следует рассматривать как техническое нарушение Кодекса. И есть другие вещи! Я знаю о них все! и вот я собираюсь написать небольшой роман под названием ‘История идеи справедливости", который будет забавным. Но я чертовски хочу пить! А ты?
  Он высунулся в окно и крикнул носильщику, чтобы тот принес им два стакана грога из трактира через дорогу.
  “Подводя итог, я вижу три стороны — нет! три группы, ни к одной из которых я не проявляю ни малейшего интереса: те, у кого есть, те, у кого ничего нет, и те, кто пытается иметь. Но все согласны в своем идиотском поклонении Авторитету! Например, Мэбли рекомендует запретить философам публиковать свои доктрины; М. Вронский, геометр, описывает цензуру как "критическое выражение спекулятивной спонтанности"; отец Энфантен благословляет Габсбургов за то, что они протянули руку помощи через Альпы, чтобы подавить Италию; Пьер Леру желает, чтобы люди были вынуждены слушать оратора; а Луи Блан склоняется к государственной религии — столько ярости к правительству у этих вассалов, которых мы называем народом! Тем не менее, нет ни одного законного правительства, несмотря на их вечные принципы. Но ‘принцип’ означает ‘происхождение’. Всегда необходимо возвращаться к революции, к акту насилия, к преходящему факту. Таким образом, наш принцип - национальный суверенитет, воплощенный в парламентской форме, хотя парламент с этим не согласен! Но каким образом суверенитет народа может быть более священным, чем Божественное Право? Они оба фикции. Хватит метафизики; больше никаких фантомов! Не нужны догмы, чтобы подметать улицы! Скажут, что я переворачиваю общество с ног на голову. Ну, в конце концов, какой от этого вред? Это действительно приятная вещь — ваше общество.
  Фредерик мог бы дать множество ответов. Но, видя, что его теории были гораздо менее развиты, чем теории Сеньекаля, он был полон снисхождения к Делорье. Он ограничился утверждением, что такая система вызвала бы всеобщую ненависть к ним.
  “Напротив, поскольку мы должны были дать каждой стороне клятву в ненависти к своему соседу, все будут считаться с нами. Вы собираетесь заняться этим сами и снабдить нас какой-нибудь трансцендентной критикой!”
  Необходимо было атаковать общепринятые идеи — Академию, Нормальную школу, Консерваторию, Комеди Франсез, все, что напоминало учреждение. Именно таким образом они придавали единообразие доктринам, изложенным в их обзоре. Затем, как только журнал становился полностью устоявшимся, журнал внезапно преобразовывался в ежедневное издание. В этой связи они могли придираться к отдельным людям.
  - И они будут уважать нас, можете быть уверены!“
  Делорье затронул свою давнюю мечту — должность главного редактора, чтобы иметь невыразимое счастье руководить другими, полностью сокращать их статьи, отдавать приказы о их написании или отклонять их. Его глаза заблестели под очками; он пришел в возбуждение и машинально выпил несколько рюмок бренди, одну за другой.
  “ Тебе придется раз в неделю угощать меня обедом. Это необходимо, даже если тебе придется потратить на это половину своего дохода. Люди испытывали бы удовольствие, посещая его; это был бы центр для других, рычаг для вас самих; и, манипулируя общественным мнением с двух сторон — литературой и политикой, — вы увидите, как не пройдет и шести месяцев, как мы займем первое место в Париже ”.
  Фредерик, слушая Делорье, испытывал ощущение омоложения, подобно человеку, который, пробыв долгое время взаперти в комнате, внезапно оказывается на свежем воздухе. Энтузиазм его друга оказал на него заразительное действие.
  “Да, я был бездельником, слабоумным — вы правы!”
  “ Всему свое время, ” сказал Делорье. - Я снова нашел моего Фредерика!
  И, придерживая челюсть сжатыми пальцами:
  “ Ах! ты заставил меня страдать! Ничего, я все равно люблю тебя.
  Они стояли, глядя друг другу в лица, глубоко взволнованные, и были готовы обнять друг друга.
  На пороге приемной появился женский чепец.
  - Что привело вас сюда? - спросил Делорье.
  Это была мадемуазель Клеманс, его любовница.
  Она ответила, что, проходя мимо, не смогла удержаться от желания зайти к нему, и для того, чтобы они могли немного поужинать вместе, она принесла несколько пирожных и поставила их на стол.
  “ Позаботьтесь о моих бумагах! ” резко сказал адвокат. - Кроме того, я уже в третий раз запрещаю вам приходить ко мне на консультацию.
  Ей захотелось обнять его.
  “ Ладно! Уходи! Отрежь свою палку!
  Он оттолкнул ее; она тяжело вздохнула.
  “ Ах! ты опять меня мучаешь!
  - Это потому, что я люблю тебя!
  - Я прошу тебя не любить меня, а сделать мне одолжение!
  Это резкое замечание остановило слезы Клеменс. Она заняла свое место у окна и осталась там неподвижной, прижавшись лбом к стеклу.
  Ее отношение и молчание раздражали Делорье.
  - Когда вы закончите, вы прикажете подать экипаж, не так ли?
  Она, вздрогнув, обернулась.
  - Ты отсылаешь меня прочь?
  -Совершенноверно.
  Она устремила на него свои большие голубые глаза, без сомнения, в качестве последней мольбы, затем натянула друг на друга концы своей шотландки, помедлила минуту или две и ушла.
  - Тебе следует перезвонить ей, - сказал Фредерик.
  “Ну же!”
  И так как Делорье хотел выйти, он направился на кухню, служившую ему также гардеробной. На каменном полу, рядом с парой сапог, виднелись остатки скудного завтрака, а в углу был свернут матрас с покрывалом.
  “ Это докажет вам, - сказал он, - что я редко принимаю маркиз. Да, честное слово, их легко насытить! и некоторые другие тоже! Те, кто ничего не стоит, отнимают ваше время — это деньги в другой форме. Так вот, я не богат! И потом, они все такие глупые, такие глупые! Ты сам можешь поболтать с женщиной?”
  Когда они расставались на углу Нового моста, Делорье сказал: “Значит, договорились; ты принесешь мне эту вещь завтра, как только она будет у тебя!”
  - Согласен! - сказал Фредерик.
  Проснувшись на следующее утро, он получил по почте банковский чек на пятнадцать тысяч франков.
  Этот клочок бумаги представлял для него пятнадцать больших мешков денег; и он сказал себе, что на такую сумму он мог бы, во-первых, содержать свою карету в течение трех лет, вместо того чтобы продавать ее, как ему вскоре пришлось бы сделать, или купить себе два прекрасных дамаскированных доспеха, которые он видел на набережной Вольтера, затем множество других вещей, картин, книг и какое количество букетов цветов - подарков для мадам Арну! короче говоря, все, что угодно, было бы предпочтительнее риска потерять все, что содержалось в этом дневнике! Делорье показался ему самонадеянным, его бесчувственность накануне охладила привязанность Фредерика к нему; и молодой человек уже предавался этим чувствам сожаления, когда был весьма удивлен внезапным появлением Арну, который тяжело опустился на край кровати, как человек, подавленный горем.
  - В чем теперь дело? - спросил я.
  “Я разорен!”
  В тот же день он должен был внести в контору нотариуса мэтра Бомона на улице Сент-Анн восемнадцать тысяч франков, одолженных ему неким Ваннерой.
  “Это необъяснимая катастрофа. Однако я дал ему закладную, которая должна заставить его замолчать. Но он угрожает мне судебным приказом, если он не будет оплачен сегодня днем в кратчайшие сроки”.
  - И что дальше? - спросил я.
  “О! следующий шаг достаточно прост; он вступит во владение моей недвижимостью. Как только об этом будет объявлено публично, это будет означать для меня разорение — вот и все! Ах! если бы я мог найти кого-нибудь, кто ссудил бы мне эту проклятую сумму, он мог бы занять место Ваннероя, и я был бы спасен! У тебя нет возможности попробовать это самому?
  Чек остался на ночном столике рядом с книгой. Фредерик взял книгу и положил ее на чек, одновременно отвечая:
  - Боже мой, мой дорогой друг, нет!
  Но ему было больно говорить “нет” Арну.
  — Что, ты не знаешь никого, кто бы...?
  “ Никто! и подумать только, что через восемь дней я получу деньги! В конце месяца мне должны, вероятно, пятьдесят тысяч франков!”
  “Не могли бы вы попросить кого-нибудь из людей, которые должны вам деньги, выдать вам аванс?”
  “ А! что ж, я так и сделал!
  - Но есть ли у вас какие-нибудь счета или простые расписки?
  -Ни одного!
  - Что же нам делать? - спросил Фредерик.
  “Вот о чем я спрашиваю себя”, - сказал Арну. “Это не для меня, боже мой! но ради моих детей и моей бедной жены!”
  Затем, прерывисто произнося каждую фразу, срывающуюся с его губ:
  “На самом деле ... я мог бы пережить это ... Я мог бы собрать все, что у меня есть ... и отправиться искать счастья ... Я не знаю где!”
  - Невозможно! - воскликнул Фредерик.
  Арну ответил с напускным спокойствием:
  - Как, по-твоему, я мог бы сейчас жить в Париже?
  Наступило долгое молчание. Фредерик нарушил его, сказав:
  “Когда вы могли бы вернуть эти деньги?”
  Не то чтобы у него это было; совсем наоборот! Но ничто не мешало ему повидаться с друзьями и обратиться к ним с заявлением.
  И он позвонил своему слуге, чтобы тот оделся.
  Арну поблагодарил его.
  — Сумма, которую вы хотите получить, составляет восемнадцать тысяч франков, не так ли?
  “ О! Я легко мог бы обойтись шестнадцатью тысячами! Ибо я мог бы заработать на этом две с половиной тысячи или получить три тысячи на свое серебряное блюдо, если бы Ваннерой тем временем дал мне время до завтра; и, повторяю вам, вы можете сообщить кредитору, дать ему торжественное обязательство, что через восемь дней, возможно, даже через пять или шесть, деньги будут возвращены. Кроме того, залогом будет ипотека. Так что никакого риска, вы понимаете?”
  Фредерик заверил его, что полностью понимает положение дел, и добавил, что немедленно уезжает.
  По возвращении он наверняка осыплет Делорье сердечными проклятиями, ибо хотел сдержать свое слово и тем самым угодить Арну.
  “ Предположим, я обращусь к господину Дамбрезу? Но под каким предлогом я мог бы попросить денег? Это я, напротив, должен дать ему немного за акции, которые я приобрел в его угледобывающей компании. А! пусть он идет вешаться — за свои акции! Я действительно не несу за них ответственности!”
  И Фредерик похвалил себя за собственную независимость, словно отказался оказать какую-то услугу господину Дамбрезу.
  “Ну что ж, ” сказал он себе впоследствии, “ раз уж я собираюсь таким образом понести убытки — ведь с пятнадцатью тысячами франков я мог бы получить сто тысяч!" такие вещи иногда случаются на Бирже — что ж, раз я нарушаю свое обещание, данное одному из них, разве я не свободен? Кроме того, когда Делорье может подождать? Нет, нет, это неправильно, давайте пойдем туда”.
  Он посмотрел на часы.
  “ А! спешить некуда. Банк закрывается только в пять часов.
  И в половине пятого, когда он обналичил чек:
  “ Сейчас это бесполезно; я не застану его дома. Я пойду сегодня вечером. Таким образом, давая себе возможность изменить свое мнение, ибо в совести всегда остаются какие-то из тех софизмов, которые мы сами в нее вливаем. Это сохраняет их послевкусие, как у какого-нибудь нездорового ликера.
  Он прогулялся по бульварам и пообедал в одиночестве в ресторане. Затем, чтобы отвлечься, послушал один акт пьесы в "Водевиле". Но его банкноты вызвали у него такое же смущение, как если бы он их украл. Он бы не очень сожалел, если бы потерял их.
  Когда он снова вернулся домой, то нашел письмо, содержащее следующие слова:
  “Какие новости? Моя жена присоединяется ко мне, дорогой друг, в надежде, и т.д. — Твоей”.
  А затем после его подписи был росчерк.
  “ Его жена! Она мне нравится!
  В тот же момент появился Арну, чтобы узнать, удалось ли ему раздобыть столь необходимую сумму.
  - Подождите минутку, вот оно, - сказал Фредерик.
  И двадцать четыре часа спустя он дал Делорье такой ответ:
  - У меня нет денег.
  Адвокат возвращался через три дня, один за другим, и убеждал Фредерика написать нотариусу. Он даже предложил съездить в Гавр в связи с этим делом.
  В конце недели Фредерик робко попросил у почтенного Арну его пятнадцать тысяч франков. Арну отложил это до следующего дня, а потом еще на послезавтра. Фредерик отважился выйти поздно ночью, опасаясь, что Делорье может застать его врасплох.
  Однажды вечером кто-то постучал в него на углу Мадлен. Это был он.
  И Делорье проводили Фредерика до дверей дома в предместье Пуассоньер.
  “Подожди меня!”
  Он ждал. Наконец, спустя три четверти часа, Фредерик вышел в сопровождении Арну и знаками попросил его потерпеть еще немного. Торговец фаянсом и его спутница рука об руку поднялись по улице Отевиль, а затем свернули на улицу Шаброль.
  Ночь была темной, с порывами прохладного ветра. Арну медленно шел дальше, рассказывая о Торговых галереях — череде крытых переходов, которые могли бы вести от бульвара Сен-Дени к Шатле, - удивительное предположение, в которое ему очень хотелось погрузиться; время от времени он останавливался, чтобы взглянуть на лица гризеток перед витринами магазинов, а затем, снова подняв голову, возобновлял нить своей беседы.
  Фредерик слышал шаги Делорье за спиной, похожие на упреки, на удары, обрушивающиеся на его совесть. Но он не рискнул потребовать свои деньги из чувства застенчивости, а также из страха, что это будет бесполезно. Другой приближался. Он решился спросить.
  Арну очень легкомысленным тоном сказал, что, поскольку он не расплатился со своими непогашенными долгами, он действительно не в состоянии вернуть пятнадцать тысяч франков.
  - Полагаю, вы не нуждаетесь в деньгах?
  В этот момент к Фредерику подошел Делорье и, отведя его в сторону, сказал:
  “Будьте честны. У вас есть сумма? Да или нет?”
  - Ну, тогда нет, - сказал Фредерик. - Я потерял его.
  “ Ах! и в каком смысле?
  “В игре”.
  Делорье, не сказав в ответ ни единого слова, отвесил очень низкий поклон и удалился. Арну воспользовался случаем, чтобы прикурить сигару в табачной лавке. Когда он вернулся, то захотел узнать у Фредерика: “Кто был этот молодой человек?”
  “ О! никто — друг.
  Затем, три минуты спустя, перед дверью Розанетты:
  “ Поднимайтесь, ” сказал Арну, - она будет рада вас видеть. Какой вы сейчас дикарь!
  Газовая лампа, стоявшая прямо напротив, отбрасывала на него свет; и с сигарой в белых зубах и довольным видом в нем было что-то невыносимое.
  “Ha! теперь, когда я думаю об этом, мой нотариус был у вас сегодня утром по поводу дела с регистрацией ипотеки. Это моя жена напомнила мне об этом.
  - Жена с мозгами! - машинально отозвался Фредерик.
  - Я тебе верю.
  И Арну снова начал восхвалять свою жену. Не было никого, кто мог бы сравниться с ней духом, нежностью и бережливостью; он добавил вполголоса, закатив глаза: “И к тому же женщина со столькими прелестями!”
  - До свидания! - сказал Фредерик.
  Арну подошел к нему на шаг ближе.
  “ Подожди! Почему ты уходишь? И, наполовину протянув руку к Фредерику, он уставился на молодого человека, совершенно сбитый с толку выражением гнева на его лице.
  Фредерик сухо повторил: “До свидания!”
  Он мчался по улице Бреда, как камень, катящийся сломя голову, яростно обрушиваясь на Арну, мысленно клянясь, что никогда больше не увидит этого человека, да и ее тоже, настолько разбитым и опустошенным он себя чувствовал. Вместо разрыва, которого он ожидал, здесь был другой, напротив, проявлявший к ней самую совершенную привязанность от кончиков волос до самых сокровенных глубин ее души. Фредерика вывела из себя вульгарность этого человека. Значит, все принадлежало ему! Он снова встретит Арну у дверей своей любовницы, и к огорчению от разрыва добавится ярость от собственного бессилия. Кроме того, он чувствовал себя униженным из-за того, что другой проявил честность, предложив ему гарантии за его деньги. Ему хотелось придушить его, и, несмотря на муки разочарования, в его сознании, как туман, витало сознание своей низости по отношению к другу. Подступающие слезы чуть не душили его.
  Делорье спускался по улице Мучеников, громко ругаясь от негодования, ибо его проект, подобный рухнувшему обелиску, теперь приобрел необычайные размеры. Он считал себя ограбленным, как будто понес большую утрату. Его дружба с Фредериком умерла, и он испытывал чувство радости по этому поводу — это было для него своего рода компенсацией! Им овладела ненависть ко всем богатым людям. Он разделял взгляды Сеньекаля и решил приложить все усилия для их распространения.
  Все это время Арну удобно устроился в мягком кресле у камина, потягивая чай из чашки, а маршал устроился у него на коленях.
  Фредерик больше не возвращался туда; и, чтобы отвлечь его внимание от пагубной страсти, он решил написать "Историю Возрождения”. Он беспорядочно разложил на своем столе книги гуманистов, философов и поэтов, а затем отправился рассматривать несколько гравюр Марка Антония и попытался понять Макиавелли. Постепенно безмятежность интеллектуальной работы оказала на него успокаивающее действие. В то время как его ум был погружен в личность других, он потерял из виду свою собственную — возможно, это единственный способ избавиться от страданий.
  Однажды, когда он тихо делал записи, дверь открылась, и слуга доложил о приходе мадам Арну.
  Это действительно была она! и одна? Почему, нет! потому что она держала за руку маленького Эжена, а за ней следовала медсестра в белом переднике. Она села и, предварительно откашлявшись, сказала:
  - Прошло много времени с тех пор, как вы приходили к нам в гости.
  Поскольку Фредерик в данный момент не мог придумать никакого оправдания, она добавила:
  - Это было деликатно с вашей стороны!
  Он спросил в ответ:
  - Деликатность в чем?
  - О том, что вы сделали для Арну! - сказала она.
  Фредерик сделал многозначительный жест. “Да какое мне до него дело, в самом деле? Я сделал это ради тебя!”
  Она отослала ребенка поиграть с няней в гостиную. Они обменялись двумя-тремя словами о состоянии своего здоровья, затем разговор повис в воздухе.
  На ней было коричневое шелковое платье цвета испанского вина и палетка из черного бархата, отороченная соболем. Этот мех вызывал у него желание провести по нему рукой, а ее головные уборы, такие длинные и изысканно гладкие, казалось, притягивали к себе его губы. Но он был взволнован и, переведя взгляд на дверь, сказал:
  “Здесь довольно тепло!”
  Фредерик понял, что означал ее сдержанный взгляд.
  “ Ах! прошу прощения! две створки двери просто сдвинуты вместе.
  “Да, это правда!”
  И она улыбнулась, как бы говоря:
  “Я ни капельки не боюсь!”
  Вскоре он спросил ее, какова цель ее визита.
  “Мой муж, - ответила она с усилием, - убедил меня обратиться к вам, не решаясь на этот шаг сам!”
  “И почему?”
  - Вы знакомы с месье Дамбрезом, не так ли?
  -Да, немного.
  “ А! слегка.
  Она снова погрузилась в молчание.
  “ Неважно! закончи то, что ты собирался сказать.
  Вслед за этим она сообщила ему, что два дня назад Арну оказался не в состоянии оплатить четыре векселя на тысячу франков, выставленные по распоряжению банкира и скрепленные его подписью. Ей было жаль, что она поставила под угрозу состояние своих детей. Но все было предпочтительнее бесчестья, и, если г-н Дамбрез прекратит разбирательство, они, несомненно, скоро заплатят ему, потому что она собиралась продать маленький дом, который у нее был в Шартре.
  “ Бедная женщина! ” пробормотал Фредерик. “ Я пойду. Положись на меня!
  “Спасибо!”
  И она встала, чтобы уйти.
  “ О! пока тебя ничто не торопит.
  Она осталась стоять, разглядывая подвешенные к потолку монгольские стрелы, книжный шкаф, переплеты, все принадлежности для письма. Она подняла бронзовую чашу, в которой были его ручки. Ее ноги стояли на разных участках ковра. Она уже несколько раз навещала Фредерика, но всегда в сопровождении Арну. Теперь они были одни - одни в его собственном доме. Это было экстраординарное событие — почти успешное проявление его любви.
  Она хотела посмотреть на его маленький сад. Он предложил ей руку, чтобы показать свои владения — тридцатифутовый участок земли, окруженный несколькими домами, украшенный кустарниками по углам и цветочными бордюрами посередине. Наступили первые дни апреля. На листьях сирени уже появились зеленые каемки. Вокруг разливалось дуновение чистого воздуха, щебетали маленькие птички, их пение чередовалось с отдаленным звуком, доносившимся из кузницы кузнеца.
  Фредерик пошел искать пожарную лопатку; и пока они шли бок о бок, ребенок продолжал лепить на дорожке пирожки с песком.
  Мадам Арну не верила, что с возрастом у него разовьется богатое воображение, но у него был обаятельный характер. Его сестра, с другой стороны, обладала едким юмором, который иногда ранил ее.
  “Это изменится”, - сказал Фредерик. “Мы никогда не должны отчаиваться”.
  Она ответила:
  “Мы никогда не должны отчаиваться!”
  Это автоматическое повторение фразы, которую он произнес, показалось ему чем-то вроде поощрения; он сорвал розу, единственную в саду.
  - Вы помните некий букет роз, который однажды вечером был в экипаже?
  Она слегка покраснела и с видом шутливой жалости сказала:
  - Ах, я был тогда очень молод!
  - А с этим, - продолжал Фредерик вполголоса, - будет то же самое?
  Она ответила, вертя стебель между пальцами, как нить на веретене:
  “Нет, я сохраню это”.
  Она позвала няню, которая взяла ребенка на руки; затем, стоя на пороге дома на улице, мадам Арну вдохнула аромат цветка, склонила голову ей на плечо с выражением нежности, как поцелуй.
  Поднявшись в свой кабинет, он пристально посмотрел на кресло, в котором она сидела, и на каждый предмет, к которому она прикасалась. Какая-то часть ее была рассеяна вокруг него. Ласка ее присутствия все еще ощущалась там.
  “Значит, она пришла сюда”, - сказал он себе.
  И его душа купалась в волнах бесконечной нежности.
  На следующее утро, в одиннадцать часов, он явился в дом господина Дамбреза. Его приняли в столовой. За завтраком банкир сидел напротив своей жены. Рядом с ней сидела его племянница, а по другую сторону стола появилась гувернантка, англичанка, сильно изрытая оспой.
  Господин Дамбрез пригласил своего молодого друга занять его место среди них, а когда тот отказался:
  “Что я могу для вас сделать? Я выслушаю все, что вы хотите мне сказать”.
  Изображая безразличие, Фредерик признался, что пришел обратиться с просьбой от имени некоего Арну.
  “Ha! ha! бывший торговец картинами, ” сказал банкир с беззвучным смехом, обнажившим его десны. “Удри раньше обеспечивал его безопасность; он доставил много хлопот”.
  И он принялся читать письма и газеты, которые лежали рядом с ним на столе.
  Двое слуг прислуживали, не производя ни малейшего шума на полу; и возвышенность комнаты, в которой были три портьеры из богатейшего гобелена и два фонтана из белого мрамора, начищенность формы для натирания, расположение гарниров и даже жесткие складки салфеток, - весь этот роскошный комфорт произвел на Фредерика впечатление контраста между ним и другим завтраком в доме Арну. Он не позволил себе перебивать господина Дамбреза.
  Мадам заметила его смущение.
  - Вы иногда видитесь с нашим другом Мартиноном?
  “Он будет здесь сегодня вечером”, - сказала молодая девушка оживленным тоном.
  “Ha! так ты его знаешь? - спросила ее тетя, устремив на нее ледяной взгляд.
  В этот момент один из слуг, наклонившись вперед, прошептал ей на ухо.
  — Ваша портниха, мадемуазель... мисс Джон!
  И гувернантка, повинуясь этому призыву, вышла из комнаты вместе со своей ученицей.
  Мсье Дамбрез, раздраженный тем, что стулья были сдвинуты этим движением, спросил, в чем дело.
  - Это мадам Режембар.
  “ Подождите минутку! Режимбарт! Я знаю это имя. Я наткнулся на его подпись.
  Наконец Фредерик затронул этот вопрос. Арну заслуживал некоторого внимания; он даже собирался с единственной целью выполнить свои обязательства продать дом, принадлежащий его жене.
  - Ее считают очень хорошенькой, - сказала мадам Дамбрез.
  Банкир добавил с показным добродушием:
  — Вы с ними в дружеских отношениях - в близких отношениях?
  Фредерик, не дав прямого ответа, сказал, что был бы ему очень признателен, если бы он рассмотрел этот вопрос.
  “ Что ж, раз тебе так угодно, пусть будет так; мы подождем. У меня еще есть немного свободного времени; может, спустимся в мой кабинет? Ты не будешь возражать?
  Они закончили завтракать. Мадам Дамбрез слегка поклонилась Фредерику, улыбаясь необычной улыбкой, в которой сочетались вежливость и ирония. У Фредерика не было времени размышлять об этом, потому что месье Дамбрез, как только они остались одни, сказал:
  -Вы пришли не за своими акциями?
  И, не позволяя ему приводить какие-либо оправдания:
  “ Ну! ну! это правильно, что ты должен знать немного больше об этом бизнесе.
  Он предложил Фредерику сигарету и начал свое выступление.
  Был создан Генеральный союз французских угольных шахт. Все, чего они ждали, - это приказа о его регистрации. Сам факт объединения снизил затраты на надзор и ручной труд и увеличил прибыль. Кроме того, у компании возникла новая идея, которая заключалась в том, чтобы заинтересовать рабочих своим предприятием. Она возводила бы для них дома, полезные для здоровья жилища; наконец, она стала бы поставщиком своих служащихи поставляла бы им все по чистым ценам.
  “И они от этого только выиграют, месье: вот это настоящий прогресс! это способ эффективно реагировать на некоторые республиканские скандалы. В нашем Правлении, — он показал проспект, — есть пэр Франции, ученый, являющийся членом Института, гениальный оперативник в отставке. Такие элементы успокаивают робких капиталистов и привлекают умных капиталистов!”
  Компания получила бы в свою пользу санкцию государства, затем железных дорог, паровой промышленности, металлургических предприятий, газовых компаний и обычных домохозяйств.
  “Таким образом мы обогреваем, мы зажигаем, мы проникаем в самый домашний очаг. Но как, скажете вы мне, мы можем быть уверены в продаже? С помощью охранительных законов, дорогой месье, и мы их добьемся! — это вопрос, который нас касается! Однако, со своей стороны, я откровенный запретитель! Страна превыше всего!”
  Его назначили директором; но у него не было времени заниматься некоторыми деталями, среди прочего редактированием их публикаций.
  “Я нахожу себя довольно запутанным в своих авторах. Я забыл свой греческий. Мне нужен был бы кто-то, кто мог бы воплотить мои идеи в жизнь”.
  И вдруг: “Будете ли вы тем человеком, который сможет выполнять эти обязанности в должности генерального секретаря?”
  Фредерик не знал, что ответить.
  - Ну, а что тебе может помешать?
  Его функции ограничивались бы составлением ежегодного отчета для акционеров. День за днем он общался бы с самыми известными людьми Парижа. Представляя компанию среди рабочих, он вскоре стал бы естественным следствием того, что они стали бы ему поклоняться, и таким образом он смог бы позже протолкнуть его в Генеральный совет и на должность заместителя.
  У Фредерика защекотало в ушах. Откуда взялась эта доброжелательность? Он растерялся, отвечая на благодарность. Но, по словам банкира, не было необходимости в том, чтобы он от кого-либо зависел. Лучшим выходом было приобрести несколько акций, “кроме того, это великолепная инвестиция, поскольку ваш капитал гарантирует ваше положение, а ваше положение - ваш капитал”.
  - Примерно в какую сумму это должно составить? - спросил Фредерик.
  “ Ну что ж! сколько вам угодно — от сорока до шестидесяти тысяч франков, я полагаю.
  Эта сумма была такой ничтожной в глазах господина Дамбреза, а его авторитет был так велик, что молодой человек решил немедленно продать ферму.
  Он принял предложение. Месье Дамбрез должен был выбрать один из свободных дней для встречи, чтобы завершить их приготовления.
  — Значит, я могу сказать Жаку Арну ... ?
  — Все, что вам угодно, бедняга, все, что вам угодно!
  Фредерик написал Арну, чтобы успокоить их, и отправил письмо со слугой, который принес письмо обратно: “Все в порядке!” Его действия в этом вопросе заслуживали лучшего признания. Он ожидал визита или, по крайней мере, письма. Его не посетили, и никакого письма не пришло.
  Было ли это забывчивостью с их стороны или намеренным? Поскольку мадам Арну пришла один раз, что могло помешать ей прийти снова? Своего рода доверие, признание, которым она наградила его в тот раз, было ничем иным, как маневром, который она совершила из корыстных побуждений.
  “ Они играют на мне? и она сообщница своего мужа? Какой-то стыд, несмотря на его желание, помешал ему вернуться в их дом.
  Однажды утром (через три недели после их встречи) месье Дамбрез написал ему, что ожидает его в тот же день, через час.
  По дороге мысль об Арну снова угнетала его, и, поскольку он не мог найти никакой причины своего поведения, его охватило чувство жалости, печальное предчувствие. Чтобы избавиться от этого чувства, он поймал такси и поехал на Рю де Паради.
  Арну был в отъезде, путешествовал.
  -А мадам?-спросиля.
  “За городом, на заводе”.
  - Когда месье возвращается? - спросила я.
  - Непременно завтра.
  Он застанет ее одну; сейчас был подходящий момент. Что-то властное, казалось, кричало в глубинах его сознания: “Тогда иди и встреться с ней!”
  Но мсье Дамбрез? “ Ах! что ж, тем хуже. Я скажу, что был болен.
  Он помчался на железнодорожную станцию и, как только сел в вагон:
  “ Возможно, я поступил неправильно. Тьфу! какое это имеет значение?”
  Справа и слева простирались зеленые равнины. Поезд катил дальше. Маленькие станционные домики блестели, как театральные декорации, и дым от паровоза постоянно выбрасывал с одной и той же стороны свои большие ворсистые массы, которые некоторое время танцевали на траве, а затем рассеивались.
  Фредерик, сидевший один в своем купе, смотрел на эти предметы с явной усталостью, погрузившись в ту истому, которая возникает от избытка нетерпения. Но вскоре появились подъемные краны и склады. Они добрались до Креила.
  Город, построенный на склонах двух невысоких холмов (первый из которых был голым, а второй увенчан лесом), с его церковной башней, домами разной величины и каменным мостом, казался ему воплощением смешанного веселья, сдержанности и благопристойности. Длинная плоская баржа спустилась к кромке воды, которая подпрыгнула под порывами ветра.
  Фаул сидел на соломе у подножия распятия, установленного на том месте; мимо проходила женщина с мокрым бельем на голове.
  Перейдя мост, он очутился на острове, где справа от себя увидел развалины аббатства. Мельница с вращающимися колесами перегораживала всю ширину второго рукава Уазы, над которым возвышалась мануфактура. Фредерик был очень удивлен внушительным характером этого сооружения. Из-за этого он почувствовал еще большее уважение к Арну. Пройдя три шага, он свернул в переулок, в нижнем конце которого была решетка.
  Он вошел в. Привратник позвал его обратно, воскликнув:
  - У вас есть разрешение?
  - С какой целью?
  “С целью посещения заведения”.
  Фредерик довольно резко ответил, что пришел повидаться с месье Арну.
  - Кто такой мсье Арну?
  - Да ведь шеф, хозяин, собственник, на самом деле!
  “ Нет, месье! Это работы г-жи Лебеф и Миллие!
  Добрая женщина, несомненно, шутила! Прибыло несколько рабочих; он подошел и заговорил с двумя или тремя из них. Они дали тот же ответ.
  Фредерик вышел из дома, шатаясь, как пьяный; и вид у него был такой растерянный, что на мосту ла Бушери житель города, куривший свою трубку, спросил, не хочет ли он что-нибудь выяснить. Этот человек знал, где находится фабрика Арну. Она находилась в Монатере.
  Фредерик спросил, можно ли достать машину. Ему сказали, что единственное место, где он может ее найти, - это вокзал. Он вернулся туда. Шаткий на вид калаш, в который была впряжена старая лошадь с порванной сбруей, свисающей через оглобли, одиноко стоял перед багажным отделением. Сорванец, который наблюдал за происходящим, предложил пойти и найти папашу Пилона. Через десять минут он вернулся и объявил, что папаша Пилон сидит за завтраком. Фредерик, не в силах больше этого выносить, ушел. Но ворота проезда через линию были закрыты. Ему придется подождать, пока пройдут два поезда. Наконец он вырвался на открытую местность.
  Однообразная зелень делала его похожим на крышку огромного бильярдного стола. Обломки железа были разбросаны по обеим сторонам пути, как груды камней. Чуть дальше дымили несколько фабричных труб, расположенных вплотную друг к другу. Перед ним, на круглом холме, стоял небольшой замок с башенками и четырехугольной церковной колокольней. На более низком уровне длинные стены образовывали неровные линии за деревьями, а еще ниже простирались дома деревни.
  Они были только одноэтажными, с лестницами, состоящими из трех ступеней, сделанных из нецементированных блоков. Время от времени раздавалось позвякивание колокольчика перед продуктовой лавкой. Тяжелые шаги тонули в черной жиже, и шел легкий ливень, прорезавший бледное небо тысячей штриховок.
  Фредерик продолжал свой путь по середине улицы. Затем он увидел слева от себя, в начале дорожки, большую деревянную арку, на которой золотыми буквами было начертано слово “Фаянс”.
  Жак Арну неспроста выбрал окрестности Крея. Разместив свои работы как можно ближе к другим произведениям (которые долгое время пользовались высокой репутацией), он внес определенную путаницу в общественное сознание, что привело к благоприятному результату, поскольку были затронуты его собственные интересы.
  Основная часть здания стояла на том же берегу реки, протекающей через луга. Дом хозяина, окруженный садом, можно было отличить по ступенькам перед ним, украшенным четырьмя вазами, в которых щетинились кактусы.
  Под навесами сохли кучи белой глины. На открытом воздухе были и другие люди, а посреди двора стоял Сенекаль в своем неизменном синем одеянии с красной каймой.
  Бывший наставник протянул Фредерику свою холодную руку.
  “ Вы пришли повидаться с мастером? Его там нет.
  Фредерик, сбитый с толку, ошеломленно ответил:
  - Я так и знал. - Но в следующее мгновение поправил себя:
  “ Это по делу‘ которое касается мадам Арну. Она может меня принять?
  “Ha! Я не видел ее последние три дня”, - сказал Сенекаль.
  И он разразился длинной чередой жалоб. Когда он согласился на должность менеджера, он понимал, что ему позволили бы жить в Париже, а не заставляли хоронить себя в этом провинциальном районе, вдали от друзей, лишенном газет. Неважно! он проглядел все это. Но Арну, казалось, не обращал внимания на свои достоинства. Более того, он был поверхностен и ретрограден — никто не мог быть более невежественным. Вместо того чтобы стремиться к художественным усовершенствованиям, было бы лучше использовать дрова вместо угля и газа. Дух лавочника проник внутрь — Сенекаль сделал ударение на последних словах. Короче говоря, ему не нравилось его нынешнее занятие, и он чуть ли не умолял Фредерика замолвить словечко в его защиту, чтобы тот мог добиться увеличения жалованья.
  - Успокойся, - сказал другой.
  На лестнице он никого не встретил. На втором этаже он протиснулся головой вперед в пустую комнату. Это была гостиная. Он позвал во весь голос. Ответа не последовало. Без сомнения, кухарка ушла, как и горничная. Наконец, поднявшись на второй этаж, он толкнул дверь. Мадам Арну была одна в этой комнате, перед прессом с прикрепленным к нему зеркалом. Пояс ее халата свисал с бедер; целая половина волос темной волной ниспадала на правое плечо; она подняла обе руки, чтобы одной придержать шиньон, а другой заколоть его булавкой. У нее вырвалось восклицание, и она исчезла.
  Затем она вернулась, одетая должным образом. Ее талия, ее глаза, шорох платья, весь ее облик очаровали его. Фредерик почувствовал, что ему трудно удержаться от того, чтобы не покрыть ее поцелуями.
  — Прошу прощения, — сказала она, - но я не могла...
  У него хватило смелости прервать ее следующими словами:
  — Тем не менее ... Ты выглядела очень мило ... только что.
  Вероятно, она сочла этот комплимент несколько грубоватым, потому что ее щеки покраснели. Он испугался, что мог обидеть ее. Она продолжала:
  - Какая счастливая случайность привела вас сюда?
  Он не знал, что ответить, и после легкого смешка, давшего ему время на размышление, сказал:
  - Если я скажу тебе, ты мне поверишь?
  - Почему бы и нет?
  Фредерик сообщил ей, что несколько ночей назад ему приснился страшный сон.
  — Мне приснилось, что ты серьезно болен - при смерти.
  “О! мы с мужем никогда не болеем”.
  - Я мечтал только о тебе, - сказал он.
  Она спокойно посмотрела на него: “Мечты не всегда сбываются”.
  Фредерик запнулся, пытаясь найти подходящие слова, чтобы выразить себя, а затем погрузился в поток рассуждений о родстве душ. Существовала сила, которая могла через разделяющие их границы пространства привести двух людей к общению друг с другом, раскрыть чувства друг друга и дать им возможность воссоединиться.
  Она слушала его с опущенным лицом, улыбаясь своей прекрасной улыбкой. Он с восторгом наблюдал за ней краешком глаза и еще свободнее изливал свою любовь в непринужденной форме банального замечания.
  Она предложила показать ему работы, и, поскольку она настаивала, он не возражал.
  Чтобы отвлечь его внимание чем-нибудь забавным, она показала ему музейные экспонаты, украшавшие лестницу. Образцы, развешанные по стенам или разложенные на полках, свидетельствовали об усилиях и последовательных причудах Арну. После тщетных поисков красного цвета китайской меди он пожелал производить майолику, фаянс, этрусскую и восточную посуду и фактически испробовал все усовершенствования, которые были реализованы в более поздний период.
  Таким образом, в серии можно было увидеть большие вазы, покрытые фигурками мандаринов, каши красновато-коричневого цвета, горшки, украшенные арабскими надписями, сосуды для питья в стиле Ренессанса и большие тарелки, на которых два персонажа были изображены, как на кровавике, в изящной воздушной манере. Теперь он делал буквы для вывесок и винных этикеток; но его интеллект был недостаточно высок, чтобы постичь искусство, и недостаточно банален, чтобы стремиться только к наживе, так что, не удовлетворив никого, он разорился.
  Они оба рассматривали эти вещи, когда мадемуазель Марта проходила мимо.
  “Значит, ты его не узнала?” - спросила ее мать.
  “Да, конечно”, — ответила она, кланяясь ему, в то время как ее ясный и скептический взгляд — взгляд девственницы - казалось, говорил шепотом: “Зачем ты пришел сюда?” - и она бросилась вверх по ступенькам, слегка наклонив голову через плечо.
  Мадам Арну провела Фредерика во двор, примыкающий к заводу, а затем серьезным тоном объяснила ему, как измельчаются, очищаются и просеиваются различные глины.
  “Самое важное - это приготовление паст”.
  И она ввела его в зал, заставленный чанами, в которых постоянно вращалась вертикальная ось с горизонтальными рычагами. Фредерик почувствовал некоторое сожаление оттого, что не отклонил ее предложение наотрез некоторое время назад.
  “Это всего лишь слюни”, - сказала она.
  Это слово показалось ему гротескным и в какой-то степени неподобающим в ее устах.
  Широкие ремни тянулись от одного конца потолка к другому, чтобы обвиваться вокруг барабанов, и все продолжало двигаться непрерывно с вызывающей математической регулярностью.
  Они покинули это место и прошли мимо разрушенной хижины, которая раньше использовалась как хранилище садового инвентаря.
  - От него больше нет никакой пользы, - сказала мадам Арну.
  Он ответил дрожащим голосом:
  “Возможно, с этим было связано счастье!”
  Щелканье пожарного насоса заглушило его слова, и они вошли в мастерскую, где делались черновые наброски.
  Несколько человек, сидевших за узким столом, положили каждый перед собой на вращающийся диск по кусочку пасты. Затем каждый мужчина левой рукой зачерпнул внутренности своего изделия, разглаживая его поверхность правой; и можно было видеть, как вазы обретают форму распускающихся цветов.
  Мадам Арну показала ему формы для более сложных работ.
  В другой части здания формировались нити, горловины и выступающие линии. Этажом выше они удалили швы и заделали штукатуркой небольшие отверстия, оставленные предыдущими операциями.
  У каждого проема в стенах, в углах, посреди коридора, повсюду были расставлены глиняные сосуды.
  Фредерику стало скучно.
  - Может быть, вам все это наскучило? - спросила она.
  Опасаясь, что может возникнуть необходимость прервать свой визит прямо здесь и сейчас, он, напротив, изобразил большой энтузиазм. Он даже выразил сожаление по поводу того, что не посвятил себя этой отрасли промышленности.
  Она казалась удивленной.
  “ Конечно! Я мог бы жить рядом с тобой.
  И пока он пытался поймать ее взгляд, мадам Арну, чтобы избежать встречи с ним, сняла со скобы маленькие шарики пасты, которые образовались в результате неудачной корректировки, разровняла их в тонкую лепешку и прижала к ним ладонью.
  - Можно мне унести это с собой? - спросил Фредерик.
  “ Боже мой! неужели ты ведешь себя так по-детски?
  Он собирался ответить, когда вошел Сенекаль.
  Заместитель менеджера с порога заметил нарушение правил. Мастерские следует подметать каждую неделю. Была суббота, и, поскольку рабочие не сделали того, что требовалось, Сеньекаль объявил, что им придется остаться еще на час.
  “Тем хуже для тебя!”
  Они безропотно склонились над порученной им работой, но об их ярости можно было догадаться по хриплым звукам, вырывавшимся из их груди. Более того, ими было очень легко управлять, поскольку все они были уволены с большой мануфактуры. Республиканец показал себя для них суровым надсмотрщиком. Простой теоретик, он рассматривал людей только в массе и демонстрировал полное отсутствие жалости к отдельным людям.
  Фредерик, раздраженный его присутствием, вполголоса спросил мадам Арну, нельзя ли им посмотреть печи для обжига. Они спустились на первый этаж, и она как раз объясняла, как пользоваться гробами, когда Сенекаль, следовавший за ними по пятам, встал между ними.
  Он продолжал объяснять свой поступок, подробно рассказывая о различных видах горючих веществ, процессе помещения в печь, пироскопах, цилиндрических печах, инструментах для округления, люстрах и металлах, потрясающе демонстрируя химические термины, такие как “хлорид”, “сульфур”, “бура” и “карбонат”. Фредерик не понимал ни одного из них и поминутно оборачивался к мадам Арну.
  “ Вы меня не слушаете, - сказала она. - Месье. Однако Сенекаль говорит предельно ясно. Он знает все эти вещи гораздо лучше меня.
  Математик, польщенный этим панегириком, предложил показать способ нанесения красок. Фредерик бросил на мадам Арну встревоженный вопросительный взгляд. Она оставалась бесстрастной, очень вероятно, не желая оставаться с ним наедине и в то же время не желая покидать его.
  Он предложил ей руку.
  “ Нет, большое спасибо! лестница слишком узкая!
  И когда они поднялись наверх, Сенекаль открыл дверь квартиры, полной женщин.
  Они держали в руках щетки, склянки, раковины и стеклянные тарелки. Вдоль карниза, вплотную к стене, тянулись доски с выгравированными на них фигурами; повсюду плавали обрывки тонкой бумаги, а от плавильной печи исходил дым, отчего температура была невыносимой, и к нему примешивался запах скипидара.
  Почти все работницы были одеты поношенно. Однако было заметно, что одна из них носила мадрасский платок и длинные серьги. Хрупкого телосложения и в то же время пухленькая, у нее были большие черные глаза и мясистые губы негритянки. Ее пышная грудь выступала из-под сорочки, которая была стянута вокруг талии шнурком от нижней юбки; опершись одним локтем на доску рабочего стола, а другая рука свисала вниз, она рассеянно смотрела на простиравшуюся вдалеке равнину. Рядом с ней стояла бутылка вина и несколько свиных отбивных.
  Правила запрещали прием пищи в цехах - правило, призванное обеспечивать чистоту на работе и поддерживать руки в здоровом состоянии.
  Сенекаль, руководствуясь чувством долга или страстным желанием осуществлять деспотическую власть, крикнул ей, прежде чем приблизиться к ней, указывая на плакат в рамке:
  “Эй, ты, девушка из Бордо, вон там! зачитай мне статью 9!”
  - Ну, и что дальше? - спросил я.
  “ Что же тогда, мадемуазель? Вам придется заплатить штраф в размере трех франков.
  Она дерзко посмотрела ему прямо в лицо.
  “Что это значит для меня? Хозяин снимет с тебя штраф, когда вернется! Я смеюсь над тобой, мой хороший!”
  Сенекаль, который ходил, заложив руки за спину, как швейцар в кабинете, ограничился улыбкой.
  - Статья 13 “неподчинение” - десять франков!
  Девушка из Бордо вернулась к своей работе. Мадам Арну из чувства приличия ничего не сказала, но ее брови нахмурились. Фредерик пробормотал:
  “Ha! вы очень суровы для демократа!”
  Другой ответил повелительным тоном:
  “Демократия - это не безграничная свобода индивидуализма. Это равенство всех, принадлежащих к одному сообществу, перед законом, распределение работы, порядок”.
  - Ты забываешь о человечности! - воскликнул Фредерик.
  Мадам Арну взяла его под руку. Сенекаль, возможно, оскорбленный этим знаком молчаливого одобрения, ушел.
  Фредерик испытал огромное облегчение. С утра он ждал возможности заявить о себе; теперь она представилась. Кроме того, спонтанные движения г-жи Арну показались ему многообещающими, и он попросил ее, как бы под предлогом того, что им нужно согреть ноги, подняться к ней в комнату. Но когда он сел рядом с ней, его снова охватило смущение. Он не знал, с чего начать. К счастью, Сенекаль подсказал ему идею.
  “Ничего не могло быть глупее, - сказал он, - этого наказания!”
  Мадам Арну ответила: “Существуют определенные суровые меры, которые необходимы!”
  “ Что? ты, такой хороший! О! Я ошибаюсь, потому что тебе иногда доставляет удовольствие заставлять других людей страдать!
  - Я не понимаю загадок, мой друг!
  И ее строгий взгляд еще больше, чем слова, которые она произносила, остановили его. Фредерик был полон решимости продолжать. Случайно на комоде оказался том Де Мюссе; он перевернул несколько страниц, затем начал говорить о любви, о своих надеждах и восторгах.
  Все это, по мнению мадам Арну, было преступным или надуманным. Молодой человек чувствовал себя уязвленным таким негативным отношением к своей страсти и, чтобы бороться с ней, приводил в качестве доказательства самоубийства, о которых они каждый день читали в газетах, превозносил великих литературных персонажей - Федру, Дидону, Ромео, Дегрие. Он говорил так, словно собирался покончить с собой.
  Огонь в очаге больше не горел; дождь хлестал по оконным стеклам. Мадам Арну, не шевелясь, стояла, упершись руками в подлокотники кресла. Полы ее чепца ниспадали, как у сфинкса. Ее чистый профиль вырисовывал четкие очертания посреди тени.
  Ему не терпелось броситься к ее ногам. В вестибюле послышался скрип, и он не рискнул осуществить свое намерение.
  Более того, его сдерживал своего рода религиозный трепет. Это одеяние, сливающееся с окружающими тенями, казалось ему безграничным, к нему нельзя прикоснуться; и именно по этой причине его желание усилилось. Но страх сделать слишком много и, опять же, сделать недостаточно лишил его всякого здравого смысла.
  “Если я ей не нравлюсь, - подумал он, - пусть она прогонит меня; если я ей небезразличен, пусть поощряет меня”.
  Он сказал со вздохом:
  — Значит, вы не допускаете, что мужчина может любить ... женщину?
  Мадам Арну ответила:
  “Предполагая, что она свободна выйти замуж, он может жениться на ней; когда она принадлежит другому, он должен держаться от нее подальше”.
  - Значит, счастье невозможно?
  “ Нет! Но его никогда не найти во лжи, душевном беспокойстве и угрызениях совести.
  “Какое это имеет значение, если человек получает компенсацию в виде наслаждения высшим блаженством?”
  “Этот опыт стоит слишком дорого”.
  Затем он попытался напасть на нее с иронией.
  - Разве добродетель в таком случае не была бы просто трусостью?
  Скажи скорее, проницательность. Даже для тех женщин, которые могут забыть о долге или религии, достаточно простого здравого смысла. Прочную основу для мудрости можно найти в любви к себе”.
  - Ах, что это за ваши магазинные максимы!“
  - Но я не хвастаюсь тем, что я прекрасная леди.
  В этот момент в комнату ворвался маленький мальчик.
  - Мама, ты придешь ужинать? - спросила я.
  -Да, через минуту.
  Фредерик встал. В тот же миг появилась Марта.
  Он никак не мог решиться уйти и, бросив на меня умоляющий взгляд, сказал:
  - Значит, эти женщины, о которых вы говорите, очень бесчувственны?
  - Нет, но глух, когда это необходимо.
  И она осталась стоять на пороге своей комнаты, а рядом с ней двое ее детей. Он поклонился, не сказав ни слова. Она молча ответила на его приветствие.
  То, что он впервые испытал, было невыразимым изумлением. Он чувствовал себя раздавленным таким способом внушения ему пустоты его надежд. Ему казалось, что он заблудился, как человек, упавший на дно пропасти и знающий, что никакая помощь к нему не придет и что он должен умереть. Однако он продолжал идти, но наугад, не глядя перед собой. Он натыкался на камни; он сбился с пути. Рядом с его ухом раздался стук деревянных башмаков; это были работницы, выходившие из литейного цеха. Затем он понял, где находится.
  Железнодорожные фонари прочертили на горизонте линию пламени. Он приехал как раз в тот момент, когда поезд тронулся, позволил затолкать себя в вагон и заснул.
  Час спустя, на бульварах, веселье ночного Парижа заставило его путешествие внезапно отойти в уже далекое прошлое. Он решил быть сильным и облегчил свое сердце, понося мадам Арну оскорбительными эпитетами.
  “Она идиотка, гусыня, просто скотина; давайте больше не будем думать о ней!”
  Вернувшись домой, он обнаружил в своем кабинете письмо на восьми страницах на синей глазурованной бумаге с инициалами “Р. А.”
  Все началось с дружеских упреков.
  “ Что с тобой стало, моя дорогая? Мне становится совсем скучно.
  Но почерк был настолько отвратительным, что Фредерик уже собирался отшвырнуть всю пачку листов, когда заметил в постскриптуме следующие слова:
  - Я рассчитываю, что ты придешь завтра и отвезешь меня на скачки.
  Что означало это приглашение? Было ли это очередной уловкой маршала? Но женщина не станет дважды дурачить одного и того же мужчину без какой-либо цели; и, охваченный любопытством, он еще раз внимательно перечитал письмо.
  Фредерик смог отличить “Непонимание — то, что мы выбрали неправильный путь — разочарования — бедные мы дети! — как две реки, которые соединяются друг с другом!” и т.д.
  Он долго держал листки между пальцами. От них пахло ирисом, а в форме букв и неровных промежутках между строками было что-то, напоминающее, так сказать, о беспорядке в туалете, отчего у него разгорелась кровь.
  “Почему бы мне не поехать?” - сказал он себе наконец. “Но если мадам Арну узнает об этом? Ах! пусть она узнает! Тем лучше! и пусть она ревнует из-за этого! Таким образом я буду отомщен!”
  OceanofPDF.com
  Глава X.
   На скачках.
  Содержание
  Маршал был подготовлен к его визиту и ждал его.
  - Это мило с вашей стороны! - сказала она, устремив взгляд своих прекрасных глаз на его лицо с выражением одновременно нежности и веселья.
  Завязав шнурки шляпки, она села на диван и хранила молчание.
  “ Мы пойдем? ” спросил Фредерик. Она посмотрела на часы на каминной полке.
  “ О нет! не раньше половины второго! - как будто она сама наложила этот предел на свою нерешительность.
  Наконец, когда пробил час:
  -Ах! well, andiamo, caro mio!” И она в последний раз поправила свои головные повязки и оставила указания для Дельфины.
  - Мадам придет домой ужинать? - спросил я.
  “ В самом деле, зачем нам это? Мы поужинаем где—нибудь вместе - в английском кафе, где ты пожелаешь.
  “Да будет так!”
  Ее маленькие собачки начали лаять вокруг нее.
  - Мы можем взять их с собой, не так ли?
  Фредерик сам отнес их к экипажу. Это был наемный "Берлин" с двумя почтовыми лошадьми и форейтором. Он посадил своего слугу на заднее сиденье. Маршалка, казалось, была довольна его вниманием. Затем, как только она села, она спросила его, был ли он в последнее время у Арну.
  - За последний месяц - нет, - ответил Фредерик.
  Что касается меня, я познакомился с ним позавчера. Он бы даже приехал сегодня, но у него куча неприятностей — очередной судебный процесс — я не знаю, что именно. Какой странный человек!”
  Фредерик добавил с напускным безразличием:
  “Теперь, когда я думаю об этом, ты все еще видишь — как там его зовут? — того бывшего вокалиста - Дельмара?”
  Она сухо ответила:
  -Нет, все кончено.
  Таким образом, было ясно, что между ними произошел разрыв. Фредерик черпал некоторую надежду в этом обстоятельстве.
  Они легким шагом спустились по кварталу Бреда. Поскольку было воскресенье, улицы были пустынны, и в окнах мелькали лица некоторых горожан. Карета поехала быстрее. Стук колес заставил прохожих обернуться; кожа сползшего капота сверкала. Слуга согнулся пополам, и двое гаванцев рядом друг с другом казались двумя горностаевыми муфтами, положенными на подушки. Фредерик позволил себе покачаться вверх-вниз, раскачиваясь на ремнях кареты. Маршалка с улыбкой повернула голову направо и налево.
  Ее соломенная шляпка перламутрового цвета была отделана черным кружевом. Капюшон ее бурнуса развевался на ветру, и она укрылась от лучей солнца под зонтиком из сиреневого атласа, заостренным наверху, как пагода.
  - Какая любовь к маленьким пальчикам! - сказал Фредерик, нежно беря ее за другую руку, левую из которых украшал золотой браслет в виде цепочки.
  “ Я говорю! это красиво! Откуда это взялось?
  “ О! Он у меня уже давно, - сказала маршалка.
  Молодой человек никоим образом не стал оспаривать этот лицемерный ответ. Он предпочел воспользоваться обстоятельствами. И, все еще держа запястье, он прижался к нему губами между перчаткой и манжетой.
  “Остановитесь! Люди нас увидят!”
  “Пух! Что это значит?”
  Проехав мимо площади Согласия, они проехали по набережной Конференции и набережной Билли, где в саду можно было заметить кедр. Розанетта считала, что Ливан расположен в Китае; она сама посмеялась над собственным невежеством и попросила Фредерика давать ей уроки географии. Затем, оставив Трокадеро справа, они пересекли Пон-де-Эна и, наконец, остановились посреди Марсова поля, рядом с другими повозками, уже стоявшими на Ипподроме.
  Поросшие травой холмики были покрыты простыми людьми. Некоторых зрителей можно было увидеть на балконе Военной школы; а два павильона за пределами весовой, две галереи внутри ее ограждения и третья перед королевской галереей были заполнены модно одетой толпой, поведение которой свидетельствовало об их уважении к этому пока еще новому виду развлечений.
  Публика вокруг курса, более избранная в тот период, выглядела менее вульгарно. Это была эпоха брючных ремней, бархатных воротничков и белых перчаток. Дамы, одетые в яркие цвета, демонстрировали платья с длинными талиями; и, сидя на ярусах трибун, они образовывали, так сказать, огромные цветочные группы, кое-где испещренные черными пятнами на мужских костюмах. Но все взгляды были устремлены на знаменитого алжирца Бум-Мазу, который невозмутимо сидел между двумя штабными офицерами на одной из частных галерей. В Жокей-клубе не было никого, кроме джентльменов с серьезным видом.
  Наиболее восторженная часть толпы сидела внизу, недалеко от дорожки, защищенная двумя рядами палок, на которых держались веревки. В огромном овале, описанном в этом отрывке, продавцы кокосовых орехов потрясали своими погремушками, другие продавали программки скачек, третьи с громкими криками разносили сигары. Со всех сторон послышался сильный ропот. Муниципальные стражники ходили взад и вперед. Зазвонил колокол, подвешенный к столбу, покрытому фигурами. Появились пять лошадей, и зрители на галереях заняли свои места.
  Тем временем большие тучи своими извилистыми очертаниями коснулись верхушек вязов напротив. Розанетта испугалась, что пойдет дождь.
  - У меня есть зонтики, - сказал Фредерик, - и все, что нам нужно, чтобы развлечься, - добавил он, поднимая сундук, в котором в корзинке лежал запас провизии.
  “ Браво! мы поняли друг друга!”
  - И мы будем понимать друг друга еще лучше, не так ли?
  - Может быть, и так, - сказала она, краснея.
  Жокеи в шелковых куртках пытались выстроить своих лошадей по порядку и удерживали их обеими руками. Кто-то спустил красный флажок. Затем вся пятерка склонилась над щетинистыми гривами и тронулась в путь. Сначала они оставались тесно прижатыми друг к другу в единой массе; вскоре она растянулась и стала разрезанной. Жокей в желтой куртке был близок к падению в середине первого раунда; долгое время было неясно, кто должен лидировать - Филли или Тиби; затем впереди появился Том Поус. Но Дубинка, который со старта шел сзади, догнал остальных и опередил их, так что он первым добрался до призовой стойки, опередив сэра Чарльза на два промаха. Это был сюрприз. Раздались аплодисменты; доски задрожали от топота ног.
  “ Мы развлекаемся, - сказала маршалка. - Я люблю тебя, дорогая!
  Фредерик больше не сомневался в том, что его счастье обеспечено. Последние слова Розанетты были подтверждением этого.
  В сотне шагов от него в четырехколесном кабриолете виднелась дама. Она высунула голову из дверцы экипажа, а затем быстро втянула ее обратно. Это движение повторилось несколько раз. Фредерик не мог разглядеть ее лица. Однако у него было сильное подозрение, что это была мадам Арну. И все же это казалось невозможным! Зачем ей было туда приходить?
  Он вышел из своего автомобиля под предлогом прогулки в весовую.
  - Вы не очень-то галантны! - сказала Розанетта.
  Он не обратил на нее внимания и поехал дальше. Четырехколесный кабриолет, развернувшись, перешел на рысь.
  В тот же момент Сиси схватила Фредерика за пуговицу.
  “ Доброе утро, мой дорогой мальчик! как у тебя дела? Вон там Юссонне! Ты меня слушаешь?”
  Фредерик попытался стряхнуть его с себя, чтобы сесть в четырехколесный кабриолет. Маршалка жестом пригласила его подойти к ней. Сиси заметила ее и упрямо продолжала здороваться.
  С тех пор как закончился обычный период траура по бабушке, он реализовал свой идеал и преуспел в том, чтобы “получить надлежащий штамп”. Жилет в шотландскую клетку, короткое пальто, большие банты на лодочках и входная карточка, заткнутая за ленту шляпы; на самом деле, ничто не мешало тому, что он называл своим шиком - шиком, характеризующимся англоманией и развязностью мушкетера. Он начал с придирок к Марсову полю, которое назвал “отвратительной территорией”, затем заговорил о скачках в Шантийи и забавных вещах, которые там происходили, поклялся, что может выпить дюжину бокалов шампанского, пока часы бьют полночь, предложил заключить пари с маршалкой, нежно приласкал двух ее комнатных собачек; и, опершись локтем на дверцу экипажа, он продолжал нести чушь, держа во рту ручку трости, широко расставив ноги и вытянув спину. вон. Фредерик, стоявший рядом с ним, курил, пытаясь разглядеть, что стало с кабриолетом.
  Прозвенел звонок, и Сиси удалился, к великой радости Розанетт, которая сказала, что он надоел ей до смерти.
  Во втором заезде не было ничего особенного, как и в третьем, за исключением того, что во время него человека перекинуло через оглоблю телеги. Четвертый, в котором восемь лошадей оспаривали Городские ставки, был более интересным.
  Зрители на галерке вскарабкались на верхушки своих кресел. Остальные, стоя в машинах, следили с театральными биноклями в руках за движениями жокеев. Их можно было видеть начинающимися в виде красных, желтых, белых или синих пятен по всему пространству, занимаемому толпой, собравшейся вокруг кольца ипподрома. На расстоянии их скорость казалась не очень большой; на противоположной стороне Марсова поля они, казалось, даже замедлили шаг и просто скользили таким образом, что животы лошадей касались земли, а их вытянутые ноги вообще не сгибались. Но, возвращаясь более быстрым шагом, они казались крупнее; они рассекали воздух своим диким галопом. Солнечные лучи дрожали; камешки разлетались под их копытами. Ветер, раздувавший куртки жокеев, заставлял их развеваться, как вуали. Каждый из них хлестал животное, на котором ехал, сильными ударами хлыста, чтобы добраться до победного столба - такова была цель, к которой они стремились. Один смел фигуры, другого стащили с седла, и под взрыв аплодисментов победоносный конь потащился к весовой, весь покрытый потом, с напряженными коленями, опущенной шеей и плечами, в то время как его всадник, выглядевший так, словно он умирал в седле, цеплялся за бока животного.
  Финальный старт был задержан возникшим спором. Толпа, устав, начала расходиться. Группы мужчин беседовали в нижнем конце каждой галереи. Разговор носил непринужденный характер. Несколько модных леди ушли, шокированные тем, что увидели быстрых женщин в непосредственной близости от себя.
  Были также несколько представительниц прекрасного пола, появлявшихся на публичных балах, несколько актрис легкой комедии с бульваров, и наибольшую оценку получила не самая привлекательная часть из них. Пожилая Джорджин Обер, та, кого автор водевилей называл Людовиком XI. представительница своей профессии, ужасно накрашенная и время от времени издававшая смешок, похожий на хрюканье, оставалась лежать, вытянувшись во весь рост, в своем большом калаше, накрытая палантином из соболиного меха, как будто стояла середина зимы. Мадам де Ремусса, вошедшая в моду благодаря печально известному судебному процессу, в котором она участвовала, восседала на троне на сиденье автомобиля brake в компании нескольких американцев; а Тереза Бачелю, похожая на готическую девственницу, заполняла дюжиной своих меховых поясов внутренность двуколки, в которой вместо фартука была подставка для цветов, полная роз. Маршалка завидовала этим великолепным представлениям. Чтобы привлечь к себе внимание, она начала яростно жестикулировать и говорить очень громким голосом.
  Джентльмены узнавали ее и кланялись ей. Она отвечала на их приветствия, называя Фредерику их имена. Все они были графами, виконтами, герцогами и маркизами и высоко держали голову, потому что во всех глазах он мог прочесть определенное уважение к своей удаче.
  Сиси выглядела не менее счастливой в окружении зрелых мужчин, которые окружали их. На их лицах поверх галстуков виднелись циничные улыбки, как будто они смеялись над ним. Наконец он похлопал по руке старшего из них и направился к Маршалу.
  Она с притворным обжорством ела ломтик паштета из фуа-гра. Фредерик, чтобы понравиться ей, последовал ее примеру, держа на коленях бутылку вина.
  Четырехколесный кабриолет появился снова. Это была мадам Арну! Ее лицо было поразительно бледным.
  - Налей мне шампанского, - попросила Розанетта.
  И, подняв свой бокал, наполненный до краев, как можно выше, она воскликнула:
  “ Посмотри туда! Посмотри на жену моего покровителя, одну из добродетельных женщин!
  Вокруг нее раздался взрыв смеха, и кабриолет исчез из виду. Фредерик нетерпеливо дернул ее за платье и был готов впасть в ярость. Но Сиси была там в той же позе, что и раньше, и с возросшей уверенностью он пригласил Розанетту поужинать с ним в тот же вечер.
  “Невозможно!” - ответила она. “Мы идем вместе в английское кафе”.
  Фредерик, как будто ничего не слышал, промолчал, и Сиси покинул Маршала с выражением разочарования на лице.
  Пока он разговаривал с ней у правой дверцы вагона, Юссонне появился с противоположной стороны и, уловив слова “Английское кафе”:
  - Это милое заведение; предположим, у нас был бы выбор там, а?
  “Как вам будет угодно”, - сказал Фредерик, который, присев в углу "Берлина", смотрел на горизонт, когда четырехколесный кабриолет скрылся из виду, чувствуя, что произошло непоправимое и его великой любви пришел конец. И рядом с ним была другая женщина, веселая и непринужденная любовь! Но, измученный, полный противоречивых желаний и больше даже не знающий, чего он хочет, он был охвачен чувством бесконечной печали, страстным желанием умереть.
  Громкий шум шагов и голосов заставил его поднять голову. Маленькие оборванцы, собравшиеся вокруг дорожки, перепрыгнули через канаты и подошли поглазеть на галереи. После этого их обитатели поднялись, чтобы уйти. Упало несколько капель дождя. Давка машин усилилась, и Хусонне потерялся в ней.
  “ Что ж! тем лучше! - сказал Фредерик.
  — Нам больше нравится оставаться наедине, не так ли? - спросила маршалка, вкладывая свою руку в его.
  Затем мимо него, сверкая медью и сталью, пронеслось великолепное ландо, в которое была впряжена четверка лошадей, управляемых в стиле Дамона двумя жокеями в бархатных жилетах с золотой бахромой. Мадам Дамбрез сидела рядом с мужем, а Мартинон - напротив них. Все трое в изумлении уставились на Фредерика.
  “Они узнали меня!” - сказал он себе.
  Розанетт захотела остановиться, чтобы получше рассмотреть людей, отъезжающих с трассы. Мадам Арну, возможно, снова появится! Он окликнул почтальона:
  “ Вперед! вперед! вперед! И "Берлин" помчался к Елисейским полям в окружении других транспортных средств — калашей, бричек, вюртов, тандемов, тильбюри, собачьих упряжек, наклонных тележек с кожаными занавесками, в которых весело распевали рабочие, или одноконных бричек, которыми управляли отцы семейств. В викториях, битком набитых людьми, некоторые молодые люди, сидя на ногах у других, свешивают обе ноги вниз. В больших экипажах, сиденья которых были обиты тканью, крепко спали вдовы, или же проезжала великолепная машина с сиденьем, таким же простым и кокетливым, как черный сюртук денди.
  Ливень усилился. В ход пошли зонтики и макинтоши. Люди на некотором расстоянии кричали: “Добрый день!” “Вы в порядке?” “Да!” “Нет!” “Пока-пока!” — и лица сменяли друг друга с быстротой китайских теней.
  Фредерик и Розанетта не сказали друг другу ни слова, чувствуя что-то вроде головокружения при виде всех этих колес, непрерывно вращающихся рядом с ними.
  Временами ряды экипажей, слишком тесно прижатых друг к другу, останавливались одновременно в несколько рядов. Тогда они оставались бок о бок, и их пассажиры разглядывали друг друга. Поверх панелей, украшенных гербами, на толпу были брошены равнодушные взгляды. Из салонов наемных карет поблескивали глаза, полные зависти. Пренебрежительные улыбки были ответом на надменную манеру, с которой некоторые люди держали свои головы. Широко разинутые рты выражали идиотское восхищение; и то тут, то там какой-нибудь бездельник посреди дороги шарахался назад, чтобы увернуться от всадника, который галопом мчался сквозь гущу повозок и сумел от них оторваться. Затем все снова пришло в движение; кучера отпустили вожжи и опустили свои длинные кнуты; лошади, возбужденные, трясли своими уздечками и разбрасывали вокруг себя пену; крупы и сбруя, намокнув, дымились водянистыми испарениями, сквозь которые пробивались лучи заходящего солнца. Проходя под Триумфальной аркой, они простирались на высоту человеческого роста в красноватом свете, который бросал сверкающий отблеск на ступицы колес, ручки каретных дверок, концы оглобель и кольца козел; а по обе стороны большой аллеи, похожей на реку, в которой колышутся гривы, одежды и человеческие головы, двумя зелеными стенами вздымались деревья, блестевшие от дождя. Голубизна неба над головой, вновь появлявшаяся в определенных местах, имела мягкий атласный оттенок.
  Затем Фредерик вспомнил те дни, уже далекие, когда он мечтал о невыразимом счастье оказаться в одном из этих экипажей рядом с одной из этих женщин. Он достиг этого блаженства, и все же от этого он не стал ни на йоту счастливее.
  Дождь прекратился. Пешеходы, которые искали укрытия между колоннами общественных складских помещений, разошлись. Люди, которые прогуливались по Рю Рояль, снова направились к бульвару. Перед резиденцией министра иностранных дел группа олухов заняла свои посты на ступеньках.
  Когда он поднялся до Китайских бань, а в мостовой появились дыры, "Берлин" замедлил шаг. По краю пешеходной дорожки шел мужчина в палантине орехового цвета. Брызги, бьющие из-под родников, отражались на его спине. Мужчина в ярости обернулся. Фредерик побледнел: он узнал Делорье.
  У дверей английского кафе он отослал экипаж. Розанетта вошла в дом раньше него, когда он расплачивался с почтальоном.
  Впоследствии он нашел ее на лестнице, беседующей с джентльменом. Фредерик взял ее под руку, но в вестибюле ее остановил второй джентльмен.
  - Продолжайте, - сказала она. - я к вашим услугам.
  И он вошел в отдельную комнату один. Через два открытых окна были видны люди в окнах других домов напротив. Большие водянистые массы дрожали на тротуаре, когда он начал высыхать, а магнолия, поставленная сбоку балкона, распространяла аромат по квартире. Этот аромат и свежесть расслабляюще подействовали на его нервы. Он опустился на красный диван под стеклом.
  Тут в комнату вошла маршалка и, поцеловав его в лоб, сказала:
  “Бедный питомец! тебя что-то раздражает!”
  - Возможно, и так, - последовал его ответ.
  “Вы не одиноки, мужайтесь!” — что означало: “Давайте каждый из нас забудет о своих собственных заботах в блаженстве, которым мы будем наслаждаться вместе”.
  Затем она зажала лепесток цветка между губами и протянула его к нему, чтобы он мог его поклевать. Это движение, полное грации и почти сладострастной мягкости, оказало смягчающее влияние на Фредерика.
  “Почему вы причиняете мне боль?” - спросил он, думая о г-же Арну.
  - Я причиняю тебе боль?
  И, стоя перед ним, она смотрела на него, плотно сомкнув ресницы и положив руки ему на плечи.
  Вся его добродетель, вся его злоба отступили перед крайней слабостью его воли.
  Он продолжил:
  - Потому что ты меня не полюбишь, - и он посадил ее к себе на колени.
  Она уступила ему. Он обхватил двумя руками ее талию. Шорох ее шелкового платья воспламенил его.
  - Где они? - послышался голос Юссонне из вестибюля.
  Маршалка резко встала и отошла в другой конец комнаты, где села спиной к двери.
  Она заказала устриц, и они уселись за столик.
  Юссонне не был забавен. Ежедневно занимаясь писательством на самые разные темы, читая множество газет, слушая множество дискуссий и изрекая парадоксы с целью ослепить людей, он в конце концов утратил точное представление о вещах, ослепив себя собственным слабым фейерверком. Трудности жизни, которая раньше была легкомысленной, а теперь стала полна трудностей, держали его в состоянии постоянного волнения, а его бессилие, в котором он не хотел признаваться, делало его раздражительным и саркастичным. Упомянув о новом балете под названием "Озай", он основательно взорвал танцы, а затем, когда речь зашла об опере, напал на итальянцев, которых теперь заменила труппа испанских актеров, “как будто людям и так мало Кастилии!” Фредерик был шокирован этим из-за своей романтической привязанности к Испании, и, чтобы перевести разговор в другое русло, он спросил о Французском колледже, где учились Эдгар Кине и Мицкевич. Но Юссонне, поклонник г-на де Местра, заявил, что он на стороне Авторитета и спиритуализма. Тем не менее, он сомневался в самых устоявшихся фактах, противоречил истории и спорил о вещах, достоверность которых не могла быть подвергнута сомнению; так что при упоминании слова “геометрия” он воскликнул: “Что за выдумка эта геометрия!” Все это он смешивал с имитациями актеров. Сэйнвилль был особенно его моделью.
  Фредерику эти придирки порядком наскучили. В порыве нетерпения он просунул ногу под стол и придавил ею одну из маленьких собачек.
  Вслед за этим оба животного начали ужасно лаять.
  - Вам следовало бы отправить их домой! - резко сказал он.
  Розанетта не знала никого, кому могла бы их доверить.
  Затем он повернулся к богеме:
  - Послушайте, Юссонне, принесите себя в жертву!
  “ О! да, мой мальчик! Это было бы очень любезно с твоей стороны!
  Юссонне отправился в путь, даже не потребовав, чтобы к нему обратились с апелляцией.
  Чем они могли отплатить ему за доброту? Фредерик не стал задумываться над этим. Он даже начал радоваться, что остался с ней наедине, когда вошел официант.
  -Мадам, вас кто-то спрашивает!
  “ Что! опять?
  - Однако я должна посмотреть, кто это, - сказала Розанетта.
  Он жаждал ее, он хотел ее. Это исчезновение казалось ему актом уклонения от ответа, почти грубостью. Что же тогда она имела в виду? Разве недостаточно было оскорбить мадам Арну? И все же с последним покончено! Теперь он ненавидел всех женщин; и он чувствовал, что слезы душат его, потому что его любовь была неправильно понята и его желание ускользнуло.
  Вернулась маршалка и представила ему Сиси.
  “ Я пригласила мсье. Я поступила правильно, не так ли?
  “ Как же так? О! конечно.
  Фредерик с улыбкой преступника, готовящегося к казни, жестом пригласил джентльмена присесть.
  Маршалка начала пробегать глазами меню, останавливаясь на каждом фантастическом названии.
  - А что, если мы съедим тюрбан из кроликов по- ришельевски и пудинг по- Орлеански?
  “О! только не Орлеанский, прошу вас!” - воскликнула Сиси, которая была легитимисткой и хотела сыграть каламбуром.
  - Вы предпочитаете тюрбо а-ля Шамбор? - спросила она затем.
  Фредерику претило такое проявление вежливости.
  Маршалка решила заказать простое говяжье филе, нарезанное на стейки, несколько раков, трюфели, ананасовый салат и ванильное мороженое.
  Посмотрим, что будет дальше. Продолжай пока! Ах! Я совсем забыл! Принеси мне сосиску! — только не с чесноком!”
  И она обозвала официанта “молодым человеком”, ударила ножом по своему бокалу и подбросила крошки хлеба к потолку. Ей захотелось немедленно выпить немного бургундского.
  - Это не делается с самого начала, - сказал Фредерик.
  По словам виконта, иногда так и делалось.
  “ О нет. Никогда!
  - Да, конечно, уверяю вас!
  “Ha! ты видишь!”
  Взгляд, которым она сопроводила эти слова, означал: “Это богатый человек — обрати внимание на то, что он говорит!”
  Тем временем дверь ежеминутно открывалась, официанты продолжали кричать, а на адском пианино в соседней комнате кто-то наигрывал вальс. Затем скачки привели к дискуссии о верховой езде и двух конкурирующих системах. Сиси поддерживала Бошера и Фредерика, графа д'Ор, когда Розанетта пожала плечами:
  “Хватит, Боже мой! — он лучше разбирается в этих вещах, чем ты — давай же!”
  Она продолжала грызть гранат, облокотившись на стол. Восковые свечи в канделябре, стоявшем перед ней, трепетали на ветру. Этот белый свет придавал ее коже перламутровые тона, придавал розовый оттенок векам и заставлял глазные яблоки блестеть. Красный цвет плода сливался с пурпуром ее губ; тонкие ноздри раздувались, и во всем ее облике чувствовалась дерзость, опьянение и безрассудство, которые выводили Фредерика из себя и в то же время наполняли его сердце дикими желаниями.
  Затем она спокойным голосом спросила, кому принадлежит это большое ландо в каштановой ливрее.
  Сиси ответила, что это “графиня Дамбрез”
  — Они очень богаты, не так ли?
  “ О! очень богатый! хотя мадам Дамбрез, которая была всего лишь мадемуазель Бутрон и дочерью префекта, имела очень скромное состояние.
  С другой стороны, ее муж, должно быть, унаследовал несколько поместий — Сиси перечислил их: когда он посещал Дамбрезов, он знал историю их семьи.
  Фредерик, чтобы сделать себе неприятным собеседника, находил удовольствие в том, чтобы противоречить ему. Он утверждал, что девичья фамилия мадам Дамбрез была Де Бутрон, что доказывало, что она происходила из знатной семьи.
  “ Неважно! Я бы хотела получить ее экипаж! - сказала маршалка, откидываясь на спинку кресла.
  И рукав ее платья, слегка задравшись, обнажил на левом запястье браслет, украшенный тремя опалами.
  Фредерик заметил это.
  “ Послушайте! почему...
  Все трое посмотрели друг другу в глаза и покраснели.
  Дверь была осторожно приоткрыта; виднелись поля шляпы, а затем показался профиль Юссонне.
  -Прошу прощения, если я потревожу влюбленных!
  Но он остановился, удивленный, увидев Сиси и тем, что Сиси заняла его собственное место.
  Принесли еще одно блюдо; и так как он был очень голоден, то наугад схватил из того, что осталось от ужина, немного мяса, которое лежало на блюде, фрукты из корзинки и пил одной рукой, а другой угощал себя, все время рассказывая им о результатах своей миссии. Два "боу-воу" были унесены домой. В доме не было ничего свежего. Он застал повара в компании солдата — вымышленная история, которую он специально придумал для пущего эффекта.
  Маршалка сняла свой плащ с крючка на окне. Фредерик бросился к звонку, окликая официанта, стоявшего на некотором расстоянии:
  -Карету!
  - У меня есть свой собственный, - сказал виконт.
  - Но, месье! - воскликнул я.
  - Тем не менее, месье!
  И они уставились друг другу в глаза, оба бледные, с дрожащими руками.
  Наконец маршал взял Сиси за руку и, указав на богемцев, сидевших за столом, сказал:
  “ Прошу, присмотрите за ним! Он душит себя. Я бы не хотел, чтобы причиной его смерти стала его преданность моим мопсам”.
  Дверь за ним закрылась.
  -Ну? - спросил Юссонне.
  -Что“Ну”?
  “Я думал ... “
  - А ты что подумал? - спросил я
  — Разве вы не были ...?
  Он завершил предложение жестом.
  “ О! нет, никогда в жизни!
  Юссонне не стал настаивать на этом дальше.
  У него была цель пригласить самого себя на ужин. Его журнал, который назывался уже не L'Art, а Le Flambart, с таким эпиграфом: “Артиллеристы, к вашим пушкам!”, — был совсем не в лучшем состоянии, и он решил превратить его в еженедельный обзор, проводимый им самим, без какой-либо помощи Делорье. Он снова сослался на старый проект и объяснил свой последний план.
  Фредерик, вероятно, не понимая, о чем идет речь, ответил какими-то расплывчатыми словами. Хусонне схватил со стола несколько сигар, сказал: “До свидания, старина” - и исчез.
  Фредерик потребовал счет. Там был длинный список блюд, и официант с салфеткой подмышкой ожидал, что Фредерик заплатит, когда к нему подошел другой человек с желтоватым лицом, похожий на Мартинона, и сказал ему:
  - Прошу прощения, в баре забыли добавить плату за такси.
  -Какое такси?
  - Такси, которое джентльмен недавно взял для маленьких собачек.
  И официант напустил на себя серьезный вид, как будто ему было жаль бедного молодого человека. Фредерику захотелось надрать парню уши. Он дал официанту двадцать франков сдачи в качестве настойки.
  - Спасибо, монсеньор, - сказал человек с салфеткой, низко кланяясь.
  OceanofPDF.com
  Глава XI.
   Ужин и дуэль.
  Содержание
  Весь следующий день Фредерик провел, размышляя о своем гневе и унижении. Он упрекал себя за то, что не отвесил Сиси пощечину. Что же касается Маршалки, то он поклялся больше ее не видеть. Можно было легко найти других, столь же привлекательных, и, поскольку для обладания этими женщинами требовались деньги, он спекулировал на бирже деньгами, вырученными от покупки его фермы. Он разбогатеет; он сокрушит маршала и всех остальных своей роскошью. Когда наступил вечер, он удивился, что не подумал о мадам Арну.
  “ Тем лучше. Что в этом хорошего?
  Два дня спустя, в восемь часов, Пеллерен пришел нанести ему визит. Он начал с того, что выразил свое восхищение мебелью и заговорил льстивым тоном. Затем резко:
  - Вы были на скачках в воскресенье?
  - Да, увы!
  Вслед за этим художник осудил анатомию английских лошадей и похвалил лошадей Жерикура и лошадей Парфенона.
  - Розанетт была с вами?
  И он искусно продолжал говорить о ней в лестных выражениях.
  Ледяные манеры Фредерика немного выбили его из колеи.
  Он не знал, как подойти к вопросу о ее портрете. Его первой идеей было написать портрет в стиле Тициана. Но постепенно разнообразная окраска модели околдовала его; он смело продолжал работу, накладывая пасту на пасту и свет на свет. Розанетт поначалу была очарована. Ее встречи с Дельмаром прервали сеансы, и Пеллерен все время был ослеплен. Затем, когда его восхищение начало спадать, он спросил себя, не могла бы картина быть более масштабной. Он пошел еще раз взглянуть на тицианов, понял, как великому художнику удалось придать своим портретам такую законченность, и увидел, в чем заключались его собственные недостатки; а затем он начал заново набрасывать контуры самым простым способом. После этого он попытался, соскребая их, потерять там, смешать там все тона головы и фона; и лицо приобрело последовательность, а оттенки — силу - вся работа приобрела вид большей твердости. Наконец Маршалка вернулась снова. Она даже позволила себе несколько враждебных замечаний. Художник, естественно, упорно шел своим путем. Придя в неистовую ярость из-за ее глупости, он сказал себе, что, в конце концов, возможно, она была права. Затем началась эпоха сомнений, приступов рефлексии, которые привели к спазмам в желудке, бессоннице, лихорадке и отвращению к самому себе. У него хватило смелости сделать несколько ретушей, но без особого энтузиазма и с чувством, что его работа была плохой.
  Он жаловался только на то, что ему отказали в месте в Салоне; затем он упрекнул Фредерика в том, что тот не пришел посмотреть портрет Маршала.
  “Какое мне дело до Маршалки?”
  Такое выражение безразличия придало художнику смелости.
  - Ты можешь поверить, что это животное больше не интересуется этой штукой?
  О чем он не упомянул, так это о том, что попросил у нее тысячу крон. Теперь маршалка не слишком утруждала себя выяснением, кто будет платить, и, предпочитая вытягивать деньги из Арну на дела более неотложного характера, даже не разговаривала с ним на эту тему.
  - Ну, а Арну? - спросил я.
  Она накинула его на него. Бывший торговец картинами не желал иметь ничего общего с портретом.
  - Он утверждает, что оно принадлежит Розанетте.
  - На самом деле, это ее.
  “Как же так? Это она послала меня к вам”, - был ответ Пеллерена.
  Если бы он думал о совершенстве своей работы, то, возможно, и не мечтал бы о том, чтобы сколотить на ней капитал. Но сумма — и большая сумма — была бы эффективным ответом критикам и укрепила бы его собственные позиции. Наконец, чтобы избавиться от его назойливости, Фредерик вежливо поинтересовался его условиями.
  От экстравагантной фигуры, названной Пеллерином, у него перехватило дыхание, и он ответил:
  “ О! нет — нет!
  — Однако вы ее любовник - это вы отдали мне приказ!
  - Извините, я был всего лишь посредником.
  “Но я не могу оставаться с этим на руках!”
  Художник вышел из себя.
  “Ha! Я и не предполагал, что ты такой алчный!
  “И я не думал, что ты такой скупой! Желаю тебе доброго утра!”
  Он только что вышел, когда появился Сеньекаль.
  Фредерик беспокойно расхаживал по комнате, пребывая в состоянии сильного возбуждения.
  - В чем дело? - спросил я.
  Сенекаль рассказал свою историю.
  “В субботу, в девять часов, мадам Арну получила письмо, в котором ее призывали вернуться в Париж. Поскольку в то время в том месте не было никого, кто мог бы поехать в Крейл за машиной, она попросила меня поехать туда самого. Я отказался, поскольку это не входило в мои обязанности. Она ушла и вернулась в воскресенье вечером. Вчера утром Арну пришел на завод. Девушка из Бордо пожаловалась ему. Я не знаю, что произошло между ними; но он перед всеми снял штраф, который я наложил на нее. Между нами произошло несколько резких слов. Короче говоря, он закрыл со мной счета, и вот я здесь!”
  Затем, с паузой между каждым словом:
  “ Более того, я не сожалею. Я выполнил свой долг. Неважно — ты был причиной этого.
  - Как? - воскликнул Фредерик, встревоженный тем, что Сенекаль мог разгадать его тайну.
  Однако Сенекаль ни о чем не догадался по этому поводу, поскольку ответил:
  - То есть, если бы не ты, я мог бы поступить лучше.
  Фредерика охватило нечто вроде угрызений совести.
  - Чем я могу быть вам полезен сейчас?
  Сенекалю нужна была какая-нибудь работа, положение.
  “ Тебе легко с этим справиться. Вы знаете многих людей с хорошим положением, в том числе месье Дамбреза; по крайней мере, так мне сказал Делорье.
  Этот намек на Делорье отнюдь не понравился его другу. Ему едва ли хотелось снова навещать Дамбрезов после нежелательной встречи с ними на Марсовом поле.
  “Я не в достаточно близких отношениях с ними, чтобы рекомендовать кого-либо”.
  Демократ стоически перенес этот отказ и после минутного молчания сказал:
  - Я уверен, что во всем этом виновата девушка из Бордо и ваша мадам Арну.
  Это “твой” стерло из сердца Фредерика ту малую толику уважения, которую он питал к Сеньекалю. Тем не менее он из деликатности протянул руку к ключу от своего секретера.
  Сенекаль предвосхитил его:
  “Спасибо!”
  Затем, забыв о собственных проблемах, он заговорил о делах нации, о крестах Почетного легиона, растраченных впустую на королевском празднике, о смене министерства, о делах Друйяра и Бенье — скандалах того времени, — выступил против среднего класса и предсказал революцию.
  Его взгляд привлек японский кинжал, висевший на стене. Он взял ее в руки, затем с отвращением швырнул на диван.
  “ Тогда пойдемте! до свидания! Я должен идти на Ноту Лоретт.
  “ Подожди! Почему?
  Сегодня там проходит юбилейная служба по Годфруа Кавеньяку. Он умер на работе — этот человек! Но еще не все кончено. Кто знает?”
  И Сенекаль, демонстрируя силу духа, протянул руку:
  “Возможно, мы больше никогда не увидимся! до свидания!”
  Это “прощай”, повторенное несколько раз, его нахмуренные брови при взгляде на кинжал, его смирение и, прежде всего, торжественность его манер погрузили Фредерика в задумчивость, но очень скоро он перестал думать о Сеньекале.
  На той же неделе его нотариус в Гавре прислал ему сумму, вырученную от продажи его фермы, — сто семьдесят четыре тысячи франков. Он разделил их на две части, первую половину вложил в Фонды, а вторую половину отнес биржевому брокеру, чтобы воспользоваться шансом заработать на них деньги на Бирже.
  Он обедал в модных тавернах, ходил в театры и пытался развлечься, как только мог, когда Юссонне отправил ему письмо, в котором весело сообщал, что маршал избавился от Сиси на следующий же день после скачек. Фредерик был в восторге от этого известия, не потрудившись выяснить, каковы были мотивы богемца, сообщившего ему эту информацию.
  Случилось так, что он встретил Сиси три дня спустя. Этот молодой джентльмен аристократического вида сохранил невозмутимость и даже пригласил Фредерика отобедать в следующую среду.
  Утром того же дня последний получил уведомление от судебного исполнителя, в котором месье Шарль Жан Батист Удри уведомлял его о том, что по условиям судебного решения он стал покупателем недвижимости, расположенной в Бельвиле и принадлежащей месье Жаку Арну, и что он готов заплатить двести двадцать три тысячи, за которые она была продана. Но, поскольку из того же указа следовало, что сумма закладных, которыми было обременено поместье, превышала сумму выкупных денег, требование Фредерика, следовательно, было бы полностью аннулировано.
  Вся беда возникла из-за того, что в установленный срок не была возобновлена регистрация ипотеки. Арну взял на себя обязательство лично заняться этим вопросом, а затем совсем забыл об этом. Фредерик рассердился на него за это, и когда гнев молодого человека прошел, сказал:
  “Ну, а потом... что?”
  “ Если это может спасти его, тем лучше. Меня это не убьет! Давай больше не думать об этом!
  Но, перебирая бумаги на столе, он наткнулся на письмо Юссонне и заметил постскриптум, который поначалу не привлек его внимания. Богемец хотел всего пять тысяч франков, чтобы дать начало журналу.
  “ А! этот парень меня до смерти достал!
  И он прислал краткий ответ, бесцеремонно отклонив заявку. После этого он оделся, чтобы отправиться в Maison d'Or.
  Сиси представил своих гостей, начав с самого респектабельного из них, крупного седовласого джентльмена.
  “ Маркиз Жильбер де Ольне, мой крестный. Месье Ансельм де Форшамбо, — сказал он следующим (худощавый светловолосый молодой человек, уже лысый); затем, указывая на мужчину лет сорока с простыми манерами: ”Жозеф Боффре, мой кузен; а это мой старый наставник, месье Везу“ - человек, который казался смесью пахаря и семинариста, с пышными бакенбардами и в длинном сюртуке, застегнутом на конце на одну пуговицу, так что он ниспадал ему на грудь, как шаль.
  Сиси ожидала кого—то еще - барона де Комэна, который “возможно, и приехал бы, но не был уверен”. Он ежеминутно выходил из комнаты и, казалось, пребывал в беспокойном расположении духа. Наконец, в восемь часов они направились в великолепно освещенные апартаменты, гораздо более просторные, чем требовало количество гостей. Сиси выбрала его специально для показа.
  Центр стола, уставленного серебряными блюдами по старофранцузской моде, занимал ярко-красный сервиз, уставленный цветами и фруктами; стеклянные вазы, полные соленого мяса и специй, образовывали кайму вокруг него. Кувшины с охлажденным красным вином стояли на равном расстоянии друг от друга. Перед каждой тарелкой стояло по пять бокалов разного размера с предметами, назначение которых невозможно было предугадать, — тысяча столовых приборов самого оригинального описания. Только на первое блюдо была подана грудинка осетрины, политая шампанским, йоркширская ветчина по-токайски, дрозды под соусом, жареные перепела, соус бешамель, тушеные красноногие куропатки, а с двух сторон всего этого - картофельная карамелька, смешанная с трюфелями. Квартира была освещена люстрой и несколькими жирандолями, а также занавешена красными дамасскими занавесками.
  За креслами, обитыми сафьяном, стояли четверо слуг в черных сюртуках. При этом зрелище у гостей вырвалось восклицание — у наставника более выразительное, чем у остальных.
  “ Честное слово, наш хозяин позволил себе безрассудно расточительную демонстрацию роскоши. Это слишком красиво!
  - Это правда? - спросил виконт де Сизи. - Тогда вперед!
  И, когда они проглотили первую ложку:
  - Ну, мой дорогой старый друг Олнейс, ты был в Пале-Рояле, чтобы посмотреть на Отца и Портье?
  - Вы прекрасно знаете, что у меня нет времени уходить! - ответил маркиз.
  По утрам он изучал лесоводство, вечера проводил в сельскохозяйственном клубе, а все послеобеденные часы были заняты изучением сельскохозяйственных орудий на мануфактурах. Поскольку он прожил в Сентонже три четверти года, он воспользовался своими визитами в столицу, чтобы получить свежую информацию; и его широкополая шляпа, лежавшая на приставном столике, была набита брошюрами.
  Но Сиси, заметив, что г-н де Форшамбо отказался от вина:
  “ Давай, черт возьми, пей! Ты не в лучшей форме для своего последнего холостяцкого ужина!
  При этих словах все поклонились и поздравили его.
  - А юная леди, - сказал учитель, - я уверен, очаровательна?
  “Честное слово, это она!” - воскликнула Сиси. “Неважно, он совершает ошибку; брак - такая глупая вещь!”
  - Вы говорите необдуманно, друг мой! - возразил г-н де Ольне, и слезы выступили у него на глазах при воспоминании о его собственной покойной жене.
  И Форшамбо повторил несколько раз подряд:
  “Это будет ваше личное дело — это будет ваше собственное дело!”
  Сиси запротестовала. Он предпочитал развлекаться - “жить в свободном стиле времен Регентства”. Он хотел научиться трюку с обувью, чтобы посещать городские воровские кабаки, подобно Родольфу в "Тайнах Парижа"; вытащил из кармана грязную глиняную трубку, обругал слуг и выпил очень много; затем, чтобы произвести хорошее впечатление о себе, пренебрежительно отозвался обо всех блюдах. Он даже отослал трюфели, и учитель, который их чрезвычайно любил, сказал из подобострастия:
  - Они не такие вкусные, как белоснежные яйца твоей бабушки.
  Затем он разговорился с человеком, сидевшим рядом с ним, агрономом, который находил много преимуществ в своем пребывании в деревне, если бы только иметь возможность воспитывать своих дочерей с простыми вкусами. Наставник одобрил его идеи и заискивал перед ним, полагая, что этот джентльмен обладает влиянием на его бывшего ученика, деловым человеком которого он стремился стать.
  Фредерик пришел туда, преисполненный враждебности к Сиси, но идиотизм молодой аристократки обезоружил его. Однако по мере того, как жесты, выражение лица и вся личность собеседника возвращали его к воспоминаниям об обеде в "Английском кафе", он раздражался все больше и больше; и он прислушивался к комплиментарным замечаниям, сделанным вполголоса Джозефом, кузеном, прекрасным молодым человеком без гроша в кармане, любителем охоты и призером Университета. Сиси, смеха ради, несколько раз назвала его “ловцом”, а потом вдруг:
  “Ha! а вот и барон!”
  В этот момент вошел веселый блейд лет тридцати, с несколько грубоватыми чертами лица и подвижными конечностями, в шляпе, сдвинутой на ухо, и с цветком в петлице. Он был идеалом виконта. Молодой аристократ был в восторге от его присутствия; воодушевленный его присутствием, он даже попытался сыграть каламбур; когда они проходили мимо верескового петуха, он сказал:
  “Вот лучший из персонажей Лабрюйера!”
  После этого он задал г-ну де Комэну кучу вопросов о лицах, неизвестных обществу; затем, как будто его внезапно осенила идея:
  “ Скажи мне, умоляю! ты думал обо мне?
  Тот пожал плечами:
  “Ты недостаточно взрослый, мой маленький человечек. Это невозможно!”
  Сиси умолял барона допустить его в свой клуб. Но тот, без сомнения, сжалился над его тщеславием:
  “Ha! Я совсем забыл! Тысяча поздравлений с выигрышем вашего пари, мой дорогой друг!”
  -Какое пари?
  - Пари, которое вы заключили на скачках, чтобы в тот же вечер войти в дом этой леди.
  Фредерику показалось, что его огрели кнутом. Выражение крайнего замешательства на лице Сиси быстро успокоило его.
  На самом деле, на следующее утро маршалка была полна сожаления, когда Арну, ее первый любовник, ее хороший друг, появился в тот же день. Они оба дали виконту понять, что он мешает, и вышвырнули его вон без особых церемоний.
  Он притворился, что не расслышал сказанного.
  Барон продолжал:
  “ Что с ней стало, с этой прекрасной Розой? Она такая же хорошенькая, как всегда? судя по его поведению, он был с ней в близких отношениях.
  Фредерик был огорчен этим открытием.
  - Тут не за что краснеть, - сказал барон, продолжая тему. - Это хорошо!
  Сиси прищелкнул языком.
  “Фух! не очень хорошо!”
  “Ha!”
  “О боже, да! Во-первых, я не нашел в ней ничего экстраординарного, и потом, вы можете подбирать себе подобных так часто, как вам заблагорассудится, потому что, по сути, она продается!”
  - Не для всех! - заметил Фредерик с некоторой горечью.
  “Он воображает, что отличается от других”, - прокомментировала Сиси. “Какая хорошая шутка!”
  И по столу пробежал смех.
  Фредерику показалось, что учащенное сердцебиение вот-вот задушит его. Он выпил один за другим два стакана воды.
  Но у барона сохранились живые воспоминания о Розанетте.
  - Она все еще интересуется парнем по имени Арну?
  - Не имею ни малейшего представления, - ответила Сиси. - Я не знаю этого джентльмена!
  Тем не менее, он предположил, что считает Арну своего рода мошенником.
  - Минутку! - воскликнул Фредерик.
  “Однако в этом нет никаких сомнений! Против него возбуждено судебное дело”.
  “Это неправда!”
  Фредерик начал защищать Арну, ручался за его честность, в конце концов убедил в этом самого себя и придумал цифры и доказательства. Виконт, полный злобы и вдобавок подвыпивший, настаивал на своем, так что Фредерик серьезно сказал ему:
  - Цель этого - оскорбить меня, месье?
  И он посмотрел Сиси прямо в лицо, его глаза были такими же красными, как его сигара.
  “ О! вовсе нет. Я допускаю, что у него есть кое—что очень милое - его жена.
  - Вы ее знаете? - спросил я.
  “ Честное слово, верю! Софи Арну, ее все знают.
  - Ты хочешь сказать мне это?
  Сиси, который, пошатываясь, поднялся на ноги, икнул:
  “Ее — все— знают”.
  “ Придержи язык. С женщинами ее сорта не водят компанию!
  — Я... льщу себя надеждой... что так оно и есть.
  Фредерик швырнул ему в лицо тарелку. Она молнией пронеслась над столом, опрокинула две бутылки, разнесла блюдо с фруктами и, разбившись на три части, от удара об эпернь попала виконту в живот.
  Все остальные гости встали, чтобы удержать его. Он вырывался и кричал, охваченный каким-то безумием.
  Г-н де Ольне все повторял:
  - Ну же, успокойся, мой дорогой мальчик!
  “Боже, это ужасно!” - закричал учитель.
  Форшамбо, бледный, как слива, дрожал. Джозеф позволил себе неоднократные взрывы смеха. Слуги смыли губкой остатки вина и собрали с пола остатки обеда, а барон пошел закрыть окно, потому что шум, несмотря на стук колес кареты, был слышен на бульваре.
  Поскольку все присутствующие в момент, когда была брошена тарелка, говорили одновременно, было невозможно установить причину нападения — было ли это из-за Арну, мадам Арну, Розанетт или кого-то еще. Только в одном они были уверены, что Фредерик действовал с неописуемой жестокостью. Со своей стороны, он категорически отказался свидетельствовать о малейшем сожалении о содеянном.
  Месье де Ольне попытался смягчить его. Кузен Жозеф, наставник, и сам Форшамбо присоединились к его усилиям. Барон все это время подбадривал Сиси, которая, поддавшись нервной слабости, начала лить слезы.
  Фредерик, напротив, злился все больше и больше, и они остались бы там до рассвета, если бы барон не сказал, подводя итог:
  - Виконт, месье, пришлет своих секундантов навестить вас завтра.
  -Твой час?
  - Двенадцать, если вас устроит.
  - Совершенно верно, месье.
  Фредерик, как только оказался на свежем воздухе, глубоко вздохнул. Он слишком долго сдерживал свои чувства; наконец-то он удовлетворил их. Он чувствовал, так сказать, гордость мужественности, переизбыток энергии внутри себя, который опьянял его. Ему потребовалось две секунды. Первым, о ком он подумал для этой цели, был Режембар, и он немедленно направил свои стопы в сторону улицы Сен-Дени. Витрина магазина была закрыта, но сквозь оконное стекло над дверью пробивался слабый свет. Она открылась, и он вошел, очень низко пригнувшись, когда проходил под пентхаусом.
  Свеча, стоявшая сбоку от стойки, освещала опустевшую курительную комнату. Все табуреты с задранными ножками были свалены на стол. Хозяин и хозяйка со своим лакеем ужинали в углу рядом с кухней; и Режембар, в шляпе на голове, разделял их трапезу и даже потревожил лакея, который был вынужден ежеминутно отворачиваться в сторону. Фредерик, кратко объяснив ему суть дела, попросил Регембарта помочь ему. Гражданин сначала ничего не ответил. Он закатил глаза, сделал вид, что погрузился в размышления, сделал несколько шагов по комнате и наконец сказал:
  - Да, конечно! - и убийственная улыбка разгладила его лоб, когда он узнал, что противник - дворянин.
  “ Успокойся; мы победим его с честью! Во—первых, мечом...
  - Но, возможно, - вмешался Фредерик, - я не имею права.
  “Я говорю вам, что необходимо взять меч”, - грубо ответил Горожанин. “Вы знаете, как делать пассы?”
  - Немного.
  “ О! немного. Так бывает со всеми; и все же у них мания совершать нападения. Чему учат в школе фехтования? Послушай меня: держись на приличном расстоянии, всегда ходи кругами и парируй удары, удаляясь; это разрешено. Вымотай его. Затем смело напади на него! и, прежде всего, никакой злобы, никаких штрихов в стиле Фужер. Нет! простой раз-два и несколько отступлений. Посмотри сюда! ты видишь? одновременно поворачивайте запястье, как будто открываете замок. Папаша Вотье, дайте мне вашу трость. Ха! хватит.
  Он ухватился за стержень, которым зажигали газ, согнул левую руку, согнул правую и начал наносить несколько ударов по перегородке. Он топнул ногой, оживился и притворился, что сталкивается с трудностями, одновременно восклицая: “Ты здесь? Это все? Вы здесь?” - и его огромный силуэт проецировался на стену, а шляпа, казалось, касалась потолка. Владелец кафе время от времени кричал: “Браво! очень хорошо!” Его жена, хотя и немного нервничала, тоже была преисполнена восхищения; а Теодор, служивший в армии, оставался прикованным к месту от изумления, однако факт заключался в том, что он относился к г-ну Режембару со своего рода преклонением перед героем.
  На следующее утро, рано утром, Фредерик поспешил в заведение, в котором работал Дюссардье. Пройдя через череду отделов, заполненных материалами для одежды, которые либо украшали полки, либо лежали на столах, в то время как тут и там шали были прикреплены к деревянным вешалкам в форме поганок, он увидел молодого человека в чем-то вроде клетки с перилами, окруженного бухгалтерскими книгами и стоящего перед письменным столом, за которым он писал. Честный парень оставил свою работу.
  Секунды пробили двенадцать.
  Фредерик из соображений хорошего тона счел, что ему не следовало присутствовать на конференции.
  Барон и месье Жозеф заявили, что их устроят самые простые отговорки. Но принцип Регембара состоял в том, чтобы никогда не уступать, и он утверждал, что честь Арну должна быть восстановлена (Фредерик не говорил с ним ни о чем другом), он попросил виконта извиниться. Господин де Комэн был возмущен такой самонадеянностью. Гражданин не отступал ни на дюйм. Поскольку любое примирение оказалось невыполнимым, ничего не оставалось, как бороться.
  Возникли и другие трудности, поскольку выбор оружия лежал на Сиси, как на человеке, которому было нанесено оскорбление. Но Регембар утверждал, что, бросив вызов, он объявил себя нарушителем. Его секунданты громко протестовали, утверждая, что шведский стол - самое жестокое из оскорблений. Гражданин придрался к этим словам, указав, что шведский стол - это не удар. В конце концов они решили передать этот вопрос военному, и четыре секунданта отправились посоветоваться с офицерами в какой-нибудь из казарм.
  Они остановились у казарм на набережной Орсе. Г-н де Комэн, обратившись к двум капитанам, объяснил им суть спорного вопроса.
  Капитаны не поняли ни слова из того, что он говорил, из-за путаницы, вызванной случайными замечаниями Гражданина. Короче говоря, они посоветовали джентльменам, которые консультировались с ними, составить протокол заседания, после чего они вынесут свое решение. После этого они отправились в кафе; и они даже, чтобы вести себя осмотрительнее, называли Сиси Х., а Фредерика К.
  Затем они вернулись в казарму. Офицеры вышли. Они появились снова и заявили, что выбор оружия явно принадлежал Х.
  Все они вернулись в жилище Сиси. Режембар и Дюссардье остались на тропинке снаружи.
  Виконт, когда ему сообщили о решении по этому делу, был охвачен таким крайним волнением, что им пришлось несколько раз повторить для него решение офицеров; и когда г-н де Комэн перешел к изложению аргументации Режембара, он пробормотал “Тем не менее”, не испытывая особого желания уступить ему. Затем он позволил себе опуститься в кресло и заявил, что не будет драться.
  “ Э? Что? ” переспросил барон. Затем Сиси разразилась потоком сбивчивых восклицаний. Он хотел драться с огнестрельным оружием — выстрелить из единственного пистолета с близкого расстояния.
  “Или же мы положим мышьяк в стакан и бросим жребий, кому его пить. Иногда так и делается. Я читал об этом!”
  Барон, от природы довольно нетерпеливый, обратился к нему резким тоном:
  “Эти джентльмены ждут вашего ответа. Короче говоря, это неприлично. Какое оружие вы собираетесь взять? Идемте! это из-за меча?”
  Виконт дал утвердительный ответ, просто кивнув головой, и было условлено, что встреча состоится на следующее утро ровно в семь часов у ворот Майо.
  Дюссардье, будучи вынужден вернуться к своим делам, Регембар отправился сообщить Фредерику о договоренности. Весь день у него не было никаких новостей, и его нетерпение становилось невыносимым.
  - Тем лучше! - воскликнул он.
  Гражданин был доволен его поведением.
  “Вы бы поверили? Они хотели от нас извинений. Это было пустяком — всего лишь слово! Но я хорошенько сбил их с толку. Это было правильно, не так ли?”
  - Несомненно, - сказал Фредерик, подумав, что было бы лучше выбрать другого секунданта.
  Затем, оставшись один, он несколько раз очень громко повторил:
  “Я буду драться! Держись, я буду драться! Это смешно!”
  И когда он ходил взад-вперед по своей комнате, проходя перед зеркалом, он заметил, что бледен.
  - У меня есть какие-нибудь причины бояться?
  Его охватило чувство невыносимого горя при мысли о том, что он будет демонстрировать страх на земле.
  “И все же, предположим, меня убьют? Мой отец встретил свою смерть точно так же. Да, я буду убит!”
  И вдруг перед ним возникла его мать в черном платье; бессвязные образы поплыли перед его мысленным взором. Собственная трусость вывела его из себя. Пароксизм мужества, жажда человеческой крови овладели им. Целый батальон не смог бы заставить его отступить. Когда это лихорадочное возбуждение улеглось, он был вне себя от радости, почувствовав, что его нервы в полном порядке. Чтобы отвлечься от мыслей, он пошел в оперу, где шел балет. Он слушал музыку, смотрел на танцовщиков в театральный бинокль и выпивал бокал пунша между актами. Но когда он снова вернулся домой, вид своего кабинета, своей мебели, посреди которой он оказался в последний раз, заставил его почувствовать, что он готов упасть в обморок.
  Он спустился в сад. Сияли звезды; он смотрел на них. Мысль о драке из-за женщины придавала ему большую значимость в его собственных глазах и окружала ореолом благородства. Затем он отправился спать в спокойном расположении духа.
  С Сиси все было не так. После отъезда барона Джозеф попытался поднять его упавший дух, и, поскольку виконт оставался в том же унылом настроении, сказал:
  - Однако, старина, если ты предпочитаешь оставаться дома, я пойду и скажу тебе об этом.
  Сиси не осмелился ответить “Конечно”, но ему бы хотелось, чтобы кузен оказал ему эту услугу, не говоря об этом.
  Он желал, чтобы Фредерик умер ночью от апоплексического удара, или чтобы вспыхнул бунт, чтобы на следующее утро было достаточно баррикад, чтобы перекрыть все подходы к Булонскому лесу, или чтобы какая-нибудь чрезвычайная ситуация помешала присутствовать одному из секундантов; ибо в отсутствие секундантов дуэль сорвалась бы. Он испытывал страстное желание спастись, сев на экспресс - неважно где. Он сожалел, что не разбирался в медицине, чтобы иметь возможность принять что-то такое, что, не подвергая опасности его жизнь, заставило бы поверить, что он мертв. В конце концов ему всерьез захотелось заболеть.
  Чтобы получить от кого-нибудь совет и помощь, он послал за г-ном де Ольне. Этот достойный человек вернулся в Сентонж, получив письмо, в котором сообщалось о болезни одной из его дочерей. Сиси это обстоятельство показалось зловещим. К счастью, месье Везу, его наставник, пришел навестить его. Тогда он раскрылся.
  “Что мне делать? Боже мой! что мне делать?”
  - Если бы я был на вашем месте, месье, я бы заплатил какому-нибудь рослому парню с рыночной площади, чтобы он пошел и задал ему трепку.
  “Он все равно узнал бы, кто это сделал”, - ответила Сиси.
  И время от времени он издавал стоны; затем:
  - Но обязан ли мужчина драться на дуэли?
  “ Это пережиток варварства! Что тебе делать?
  Из любезности педагог пригласил себя на ужин. Его ученик ничего не ел, но после еды почувствовал необходимость совершить небольшую прогулку.
  Когда они проходили мимо церкви, он сказал:
  — Может, зайдем ненадолго - посмотреть?
  Месье Везу не попросил ничего лучшего и даже предложил ему святую воду.
  Был май месяц. Алтарь был усыпан цветами; голоса пели; по церкви разносился звук органа. Но он обнаружил, что молиться невозможно, поскольку религиозная помпезность внушала ему лишь мысли о похоронах. Ему показалось , что он слышит бормотание De Profundis.
  “ Давайте уйдем. Я плохо себя чувствую.
  Они провели всю ночь за игрой в карты. Виконт попытался проиграть, чтобы изгнать невезение, и г-н Везу обратил это себе на пользу. Наконец, с первыми лучами рассвета Сиси, которая больше не могла этого выносить, опустилась на зеленую скатерть и вскоре погрузилась в сон, который нарушали неприятные сновидения.
  Если храбрость, однако, заключается в желании взять верх над собственной слабостью, виконт был храбр, ибо в присутствии своих секундантов, которые пришли искать его, он напрягся изо всех сил, на какие был способен, тщеславие заставляло его понимать, что попытка отступить сейчас погубит его. Месье де Комэн поздравил его с хорошим видом.
  Но по дороге тряска такси и жар утреннего солнца заставили его изнемогать. Энергия снова покинула его. Он уже даже не мог различить, где они находятся. Барон забавлялся, усиливая свой ужас, рассказывая о “трупе” и о том, как они намеревались тайно вернуться в город. Джозеф дал ответ; оба, считая это дело нелепым, были уверены, что оно будет улажено.
  Сиси держал голову у себя на груди; он медленно поднял ее и обратил внимание на то, что они не взяли с собой врача.
  - В этом нет необходимости, - сказал барон.
  - Значит, опасности нет?
  Джозеф ответил серьезным тоном:
  “Будем надеяться на это!”
  И больше никто в вагоне не сделал ни единого замечания.
  В десять минут восьмого они подъехали к воротам Майо. Фредерик и его секунданты были там, вся группа была одета во все черное. Регембар вместо галстука носил жесткий воротник из конского волоса, как у кавалериста; и при нем был длинный скрипичный футляр, приспособленный для приключений подобного рода. Они обменялись холодными поклонами. Затем все отправились в Булонский лес по мадридской дороге, чтобы найти подходящее место.
  Режембар сказал Фредерику, который шел между ним и Дюссардье:
  “Ну, а этот испуг — какое нам до него дело? Если тебе что-то нужно, не расстраивайся из-за этого; я знаю, что делать. Страх естественен для человека!”
  Затем, понизив голос:
  “Больше не кури; в этом случае это оказывает ослабляющее действие”.
  Фредерик выбросил сигару, которая произвела лишь тревожное воздействие на его мозг, и твердым шагом пошел дальше. Виконт шел позади, опираясь на руки двух своих секундантов. Случайные прохожие переходили им дорогу. Небо было голубым, и время от времени они слышали, как по нему скачут кролики. На повороте тропинки женщина в мадрасском шейном платке болтала с мужчиной в блузе, а на большой аллее под каштанами несколько грумов в льняных жилетах прогуливали лошадей взад и вперед.
  Сиси вспомнил счастливые дни, когда верхом на собственном гнедом коне и с подзорной трубой в глазу подъезжал к дверям экипажа. Эти воспоминания усилили его отчаяние. Невыносимая жажда пересохла в горле. Жужжание мух смешивалось с пульсацией артерий. Ноги погрузились в песок. Ему казалось, что он шел в течение периода, у которого не было ни начала, ни конца.
  Секунданты, не останавливаясь, внимательно осматривали каждую сторону тропинки, по которой они шли. Они колебались, идти ли им к Кателанскому кресту или под стены Багателя. Наконец они повернули направо и остановились, образовав нечто вроде квинканса среди сосен.
  Место было выбрано таким образом, что ровная площадка была разделена поровну на две части. Были отмечены два места, в которых должны были занять позицию участники дуэли. Затем Регембар открыл свой футляр. Он был обтянут красной овечьей кожей и содержал четыре очаровательных меча, выдолбленных в центре, с рукоятями, украшенными филигранью. Луч света, пробившийся сквозь листья, упал на них, и Сиси показалось, что они блестят, как серебряные гадюки в море крови.
  Гражданин показал, что они были одинаковой длины. Он взял один из них сам, чтобы в случае необходимости разнять дерущихся. Господин де Комэн держал трость. На некоторое время воцарилось молчание. Они посмотрели друг на друга. На всех лицах было что-то свирепое.
  Фредерик снял сюртук и жилет. Джозеф помог Сиси сделать то же самое. Когда с него сняли галстук, на его шее была видна благословенная медаль. Это заставило Регембарта презрительно улыбнуться.
  Затем г-н де Комэн (чтобы дать Фредерику еще одну минуту на размышление) попытался выдвинуть несколько придирок. Он потребовал права надеть перчатку и перехватить шпагу противника левой рукой. Режимбар, который спешил, не возражал против этого. Наконец барон обратился к Фредерику:
  “ Все зависит от вас, месье! Нет ничего постыдного в признании своих ошибок.
  Дюссардье сделал одобрительный жест. Гражданин дал волю своему негодованию:
  “ Неужели вы думаете, что мы пришли сюда просто понарошку, черт возьми! Будьте настороже, каждый из вас!
  Сражающиеся стояли лицом друг к другу, их секунданты стояли по бокам.
  Он произнес единственное слово:
  -Пойдем!-позваля.
  Сиси страшно побледнел. Кончик его клинка дрожал, как лошадиный кнут. Его голова откинулась назад, руки беспомощно опустились, и он без сознания рухнул на землю. Джозеф поднял его и, поднеся к его носу флакончик с духами, хорошенько встряхнул.
  Виконт снова открыл глаза и внезапно, как сумасшедший, схватился за шпагу. Фредерик держал свой наготове и теперь ждал его с невозмутимым видом и поднятой рукой.
  “ Стой! стой! ” крикнул голос, донесшийся с дороги одновременно с топотом лошади, мчавшейся галопом, и капотом такси, ломавшего ветки. Мужчина, наклонив голову, махал носовым платком, все еще восклицая:
  “ Стой! стой!
  Месье де Комэн, полагая, что это означает вмешательство полиции, поднял свою трость.
  “ Покончи с этим. Виконт истекает кровью!
  - Я? - переспросила Сиси.
  На самом деле, при падении он содрал кожу с большого пальца левой руки.
  “Но это произошло из-за падения”, - заметил Гражданин.
  Барон притворился, что не понял.
  Арну выпрыгнул из кабины.
  “ Я прибыл слишком поздно? Нет! Благодарение Богу!
  Он обнял Фредерика, ощупал его и покрыл поцелуями его лицо.
  “Я - причина этого. Ты хотел защитить своего старого друга! Это верно - это верно! Я никогда этого не забуду! Какой ты хороший! Ах! мой дорогой мальчик!”
  Он смотрел на Фредерика и заливался слезами, в то время как тот хихикал от восторга. Барон повернулся к Джозефу:
  “ Я полагаю, мы мешаем на этой маленькой семейной вечеринке. Все кончено, месье, не так ли? Виконт, положите руку на перевязь. Держись! вот мой шелковый платок.
  Затем повелительным жестом: “Идем! никакой злобы! Так и должно быть!”
  Два противника очень тепло пожали друг другу руки. Виконт, месье де Комэн и Жозеф исчезли в одном направлении, а Фредерик со своими друзьями - в противоположном.
  Поскольку ресторан "Мадрид" находился недалеко, Арну предложил им пойти туда и выпить по бокалу пива.
  - Мы могли бы даже позавтракать.
  Но, поскольку Дюссардье нельзя было терять времени, они ограничились тем, что немного подкрепились в саду.
  Все они испытали то чувство удовлетворения, которое следует за счастливыми развязками. Гражданин, тем не менее, был раздосадован тем, что дуэль была прервана на самом критическом этапе.
  Арну узнал об этом от человека по имени Компен, друга Режембара; и в неудержимом порыве чувств он бросился на место, чтобы предотвратить это, полагая, однако, что сам был причиной этого. Он попросил Фредерика сообщить ему некоторые подробности по этому поводу. Фредерик, тронутый этими доказательствами привязанности, почувствовал некоторые угрызения совести при мысли о том, что он еще больше неверно истолковывает факты.
  - Ради всего святого, не говори больше об этом!
  Арну подумал, что эта сдержанность свидетельствует о большой деликатности. Затем со своим обычным легкомыслием он перешел к какой-нибудь новой теме.
  - Какие новости, гражданин?
  И они заговорили о банковских операциях и количестве просроченных счетов. Чтобы их не беспокоили, они перешли к другому столику, где шепотом обменялись откровениями.
  Фредерик смог расслышать следующие слова: “Вы собираетесь подкрепить меня своей подписью”. “Да, но вы, имейте в виду!” “Наконец-то я договорился о трехстах!” “Неплохие комиссионные, Фейт!”
  Короче говоря, было ясно, что Арну был замешан во множестве сомнительных сделок с Гражданином.
  Фредерик подумал было напомнить ему о пятнадцати тысячах франков. Но его последний шаг запретил произносить какие-либо упреки, даже самые мягкие. Кроме того, он сам чувствовал усталость, а это было неподходящее место для разговора о таких вещах. Он отложил это до какого-нибудь будущего дня.
  Арну, сидя в тени вечнозеленого растения, курил с выражением веселья на лице. Он поднял глаза на двери отдельных комнат, выходящих в сад, и сказал, что в прежние дни часто навещал этот дом.
  “Вероятно, не в одиночку?” ответил Гражданин.
  - Фейт, тут ты права!
  “Что за мерзавство ты продолжаешь! ты, женатый мужчина!”
  “ Ну, а как насчет тебя самого? - спросил я. - возразил Арну и со снисходительной улыбкой добавил: - Я даже уверен, что у этого негодяя где-то есть своя комната, куда он приводит своих друзей.
  Гражданин признался, что это правда, просто пожав плечами. Затем эти два джентльмена сошлись во вкусах в отношении пола: Арну теперь предпочитал молодежь, работниц; Режембар ненавидел жеманных женщин и прежде всего искал подлинный товар. Вывод, который торговец фаянсом сделал в конце этой дискуссии, заключался в том, что женщин не следует принимать всерьез.
  “Тем не менее он любит свою жену”, - думал Фредерик, возвращаясь домой; он считал Арну человеком грубоватым. Он затаил на него обиду из-за дуэли, как будто незадолго до этого рисковал своей жизнью именно ради этого человека.
  Но он был благодарен Дюссардье за его преданность. Вскоре бухгалтер стал приходить по его приглашению каждый день.
  Фредерик одалживал ему книги — "Жирондисты.
  Честный парень выслушивал все, что говорил собеседник, с задумчивым видом и принимал его мнение как мнение мастера.
  Однажды вечером он пришел с совершенно перепуганным видом.
  В то утро на бульваре человек, который бежал так быстро, что запыхался, столкнулся с ним и, узнав в нем друга Сеньекаля, сказал ему:
  “ Его только что похитили! Я совершаю побег!”
  В этом не было никаких сомнений. Дюссардье провел день, наводя справки. Сенекаль находился в тюрьме по обвинению в покушении на преступление политического характера.
  Сын надсмотрщика, он родился в Лионе, и, поскольку его учителем был бывший ученик Шалье, по прибытии в Париж он получил допуск в “Общество семейств”. Его повадки были известны, и полиция не спускала с него глаз. Он был одним из тех, кто сражался во время майской вспышки 1839 года, и с тех пор оставался в тени; но, поскольку его самомнение росло все больше и больше, он стал фанатичным последователем Алибо, смешивая свои собственные обиды на общество с обидами народа на монархию и просыпаясь каждое утро в надежде на революцию, которая через две недели или месяц перевернет мир с ног на голову. Наконец, испытывая отвращение к бездеятельности своих собратьев, разъяренный препятствиями, мешавшими осуществлению его мечты, и отчаявшись в судьбе страны, он в качестве химика вступил в заговор с целью использования зажигательных бомб; и его поймали с порохом, который он собирался испытать на Монмартре — величайшая попытка установить Республику.
  Дюссардье был не менее привязан к республиканской идее, поскольку, с его точки зрения, она означала предоставление избирательных прав и всеобщее счастье. Однажды — в возрасте пятнадцати лет — на улице Транснонен, перед бакалейной лавкой, он увидел солдатские штыки, покрасневшие от крови, с человеческими волосами, приклеенными к прикладам их ружей. С тех пор правительство вызывало у него чувство ярости как само воплощение несправедливости. Он часто путал убийц с жандармами, и в его глазах полицейский шпион был таким же плохим человеком, как и отцеубийца. Все зло, рассеянное по земле, он простодушно приписывал Власти; и он ненавидел ее глубоко укоренившейся, неумирающей ненавистью, которая завладела его сердцем и сделала его чувствительность еще более острой. Он был ослеплен декламациями Сеньекаля. Не имело большого значения, был ли он виновен или нет, и можно ли было охарактеризовать покушение, в котором его обвинили, как одиозное судебное разбирательство! Поскольку он был жертвой Авторитета, было только правильно помочь ему.
  “ Пэры, конечно, осудят его! Затем его отвезут в тюремном фургоне, как каторжника, и запрут в Мон-Сен-Мишель, где правительство позволяет людям умирать! Остин сошел с ума! Штойбен покончил с собой! Чтобы перевести Барбеса в темницу, они тащили его за ноги и за волосы. Они топтали его тело, и его голова отскакивала от лестницы при каждом их шаге. Что за отвратительное обращение! Негодяи!”
  Его душили сердитые рыдания, и он ходил по квартире в очень возбужденном расположении духа.
  “ Тем временем надо что-то делать! Что касается меня, я не знаю, что делать! Предположим, мы попытаемся спасти его, а? Пока его везут в Люксембургский дворец, мы могли бы броситься на эскорт в коридоре! Дюжины решительных людей — этого иногда бывает достаточно, чтобы добиться цели!”
  В его глазах было столько огня, что Фредерик был немного поражен его видом. Он вспомнил страдания Сеньекаля и его суровую жизнь. Не испытывая по отношению к нему такого энтузиазма, как Дюссардье, он, тем не менее, испытывал то восхищение, которое вызывает каждый человек, жертвующий собой ради идеи. Он сказал себе, что, если бы он помог этому человеку, тот не оказался бы в своем нынешнем положении; и двое друзей с тревогой попытались придумать какое-нибудь средство, с помощью которого они могли бы освободить его.
  Они не могли получить к нему доступ.
  Фредерик просматривал газеты, пытаясь выяснить, что с ним стало, и в течение трех недель был постоянным посетителем читальных залов.
  Однажды ему в руки попало несколько номеров Flambard. Передовица неизменно была посвящена расправе над каким-нибудь выдающимся человеком. После этого пошли светские сплетни и несколько скандалов. Затем последовало несколько насмешливых замечаний об Одеоне Карпантра, рыбоводстве и заключенных, приговоренных к смертной казни, если таковые имелись. Исчезновение пакетбота дало материал для шуток на целый год. В третьей колонке фотохудожник в форме анекдотов или советов приводил объявления от портных, а также отчеты о вечерних вечеринках, объявления об аукционах и анализ художественных произведений, в том же духе описывая томик стихов и пару сапог. Единственной серьезной частью его была критика небольших театров, в которых яростные нападки были нанесены двум или трем директорам; и интересы искусства были затронуты при обсуждении декораций гимнастического зала канатоходцев и актрисы, игравшей роль героини на выпускных.
  Фредерик просматривал все эти статьи, когда его взгляд упал на статью, озаглавленную “Девушка между тремя парнями”. Это была история его дуэли, изложенная в живом галльском стиле. Ему было нетрудно узнать себя, потому что на него указывала эта маленькая шутка, которая часто повторялась: “Молодой человек из Колледжа Санс, у которого нет здравого смысла”. Его даже представляли беднягой из провинции, безвестным болваном, пытающимся потереться о людей высокого ранга. Что касается виконта, то ему пришлось сыграть очаровательную роль: сначала он ворвался в столовую, затем увел леди и, наконец, вел себя как истинный джентльмен.
  Мужество Фредерика не было отвергнуто в полной мере, но было указано, что посредник — сам защитник — появился на сцене как раз в самый последний момент. Вся статья завершалась этой фразой, возможно, имеющей зловещий смысл:
  “В чем причина их привязанности? Проблема! и, как говорит Базиль, кто, черт возьми, здесь обманут?”
  Вне всякого сомнения, это была месть Юссонне Фредерику за то, что тот отказал ему в пяти тысячах франков.
  Что ему оставалось делать? Если бы он потребовал от него объяснений, богемец заявил бы, что он невиновен, и ничего бы этим не добился. Лучшим выходом было молча проглотить оскорбление. В конце концов, никто не читал Фламбара.
  Выйдя из читального зала, он увидел несколько человек, стоявших перед магазином торговца картинами. Они смотрели на женский портрет, под которым черными буквами было мелко выведено: “Мадемуазель Розанетт Брон, принадлежащая М. Фредерик Моро из Ножана”.
  Это действительно была она — или, по крайней мере, похожая на нее — ее полное лицо было открыто, грудь обнажена, волосы распущены, в руках она держала сумочку из красного бархата, а позади нее павлин склонил клюв над ее плечом, закрыв стену своим огромным оперением в форме веера.
  Пеллерен устроил эту выставку, чтобы заставить Фредерика заплатить, убедив его, что он знаменитость и что весь Париж, поддержавший его, заинтересуется этим жалким произведением искусства.
  Было ли это заговором? Готовили ли художник и журналист нападение на него одновременно?
  Его дуэль ничему не положила конец. Он стал объектом насмешек, и все смеялись над ним.
  Три дня спустя, в конце июня, акции Northern выросли в цене на пятнадцать франков, поскольку за последний месяц он купил их на две тысячи, и обнаружил, что заработал на них тридцать тысяч франков. Эта ласка судьбы вернула ему уверенность в себе. Он сказал себе, что ему не нужна ничья помощь и что все его затруднения были результатом его робости и нерешительности. Ему следовало начать свою интригу с маршалом с грубой прямотой и отказать Юссонне в первый же день. Ему не следовало компрометировать себя Пеллерином. И, чтобы показать, что он ни капельки не смущен, он явился на один из обычных вечеров мадам Дамбрез.
  Посреди приемной Мартинон, вошедший одновременно с ним, обернулся:
  “ Что? так вы здесь в гостях? - с выражением удивления и как будто недовольства при виде его.
  - Почему бы и нет?
  И, спрашивая себя, что могло быть причиной такого проявления враждебности со стороны Мартинона, Фредерик направился в гостиную.
  Свет был тусклым, несмотря на лампы, расставленные по углам, потому что три окна, которые были распахнуты настежь, отбрасывали параллельно друг другу три больших квадрата черной тени. Под картинами подставки для цветов занимали пространство на стенах в рост человека, а серебряный чайник с самоваром отбрасывали свои отражения в зеркало на заднем плане. Послышался приглушенный гул голосов. Было слышно, как по ковру поскрипывают туфли-лодочки. Он различил несколько черных пальто, затем круглый стол, освещенный большой лампой с абажуром, семь или восемь дам в летних туалетах и чуть поодаль мадам Дамбрез в кресле-качалке. На ней было платье из сиреневой тафты с разрезанными рукавами, из которых ниспадали муслиновые складки, очаровательный оттенок материала гармонировал с оттенком ее волос; она сидела, слегка откинувшись назад и положив ногу на подушку, с невозмутимостью изысканно изящного произведения искусства, цветка высокой культуры.
  Мсье Дамбрез и пожилой джентльмен с седой головой ходили из одного конца гостиной в другой. Некоторые гости болтали тут и там, сидя на краешках маленьких диванчиков, в то время как остальные, встав, образовали круг в центре квартиры.
  Они говорили о голосованиях, поправках, контрприменениях, речи М. Грандена и ответе М. Бенуа. Третья сторона явно зашла слишком далеко. Левому центру следовало бы лучше помнить о своем происхождении. На министерство были нанесены серьезные удары. Однако, должно быть, отрадно видеть, что у него не было преемника. Короче говоря, ситуация была полностью аналогична ситуации 1834 года.
  Поскольку все это наскучило Фредерику, он приблизился к дамам. Мартинон был рядом с ними, он встал, держа шляпу подмышкой, повернувшись в профиль в три четверти, и выглядел таким опрятным, что напоминал изделие из севрского фарфора. Он взял номер "Ревю де Монд", который лежал на столе между Имитацией и Готским альманахом, и презрительным тоном отозвался о выдающемся поэте, сказал, что собирается на “конференции Святого Франциска”, жаловался на гортань, время от времени глотал лепешку мармелада, а между тем продолжал говорить о музыке и разыгрывал роль элегантного пустяка. Мадемуазель Сесиль, племянница месье Дамбреза, которая как раз вышивала пару оборок, уставилась на него своими светло-голубыми глазами, а мисс Джон, гувернантка с приплюснутым носом, отложила из-за него свой гобелен. Казалось, они оба внутренне восклицали:
  “Какой он красивый!”
  Мадам Дамбрез повернулась к нему.
  “ Пожалуйста, дайте мне мой веер, он вон на том столике у причала. Вы берете не тот! это другой!
  Она встала, и когда он подошел к ней, они встретились посреди гостиной лицом к лицу. Она обратилась к нему с несколькими резкими словами, без сомнения, укоризненного характера, судя по надменному выражению ее лица. Мартинон попытался улыбнуться; затем он пошел присоединиться к кругу, в котором серьезные люди вели дискуссию. Мадам Дамбрез вернулась на свое место и, перегнувшись через подлокотник кресла, сказала Фредерику:
  “Позавчера я видел кое-кого, кто говорил со мной о вас — месье де Сиси. Ты ведь знаешь его, не так ли?
  -Да, немного.
  Внезапно мадам Дамбрез воскликнула:
  “ О! Герцогиня, как я рад вас видеть!
  И она направилась к двери навстречу маленькой старушке в кармелитском платье из тафты и гипюровой шапочке с длинной каймой. Дочь товарища графа д'Артуа по изгнанию и вдова маршала империи, получившая звание пэра Франции в 1830 году, она придерживалась как двора предыдущего поколения, так и нового двора и обладала достаточным влиянием, чтобы добиться многого. Те, кто стоял и разговаривал, отошли в сторону, а затем возобновили свой разговор.
  Теперь речь зашла о пауперизме, о котором, по мнению этих джентльменов, все приведенные описания были сильно преувеличены.
  “Однако, - настаивал Мартинон, - давайте признаем, что такая вещь, как нужда, существует! Но лекарство не зависит ни от науки, ни от власти. Это сугубо индивидуальный вопрос. Когда низшие классы захотят избавиться от своих пороков, они освободятся и от своих потребностей. Пусть люди будут более нравственными, и они будут менее бедными!”
  Согласно г-ну Дамбрезу, никакое благо не может быть достигнуто без переизбытка капитала. Следовательно, единственным практически осуществимым методом было довериться, “как, однако, предлагали сен-симонианцы (боже мой! в их взглядах была определенная заслуга —давайте будем справедливы ко всем) — доверить, я говорю, дело прогресса тем, кто может увеличить общественное богатство ”. Незаметно они начали касаться крупных промышленных предприятий — железных дорог, угольных шахт. И г-н Дамбрез, обращаясь к Фредерику, сказал ему тихим шепотом:
  - Вы звонили не по поводу нашего дела?
  Фредерик сослался на болезнь, но, чувствуя, что это оправдание слишком абсурдно, сказал:
  - Кроме того, мне нужны наличные деньги.
  - Это для того, чтобы купить экипаж? - спросила мадам Дамбрез, проходившая мимо него с чашкой чая в руке и с минуту наблюдавшая за его лицом, слегка склонив голову через плечо.
  Она считала, что он был любовником Розанетты — намек был очевиден. Фредерику даже показалось, что все дамы смотрят на него издали и перешептываются друг с другом.
  Чтобы лучше понять, о чем они думают, он еще раз подошел к ним. На противоположной стороне стола Мартинон, сидевший рядом с мадемуазель Сесиль, листал альбом. В нем были литографии, изображающие испанские костюмы. Он прочел вслух описательные названия: “Севильская леди”, “Садовник из Валенсии”, “Андалузский пикадор”; и однажды, дойдя до конца страницы, продолжил на одном дыхании:
  “ Жак Арну, издатель. Один из твоих друзей, да?
  - Это правда, - сказал Фредерик, задетый принятым им тоном.
  Г-жа Дамбрез снова вмешалась:
  “ На самом деле, вы пришли сюда однажды утром — по поводу дома, я полагаю, - дома, принадлежащего его жене. (Это означало: “Она твоя любовница”.)
  Он покраснел до ушей, а г-н Дамбрез, присоединившийся к ним в тот же момент, сделал следующее дополнительное замечание:
  - Кажется, вы даже проявляете к ним глубокий интерес.
  Эти последние слова вывели Фредерика из себя. Его замешательство, которое, как он не мог не чувствовать, было очевидным для них, почти подтвердило их подозрения, когда г-н Дамбрез подошел к нему вплотную и очень серьезным тоном сказал:
  - Полагаю, вы не ведете совместные дела?
  Он протестовал, постоянно качая головой, не понимая точного значения слов капиталиста, который хотел дать ему совет.
  Ему захотелось уйти. Страх показаться малодушным удержал его. Слуга унес чайные чашки. Мадам Дамбрез разговаривала с дипломатом в синем сюртуке. Две молодые девушки, сблизив лбы, показывали друг другу свои украшения. Остальные, сидевшие полукругом в креслах, продолжали осторожно двигать своими белыми лицами, увенчанными черными или светлыми волосами. На самом деле никто не обращал на них внимания. Фредерик повернулся на каблуках и, сделав несколько длинных зигзагов, почти добрался до двери, когда, проходя рядом с кронштейном, заметил на нем, между фарфоровой вазой и деревянной обшивкой, сложенный пополам дневник. Он немного вытянул его и прочел эти слова — Флаг.
  Кто принес его туда? Сиси. Очевидно, больше никто. Впрочем, какое это имело значение? Они поверят — возможно, уже все поверили — в статью. В чем причина этой злобы? Он погрузился в ироническое молчание. Он чувствовал себя заблудившимся в пустыне. Но вдруг он услышал голос Мартинона:
  Говоря об Арну, я увидел в газетах среди имен обвиняемых в приготовлении зажигательных бомб имя одного из его сотрудников, Сеньекаля. Это наш сеньор?”
  “Тот самый!”
  Мартинон повторил несколько раз очень громко:
  “Что? our Sénécal! our Sénécal!”
  Затем ему были заданы вопросы о заговоре. Предполагалось, что его связи с прокуратурой должны были предоставить ему некоторую информацию по этому вопросу.
  Он заявил, что у него их нет. Однако он очень мало знал об этом человеке, поскольку видел его всего два или три раза. Он положительно считал его человеком с очень плохими привычками. Фредерик возмущенно воскликнул:
  “ Вовсе нет! он очень честный парень.
  “И все же, сударь, - сказал землевладелец, - ни один заговорщик не может быть честным человеком”.
  Большинство собравшихся там людей служили по меньшей мере четырем правительствам; и они продали бы Францию или человечество, чтобы сохранить свои собственные доходы, уберечь себя от любого дискомфорта или смущения, или даже из чистой низости, из преклонения перед силой. Все они утверждали, что политические преступления непростительны. Было бы более желательно помиловать тех, кто был спровоцирован нуждой. И они не преминули привести вечную иллюстрацию того, как отец семейства крадет вечную буханку хлеба у вечного пекаря.
  Один джентльмен, занимающий административную должность, зашел даже так далеко, что воскликнул:
  - Что касается меня, месье, то, если бы мне сказали, что мой брат был заговорщиком, я бы донес на него!
  Фредерик сослался на право на сопротивление и, припомнив некоторые фразы, которые Делорье использовал в их беседах, сослался на Делосм, Блэкстоуна, английский Билль о правах и статью 2 Конституции 91-го года. Именно в силу этого закона было провозглашено падение Наполеона. Он был признан в 1830 году и включен в начало Хартии. Кроме того, когда суверен не выполняет контракт, справедливость требует, чтобы он был свергнут.
  “О, это отвратительно!” - воскликнула жена префекта.
  Все остальные хранили молчание, исполненные смутного ужаса, как будто услышали свист пуль. Мадам Дамбрез раскачивалась в своем кресле и улыбалась, слушая его.
  Фабрикант, который ранее был членом карбонариев, пытался показать, что семья Орлеанских обладает хорошими качествами. Без сомнения, имели место какие-то злоупотребления.
  - Ну, и что дальше? - спросил я.
  “ Но нам не следует говорить о них, мой дорогой месье! Если бы вы знали, как все эти крики оппозиции вредят бизнесу!”
  “Какое мне дело до бизнеса?” - сказал Фредерик.
  Его вывела из себя гнилость этих стариков; и, увлекшись безрассудством, которое иногда овладевает даже самыми робкими, он напал на финансистов, депутатов, правительство, короля, встал на защиту арабов и пустил в ход много бранных выражений. Некоторые из тех, кто его окружал, подбадривали его в духе иронии:
  “Продолжайте, молю! продолжайте!” в то время как другие бормотали: “Черт возьми! какой энтузиазм!” В конце концов он решил, что самое правильное - уйти в отставку, и, когда он уходил, г-н Дамбрез сказал ему, намекая на должность секретаря:
  “Пока еще не достигнуто никакого определенного соглашения, но поторопитесь!”
  И мадам Дамбрез:
  - Ты скоро позвонишь снова, не так ли?
  Фредерик счел их прощальное приветствие последней насмешкой. Он решил никогда больше не возвращаться в этот дом и не навещать никого из этих людей. Он воображал, что оскорбил их, не понимая, какими огромными средствами безразличия обладает общество. Эти женщины особенно возбуждали его негодование. Ни одна из них не поддержала его даже взглядом сочувствия. Он рассердился на них за то, что они не были тронуты его словами. Что касается мадам Дамбрез, то он находил в ней что-то вялое и холодное, что мешало ему определить ее характер с помощью формулы. Был ли у нее любовник? и если да, то кто был ее любовником? Был ли это дипломат или кто-то другой? Возможно, это был Мартинон? Невозможно! Тем не менее он испытывал своего рода ревность к Мартинон и необъяснимую неприязнь к ней.
  Дюссардье, как обычно, позвонивший сегодня вечером, ждал его. Сердце Фредерика переполняла горечь; он излил ее, и его обиды, хотя и смутные и труднообъяснимые, опечалили честного продавца. Он даже жаловался на свое одиночество. Дюссардье, после небольшого колебания, предположил, что им следует обратиться к Делорье.
  Фредерика при упоминании имени адвоката охватило страстное желание увидеть его еще раз. Теперь он жил в глубоком интеллектуальном одиночестве и находил общество Дюссардье совершенно недостаточным. В ответ на вопрос последнего Фредерик сказал ему, чтобы он устраивал дела так, как ему заблагорассудится.
  Делорье также после их ссоры почувствовал пустоту в своей жизни. Он без особого сопротивления поддался на сердечные ухаживания, которые были ему сделаны. Пара обняла друг друга, затем начала болтать о пустяках.
  Сердце Фредерика было тронуто сдержанностью Делорье, и, чтобы как-то загладить свою вину, он на следующий день рассказал собеседнику, как потерял пятнадцать тысяч франков, не упомянув, что эти пятнадцать тысяч франков изначально предназначались ему. Адвокат, тем не менее, догадывался об истине, и это злоключение, которое, по его мнению, оправдывало его предубеждения против Арну, полностью обезоружило его злобу, и он больше не упоминал об обещании, данном его другом в прошлый раз.
  Фредерик, введенный в заблуждение его молчанием, подумал, что он совсем забыл об этом. Через несколько дней он спросил Делорье, есть ли какой-нибудь способ вернуть ему свои деньги.
  Они могут заявить, что предыдущая ипотека была мошеннической, и могут возбудить дело лично против жены.
  “ Нет! нет! не против нее! - воскликнул Фредерик и, уступив расспросам бывшего судебного клерка, признался во всем. Делорье был убежден, что Фредерик не сказал ему всей правды, без сомнения, из чувства деликатности. Его задело это недоверие.
  Однако они были в тех же близких отношениях, что и раньше, и даже находили столько удовольствия в обществе друг друга, что присутствие Дюссардье мешало их свободному общению. Под предлогом того, что у них назначена встреча, им постепенно удалось избавиться от него.
  Есть люди, единственная миссия которых среди своих собратьев - служить посредниками; люди используют их так же, как если бы они были мостами, переступая через них и идя дальше.
  Фредерик ничего не скрыл от своего старого друга. Он рассказал ему о спекуляциях на угольных шахтах и предложении месье Дамбреза. Адвокат задумался.
  “Это странно! Для такой должности потребовался бы человек с хорошим знанием закона!”
  - Но вы могли бы помочь мне, - возразил Фредерик.
  “ Да! — подожди! вера, да! конечно.
  На той же неделе Фредерик показал Дюссардье письмо от своей матери.
  Мадам Моро обвинила себя в том, что недооценила г-на Рока, который дал удовлетворительное объяснение своему поведению. Затем она заговорила о его средствах и о возможности позже жениться на Луизе.
  “Это был бы неплохой матч”, - сказал Делорье.
  Фредерик сказал, что об этом не может быть и речи. Кроме того, отец Рок был старым обманщиком. По мнению адвоката, это никоим образом не повлияло на суть дела.
  В конце июля необъяснимое падение стоимости привело к падению акций Northern. Фредерик не продал свои акции. За один день он потерял шестьдесят тысяч франков. Его доход значительно сократился. Ему придется сократить свои расходы, или заняться каким-нибудь ремеслом, или сделать блестящий улов на брачном рынке.
  Затем Делорье заговорил с ним о мадемуазель Рок. Ничто не мешало ему составить некоторое представление обо всем, увидев все собственными глазами. Фредерик порядком устал от городской жизни. Провинциальное существование и материнский кров были бы для него своего рода развлечением.
  Вид улиц Ножана, когда он проходил по ним в лунном свете, вызвал в его памяти старые воспоминания; и он испытал нечто вроде острой боли, как люди, только что вернувшиеся домой после долгого путешествия.
  В доме его матери, как и в прежние дни, собрались все приезжие из деревни — г-н Гамблен, Юдрас и Шамбрион, семейство Лебрен, “эти юные леди, Оже”, и, кроме того, отец Рок, а напротив мадам Моро за карточным столом сидела мадемуазель Луиза. Теперь она была женщиной. Она вскочила на ноги с криком восторга. Все они трепетали от возбуждения. Она продолжала стоять неподвижно, и бледность ее лица подчеркивалась светом, исходившим от четырех серебряных подсвечников.
  Когда она возобновила игру, ее рука дрожала. Это чувство чрезвычайно польстило Фредерику, гордость которого в последнее время была жестоко уязвлена. Он сказал себе: “Ты, во всяком случае, полюбишь меня!” - и, словно мстя таким образом за унижения, перенесенные им в столице, начал изображать парижского льва, пересказывал все театральные сплетни, рассказывал анекдоты о светских делах, позаимствованные им из колонок дешевых газет, короче говоря, ослеплял своих сограждан.
  На следующее утро мадам Моро подробно рассказала о прекрасных качествах Луизы, затем перечислила леса и фермы, владелицей которых она станет. Состояние отца Рока было значительным.
  Он приобрел его, делая инвестиции для г-на Дамбреза, поскольку тот ссужал деньги лицам, способным предоставить хорошее обеспечение в виде закладных, благодаря чему он мог требовать дополнительные суммы или комиссионные. Столице, благодаря его энергичной бдительности, не грозила опасность быть потерянной. Кроме того, отец Рок никогда не колебался, совершая захват. Затем он выкупил заложенное имущество по низкой цене, и г-н Дамбрез, получив обратно свои деньги, обнаружил, что его дела в полном порядке.
  Но это манипулирование деловыми вопросами не совсем законным способом скомпрометировало его в отношениях со своим агентом. Он ни в чем не мог отказать отцу Року, и именно благодаря просьбам последнего г-н Дамбрез так сердечно принял Фредерика.
  Правда заключалась в том, что в глубине своей души отец Рок лелеял глубоко укоренившееся честолюбие. Он хотел, чтобы его дочь стала графиней, и для достижения этой цели, не ставя под угрозу счастье своего ребенка, он не знал другого молодого человека, который был бы так хорошо приспособлен, как Фредерик.
  Благодаря влиянию господина Дамбреза он смог получить титул своего деда по материнской линии, поскольку мадам Моро была дочерью графа де Фувен и, кроме того, была связана со старейшими семьями Шампани - Лавернадами и Д'Этриньи. Что касается Моро, то готическая надпись возле мельниц Вильнев-л'Аршевека упоминает некоего Якоба Моро, который перестроил их в 1596 году; а могилу его собственного сына, Пьера Моро, первого оруженосца короля при Людовике XIV, можно было увидеть в часовне Святого Николая.
  Такое семейное отличие очаровывало мсье Роке, сына старого слуги. Если графская корона не наступит, он утешит себя чем-нибудь другим; ведь Фредерик мог бы получить должность заместителя, когда г-н Дамбрез был бы произведен в пэры, и тогда смог бы помогать ему в его коммерческих делах, а также добывать для него припасы и субсидии. Лично ему этот молодой человек понравился. Короче говоря, он хотел иметь Фредерика в качестве зятя, потому что в течение долгого времени был поражен этой идеей, которая день ото дня становилась все сильнее. Теперь он ходил на религиозные службы и склонил мадам Моро к своим взглядам, особенно тем, что предложил ей титул.
  Таким образом, восемь дней спустя, без какой-либо официальной помолвки, Фредерик считался “суженым” мадемуазель Рок, и отец Рок, которого не мучили угрызения совести, часто оставлял их вдвоем.
  OceanofPDF.com
  Глава XII.
   Маленькая Луиза взрослеет.
  Содержание
  Делорье унес из дома Фредерика копию договора суброгации вместе с доверенностью надлежащей формы, дающей ему полное право действовать; но когда он снова поднялся на свои пять лестничных пролетов и оказался один посреди своей мрачной комнаты, в кресле, обитом овечьей кожей, вид бумаги с печатью вызвал у него отвращение.
  Он устал от всего этого, от ресторанов за тридцать два су, от поездок в омнибусах, от постоянной нужды и тщетных усилий. Он снова взялся за бумаги; рядом с ними лежали и другие. Это были проспекты угледобывающей компании с перечнем шахт и подробностями относительно их содержания, поскольку Фредерик оставил все эти вопросы в его руках, чтобы иметь о них свое мнение.
  Ему пришла в голову идея явиться в дом мсье Дамбрезе и подать заявление о приеме на должность секретаря. Было совершенно очевидно, что этот пост нельзя было получить, не купив определенного количества акций. Он осознал глупость своего проекта и сказал себе:
  “ О! нет, это был бы неверный шаг.
  Затем он порылся в своих мозгах, пытаясь придумать, как лучше всего вернуть пятнадцать тысяч франков. Для Фредерика такая сумма была сущим пустяком. Но если бы она была у него, каким рычагом воздействия она была бы в его руках! И бывший клерк был возмущен тем, что его собеседник так богат.
  “ Он жалко пользуется этим. Он эгоистичный малый. Ах, какое мне дело до его пятнадцати тысяч франков!
  Зачем он одолжил деньги? Ради сияющих глаз мадам Арну. Она была его любовницей! Делорье в этом не сомневался. “Был еще один способ, которым деньги были полезны!”
  И его одолевали злобные мысли.
  Затем он позволил своим мыслям остановиться даже на внешности Фредерика. Она всегда действовала на него почти женским обаянием, и вскоре он начал восхищаться ею за успех, которого, как он понял, сам был не в состоянии добиться.
  “ Тем не менее, разве воля не была главным элементом в каждом предприятии? и поскольку с ее помощью мы можем одержать победу над всем...
  “Ha! это было бы забавно!”
  Но ему стало стыдно за такое предательство, и в следующее мгновение:
  “ Пух! Я боюсь?
  Мадам Арну - поскольку он так часто слышал о ней — стала рисоваться в его воображении как нечто экстраординарное. Настойчивость этой страсти раздражала его, как проблема. Ее строгость, казавшаяся немного театральной, теперь раздражала его. Кроме того, светская женщина — или, скорее, его собственное представление о ней — ослепила адвоката как символ и воплощение тысячи удовольствий. Каким бы бедным он ни был, он жаждал роскоши в ее более блестящей форме.
  “В конце концов, даже если он и должен разозлиться, тем хуже! Он слишком плохо обошелся со мной, чтобы я могла беспокоиться о нем! У меня нет уверенности, что она его любовница! Он отрицал это. Значит, я вольна поступать так, как мне заблагорассудится!”
  Он больше не мог отказаться от желания сделать этот шаг. Ему захотелось испытать свои силы, так что в один прекрасный день он ни с того ни с сего сам начистил сапоги, купил белые перчатки и отправился в путь, заменив Фредерика собой и почти вообразив, что он и есть тот самый другой, благодаря своеобразной интеллектуальной эволюции, в которой одновременно присутствовали месть и сочувствие, подражание и дерзость.
  Он представился как “Доктор Делорье”.
  Мадам Арну была удивлена, поскольку не посылала ни за каким врачом.
  “Ha! тысяча извинений! — это доктор юридических наук! Я пришел в интересах месье Моро.
  Это имя, по-видимому, произвело тревожное впечатление на ее разум.
  “Тем лучше!” - подумал бывший клерк.
  “Раз он ей нравится, я ей тоже понравлюсь!” - подбадривал его мужество общепринятой идеей о том, что легче заменить любовника, чем мужа.
  Он сослался на то, что имел удовольствие однажды встретиться с ней в суде; он даже назвал дату. Эта поразительная сила памяти поразила мадам Арну. Он продолжал с легким наигранным видом:
  - Ты уже находишь свои дела немного затруднительными?
  Она ничего не ответила.
  - Тогда это, должно быть, правда.
  Он начал болтать о том о сем, о ее доме, о работах; затем, заметив несколько медальонов по бокам зеркала:
  “Ha! семейные портреты, без сомнения?
  Он отметил это у пожилой дамы, матери мадам Арну.
  - У нее внешность превосходной женщины южного типа.
  И, натолкнувшись на возражение, что она из Шартра:
  “ Шартр! прелестный городок!”
  Он похвалил его собор и общественные здания, а возвращаясь к портрету, обнаружил сходство между ним и мадам Арну и косвенно польстил ей. Она, казалось, не обиделась на это. Он проявил уверенность и сказал, что давно знает Арну.
  “Он прекрасный парень, но из тех, кто идет на компромисс с самим собой. Возьмем, к примеру, эту закладную — невозможно представить себе такой безрассудный поступок... “
  - Да, я знаю, - сказала она, пожимая плечами.
  Это невольное проявление презрения побудило Делорье продолжить. “Его каолиновый бизнес едва не обернулся очень плохо, о чем вы, возможно, не знаете, и даже его репутация ... “
  Сведенные брови заставили его замолчать.
  Затем, прибегнув к общим фразам, он выразил сочувствие к “бедным женщинам, чьи мужья растрачивали свои средства”.
  “ Но в данном случае, месье, средства принадлежат ему. Что касается меня, у меня ничего нет!
  Неважно, никогда не знаешь наверняка. Опытная женщина может оказаться полезной. Он выражал ей свою преданность, превозносил собственные заслуги и смотрел ей в лицо сквозь свои сверкающие очки.
  Ее охватило смутное оцепенение, но вдруг она сказала:
  - Прошу вас, давайте разберемся в этом деле.
  Он показал пачку бумаг.
  “ Это доверенность Фредерика. С таким документом в руках обслуживающего персонала, который оформит заказ, ничего не может быть проще; за двадцать четыре часа... (Она оставалась бесстрастной; он изменил свой маневр.)
  - Что касается меня, однако, я не понимаю, что побуждает его требовать эту сумму, ведь на самом деле он ее не хочет.
  “ Как же так? Месье Моро проявил такую доброту.
  “ О! согласен!
  И Делорье начал с восхваления его, затем в мягкой форме пренебрежительно отозвался о нем, сказав, что он забывчивый человек и чрезмерно любит деньги.
  - Я думал, он ваш друг, месье?
  Это не мешает мне видеть его недостатки. Таким образом, он проявил очень мало признания в — как бы это сказать? — сочувствие ... “
  Мадам Арну перелистывала страницы большой рукописной книги.
  Она перебила его, чтобы заставить объяснить определенное слово.
  Он склонился над ее плечом, и его лицо оказалось так близко к ее лицу, что задело ее щеку. Она покраснела. Этот вспыхнувший румянец распалил Делорье, и он жадно поцеловал ее в макушку.
  “ Что вы делаете, месье? - спросил я. И, прислонившись к стене, она заставила его сохранять полное спокойствие под взглядом своих больших голубых глаз, пылающих гневом.
  “Послушай меня! Я люблю тебя!”
  Она рассмеялась, пронзительным, обескураживающим смехом. Делорье почувствовал, что задыхается от гнева. Он сдержал свои чувства и с видом побежденного, молящего о пощаде, сказал:
  “Ha! ты ошибаешься! Что касается меня, я бы не пошел, как он”.
  - Скажите на милость, о ком вы говорите?
  - О Фредерике.
  “ Ах! Месье Моро меня мало беспокоит. Я же вам говорил!
  “ О! прости меня! прости меня! Затем, растягивая слова, саркастическим тоном:
  — Я даже предположил , что вы достаточно заинтересованы в нем лично , чтобы с удовольствием узнать ...
  Она сильно побледнела. Бывший юрист добавил:
  - Он собирается жениться.
  -Он!-воскликнул
  “Самое позднее через месяц - мадемуазель Рок, дочери агента месье Дамбрез. Он даже отправился в Ножан только с этой целью”.
  Она прижала руку к сердцу, словно от сильного удара, но тут же позвонила в колокольчик. Делорье не стал дожидаться приказа удалиться. Когда она обернулась, он уже исчез.
  Мадам Арну слегка задыхалась от переполнявших ее эмоций. Она подошла к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха.
  На другой стороне улицы, на пешеходной дорожке, упаковщик в рубашке без пиджака забивал гвоздями сундук. Проезжали наемные кареты. Она закрыла жалюзи на окнах, а затем подошла и села. Поскольку высокие дома по соседству пропускали солнечные лучи, дневной свет холодно проникал в квартиру. Ее дети ушли; вокруг нее не было никакого движения. Казалось, что она совершенно покинута.
  “Он собирается жениться! Возможно ли это?”
  И ее охватил приступ нервной дрожи.
  “ Почему это? Значит ли это, что я люблю его?
  И вдруг:
  — Ну да, я люблю его, я люблю его!
  Ей показалось, что она погружается в бесконечные глубины. Часы пробили три. Она прислушалась к вибрации звуков, когда они затихли вдали. И она осталась сидеть на краешке кресла, не сводя глаз с неизменной улыбки на лице.
  В тот же день, в одно и то же время, Фредерик и мадемуазель Луиза гуляли в саду, принадлежащем М. Рок в конце острова.
  Старая Кэтрин наблюдала за ними на некотором расстоянии. Они шли бок о бок, и Фредерик сказал:
  - Помнишь, как я привез тебя в деревню?
  “Как ты был добр ко мне!” - ответила она. - Ты помогал мне печь пирожки с песком, наполнять мою лейку и качать меня на качелях!
  — Все ваши куклы, у которых были имена королев и маркиз, - что с ними стало?
  - На самом деле, я не знаю!
  -А твой мопс Морико?
  - Он утонул, бедняжка!
  - А Дон Кихот, гравюры с которого мы раскрашивали вместе?
  “Он все еще у меня!”
  Он вспомнил день ее первого причастия и то, какой хорошенькой она была на вечерне в белом покрывале и большой восковой свече, когда все девочки занимали свои места в ряд вокруг клироса, а колокольчик звенел.
  Эти воспоминания, без сомнения, не имели особого очарования для мадемуазель Рок. Она не нашлась, что сказать, и минуту спустя:
  “Непослушный парень! ты никогда не написал мне ни строчки, ни разу!”
  Фредерик настаивал в качестве оправдания своих многочисленных занятий.
  - Тогда что же ты делаешь? - спросил я.
  Его смутил этот вопрос; затем он сказал ей, что изучает политику.
  “Ha!”
  И, не задавая дальнейших вопросов, сказал:
  — Это дает тебе занятие, в то время как что касается меня...
  Затем она рассказала ему о бесплодности своего существования, поскольку ей не к кому было пойти, и ничто не могло развлечь ее или отвлечь от мыслей. Она хотела покататься верхом.
  “ Викарий утверждает, что это неприлично для молодой леди! Как глупы все эти приличия! Давным-давно они позволяли мне делать все, что мне заблагорассудится; теперь они не позволяют мне делать ничего!”
  - Однако твой отец любит тебя!
  — Да, но ...
  Она тяжело вздохнула, что означало: “Этого недостаточно, чтобы сделать меня счастливой”.
  Затем наступила тишина. Они слышали только шум своих сапог по песку и журчание падающей воды, потому что Сена выше Ножана разделяется на два рукава. То, что вращает мельницы, сбрасывает в этом месте избыток своих волн, чтобы дальше соединиться с естественным течением ручья; и человек, идущий с моста, мог видеть справа, на другом берегу реки, травянистый склон, с которого открывался вид на белый дом. Слева, на лугу, тянулся ряд тополей, а горизонт впереди ограничивался изгибом реки. Он был плоским, как зеркало. Крупные насекомые парили над бесшумной водой. Пучки камыша неровно окаймляли его; все виды растений, которым довелось там вырасти, расцвели лютиками, заставили свисать желтые гроздья, вырастили деревья в форме прялки с цветами амаранта и произвольно выпустили зеленые ракеты. В устье реки росли белые водяные лилии, а ряд старых ив, в которых были спрятаны волчьи капканы, служил на этой стороне острова единственной защитой сада.
  Внутри, с этой стороны, четыре стены с шиферным перекрытием окружали огород, в котором квадратные участки, недавно вскопанные, выглядели как коричневые тарелки. На узкой грядке блестели бокалы-колокольчики дынь. Артишоки, фасоль, шпинат, морковь и помидоры сменяли друг друга, пока не доходили до того, что на заднем плане росла спаржа таким образом, что напоминала маленькую рощицу из перьев.
  Весь этот участок земли находился под так называемым Справочником “безумие”. С тех пор деревья сильно разрослись. Ломонос загораживал грабы, дорожки были покрыты мхом, ежевика в изобилии росла со всех сторон. Фрагменты статуй осыпали гипс в траву. Ноги любого, кто проходил по этому месту, запутывались в железной проволоке. Теперь от павильона остались только две квартиры на первом этаже, с которых клочьями свисала синяя бумага. Перед фасадом располагалась беседка в итальянском стиле, в которой виноградная лоза опиралась на кирпичные колонны с помощью перекладины из палок.
  Вскоре они добрались до этого места; и когда свет пробился сквозь неровные просветы в зеленой траве, Фредерик, повернув голову набок, чтобы заговорить с Луизой, заметил тень от листьев на ее лице.
  В ее рыжих волосах была воткнута в шиньон иголка со стеклянным колокольчиком, имитирующим изумруд, и, несмотря на траур, на ногах у нее были соломенные туфельки, отделанные розовым атласом, — вульгарная диковинка, купленная, вероятно, на какой-нибудь ярмарке.
  Он заметил это и иронически поздравил ее.
  “Не смейся надо мной!” - ответила она.
  Затем оглядела его целиком, от серой фетровой шляпы до шелковых чулок:
  - Какая ты изысканная! - воскликнул я.
  После этого она попросила его назвать несколько произведений, которые она могла бы прочитать. Он назвал ей названия нескольких; и она сказала:
  “ О! какой ты ученый!
  Будучи еще совсем маленькой, она была охвачена одной из тех детских страстей, которые обладают одновременно чистотой религии и силой естественного инстинкта. Он был ее товарищем, ее братом, ее хозяином, отвлекал ее разум, заставлял ее сердце биться чаще и, без всякого желания такого результата, изливал в самые глубины ее существа скрытое и непрерывное опьянение. Затем он расстался с ней в момент трагического перелома в ее жизни, когда только что умерла ее мать, и эти две разлуки слились воедино. Разлука идеализировала его в ее памяти. Он вернулся с чем-то вроде нимба вокруг головы, и она простодушно отдалась чувству блаженства, которое испытала, увидев его еще раз.
  Впервые в жизни Фредерик почувствовал себя любимым; и это новое удовольствие, не выходившее за рамки обычных приятных ощущений, заставило его грудь переполниться таким волнением, что он раскинул руки и запрокинул голову.
  По небу проплыло большое облако.
  “ Она ведет в Париж, ” сказала Луиза. — Ты бы хотел проследить за ней, не так ли?
  “ Я! Почему?
  - Кто знает? - спросил я.
  И окинула его острым взглядом:
  - Возможно, у вас там есть, - она поискала в уме подходящую фразу, - что-то, что вызовет вашу привязанность.
  “ О! Мне не к кому там привязаться.
  - Вы совершенно уверены?
  - Ну да, мадемуазель, совершенно уверен!
  Менее чем за год в молодой девушке произошла необычайная перемена, поразившая Фредерика. После минутного молчания он добавил:
  “Мы должны обращаться друг к другу на ”ты", как мы привыкли делать давным—давно - должны ли мы так поступать?"
  “Нет”.
  -Почему? -спросиля
  “Потому что ... “
  Он настаивал. Она ответила, опустив лицо:
  “Я не смею!”
  Они дошли до конца сада, который примыкал к насыпи ракушек. Фредерик, в духе мальчишеского веселья, начал пускать по воде камешки. Она предложила ему сесть. Он повиновался; затем, глядя на водопад, сказал:
  “Это похоже на Ниагару!” Он начал рассказывать о дальних странах и дальних путешествиях. Идея сделать что-нибудь самой завладела ее умом. Она не испугалась бы ни бурь, ни львов.
  Сидя рядом друг с другом, они собирали перед собой пригоршни песка, затем, болтая, пропускали его сквозь пальцы, и горячий ветер, поднимавшийся с равнин, доносил до них запахи лаванды вместе с запахом смолы, вытекающей из лодки за шлюзом. Солнечные лучи падали на каскад. Зеленоватые каменные блоки в небольшой стене, по которой стекала вода, выглядели так, словно были покрыты серебристой дымкой, которая постоянно раскатывалась. Длинная полоса пены хлынула у подножия с гармоничным журчанием. Затем она забурлила, образуя водовороты и тысячи противоположных течений, которые в конце концов слились в единый прозрачный поток воды.
  Луиза задумчиво сказала, что завидует существованию рыб:
  - Должно быть, это так восхитительно - непринужденно кувыркаться там внизу и чувствовать, как тебя ласкают со всех сторон.
  Она задрожала от чувственно-соблазнительных движений, но чей-то голос воскликнул:
  - Где ты? - спросил я.
  - Вас зовет ваша горничная, - сказал Фредерик.
  “ Хорошо! хорошо! Луиза не стала утруждать себя.
  - Она рассердится, - предположил он.
  “Мне все равно! и кроме того... — мадемуазель Рок жестом дала ему понять, что девушка полностью подчиняется ее воле.
  Однако она встала и затем пожаловалась на головную боль. И когда они проходили мимо большого сарая для телег, в котором лежало несколько хвороста:
  - А что, если нам сесть там, под навесом?
  Он притворился, что не понимает этого диалектического выражения, и даже подразнил ее из-за акцента. Постепенно уголки ее рта сжались, она прикусила губу; она отступила в сторону, чтобы надуться.
  Фредерик подошел к ней, поклялся, что не хотел ее раздражать и что она ему очень нравится.
  - Это правда? - воскликнула она, глядя на него с улыбкой, которая осветила все ее лицо, слегка измазанное отрубями.
  Он не мог устоять перед чувством галантности, которое пробудила в нем ее свежая молодость, и ответил:
  “Почему я должен говорить тебе неправду? Ты хоть немного сомневаешься в этом, а? - и, говоря это, он обнял ее левой рукой за талию.
  Крик, тихий, как воркование голубки, вырвался из ее горла. Ее голова откинулась назад, она была близка к обмороку, когда он поднял ее. И его добродетельные угрызения совести оказались тщетными. При виде этой девушки, предлагающей ему себя, его охватил страх. Он помог ей медленно сделать несколько шагов. Он перестал говорить с ней успокаивающие слова и, не желая больше говорить ни о чем, кроме самых пустяковых тем, заговорил с ней о некоторых главных фигурах ножанского общества.
  Внезапно она оттолкнула его и произнесла горьким тоном:
  - У тебя не хватило бы смелости сбежать со мной!
  Он оставался неподвижным, с выражением крайнего изумления на лице. Она разразилась рыданиями и спрятала лицо у него на груди:
  “Смогу ли я жить без тебя?”
  Он попытался успокоить ее эмоции. Она положила обе руки ему на плечи, чтобы лучше видеть его лицо, и уставилась в его зеленые глаза с почти яростной слезливостью:
  - Ты будешь моим мужем? - спросила я.
  “Но”, - начал Фредерик, подыскивая ответ в своем внутреннем сознании. “Конечно, я не прошу ничего лучшего”.
  В этот момент из-за кустов сирени показалась фуражка мсье Роке.
  Он взял своего юного друга с собой в поездку по округе, чтобы похвастаться своим имуществом; и когда Фредерик вернулся после двухдневного отсутствия, он обнаружил, что в доме его матери его ждут три письма.
  Первой была записка от месье Дамбреза с приглашением на ужин в предыдущий вторник. По какому поводу была проявлена такая вежливость? Значит, они простили его выходку.
  Второе было от Розанетт. Она поблагодарила его за то, что он рисковал жизнью ради нее. Фредерик сначала не понял, что она имеет в виду; наконец, после изрядного количества околичностей, взывая к его дружбе, полагаясь на его деликатность, как она выразилась, и стоя перед ним на коленях из-за неотложности дела, так как ей нужен был хлеб, она попросила у него взаймы пятьсот франков. Он сразу же принял решение снабдить ее этой суммой.
  В третьем письме, которое было от Делорье, говорилось о доверенности, оно было длинным и неясным. Адвокат еще не предпринял никаких определенных действий. Он призвал своего друга не беспокоить себя: “Тебе бесполезно возвращаться!” - даже особо подчеркнув этот момент.
  Фредерик терялся в догадках разного рода, и ему не терпелось поскорее вернуться в Париж. Это предположение о праве контролировать свое поведение возбудило в нем чувство бунта.
  Более того, он начал испытывать ностальгию по бульвару; и потом, мать так сильно на него давила, мсье Рок так постоянно крутился около него, а мадемуазель Луиза была так сильно привязана к нему, что он уже не мог удержаться, чтобы не объявить о своих намерениях.
  Ему хотелось подумать, и он был бы лучше способен правильно оценивать вещи на расстоянии.
  Чтобы обозначить мотив своего путешествия, Фредерик придумал историю; и он ушел из дома, сказав всем и сам поверив, что скоро вернется.
  OceanofPDF.com
  Глава XIII.
   Розанетта в роли очаровательной турчанки.
  Содержание
  Возвращение в Париж не доставило ему удовольствия. Был вечер в конце августа. Бульвары казались пустыми. Прохожие сменяли друг друга с хмурыми лицами. Тут и там дымился асфальтовый котел; в нескольких домах шторы были полностью опущены. Он направился к своей резиденции в городе. Он обнаружил, что портьеры покрыты пылью, и, обедая в полном одиночестве, Фредерик испытал странное чувство одиночества; затем его мысли вернулись к мадемуазель Рок. Мысль о женитьбе больше не казалась ему абсурдной. Они могли бы путешествовать; они могли бы отправиться в Италию, на Восток. И он видел ее стоящей на холме, или любующейся пейзажем, или опирающейся на его руку во флорентийской галерее, когда она стояла и рассматривала картины. Каким удовольствием было бы для него просто наблюдать, как это доброе маленькое создание растет среди великолепия Искусства и Природы! Когда она освободится от обыденной атмосферы, в которой жила, то через некоторое время станет очаровательной собеседницей. Более того, богатство мсье Рока соблазняло его. И все же он воздерживался от этого шага, считая его слабостью, деградацией.
  Но он был твердо намерен (что бы он ни делал) изменить свой образ жизни — то есть больше не предаваться бесплодным страстям; и он даже колебался, стоит ли выполнять поручение, которое ему доверила Луиза. Это было сделано для того, чтобы купить для нее в заведении Жака Арну две разноцветные статуи большого размера, изображающие негров, подобные тем, что были в префектуре Труа. Она знала номер производителя и не хотела иметь никакого другого. Фредерик боялся, что, вернувшись в их дом, он снова может пасть жертвой своей старой страсти.
  Эти размышления занимали его мысли в течение всего вечера, и он уже собирался ложиться спать, когда появилась женщина.
  “ Это я, ” сказала мадемуазель Ватназ со смехом. - Я пришел от имени Розанетты.
  Значит, они помирились?
  “ Боже мой, да! Я не злая, как вам хорошо известно. И, кроме того, бедная девочка... Потребовалось бы слишком много времени, чтобы рассказать тебе все об этом.
  Короче говоря, маршалка хотела его видеть; она ждала ответа, ее письмо уже отправилось из Парижа в Ножан. Мадемуазель Ватназ не знала, что в нем было.
  Затем Фредерик спросил ее, как дела у Маршалки.
  Ему сообщили, что сейчас она с очень богатым человеком, русским, князем Чернуковым, который видел ее прошлым летом на скачках на Марсовом поле.
  “ У него три экипажа, верховая лошадь, ливрейные слуги, грум, одетый по английской моде, загородный дом, ложа в итальянской опере и куча других вещей. Вот ты где, мой дорогой друг!”
  И Ватназ, словно извлекшая выгоду из этой перемены судьбы, казалась веселее и счастливее. Она сняла перчатки и осмотрела мебель и предметы вирту в комнате. Она назвала их точные цены, как торговец подержанными вещами. Ему следовало проконсультироваться с ней, чтобы купить их дешевле. Затем она поздравила его с хорошим вкусом:
  “Ha! это мило, чрезвычайно мило! Для этих идей нет никого лучше тебя ”.
  В следующее мгновение, когда ее взгляд упал на дверь рядом со столбом алькова:
  - Вот так ты отпускаешь своих друзей, да?
  И она привычным жестом коснулась пальцем его подбородка. Он задрожал от прикосновения ее длинных рук, одновременно тонких и нежных. Вокруг запястий у нее была кружевная окантовка, а по низу зеленого платья - кружевная вышивка, как у гусара. Шляпка из черного тюля со свисающей каймой немного прикрывала лоб. Ее глаза сияли снизу; от ее головных повязок исходил аромат пачули. Настольная лампа, стоявшая на круглом столе и освещавшая ее, как рампа в театре, заставляла ее выпячивать челюсть.
  Она сказала ему елейным тоном, доставая из сумочки три квадратных листка бумаги:
  - Ты заберешь это у меня?
  Это были три билета на благотворительный спектакль Дельмара.
  “ Что? для него?
  -Разумеется.
  Мадемуазель Ватназ, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, добавила, что обожает его больше, чем когда-либо. Если ей верить, комик теперь определенно входила в число “ведущих знаменитостей своего времени”. И он представлял не такого-то персонажа, а самого гения Франции, Народа. У него был “гуманный дух; он понимал священство искусства”. Фредерик, чтобы положить конец этим восхвалениям, дал ей денег на три места.
  “ Тебе не нужно говорить ни слова об этом по дороге. Боже мой, уже так поздно! Я должен покинуть тебя. Ах! Я забыл адрес — это улица Гранж-Бательер, дом 14.
  И в дверях:
  “Прощай, любимый мужчина!”
  “ Возлюбленная кого? ” спросил Фредерик. - Какая странная женщина!
  И он вспомнил, что однажды Дюссардье сказал ему, говоря о ней:
  “О, она ничего особенного!” - как будто намекая на истории отнюдь не назидательного характера.
  На следующее утро он отправился в жилище маршалки. Она жила в новом доме, шторы на пружинных роликах которого выходили на улицу. Наверху каждого лестничного пролета на стене висело зеркало; перед каждым окном стояла подставка для цветов, а по всем ступеням расстилался клеенчатый ковер; и когда входишь в дверь, прохлада лестницы освежает.
  Дверь открыл слуга, лакей в красном жилете. На скамейке в приемной женщина и двое мужчин, без сомнения, торговцы, ждали, словно в вестибюле священника. Слева дверь в столовую была слегка приоткрыта, и можно было разглядеть пустые бутылки на буфетах и салфетки на спинках стульев; параллельно ей тянулся коридор, в котором золотистые палочки поддерживали шпалеру из роз. Внизу, во дворе, двое мальчишек с голыми руками драили ландо. Их голоса доносились до ушей Фредерика, смешиваясь с прерывистыми звуками, издаваемыми скребницей, стучащей по камню.
  Вернулся слуга. “ Мадам примет месье, ” и он провел Фредерика через вторую прихожую, а затем в большую гостиную, завешанную желтой парчой с витой бахромой по углам, которые соединялись под потолком и которые, казалось, продолжались блестящими цветами, напоминающими канаты. Без сомнения, накануне вечером там было какое-то представление. На столиках у причала оставалось немного сигарного пепла.
  Наконец он попал в нечто вроде будуара с витражными окнами, сквозь которые пробивался тусклый свет солнца. Верхние части дверей украшали трилистники из резного дерева. За балюстрадой три пурпурных матраса образовывали диван; на нем лежал ножка платинового наргиле. Вместо зеркала на каминной полке стояла этажерка в форме пирамиды, а на полках красовалась целая коллекция диковинок: старинные серебряные трубы, богемские рожки, украшенные драгоценными камнями застежки, нефритовые запонки, эмали, гротескные фарфоровые фигурки и маленькая византийская богородица с алой обезьяной; и все это смешивалось в золотистых сумерках с голубоватым оттенком ковра, перламутровыми отблесками скамеек для ног и рыжевато-коричневым оттенком стен, обтянутых темно-бордовой кожей. По углам, на небольших подставках, стояли бронзовые вазы с букетами цветов, которые создавали тяжелую атмосферу.
  Появилась Розанетта, одетая в розовый атласный жилет, белые кашемировые брюки, ожерелье из пиастров и красную шапочку, украшенную веткой жасмина.
  Фредерик от неожиданности отшатнулся, затем сказал, что принес то, о чем она говорила, и протянул ей банкноту. Она изумленно посмотрела на него, и, поскольку он все еще держал записку в руке, не зная, куда ее девать, сказала:
  - Прошу вас, возьмите это!“
  Она схватила его, затем, швырнув на диван:
  - Вы очень добры.
  Она хотела, чтобы эти деньги покрывали арендную плату за участок земли в Бельвью, которую она платила таким образом каждый год. Ее бесцеремонность ранила чувствительность Фредерика. Впрочем, тем лучше! это отомстило бы ему за прошлое.
  “ Садись, ” сказала она. - Сюда, поближе. И серьезным тоном добавил: “Во-первых, я должен поблагодарить тебя, мой дорогой друг, за то, что ты рисковал своей жизнью”.
  “ О! это ерунда!
  “Что?! Что ж, это очень благородный поступок!” — и маршалка выказала смущающее чувство благодарности; должно быть, ей показалось, что дуэль произошла исключительно из-за Арну, поскольку последний, который сам в это верил, вряд ли устоял бы перед искушением сказать ей об этом.
  “Наверное, она смеется надо мной”, - подумал Фредерик.
  Его больше ничто не могло задержать, и, сославшись на то, что у него назначена встреча, он поднялся.
  “ О! нет, останься!
  Он вернулся на свое место и вскоре сделал комплимент ее костюму.
  Она ответила с удрученным видом:
  “ Это принцу нравится, когда я одеваюсь подобным образом! И еще, надо курить такие машины!” - Добавила Розанетт, указывая на наргиле. “ Может, попробуем его на вкус? У тебя есть какие-нибудь возражения?
  Она достала зажигалку и, обнаружив, что ей трудно поджечь табак, принялась нетерпеливо притопывать ногой. Затем ею овладело чувство истомы, и она осталась неподвижно лежать на диване с подушкой под мышкой, слегка повернувшись набок, согнув одно колено и вытянув другую ногу.
  Длинная сафьяновая змея красного цвета, извивавшаяся кольцами на полу, перекатилась через ее руку. Она приложила янтарный мундштук к губам и пристально посмотрела на Фредерика, моргая сквозь облако дыма, окутавшее ее. Булькающий звук вырывался из ее горла, когда она вдыхала пары, и время от времени она бормотала:
  “Бедняжка! бедняжка!”
  Он попытался найти тему для разговора приятного характера. В памяти всплыла мысль о Ватназ.
  Он заметил, что она показалась ему очень похожей на леди.
  “ Да, честное слово, - ответила маршалка. “Ей очень повезло, что у нее есть я, та самая леди!” — не добавив больше ни слова, так много сдержанности было в их разговоре.
  Каждый из них испытывал чувство скованности, нечто такое, что служило барьером для доверительных отношений между ними. На самом деле тщеславию Розанетты льстила дуэль, причиной которой она считала себя. Затем она была очень удивлена, что он не поспешил воспользоваться своим достижением, и, чтобы заставить его вернуться к ней, она выдумала эту историю о том, что ей нужно пятьсот франков. Как же так получилось, что Фредерик не попросил у нее немного ответной любви? Это был образец утонченности, который привел ее в изумление, и в порыве эмоций она сказала ему:
  - Ты поедешь с нами на морские купания?
  - Что значит “мы”?
  “ Я и моя птичка. Я сделаю так, что ты сойдешь за моего двоюродного брата, как в старых комедиях.
  - Тысяча благодарностей!
  - Что ж, тогда вы снимете квартиру рядом с нашей.
  Мысль о том, чтобы прятаться от богатого человека, унижала его.
  “ Нет! это невозможно.
  - Как вам будет угодно!
  Розанетта отвернулась со слезами на глазах. Фредерик заметил это и, чтобы засвидетельствовать интерес, который он проявлял к ней, сказал, что рад наконец видеть ее в удобном положении.
  Она пожала плечами. Что же тогда ее беспокоило? Может быть, то, что ее не любили.
  “О! что касается меня, то у меня всегда есть люди, которые меня любят!”
  Она добавила:
  “Еще предстоит выяснить, каким образом”.
  Пожаловавшись, что “задыхается от жары”, маршалка расстегнула жилет и, оставшись без какой-либо другой одежды, кроме шелковой сорочки, склонила голову ему на плечо, чтобы пробудить в нем нежность.
  Человеку с менее интроспективным эгоизмом в такой момент не пришло бы в голову, что виконт, месье де Комэн или кто-либо другой может появиться на сцене. Но Фредерик слишком много раз был одурачен этими самыми взглядами, чтобы скомпрометировать себя новым унижением.
  Она хотела знать все о его отношениях и развлечениях. Она даже поинтересовалась его финансовыми делами и предложила одолжить ему денег, если он этого захочет. Фредерик, не в силах больше этого выносить, взял свою шляпу.
  “ Я ухожу, мой милый! Надеюсь, тебе там понравится. Au revoir!”
  Она широко раскрыла глаза, затем сухо произнесла:
  “Au revoir!”
  Он вышел через желтую гостиную и через вторую прихожую. На столе, между вазой, полной визитных карточек, и чернильницей, стоял серебряный сундучок с чеканкой. Он принадлежал мадам Арну. Тогда он испытал чувство нежности и в то же время как бы скандал профанации. Ему захотелось протянуть к нему руки и раскрыть его. Он испугался, что его увидят, и ушел.
  Фредерик был добродетельным. Он не вернулся в дом Арну. Он послал своего слугу купить двух негров, дав ему все необходимые указания, и в тот же вечер чемодан с ними отправился в Ножан. На следующее утро, когда он направлялся на квартиру Делорье, на повороте, где улица Вивьен переходила в бульвар, г-жа Арну предстала перед ним лицом к лицу.
  Первым движением каждого из них было отступить назад; затем на губах обоих появилась одинаковая улыбка, и они двинулись навстречу друг другу. С минуту ни один из них не произносил ни единого слова.
  Солнечный свет падал на нее, и ее овальное лицо, длинные ресницы, черная кружевная шаль, подчеркивающая очертания плеч, платье из тонкого шелка, букетик фиалок в уголке шляпки - все это казалось ему необыкновенным великолепием. Бесконечная мягкость излилась из ее прекрасных глаз; и дрожащим голосом он произнес наугад первые слова, которые пришли ему на ум:
  -Как поживает Арну? - спросил я.
  - Что ж, я благодарю вас!
  -А ваши дети? - спросил я.
  - С ними все в порядке!
  “ Ах! ах! Какая прекрасная погода у нас сегодня, не правда ли?
  - Действительно,великолепно!
  - Ты собираешься пройтись по магазинам?
  И, медленно наклонив голову:
  “Досвидания!”
  Она протянула ему руку, не сказав ни единого ласкового слова, и даже не пригласила его на ужин к себе домой. Неважно! Он не согласился бы на это свидание ради самого восхитительного из приключений; и он размышлял о его сладости, продолжая свой путь.
  Делорье, удивленный его появлением, скрыл свою злобу, ибо из упрямства все еще лелеял какую-то надежду относительно мадам Арну; и он написал Фредерику, чтобы тот продлил свое пребывание в стране и был свободен в своих маневрах.
  Однако он сообщил Фредерику, что явился в ее дом, чтобы выяснить, предусматривает ли их контракт раздел имущества между мужем и женой: в этом случае против жены может быть возбуждено дело; “и у нее сделалось странное лицо, когда я рассказал ей о вашем браке”.
  “ Ну вот! Что за выдумка!
  “Это было необходимо для того, чтобы показать, что вы хотите иметь собственный капитал! Безразличный человек не подвергся бы нападению такого рода обморока, как у нее ”.
  “ Неужели? - воскликнул Фредерик.
  “Ha! мой дорогой, ты предаешь себя! Ну же! будь честен!”
  Любовника мадам Арну охватило чувство нервной слабости.
  “ Нет, конечно! Уверяю вас! даю слово чести!
  В конце концов эти слабые опровержения убедили Делорье. Он поздравил своего друга и попросил сообщить некоторые подробности. Фредерик не дал ему ни одного и даже подавил тайное желание состряпать несколько. Что касается закладной, он сказал другому ничего не предпринимать, а подождать. Делорье счел, что он ошибается по этому поводу, и сделал ему замечание в довольно грубой форме.
  Кроме того, он был еще более мрачен, злобен и вспыльчив, чем когда-либо. Через год, если фортуна не изменится, он отправится в Америку или прострелит себе мозги. Действительно, он, казалось, был в такой ярости против всего и так бескомпромиссен в своем радикализме, что Фредерик не удержался и сказал ему:
  “Здесь ты продолжаешь в том же духе, что и Сеньекаль!”
  Делорье, услышав это замечание, сообщил ему, что человек, на которого он ссылался, был выписан из Сент-Пелажи, поскольку судебное расследование, без сомнения, не смогло представить достаточных доказательств, оправдывающих его предание суду.
  Дюссардье был так вне себя от радости по поводу освобождения Сеньекаля, что захотел пригласить своих друзей прийти и выпить с ним пунша, и попросил Фредерика присоединиться к вечеринке, дав последнему в то же время понять, что его найдут в компании Юссонне, который показал себя очень хорошим другом Сеньекаля.
  Фактически, Фламбард только что стал ассоциироваться с коммерческим учреждением, проспект которого содержал следующие ссылки: “Агентство виноградников. Отдел рекламы. Отдел взыскания долгов и разведки и т.д.” Но богемец боялся, что его связь с торговлей может нанести ущерб его литературной репутации, и, соответственно, нанял математика для ведения счетов. Хотя положение было плачевным, без этого Сенекаль умер бы с голоду. Не желая обижать достойного лавочника, Фредерик принял его приглашение.
  Дюссардье за три дня до этого собственноручно натер воском красный пол в своей мансарде, выбил кресло и стряхнул пыль с камина, на котором под глобусом можно было разглядеть алебастровые часы между сталактитом и кокосовым орехом. Поскольку двух его канделябров и домашнего подсвечника было недостаточно, он позаимствовал у привратника еще два подсвечника; и эти пять лампочек освещали крышку комода, которая была накрыта тремя салфетками, чтобы на ней можно было красиво разместить миндальное печенье, бисквиты, необычный торт и дюжину бутылок пива. На противоположной стороне, вплотную к стене, оклеенной желтыми обоями, стоял небольшой книжный шкаф красного дерева с баснями Лашамбо, парижскимитайнамии "Наполеоном" Норвинса, а в центре алькова в рамке из розового дерева улыбалось лицо Беранже.............................
  Гостями (помимо Делорье и Сенекаля) были аптекарь, которого только что приняли, но у которого не было достаточного капитала, чтобы начать собственное дело, молодой человек из собственного дома, городской торговец винами, архитектор и джентльмен, работающий в страховой конторе. Режембар не смог приехать. Было выражено сожаление по поводу его отсутствия.
  Они встретили Фредерика с большим сочувствием, поскольку все они знали от Дюссардье, что он сказал в доме месье Дамбрезе. Сеньекаль ограничился тем, что с достоинством протянул руку.
  Он остался стоять у камина. Остальные сидели, держа трубки во рту, и слушали его, пока он разглагольствовал о всеобщем избирательном праве, исходя из которого, он предсказывал в результате торжество демократии и практическое применение принципов Евангелия. Однако час был близок. Банкеты партии реформ в провинциях становились все более многочисленными. Пьемонт, Неаполь, Тоскана — —
  “ Это правда, ” сказал Делорье, резко перебивая его. - Это не может больше продолжаться!
  И он начал рисовать картину сложившейся ситуации. Мы пожертвовали Голландией, чтобы добиться от Англии признания Луи Филиппа; и этот драгоценный английский союз был утрачен из-за браков с испанцами. В Швейцарии Гизо вместе с австрийцами поддерживал договоры 1815 года. Пруссия со своим Цольферайном готовила нам неприятности. Восточный вопрос все еще оставался нерешенным.
  “Тот факт, что великий князь Константин посылает подарки господину д'Омалю, не является основанием для доверия к России. Что касается внутренних дел, то никогда еще не было такого количества грубых ошибок, такой глупости. Правительство больше даже не поддерживает своего большинства. Действительно, везде, согласно известному выражению, это ничто! ничто! ничто! И в разгар таких публичных скандалов, - продолжал адвокат, подбоченившись, - они заявляют, что удовлетворены!”
  Намек на печально известное голосование вызвал аплодисменты. Дюссардье откупорил бутылку пива; пена брызнула на занавески. Он не возражал. Он набил трубки, разрезал пирог, предложил каждому из них по кусочку и несколько раз спускался вниз, чтобы посмотреть, подадут ли пунш; и вскоре они пришли в возбуждение, поскольку все чувствовали одинаковое раздражение от Власти. Их гнев носил насильственный характер только по той причине, что они ненавидели несправедливость, и к законным обидам они примешивали самые идиотские жалобы.
  Аптекарь сокрушался о плачевном состоянии нашего флота. Страховой агент терпеть не мог двух часовых маршала Сульта. Делорье осудил иезуитов, которые только что публично обосновались в Лилле. Сенекаль гораздо больше ненавидел М. Кузена за эклектичность, за то, что он учил, что уверенность может быть выведена из разума, развивал эгоизм и разрушал солидарность. Торговец винами, очень мало разбиравшийся в этих вопросах, очень громко заметил, что он забыл многие позорные вещи:
  “ Королевский вагон на Северной линии, должно быть, стоил восемьдесят тысяч франков. Кто заплатит эту сумму?
  “ Да, а кто заплатит эту сумму? - повторил клерк так сердито, словно эту сумму вытащили из его собственного кармана.
  Затем последовали взаимные обвинения в адрес биржевых рысей и коррупции чиновников. По мнению Сеньекаля, они должны подняться выше и возложить вину, прежде всего, на принцев, которые возродили мораль периода Регентства.
  - Не видели ли вы недавно друзей герцога де Монпансье, возвращавшихся из Венсенна, без сомнения, в состоянии алкогольного опьянения и беспокоивших своими песнями рабочих Сент-Антуанского предместья?
  “Раздался даже крик ‘Долой воров!’ - сказал аптекарь. “Я был там и присоединился к их крику!”
  “Тем лучше! Люди, наконец, просыпаются после дела Тест-Кубьера”.
  “Что касается меня, то это дело причинило мне некоторую боль, - сказал Дюссардье, - потому что оно опозорило старого солдата!”
  — Знаете ли вы, — продолжал Сенекаль, - что они обнаружили в доме герцогини де Праслен?
  Но тут дверь распахнулась от удара ногой. Вошел Юссонне.
  - Приветствую вас, господа, - сказал он, садясь на кровать.
  Не было сделано ни единого намека на его статью, о написании которой он, однако, сожалел, поскольку маршал сделал ему за это резкий выговор.
  Он только что посмотрел в театре Дюма "Шевалье Мезон-Руж"и заявил, что пьеса показалась ему глупой.
  Такая критика удивила демократов, поскольку эта драма своей тенденцией или, скорее, декорациями льстила их страстям. Они запротестовали. Сенекаль, чтобы подвести итог этой дискуссии, спросил, послужила ли пьеса делу демократии.
  — Да, возможно; но это написано в стиле ...
  “Что ж, тогда это хорошая пьеса. Что такое стиль? В этом идея!”
  И, не дав Фредерику вымолвить ни слова:
  — Итак, я указывал на то, что в деле Праслина ...
  Юссонне перебил его:
  “Ha! вот еще один заезженный трюк! Мне это противно!”
  - И другие, так же как и вы, - ответил Делорье.
  “Было рассмотрено всего пять работ. Послушайте, пока я читаю этот абзац”.
  И, вытащив из кармана записную книжку, он прочел:
  “С момента образования лучшей из республик мы подверглись тысяче двухстам двадцати девяти судебным преследованиям в прессе, результатом которых для авторов стало тюремное заключение сроком на три тысячи сто сорок один год и незначительная сумма в семь миллионов сто десять тысяч пятьсот франков в качестве штрафа’. Очаровательно, правда?
  Все они горько усмехнулись.
  Фредерик, разгневанный на остальных, вмешался:
  “Против ”Пацифистской демократии" возбудили дело из-за фельетона, романа под названием "Доля женщины".
  “ Пойдем! это хорошо, ” сказал Юссонне. “Предположим, они помешали нам получить свою долю женщин!”
  “ Но что же это такое, что не запрещено? воскликнул Делорье. “Курить в Люксембурге запрещено; петь гимн Пию IX запрещено!”
  - И банкет типографов отменен, - прокричал чей-то голос с хриплой артикуляцией.
  Это был голос архитектора, который сидел, спрятавшись в тени алькова, и до этого момента хранил молчание. Он добавил, что неделей ранее человек по имени Руже был признан виновным в оскорблении короля.
  - Этот гурнет поджарился, - сказал Юссонне.
  Эта шутка показалась Сенекалю настолько неприличной, что он упрекнул Юссонне в том, что тот защищал Жонглера из Ратуши, друга предателя Дюмурье.
  “ Я? совсем наоборот!
  Он считал Луи Филиппа заурядным человеком, одним из тех, кто служил в Национальной гвардии, кто наслаждался большей частью провизии и ночным колпаком из хлопка! И, положив руку на сердце, богемец произнес риторические фразы:
  “Это всегда с новым удовольствием .... Польская национальность не исчезнет .... Наши великие дела будут продолжены .... Дай мне немного денег для моей маленькой семьи...”
  Все они громко рассмеялись, заявив, что он был восхитительным парнем, полным остроумия. Их восторг удвоился при виде чаши с пуншем, которую принес хозяин кафе.
  Пламя спиртовых и восковых свечей вскоре обогрело квартиру, а свет с чердака, проходя через двор, осветил противоположную сторону крыши с дымоходом, черные очертания которого можно было проследить в ночной темноте. Они говорили одновременно очень громко. Они сняли пальто; они били мебель; они били стаканы.
  Юссонне воскликнул:
  “Пришлите сюда несколько знатных дам, чтобы это было больше похоже на Тур де Нил, с местным колоритом и в стиле Рембрандта, гадзуки!”
  И аптекарь, который бесконечно помешивал пунш, запел, расправляя грудь:
  — У меня в конюшне два больших быка,
   Два больших белых быка ...
  Сенекаль зажал аптекарю рот рукой; ему не нравилось нарушение общественного порядка, и жильцы прижались лицами к оконным стеклам, удивленные непривычным шумом, поднявшимся в комнате Дюссардье.
  Честный парень был счастлив и сказал, что это напомнило ему их маленькие вечеринки на набережной Наполеона в былые дни; однако они скучали по многим, кто раньше присутствовал на этих встречах, “Пеллерену, например”.
  - Мы можем обойтись и без него, - заметил Фредерик.
  И Делорье спросил о Мартиноне.
  - Что стало с этим интересным джентльменом?
  Фредерик, немедленно дав волю неприязни, которую он питал к Мартинону, атаковал его умственные способности, его характер, его ложную элегантность, всю его личность. Он был идеальным образцом крестьянина-выскочки! Новая аристократия, торговый класс, была не так хороша, как старая - дворянство. Он настаивал на этом, и демократы выразили свое одобрение, как будто он был членом одного класса, а у них вошло в привычку посещать другой. Они были очарованы им. Аптекарь сравнил его с месье д'Альтоном Ши, который, хотя и был пэром Франции, защищал дело народа.
  Пришло время прощаться. Все они расстались с крепкими рукопожатиями. Дюссардье, проявляя искреннюю заботу, проводил Фредерика и Делорье домой. Как только они оказались на улице, адвокат принял задумчивый вид и после минутного молчания сказал:
  - Значит, у вас большой зуб на Пеллерена?
  Фредерик не скрывал своей обиды.
  Художник тем временем убрал пресловутую картину с витрины. Человек не должен позволять себе расстраиваться по пустякам. Какой смысл наживать себе врага?
  “ Он дал волю вспышке дурного настроения, простительной человеку, у которого нет ни гроша. Ты, конечно, не можешь этого понять!”
  И когда Делорье поднялся к себе, лавочник не расстался с Фредериком. Он даже уговорил своего друга купить портрет. На самом деле Пеллерен, оставив надежду запугать его, обошел их, чтобы они могли использовать свое влияние, чтобы заполучить эту вещь для него.
  Делорье снова заговорил об этом и надавил на него, настаивая на том, что претензии художника были обоснованными.
  — Я уверен , что за сумму , возможно , в пятьсот франков ...
  “ О, отдай это ему! Подожди! вот оно! - сказал Фредерик.
  Картину принесли в тот же вечер. Она показалась ему еще более отвратительной мазней, чем когда он увидел ее впервые. Полутона и абажуры были затемнены из-за чрезмерной ретуши, и они казались затемненными при освещении, которое, оставаясь очень ярким то тут, то там, нарушало гармонию всей картины.
  Фредерик отомстил себе за то, что ему пришлось заплатить за это, жестоким пренебрежением к нему. Делорье поверил в заявление Фредерика по этому поводу и выразил одобрение его поведению, поскольку он всегда стремился создать фалангу, лидером которой он был бы. Некоторым мужчинам доставляет удовольствие заставлять своих друзей делать то, что им неприятно.
  Тем временем Фредерик не возобновлял своих визитов к Дамбрезам. Ему не хватало капитала для инвестиций. Ему пришлось бы пускаться в бесконечные объяснения по этому поводу; он колебался, принимать ли решение. Возможно, он был прав. Теперь ни в чем нельзя было быть уверенным, в спекуляциях на тему добычи угля было не больше, чем во всем остальном. Ему пришлось бы отказаться от общества такого рода. В конце концов, Делорье отговорили от дальнейшего участия в этом предприятии.
  Из чистой ненависти он стал добродетельным и снова предпочел Фредерику посредственность. Таким образом, он оставался равным своему другу и находился с ним в более близких отношениях.
  Поручение мадемуазель Рок было выполнено очень плохо. Ее отец написал ему, снабдив самыми точными указаниями, и завершил свое письмо такой глупостью: “Рискуя дать тебе ниггеру по мозгам!”
  Фредерику не оставалось ничего другого, как еще раз навестить Арну. Он пошел на склад, где никого не увидел. Фирма находилась в плачевном состоянии, и клерки подражали беспечности своего хозяина.
  Он задел полки с фаянсовой посудой, которые заполняли все пространство в центре заведения; затем, дойдя до нижнего конца, лицом к стойке, он зашагал более шумной поступью, чтобы его услышали.
  Портьеры раздвинулись, и появилась мадам Арну.
  “ Что? ты здесь! ты!
  “ Да, ” запинаясь, с некоторым волнением ответила она. — Я искала...
  Он увидел ее носовой платок рядом со столом и догадался, что она спустилась на склад своего мужа, чтобы получить отчет о бизнесе и прояснить какой-то вопрос, который вызывал у нее беспокойство.
  - Но, может быть, вы чего-нибудь хотите? - спросила она.
  - Сущий пустяк, мадам.
  “Эти продавщицы невыносимы! они всегда убираются с дороги”.
  Их не следует винить. Напротив, он поздравил себя с этим обстоятельством.
  Она посмотрела на него с иронией.
  “Ну, а этот брак?”
  - Какой брак?
  -Твой собственный!
  “ Моя? Я никогда в жизни не выйду замуж!
  Она сделала жест, словно опровергая его слова.
  “Хотя, в самом деле, такие вещи должны быть, в конце концов? Мы ищем прибежища в обыденности, отчаявшись когда-либо реализовать прекрасное существование, о котором мечтали”.
  — Однако не все ваши мечты столь ... искренни!“
  - Что вы имеете в виду?
  “Когда ты ездишь на скачки с женщинами!”
  Он проклял Маршала. Затем кое-что всплыло в его памяти.
  - Но ведь это вы сами просили меня повидаться с ней в интересах Арну.
  Она ответила, покачав головой:
  - И ты пользуешься этим, чтобы развлечься?
  “ Боже милостивый! давай забудем все эти глупости!
  - Это правильно, поскольку вы собираетесь пожениться.
  И она подавила вздох, кусая губы.
  Затем он воскликнул:
  “ Но я еще раз говорю тебе, что это не так! Можете ли вы поверить, что я, с моими интеллектуальными требованиями, с моими привычками, собираюсь похоронить себя в провинции, чтобы играть в карты, ухаживать за каменщиками и ходить в деревянных башмаках? Какую цель, скажите на милость, я мог иметь, идя на такой шаг? Вам говорили, что она была богата, не так ли? Ах! какое мне дело до денег? Мог ли я, после долгого стремления к тому, что является самым прекрасным, нежным, чарующим, своего рода Раем в человеческом обличье, и найдя, наконец, этот сладкий идеал, когда это видение скрывает от моего взора все остальное... “
  И, взяв ее голову двумя руками, он начал целовать ее в веки, повторяя:
  “Нет! нет! нет! я никогда не выйду замуж! никогда! никогда!”
  Она подчинилась этим ласкам, смешанные изумление и восторг лишили ее способности двигаться.
  Дверь кладовки над лестницей распахнулась, а она осталась стоять с протянутыми руками, словно призывая его к молчанию. Шаги приблизились. Потом кто-то сказал из-за двери:
  - Мадам здесь? - спросил я.
  - Войдите! - крикнул я.
  Мадам Арну оперлась локтем о прилавок и спокойно крутила в пальцах ручку, когда бухгалтер откинул портьеру.
  Фредерик вскочил, словно собираясь уходить.
  “ Мадам, имею честь приветствовать вас. Сервировка будет готова, не так ли? Я могу на это рассчитывать?
  Она ничего не ответила. Но, таким образом, молча став его сообщницей в обмане, она заставила его лицо покраснеть от адюльтера.
  На следующий день он нанес ей еще один визит. Она приняла его, и, чтобы закрепить полученное преимущество, Фредерик немедленно, без всяких предисловий, попытался как-то оправдать случайную встречу на Марсовом поле. Это была всего лишь случайность, которая привела к тому, что он оказался в обществе этой женщины. Признавая, что она хорошенькая — что на самом деле было не так, — как она могла хотя бы на мгновение проникнуться его мыслями, видя, что он любит другую женщину?
  — Ты это хорошо знаешь - я же говорил тебе, что это так!
  Мадам Арну опустила голову.
  - Мне жаль, что ты так сказал.
  -Почему? -спросиля
  - Самые обычные правила приличия требуют, чтобы я вас больше не видел!
  Он заявил, что его любовь носит невинный характер. Прошлое должно быть гарантией его будущего поведения. Он по собственной воле счел для себя делом чести не нарушать ее существования, не оглушать ее своими жалобами.
  “Но вчера мое сердце было переполнено”.
  “Мы не должны позволять нашим мыслям зацикливаться на этом моменте, мой друг!”
  И все же, что плохого в том, что два несчастных существа объединят свои горести?
  “Ибо, на самом деле, ты счастлив не больше, чем я! О! Я знаю тебя. У тебя нет никого, кто откликнулся бы на твою жажду привязанности, преданности. Я сделаю все, что ты пожелаешь! Я не обижу тебя! Клянусь тебе, что не обижу!”
  И он позволил себе упасть на колени, вопреки себе, уступая под тяжестью чувств, которые сжимали его сердце.
  - Встань! - сказала она. - Я хочу, чтобы ты это сделал!
  И она властным тоном заявила, что, если он не выполнит ее желание, она больше никогда его не увидит.
  “Ha! Я призываю вас сделать это! ” возразил Фредерик. - Что мне остается делать в этом мире? Другие люди стремятся к богатству, известности, власти! Но у меня нет профессии; ты - мое исключительное занятие, все мое богатство, объект, центр моего существования и моих мыслей. Я не могу жить без тебя, как и без небесного воздуха! Разве ты не чувствуешь устремления моей души, восходящей к твоей, и что они должны смешаться, и что я умираю из-за тебя?”
  Мадам Арну задрожала всем телом.
  “ О! оставь меня, умоляю тебя?
  Выражение крайнего замешательства на ее лице заставило его остановиться. Затем он сделал шаг вперед. Но она отстранилась, сцепив руки.
  “Оставь меня, во имя Небес, ради всего святого!”
  И Фредерик так сильно полюбил ее, что ушел.
  Вскоре после этого он преисполнился гнева на самого себя, мысленно объявил себя идиотом и по прошествии двадцати четырех часов вернулся.
  Мадам там не было. Он остался наверху лестницы, ошеломленный гневом и возмущением. Появился Арну и сообщил Фредерику, что его жена в то же утро уехала, чтобы поселиться в маленьком загородном домике, арендатором которого он стал в Отей, поскольку отказался от дома в Сен-Клу.
  “ Это еще одна ее прихоть. Неважно, поскольку она наконец устроилась; и я тоже, если уж на то пошло, тем лучше. Давай поужинаем вместе сегодня вечером, хорошо?
  Фредерик сослался в качестве оправдания на какие-то неотложные дела, а затем по собственной воле поспешил в Отей.
  С губ мадам Арну сорвалось радостное восклицание. Затем вся его горечь исчезла.
  Он ни словом не обмолвился о своей любви. Чтобы внушить ей доверие к себе, он даже преувеличил свою сдержанность; и на его вопрос, может ли он зайти еще раз, она ответила: “Ну, конечно!” - протянув руку, которую в следующее мгновение отдернула.
  С этого времени Фредерик участил свои визиты. Он пообещал дополнительную плату извозчику, который его вез. Но часто его раздражал медленный шаг лошади, и, сойдя на землю, он мчался за омнибусом и, запыхавшись, взбирался на его верхушку. Затем с каким презрением он оглядел лица окружающих, которые не собирались ее видеть!
  Он мог различить издали ее дом с огромной жимолостью, покрывавшей с одной стороны доски крыши. Это было что-то вроде швейцарского шалета, выкрашенного в красный цвет, с балконом снаружи. В саду росли три старых каштана, а на возвышенности в центре виднелся соломенный зонтик, прикрепленный к стволу дерева. Под шиферной кладкой, покрывавшей стены, большая виноградная лоза, плохо прикрепленная, свисала с одного места на другое на манер гнилого троса. Звонок у ворот, за который было довольно трудно потянуть, звонил медленно, и всегда проходило много времени, прежде чем на него отвечали. Каждый раз он испытывал укол неизвестности, страх, порожденный нерешительностью.
  Затем до его ушей доносился топот туфелек служанки по гравию, или же появлялась сама мадам Арну. Однажды он подошел к ней сзади как раз в тот момент, когда она, наклонившись, собирала фиалки.
  Капризный характер ее дочери привел к необходимости отправить девочку в монастырь. Ее маленький сын каждый день ходил в школу. Теперь у Арну вошло в привычку подолгу обедать в Пале-Рояле с Режембаром и их другом Компеном. Они не беспокоились ни о чем, что бы ни происходило, каким бы неприятным это ни было.
  Между ней и Фредериком было ясно, что они не должны принадлежать друг другу. Благодаря этому соглашению они были защищены от опасности, и им было легче изливать друг другу свои сердца.
  Она рассказала ему все о своей юности в Шартре, которую провела с матерью, о своей преданности, когда ей исполнилось двенадцать лет, о своей страсти к музыке, когда она пела до наступления темноты в своей маленькой комнате, откуда был виден крепостной вал.
  Он рассказал ей, какие меланхолические размышления преследовали его в колледже и как женское лицо ярко сияло в заоблачной стране его воображения, так что, когда он впервые увидел ее, ему показалось, что черты ее лица ему хорошо знакомы.
  Эти разговоры, как правило, охватывали только те годы, в течение которых они были знакомы друг с другом. Он напомнил ей незначительные детали — цвет ее платья в определенный период, женщину, с которой они познакомились в определенный день, то, что она сказала в другой раз; и она ответила, совершенно удивленная:
  “Да, я помню!”
  Их вкусы, их суждения совпадали. Часто один из них, слушая другого, восклицал:
  “Со мной так же”.
  И другой ответил:
  “И со мной тоже!”
  Затем последовали бесконечные жалобы на Провидение:
  “ Почему на то не было воли Небес? Если бы мы только встретились...!
  “ Ах! если бы я была моложе! - вздохнула она.
  - Нет, но если бы я был немного старше.
  И они представляли себе жизнь, полностью посвященную любви, достаточно богатую, чтобы заполнить самое обширное одиночество, превосходящую все другие радости, бросающую вызов всем формам несчастья, в которой часы будут незаметно проходить в непрерывном излиянии их собственных эмоций, и которая будет такой же яркой и восхитительной, как трепещущее великолепие звезд.
  Они почти всегда стояли наверху лестницы, на свежем воздухе рая. Верхушки деревьев, пожелтевших от осени, поднимали свои гребни перед ними на неравной высоте до края бледного неба; или же они шли до конца аллеи к беседке, единственной мебелью в которой была кушетка из серого брезента. Черные пятна покрывали стекло; стены источали запах плесени; и они остались там, непринужденно болтая на самые разные темы — обо всем, что случайно возникало, — в духе веселья. Иногда солнечные лучи, проходя сквозь жалюзи, тянулись от потолка вниз к каменным плитам, как струны лиры. Между этими светящимися полосами кружились пылинки. Она забавлялась, разделяя их рукой. Фредерик нежно обнял ее и стал любоваться изгибами ее вен, рельефностью кожи и формой пальцев. Каждый из ее пальцев был для него больше, чем вещью, — почти человеком.
  Она подарила ему свои перчатки, а неделю спустя - носовой платок. Она называла его “Фредерик”; он называл ее “Мари”, обожая это имя, которое, по его словам, специально было произнесено со вздохом экстаза и, казалось, содержало облака ладана и россыпи роз.
  Вскоре они договорились о днях, когда он будет навещать ее; и, выйдя из дома как бы случайно, она пошла по дороге ему навстречу.
  Она не делала никаких усилий, чтобы возбудить его любовь, погрузившись в ту апатию, которая характерна для сильного счастья. В течение всего сезона она носила коричневый шелковый халат с бархатной оторочкой того же цвета - просторное одеяние, сочетавшее в себе праздность ее позы и серьезное выражение лица. Кроме того, она только что достигла осеннего периода женственности, когда задумчивость сочетается с нежностью, когда начало зрелости окрашивает лицо более интенсивным пламенем, когда сила чувств смешивается с жизненным опытом и когда, полностью расширившись, все существо переполняется богатством, гармонирующим с его красотой. Никогда еще она не была такой милой, такой снисходительной. Уверенная в том, что не ошибется, она отдалась чувству, которое, как ей казалось, победило ее печали. И, более того, это было так невинно и свежо! Какая пропасть лежала между грубостью Арну и обожанием Фредерика!
  Он трепетал при мысли, что из-за неосторожного слова может потерять все, что приобрел, говоря себе, что возможность еще может представиться, но глупый шаг уже не исправить. Он хотел, чтобы она отдала себя, а не чтобы он взял ее. Уверенность в том, что она любит его, радовала его, как предвкушение обладания, а затем очарование ее персоны взволновало его сердце больше, чем чувства. Это было не поддающееся определению чувство блаженства, своего рода опьянение, которое заставляло его терять из виду возможность обретения полного счастья. Его снедала тоска по ней.
  Вскоре разговоры прерывались долгими периодами молчания. Иногда своего рода сексуальный стыд заставлял их краснеть в присутствии друг друга. Все предосторожности, которые они предпринимали, чтобы скрыть свою любовь, только обнажали ее; чем сильнее она становилась, тем более скованными они становились в поведении. Результатом этого притворства было усиление их чувствительности. Они испытывали чувство восторга от запаха влажных листьев; они не могли выносить восточного ветра; они раздражались без всякой видимой причины и испытывали печальные предчувствия. Звук шагов, скрип деревянных панелей наполняли их таким ужасом, как будто они были виноваты. Они чувствовали себя так, словно их подталкивали к краю пропасти. Их окружала бурная атмосфера, и когда с губ Фредерика срывались жалобы, она выдвигала обвинения против самой себя.
  “Да, я поступаю неправильно. Я веду себя как кокетка! Больше не приходи!”
  Затем он повторял те же клятвы, которые она каждый раз выслушивала с новым удовольствием.
  Его возвращение в Париж и суета, вызванная празднованием Нового года, в некоторой степени прервали их встречи. Когда он вернулся, у него был вид более уверенного в себе человека. Каждую минуту она выходила отдать распоряжения и, несмотря на его мольбы, принимала каждого посетителя, который заходил в течение вечера.
  После этого они разговорились о Леотаде, месье Гизо, папе римском, восстании в Палермо и банкете в Двенадцатом округе, который вызвал некоторое беспокойство. Фредерик успокаивал свой разум, выступая против Власти, ибо он, как и Делорье, жаждал перевернуть весь мир с ног на голову, настолько он теперь ожесточился. Мадам Арну, со своей стороны, погрустнела.
  Ее муж, предаваясь проявлениям дикой безрассудности, флиртовал с одной из девушек из его гончарных мастерских, той, что была известна как “девушка из Бордо”. Мадам Арну сама узнала об этом от Фредерика. Он хотел использовать это в качестве аргумента, “поскольку она была жертвой обмана”.
  “О! Меня это не очень беспокоит”, - сказала она.
  Ему показалось, что это признание с ее стороны укрепило близость между ними. Проникнется ли Арну недоверием по отношению к ним?
  “ Нет! не сейчас!
  Она рассказала ему, что однажды вечером он оставил их беседующими, а потом вернулся снова и подслушал за дверью, и поскольку в это время они оба болтали о вещах, не имеющих значения, с тех пор он жил в состоянии полной безопасности.
  — И на то есть веские причины, не так ли? - с горечью спросил Фредерик.
  - Да, без сомнения!
  Для него было бы лучше не давать столь рискованный ответ.
  Однажды ее не оказалось дома в то время, когда он обычно звонил. Ему показалось, что в этом есть что-то вроде измены.
  Затем он был недоволен, увидев, что цветы, которые он обычно приносил ей, всегда ставились в стакан с водой.
  - Тогда куда же вы хотите, чтобы я их положил?
  “ О! только не там! Однако там они не такие холодные, какими были бы у твоего сердца!
  Вскоре после этого он упрекнул ее в том, что накануне вечером она была в итальянской опере, не предупредив его заранее о своем намерении пойти туда. Другие видели ее, восхищались ею, возможно, влюбились в нее; Фредерик цеплялся за эти свои подозрения только для того, чтобы поссориться с ней, помучить ее; потому что он начинал ненавидеть ее, и самое меньшее, чего он мог ожидать, - это чтобы она разделила его страдания!
  Однажды днем, в середине февраля, он застал ее врасплох в состоянии сильного душевного возбуждения. Эжен жаловался на боль в горле. Врач, однако, сказал ей, что это было пустяковое недомогание — сильная простуда, приступ гриппа. Фредерик был поражен ошеломленным видом ребенка. Тем не менее, он успокоил мать и рассказал о случаях, когда несколько детей того же возраста страдали похожими заболеваниями и были быстро вылечены.
  -Неужели?
  - Ну да, конечно!
  “ О! какой ты хороший!
  И она поймала его руку. Он крепко сжал ее в своей.
  “ О! отпусти это!
  “Что это значит, когда ты предлагаешь это тому, кто тебе сочувствует? Ты полностью доверяешь мне, когда я говорю об этих вещах, но ты не доверяешь мне, когда я говорю тебе о своей любви!”
  - В этом я в тебе не сомневаюсь, мой бедный друг!
  — Откуда это недоверие, как будто я негодяй, способный злоупотреблять...
  “О! нет! — —”
  “Если бы у меня только были доказательства! — —”
  - Какие доказательства?
  “Доказательство, которое человек может дать первому встречному, — то, что вы предоставили мне самому!”
  И он напомнил ей, как однажды они вместе вышли на улицу в зимние сумерки, когда был туман. Теперь казалось, что это было давным-давно. Что же тогда мешало ей показаться под руку с ним перед всем миром без всякого страха с ее стороны и без каких-либо мысленных оговорок с его стороны, не имея рядом никого, кто мог бы к ним приставать?
  - Да будет так! - сказала она с быстротой решения, которая поначалу изумила Фредерика.
  Но он живо ответил:
  - Хотите, я подожду вас на углу улицы Тронше и улицы Ферм?
  - Боже мой, друг мой! - запинаясь, произнесла мадам Арну.
  Не давая ей времени подумать, он добавил:
  - Полагаю, в следующий вторник?
  -Вовторник?
  - Да, между двумя и тремя часами.
  “Я буду там!”
  И она стыдливо отвернулась. Фредерик прижался губами к ее затылку.
  “О! это неправильно”, - сказала она. “Ты заставишь меня раскаяться”.
  Он отвернулся, страшась непостоянства, обычного для женщин. Затем, уже на пороге, он тихо пробормотал, как будто это было нечто совершенно понятное:
  “Во вторник!”
  Она осторожно и покорно опустила свои прекрасные глаза.
  У Фредерика в голове созрел план.
  Он надеялся, что из-за дождя или солнца ему удастся уговорить ее остановиться под какой-нибудь дверью и, оказавшись там, она войдет в какой-нибудь дом. Трудность заключалась в том, чтобы найти тот, который подошел бы.
  Он поискал и примерно в середине улицы Тронше прочитал на вывеске: “Меблированные апартаменты”.
  Официант, догадавшись о его цели, показал ему сразу над первым этажом комнату и чулан с двумя выходами. Фредерик снял его на месяц и заплатил вперед. Затем он зашел в три магазина, чтобы купить самую редкую парфюмерию. Он купил кусок искусственного гипюра, который должен был заменить ужасные красные хлопчатобумажные покрывала для ног; он выбрал пару синих атласных тапочек, и только боязнь показаться грубым сдерживала количество его покупок. Он вернулся вместе с ними и с большей набожностью, чем те, кто возводит алтари для процессий, переставил мебель, собственноручно повесил занавески, подбросил в камин вереска и украсил комод фиалками. Ему хотелось бы вымостить золотом всю квартиру. “Завтра самое время”, - сказал он себе. “Да, завтра! Я не сплю!” - и он почувствовал, как сильно забилось его сердце от безумного возбуждения, порожденного его предвкушениями. Затем, когда все было готово, он унес ключ в карман, как будто счастье, которое спало там, могло улетучиться вместе с ним.
  Когда он добрался до своего жилища, его ждало письмо от матери:
  “Почему такое долгое отсутствие? Ваше поведение начинает выглядеть нелепо. Я понимаю, что поначалу вы более или менее колебались относительно этого союза. Однако хорошенько подумай об этом”.
  И она изложила ему суть дела со всей ясностью: доход в сорок пять тысяч франков. Однако “люди говорили об этом”, и мсье Рок ждал определенного ответа. Что касается молодой девушки, то ее положение действительно было крайне затруднительным.
  - Она глубоко привязана к тебе.
  Фредерик отбросил письмо в сторону, не дочитав его до конца, и открыл другое послание, пришедшее от Делорье.
  “Дорогой старина, груша созрела. В соответствии с твоим обещанием, мы можем рассчитывать на тебя. Встречаемся завтра на рассвете на площади Пантеона. Зайдите в кафе "Суффло". Мне необходимо побеседовать с вами до того, как произойдет проявление”.
  “ О! Я знаю их, со всеми их проявлениями! Тысяча благодарностей! У меня назначена более приятная встреча.
  А на следующее утро, в одиннадцать часов, Фредерик вышел из дома. Он хотел в последний раз взглянуть на приготовления. Тогда кто мог сказать наверняка, кроме того, что по той или иной случайности она могла оказаться на месте встречи раньше него? Выйдя с улицы Тронше, он услышал за "Мадлен" громкий шум. Он двинулся вперед и увидел в дальнем конце площади, слева, несколько мужчин в блузах и хорошо одетых людей.
  На самом деле манифест, опубликованный в газетах, созвал на это место всех, кто подписался на банкет Партии реформ. Министерство почти без промедления вывесило прокламацию, запрещающую проведение собрания. Парламентская оппозиция накануне вечером отрицала какую-либо связь с этим; но патриоты, которые не знали об этой резолюции своих лидеров, пришли на место митинга в сопровождении огромной толпы зрителей. Незадолго до этого депутация от школ направилась к дому Одиллона Барро. Теперь это происходило в резиденции министра иностранных дел, и никто не мог сказать, состоится ли банкет, выполнит ли правительство свою угрозу и появятся ли национальные гвардейцы. Люди были взбешены против депутатов не меньше, чем против власти. Толпа становилась все больше и больше, как вдруг в воздухе зазвучали звуки “Марсельезы”.
  Это была колонна студентов, которая только что прибыла на место происшествия. Они шли обычным прогулочным шагом, двумя рядами и в хорошем порядке, с сердитыми лицами, с голыми руками, и все время от времени восклицали:
  “Да здравствуют реформы! Долой Гизо!”
  Друзья Фредерика, конечно же, были там. Они бы заметили его и потащили за собой. Он быстро нашел убежище на улице Аркад.
  Сделав два поворота вокруг Мадлен, студенты направились в сторону площади Согласия. Он был полон людей, и на расстоянии толпа, тесно прижатая друг к другу, напоминала поле с темными колосьями кукурузы, раскачивающимися взад и вперед.
  В тот же момент несколько линейных солдат выстроились в боевой порядок с левой стороны церкви.
  Однако группы остались стоять на месте. Чтобы положить этому конец, несколько полицейских в штатском жестоко схватили самых буйных из них и отвели на гауптвахту. Фредерик, несмотря на свое возмущение, хранил молчание; его могли арестовать вместе с остальными, и он упустил бы мадам Арну.
  Немного погодя появились шлемы муниципальной гвардии. Они продолжали наносить удары плоскими сторонами своих сабель. Упала лошадь. Люди бросились вперед, чтобы спасти его, и как только всадник оказался в седле, все они бросились бежать.
  Затем наступила глубокая тишина. Мелкий дождь, увлажнивший асфальт, больше не шел. Мимо проплывали облака, мягко подгоняемые западным ветром.
  Фредерик побежал по улице Тронше, глядя перед собой и назад.
  Наконец пробило два часа.
  “Ha! сейчас самое время!” - сказал он себе. “Она выходит из своего дома; она приближается”, и через минуту: “у нее было бы время быть здесь”.
  До трех он старался вести себя тихо. “Нет, она не опоздает — немного терпения!”
  И оттого, что ему нечем было заняться, он осмотрел самые интересные магазины, мимо которых проходил, — книготорговлю, шорную мастерскую и склад траурных принадлежностей. Вскоре он знал названия различных книг, различные виды упряжи и всевозможных материалов. Люди, присматривавшие за этими заведениями, видя, как он постоянно ходит взад и вперед, были сначала удивлены, а затем встревожены, и они закрыли свои лавки.
  Несомненно, она столкнулась с каким-то препятствием, и по этой причине ей, должно быть, приходится терпеть боль из-за этого. Но какое наслаждение она получит за очень короткое время! Ибо она придет — это было несомненно. “Она дала мне свое обещание!” Тем временем им постепенно овладевало невыносимое чувство тревоги. Движимый абсурдной идеей, он вернулся в свой отель, как будто ожидал найти ее там. В тот же момент она могла оказаться на улице, на которой должна была состояться их встреча. Он выбежал. Там никого не было? И он возобновил свое хождение взад и вперед по тропинке.
  Он уставился на провалы в тротуаре, устья водосточных желобов, канделябры и цифры над дверями. Самые незначительные предметы становились для него товарищами или, скорее, ироничными зрителями, а правильные фасады домов казались ему безжалостными. У него мерзли ноги. Он чувствовал, что вот-вот поддастся давящему на него унынию. Эхо собственных шагов отдавалось в его мозгу.
  Когда он увидел по своим часам, что было четыре часа, он испытал, так сказать, головокружение, чувство смятения. Он попытался повторить про себя несколько стихов, произвести расчеты, неважно, какого рода, придумать какую-нибудь историю. Невозможно! Его преследовал образ мадам Арну; ему хотелось побежать навстречу ей. Но по какой дороге ему следует идти, чтобы они не пересеклись?
  Он подошел к посыльному, сунул ему в руку пять франков и приказал отправиться на улицу Паради, к дому Жака Арну, “дома ли мадам”. Затем он занял свой пост на углу улицы Ферм и улицы Тронше, чтобы иметь возможность смотреть на них обе одновременно. По бульвару, на заднем плане разыгравшейся перед ним сцены, скользили растерянные массы людей. Время от времени он мог различить эгретку драгунской или женской шляпки и напрягал зрение, пытаясь узнать ее обладательницу. Ребенок в лохмотьях, демонстрирующий чертика в коробочке, с улыбкой попросил у него подаяния.
  Мужчина в бархатном жилете появился снова. “ Привратник не видел, как она выходила. Что ее задержало? Если бы она была больна, ему бы сказали об этом. Это была посетительница? Нет ничего проще, чем сказать, что ее нет дома. Он ударил себя по лбу.
  “Ах! Я глупая! Конечно, именно эта политическая вспышка помешала ей приехать!”
  Он почувствовал облегчение от этого, казалось бы, естественного объяснения. Затем внезапно: “Но в ее квартале города тихо”. И ужасное сомнение овладело его разумом: “А что, если она вообще не придет и просто даст мне обещание, чтобы избавиться от меня? Нет, нет!” То, что помешало ей приехать, было, без сомнения, каким-то экстраординарным несчастьем, одним из тех происшествий, которые сбивают с толку все ожидания. В таком случае она бы написала ему.
  И он послал мальчика на побегушках в свой дом на улице Румфор узнать, не ждало ли его там письмо.
  Письма не принесли. Отсутствие новостей успокоило его.
  Он узнавал предзнаменования по количеству монет, которые случайно доставал из кармана, по физиономиям прохожих и по масти разных лошадей; и когда предзнаменование было неблагоприятным, он заставлял себя не верить в него. В своих внезапных вспышках гнева против мадам Арну он оскорблял ее невнятным тоном. Затем начались приступы слабости, от которых он едва не падал в обморок, за которыми внезапно последовали новые всплески надежды. Она скоро появится! Она была там, за его спиной! Он обернулся — там никого не было! Один раз он заметил примерно в тридцати шагах от себя женщину такого же роста, в таком же платье. Он подошел к ней — это была не она. Пробило пять — половина шестого. Газовые фонари были зажжены, мадам Арну еще не пришла.
  Прошлой ночью ей приснилось, что она какое-то время шла по пешеходной дорожке на улице Тронше. Она ждала там чего-то, природа чего была ей не совсем ясна, но что, тем не менее, имело огромное значение; и, сама не зная почему, она боялась, что ее увидят. Но надоедливая маленькая собачонка продолжала яростно лаять на нее и кусать за подол ее платья. Каждый раз, когда она стряхивала его, он упрямо возвращался к нападению, всегда лая еще яростнее, чем раньше. Мадам Арну проснулась. Лай собаки продолжался. Она напрягла слух, прислушиваясь. Звук доносился из комнаты ее сына. Она бросилась туда босиком. Кашлял сам ребенок. Руки у него горели, лицо раскраснелось, а голос звучал необычайно хрипло. С каждой минутой ему становилось все труднее свободно дышать. Она прождала там до рассвета, склонившись над одеялом и наблюдая за ним.
  В восемь часов барабану Национальной гвардии передали предупреждение М. Арну, что его товарищи ожидали его прибытия. Он быстро оделся и ушел, пообещав, что немедленно пройдет мимо дома их врача, месье Коло.
  В десять часов, когда г-н Коло не появился, г-жа Арну послала за ним свою горничную. Доктор был в отъезде, за городом, а молодой человек, занявший его место, уехал по каким-то делам.
  Эжен склонил голову набок, положив ее на подушку, сдвинув брови и раздув ноздри. Его бледное личико стало белее простыни, а из гортани вырывались хрипы, вызванные сдавленным дыханием, которое постепенно становилось короче, суше и более металлическим. Его кашель напоминал шум, производимый теми варварскими механическими изобретениями, с помощью которых лают игрушечные собачки.
  Мадам Арну охватил ужас. Она яростно звонила в колокольчик, звала на помощь и восклицала:
  “ Врача! врача!
  Через десять минут появился пожилой джентльмен в белом галстуке и с хорошо подстриженными седыми бакенбардами. Он задал несколько вопросов о привычках, возрасте и телосложении молодого пациента и изучал его, запрокинув голову. Затем он выписал рецепт.
  Спокойные манеры этого старика были невыносимы. От него пахло ароматическими веществами. Ей хотелось избить его. Он сказал, что вернется вечером.
  Вскоре ужасный кашель возобновился. Иногда ребенок внезапно вставал. Судорожные движения сотрясали мышцы его груди, и при попытках вдохнуть его желудок сжался, как будто он задыхался после слишком быстрого бега. Затем он опустился на землю, запрокинув голову и широко открыв рот. Прилагая неимоверные усилия, мадам Арну пыталась заставить его проглотить содержимое пузырьков, вино гиппопотама и зелье, содержащее трисульфат сурьмы. Но он оттолкнул ложку, застонав слабым голосом. Казалось, он выдыхает слова.
  Время от времени она перечитывала рецепт. Замечания в формуляре пугали ее. Возможно, аптекарь допустил какую-то ошибку. Ее бессилие наполнило ее отчаянием. Приехала ученица месье Коло.
  Это был молодой человек скромного поведения, новичок в медицинской работе, и он не пытался скрыть своего мнения об этом случае. Сначала он не знал, что ему делать, опасаясь скомпрометировать себя, и в конце концов приказал приложить к больному ребенку кусочки льда. Потребовалось много времени, чтобы достать лед. Пузырь со льдом лопнул. Маленькому мальчику нужно было сменить рубашку. Это возмущение вызвало нападение еще более ужасного характера, чем любое из предыдущих.
  Ребенок начал срывать с шеи простыню, как будто хотел убрать препятствие, которое его душило; он царапал стены и хватался за полог своей кровати, пытаясь найти точку опоры, которая помогла бы ему дышать.
  Теперь его лицо приобрело синюшный оттенок, а все тело, покрытое холодным потом, казалось, становилось все худее. Его измученные глаза с ужасом были устремлены на мать. Он обвил руками ее шею и повис там в отчаянии; и, сдерживая подступающие рыдания, она прерывающимся голосом произнесла слова любви:
  - Да, мой питомец, мой ангел, мое сокровище!
  Затем наступали периоды затишья.
  Она пошла искать игрушки — панчинелло, коллекцию картинок, и разложила их на кровати, чтобы позабавить его. Она даже сделала попытку запеть.
  Она начала напевать маленькую балладу, которую пела много лет назад, когда кормила его грудью, завернутого в пеленки, в этом самом маленьком мягком кресле. Но дрожь пробежала по всему его телу, как бывает, когда волна вздымается ветром. Глазные яблоки его выпучились. Она подумала, что он вот-вот умрет, и отвела глаза, чтобы не видеть его.
  В следующий момент она почувствовала, что у нее достаточно сил, чтобы посмотреть на него. Он все еще был жив. Часы сменяли друг друга — унылые, скорбные, нескончаемые, безнадежные, и она больше не считала минуты, если не считать нарастания этой душевной муки. Сотрясение грудной клетки швырнуло его вперед, словно раздробив тело. Наконец, его вырвало чем-то странным, похожим на пергаментный тюбик. Что это было? Ей показалось, что он опорожнил один конец своих внутренностей. Но теперь он начал дышать свободно и регулярно. Эта видимость благополучия напугала ее больше, чем все остальное, что произошло. Она сидела, словно окаменев, с опущенными по бокам руками и неподвижным взглядом, когда внезапно появился месье Коло. Ребенок, по его мнению, был спасен.
  Сначала она не поняла, что он имеет в виду, и заставила его повторить слова. Разве это не была одна из тех утешительных фраз, которые были обычны среди медиков? Доктор ушел с видом полного спокойствия. Затем ей показалось, что веревки, сжимавшие ее сердце, ослабли.
  “Спасен! Возможно ли это?”
  Внезапно мысль о Фредерике возникла в ее сознании ясным и неумолимым образом. Это было предупреждение, посланное ей Провидением. Но Господь в Своей милости не пожелал завершить ее наказание. Какое искупление она могла предложить впоследствии, если бы упорствовала в этом любовном романе? Без сомнения, из-за нее в голову ее сына посыпались бы оскорбления, и г-жа Арну видела его умирающим, молодым человеком, раненым в бою, которого уносили на носилках. Одним прыжком она бросилась на маленький стульчик и, позволив своей душе улететь к небесным высотам, поклялась Богу, что пожертвует своей первой настоящей страстью, своей единственной женской слабостью.
  Фредерик вернулся домой. Он остался сидеть в кресле, у него не хватило сил даже на то, чтобы проклинать ее. На него навалилось что-то вроде дремоты, и посреди своего кошмара он слышал, как падает дождь, все еще находясь под впечатлением, что он там, снаружи, на тропинке.
  На следующее утро, не в силах устоять перед охватившим его искушением, он снова послал гонца в дом мадам Арну.
  Независимо от того, заключалось ли истинное объяснение в том, что парень не передал свое сообщение, или в том, что ей нужно было сказать слишком много, чтобы объясниться в двух словах, ответ был тот же. Эта дерзость была слишком велика! Чувство гневной гордости овладело им. Он мысленно поклялся, что никогда больше не будет лелеять ни малейшего желания; и, подобно кучке листьев, уносимых ураганом, его любовь исчезла. Он испытал чувство облегчения, чувство стоической радости, затем потребность в насильственных действиях; и он пошел дальше наугад по улицам.
  Мимо маршировали мужчины из предместий, вооруженные пистолетами и старинными шпагами, некоторые в красных шапочках, и все распевали ”Марсельезу“ или ”Жирондистов". Тут и там национальная гвардия спешила присоединиться к своему департаменту мэра. Вдалеке были слышны барабаны. В Порт-Сен-Мартен шел конфликт. В воздухе витало что-то живое и воинственное. Фредерик продолжал идти, не останавливаясь. Возбуждение большого города сделало его веселым.
  На холме Фраскати он мельком увидел окна маршальши: ему в голову пришла безумная идея, реакция молодости. Он пересек бульвар.
  Ворота во двор как раз закрывались, и Дельфина, которая в это время писала на них углем: “Оружие передано”, сказала ему нетерпеливым тоном:
  “ Ах! Мадам в прекрасном состоянии! Она уволила грума, который оскорбил ее сегодня утром. Она думает, что повсюду будут мародерствовать. Она перепугана до смерти! тем более что месье уехал!
  - Какой месье?
  -Принц!-воскликнуля.
  Фредерик вошел в будуар. Появилась маршалка в нижней юбке, с растрепанными волосами, ниспадающими на спину.
  -Ах! Спасибо! Ты спасешь меня! это уже второй раз! Ты один из тех, кто никогда не считает цену!”
  
  - Тысяча извинений! - воскликнул Фредерик, обнимая ее за талию обеими руками.
  “ Как теперь? Что ты делаешь? - заикаясь, пробормотала маршалка, одновременно удивленная и приободренная его манерами.
  Он ответил:
  “Я - мода! Я исправился!”
  Она позволила себе откинуться на спинку дивана и продолжала смеяться под его поцелуями.
  Они провели вторую половину дня, глядя в окно на людей на улице. Затем он повез ее обедать в "Трое братьев Провансальских". Ужин был долгим и изысканным. Они вернулись пешком из-за отсутствия транспортного средства.
  После объявления о смене министерства Париж изменился. Все были в состоянии восторга. Люди продолжали прогуливаться по улицам, и каждый этаж был освещен лампами, так что казалось, что сейчас самый разгар дня. Солдаты возвращались в свои казармы, измученные и выглядевшие довольно подавленными. Люди приветствовали их возгласами “Да здравствует Строй!”
  Они пошли дальше, ничего не ответив. Среди Национальной гвардии, напротив, офицеры, разгоряченные энтузиазмом, размахивали саблями, выкрикивая:
  “Да здравствуют реформы!”
  И каждый раз, когда двое влюбленных слышали это слово, они смеялись.
  Фредерик рассказывал забавные истории и был довольно весел.
  Пройдя по улице Дюфо, они вышли на бульвары. Венецианские фонари, свисавшие с домов, образовывали огненные венки. Внизу беспорядочный рой людей находился в постоянном движении. Среди этих движущихся теней то тут, то там виднелся стальной блеск штыков. Поднялся сильный шум. Толпа была слишком плотной, и пробраться обратно по прямой было невозможно. Они уже входили на улицу Комартен, как вдруг позади них раздался звук, похожий на треск, производимый огромным куском шелка, который разрывают поперек. Это был мушкетный залп на бульваре Капуцинок.
  “Ha! кое-кому из горожан это удается, - спокойно сказал Фредерик, - потому что бывают ситуации, в которых человек с наименее жестоким характером настолько отстранен от своих собратьев, что готов увидеть гибель всего человечества без единого биения сердца.
  Маршалка вцепилась в его руку, стуча зубами. Она заявила, что не сможет пройти и двадцати шагов. Затем, изощренный ненавистью, чтобы полнее оскорбить г-жу Арну в своей душе, он повел Розанетту в отель на улице Тронше и привел ее в комнату, которую приготовил для другой.
  Цветы не завяли. Гипюр был разложен на кровати. Он достал из шкафа маленькие тапочки. Розанетта сочла эту предусмотрительность с его стороны прекрасным доказательством его деликатности. Около часа дня ее разбудили отдаленные раскатистые звуки, и она увидела, что он рыдает, уткнувшись головой в подушку.
  - Что с тобой сейчас, моя дорогая?
  “Это избыток счастья”, - сказал Фредерик. “Я слишком долго тосковал по тебе!”
  OceanofPDF.com
  Глава XIV.
   Баррикада.
  Содержание
  Его внезапно разбудил грохот мушкетного выстрела, и, несмотря на мольбы Розанетты, Фредерик был полон решимости пойти и посмотреть, что происходит. Он поспешил к Елисейским полям, откуда доносились выстрелы. На углу улицы Сент-Оноре мимо него пробежали несколько мужчин в блузах, восклицая:
  “ Нет! не туда! в Пале-рояль!
  Фредерик последовал за ними. Решетка Успенского монастыря была сорвана. Немного дальше он заметил посреди улицы три булыжника - без сомнения, начало баррикады; затем осколки бутылок и связки железной проволоки, призванные преградить путь кавалерии; и в тот же момент из переулка внезапно выбежал высокий молодой человек с бледным лицом, с черными волосами, ниспадающими на плечи, и в чем-то вроде горохового пеленального одеяла, накинутого на него. В руке он держал длинный военный мушкет и мчался на носках своих тапочек с видом сомнамбулы и проворством тигра. Время от времени слышались взрывы.
  Вечером предыдущего дня зрелище повозки с пятью трупами, подобранными из числа тех, что лежали на бульваре Капуцинок, изменило настроение народа; и в то время как в Тюильри адъютанты сменяли друг друга, а г-н Моле, приступив к формированию нового кабинета министров, не вернулся, и г-н Моле не вернулся. Тьер прилагал усилия к созданию другого восстания, и пока король придирался и колебался и в конце концов поручил Бюжо пост главнокомандующего, чтобы помешать ему воспользоваться им, восстание организовывалось грозным образом, как будто им руководила одна рука.
  Люди, наделенные каким-то неистовым красноречием, были заняты обращением к населению на углах улиц, другие находились в церквях и звонили в набат так громко, как только могли. Свинец отливался для пуль, гильзы валялись повсюду. Деревья на бульварах, писсуары, скамейки, решетки, газовые горелки - все было сорвано и брошено. Париж в то утро был покрыт баррикадами. Оказанное сопротивление было непродолжительным, так что к восьми часам люди, добровольно сдавшись или силой, овладели пятью казармами, почти всеми муниципальными зданиями, наиболее выгодными стратегическими пунктами. Сама по себе, без каких-либо усилий, монархия быстро таяла, и теперь было совершено нападение на гауптвахту замка О, чтобы освободить пятьдесят заключенных, которых там не было.
  Фредерик был вынужден остановиться у входа на площадь. Она была заполнена группами вооруженных людей. Улица Сен-Тома и улица Фроманто были заняты линейными отрядами. Улица Валуа была перегорожена огромной баррикадой. Дым, который вился над ним, частично рассеялся. Люди продолжали бегать наверху, делая резкие жесты; они исчезли из виду; затем стрельба снова возобновилась. На звонок ответили из караульного помещения, но внутри никого не было видно. Его окна, защищенные дубовыми ставнями, были прорезаны бойницами; и памятник с его двумя этажами, двумя крыльями, фонтаном на втором этаже и маленькой дверью в центре начал покрываться белыми пятнами под ударами пуль. Три ступеньки перед ним оставались незанятыми.
  Рядом с Фредериком мужчина в греческой шапочке, с патронташем поверх вязаного жилета, спорил с женщиной в мадрасском шейном платке на плечах. Она сказала ему:
  “ Вернись сейчас же! Вернись!
  “Оставьте меня в покое!” - ответил муж. “Вы легко можете сами присматривать за будкой привратника. Я спрашиваю, гражданка, справедливо ли это? Я всегда выполнял свой долг — в 1830-м, в 32-м, в 34-м и в 39-м годах! Сегодня они снова сражаются. Я должен сражаться! Уходи!”
  И жена привратника в конце концов уступила его увещеваниям и увещеваниям стоявшего рядом с ними национального гвардейца — мужчины лет сорока, чье простое лицо украшал ободок белой бороды. Он зарядил ружье и выстрелил, разговаривая с Фредериком, такой же невозмутимый в разгар вспышки, как садовод в своем саду. Молодой парень с наброшенной на него упаковочной тканью пытался уговорить этого человека дать ему несколько шапок, чтобы он мог воспользоваться имевшимся у него ружьем, прекрасным охотничьим ружьем, которое ему подарил “джентльмен”.
  “Держись за моей спиной, - сказал добрый человек, - и не показывайся на глаза, иначе тебя убьют!”
  Барабаны забили, готовясь к атаке. Раздались резкие крики, триумфальное ура. Непрерывное движение взад и вперед заставляло толпу раскачиваться взад и вперед. Фредерик, зажатый между двумя плотными толпами людей, не сдвинулся ни на дюйм, все это время очарованный и чрезвычайно забавляемый происходящим вокруг него. Раненые, упавшие на землю, мертвые, лежащие у его ног, не были похожи на действительно раненых или мертвых. У него осталось впечатление, что он смотрит какое-то шоу.
  Посреди бурлящей толпы, над морем голов, виднелся старик в черном сюртуке, верхом на белом коне с бархатным седлом. В одной руке он держал зеленую ветку, в другой - газету и настойчиво тряс ими; но в конце концов, оставив всякую надежду добиться слушания, он удалился со сцены.
  Линейные солдаты ушли, и только муниципальные войска остались защищать гауптвахту. Волна бесстрашных духов взбежала по ступеням; их сбросили вниз; на смену им пришли другие, и ворота зазвенели под ударами железных прутьев. Муниципальная стража не уступила. Но к стенам подтащили телегу, набитую сеном и пылающую, как гигантский факел. Быстро принесли хворост, затем солому и бочку крепкого вина. Огонь добрался до камней вдоль стены; здание начало испускать дым во все стороны, как кратер вулкана; и на его вершине, между балюстрадами террасы, с резким шумом вырвались огромные языки пламени. Первый этаж Пале-Рояля был занят национальными гвардейцами. Из всех окон на площади раздавались выстрелы; свистели пули, вода из прорвавшегося фонтана смешивалась с кровью, образуя на земле маленькие лужицы. Люди поскальзывались в грязи на одежде, киверах и оружии. Фредерик почувствовал под ногой что-то мягкое. Это была рука сержанта в серой шинели, лежащего лицом в ручье, протекавшем вдоль улицы. Непрерывно подходили новые группы людей, тесня сражающихся у гауптвахты. Стрельба усилилась. Винные лавки были открыты; люди время от времени заходили в них выкурить трубку и выпить бокал пива, а затем снова возвращались, чтобы подраться. Заблудившаяся собака начала выть. Это рассмешило людей.
  Фредерик был потрясен ударом человека, упавшего ему на плечо с пулей в спине и предсмертным хрипом в горле. Услышав этот выстрел, возможно, направленный против него самого, он почувствовал, что приходит в ярость; и он бросился вперед, когда его остановил национальный гвардеец.
  “ Это бесполезно! король только что уехал! Ах! если ты мне не веришь, пойди и посмотри сам!
  Это заверение успокоило Фредерика. Площадь Карусель имела спокойный вид. Нант-отель стоял там так же неподвижно, как и всегда; и дома сзади, и купол Лувра впереди, и длинная деревянная галерея справа, и пустынный участок земли, неровно простиравшийся до сараев лавочников, были, так сказать, погружены в серые тона атмосферы, где неясные звуки, казалось, смешивались с туманом; в то время как на противоположной стороне площади тусклый свет, падавший сквозь разрыв облаков на фасад Тюильри, отсекал все остальное. его окна превратились в белые пятна. Возле Триумфальной арки на земле лежала мертвая лошадь. За решетками беседовали группы из пяти-шести человек. Двери, ведущие в замок, были открыты, и слуги, стоявшие на пороге, впускали людей.
  Под лестницей, в чем-то вроде маленькой гостиной, раздавали миски с кофе с молоком. Несколько человек из присутствующих сели за стол и принялись веселиться; другие остались стоять, и среди последних был кучер наемного экипажа. Он схватил обеими руками стеклянный сосуд, полный сахарной пудры, бросил беспокойный взгляд направо и налево, а затем начал жадно есть, засунув нос в горлышко сосуда.
  У подножия большой лестницы мужчина записывал свое имя в журнал регистрации.
  Фредерик узнал его по спине.
  “Привет, Юссонне!”
  “Да, это я”, - ответил богемец. “Я представляюсь при дворе. Хорошая шутка, не правда ли?”
  - Может, нам подняться наверх?
  И вскоре они добрались до Зала Маршо. Портреты этих прославленных генералов, за исключением портрета Бюжо, пронзенного насквозь животом, все были целы. Они были изображены опирающимися на сабли, с лафетом за спиной у каждого из них и в грозных позах, контрастирующих с ситуацией. Большие часы показывали двадцать минут второго.
  Внезапно зазвучала “Марсельеза". Юссонне и Фредерик перегнулись через перила. Это были люди. Они бросились вверх по лестнице, потрясая головокружительными, волнообразными движениями обнаженных голов, или касок, или красных фуражек, или штыков, или человеческих плеч с такой стремительностью, что некоторые люди то и дело исчезали в этой бурлящей массе, которая поднималась без малейшей паузы, подобно реке, сжатой равноденственным приливом, с непрерывным ревом под непреодолимым порывом. Когда они добрались до верха лестницы, они рассеялись, и их пение затихло. Больше ничего не было слышно, кроме топота всех ботинок, смешанного с прерывистым звуком множества голосов. Толпа, не будучи в озорном настроении, довольствовалась тем, что смотрела по сторонам. Но время от времени локоть при слишком сильном нажатии пробивал оконное стекло, или же ваза или статуэтка скатывались с кронштейна на пол. Деревянные панели треснули под напором навалившихся на них людей. Все лица раскраснелись; пот крупными каплями стекал по их чертам. Хусонне сделал такое замечание:
  “У героев неприятный запах”.
  “ А! вы провоцируете, - возразил Фредерик.
  И, невольно подталкиваемые вперед, они вошли в комнату, где возвышался до потолка помост из красного бархата. На троне внизу восседал изображенный представитель пролетариата с черной бородой, в распахнутой рубашке, с веселым видом и глупым видом бабуина. Другие поднялись на платформу, чтобы сесть на его место.
  “Что за миф!” - воскликнул Юссонне. “Вот вы видите суверенный народ!”
  Несколько человек подняли кресло на руках и пронесли по залу, раскачиваясь из стороны в сторону.
  “ Клянусь Юпитером, это как лодка! Государственный корабль швыряет в штормовом море! Пусть он спляшет канкан! Пусть он станцует канкан!”
  Они подтащили его к окну и, не переставая шипеть, выбросили наружу.
  “Бедняга!” - воскликнул Юссонне, увидев, как статуя упала в сад, где ее быстро подобрали, чтобы потом отнести в Бастилию и сжечь.
  Затем вспыхнула неистовая радость, как будто вместо трона появилось будущее безграничного счастья; и люди, не столько из чувства мстительности, сколько для того, чтобы утвердить свое право владения, разбили или изодрали бокалы, занавеси, люстры, свечи, столы, стулья, табуретки, всю мебель, включая даже альбомы и гравюры, а также карнизы гобеленов. Поскольку они одержали победу, им, должно быть, нужно развлечься! Простые люди иронически кутались в кружева и кашемировые платья. Рукава блузок были обмотаны золотой бахромой. Головы кузнецов украшали шляпы со страусовыми перьями, а ленты ордена Почетного легиона служили поясами для проституток. Каждый удовлетворял свой каприз: кто-то танцевал, кто-то пил. В апартаментах королевы женщина придала блеск своим волосам с помощью помады. За складной ширмой двое влюбленных играли в карты. Юссонне указал Фредерику на человека, который курил грязную трубку, облокотившись на балкон; и всеобщее неистовство удвоилось из-за непрерывного звона разбитого фарфора и осколков хрусталя, которые, отскакивая, издавали звуки, напоминающие те, которые издают тарелки музыкальных бокалов.
  Затем их ярость улеглась. Тошнотворное любопытство заставило их обшарить все раздевалки, все укромные уголки. Вернувшиеся каторжники засовывали руки в кровати, на которых спали принцессы, и катались на них, чтобы утешиться тем, что не могут обнять своих хозяев. Другие, со зловещими лицами, молча бродили вокруг, выискивая, что бы украсть, но их было слишком много. Сквозь дверные проемы в анфиладе апартаментов была видна только темная масса людей между позолотой стен в облаке пыли. Каждая грудь тяжело дышала. Жара становилась все более и более удушающей, и двое друзей, боясь задохнуться, воспользовались случаем выбраться наружу.
  В прихожей, стоя на куче одежды, появилась городская девушка, похожая на статую Свободы, неподвижная, с широко открытыми серыми глазами — устрашающее зрелище.
  Не успели они сделать и трех шагов от замка, как к ним приблизился отряд национальных гвардейцев в шинелях и, сняв фуражки и в то же время обнажив слегка облысевшие черепа, очень низко поклонился народу. Услышав это свидетельство уважения, оборванные победители встрепенулись. Юссонне и Фредерик не без удовольствия восприняли это, как и все остальные.
  Их переполнял энтузиазм. Они вернулись в Пале-Рояль. Перед улицей Фроманто на соломе были сложены солдатские трупы. Они прошли рядом с мертвыми без малейшего волнения, испытывая определенную гордость за то, что смогли сохранить невозмутимость.
  Дворец был переполнен людьми. Во внутреннем дворе пылали семь штабелей дров. Пианино, комоды и часы вылетали из окон. Пожарные машины поднимали потоки воды до крыш. Несколько бродяг пытались перерезать шланг саблями. Фредерик призвал ученика Политехнической школы вмешаться. Тот его не понял и, более того, показался идиотом. Повсюду, в двух галереях, чернь, завладев подвалами, предавалась ужасному разгулу. Вино лилось ручьями и мочило ноги людей; грязнулихи пили из горлышек бутылок и кричали, шатаясь.
  “Уйди отсюда, - сказал Юссонне. - Мне противны эти люди”.
  По всей Орлеанской галерее раненые лежали на матрасах на земле, укрывшись пурпурными занавесками вместо покрывал; жены и дочери мелких лавочников из квартала приносили им бульон и белье.
  “Неважно! - сказал Фредерик. - Что касается меня, то я считаю людей возвышенными”.
  Большой вестибюль был заполнен вихрем разъяренных людей. Мужчины пытались подняться на верхние этажи, чтобы внести последние штрихи в работу по массовому уничтожению. Национальные гвардейцы, стоявшие на ступеньках, пытались удержать их. Самым бесстрашным был егерь с непокрытой головой, всклокоченными волосами и порванными ремнями. Из-за рубашки между брюками и пиджаком образовалась дыра, и он отчаянно боролся в гуще остальных. Юссонне, обладавший острым зрением, издали узнал Арну.
  Затем они отправились в сад Тюильри, чтобы иметь возможность вздохнуть свободнее. Они сели на скамейку и несколько минут оставались с закрытыми глазами, настолько ошеломленные, что у них не было сил вымолвить ни слова. Проходившие мимо люди подходили к ним и сообщали, что герцогиня Орлеанская назначена регентом и что все кончено. Они испытывали тот вид комфорта, который следует за быстрыми развязками, когда в окнах чердаков замка появились мужчины - слуги, рвущие на себе ливреи. Они выбросили свою порванную одежду в сад в знак отречения. Люди заулюлюкали им вслед, и они удалились.
  Внимание Фредерика и Юссонне было отвлечено высоким парнем, который быстро шел между деревьями с мушкетом на плече. К его бушлату была прижата патронная коробка; лоб под фуражкой был замотан носовым платком. Он повернул голову набок. Это был Дюссардье, и он бросился в их объятия:
  “ Ах! какая удача, мои бедные старые друзья! - не в силах вымолвить больше ни слова, так сильно он запыхался от усталости.
  Последние двадцать четыре часа он был на ногах. Он участвовал в боях на баррикадах Латинского квартала, сражался на улице Рабюто, спас жизнь трем драгунам, вошел в Тюильри вместе с полковником Дюнуайе, а после этого направился в Палату представителей, а затем в Ратушу.
  “Я пришел из этого! все идет хорошо! народ побеждает! рабочие и работодатели обнимают друг друга. Ha! если бы вы знали, что я видел! какие храбрые ребята! какое это было прекрасное зрелище!”
  И, не замечая, что у них не было оружия:
  “Я был совершенно уверен, что найду тебя там! Это было немного грубо — не важно!”
  По его щеке потекла капля крови, и в ответ на вопросы, заданные ему двумя другими:
  “ О! это пустяки! легкая царапина от штыка!
  - Однако тебе действительно следует позаботиться о себе.
  “Пух! Я материален! Что это значит? Провозглашена Республика! Отныне мы будем счастливы! Некоторые журналисты, которые только что выступали передо мной, сказали, что они собираются освободить Польшу и Италию! Больше никаких королей! Вы понимаете? Вся земля свободна! вся земля свободна!”
  И, бросив один полный понимания взгляд на горизонт, он торжествующе раскинул руки. Но длинная вереница мужчин бросилась через террасу у кромки воды.
  “ Ах, черт возьми! Я совсем забыл. Мне пора. До свидания!
  Он обернулся и крикнул им, размахивая своим мушкетом:
  “Да здравствует Республика!”
  Из труб замка вырывались огромные клубы черного дыма, которые несли с собой искры. Звон колоколов разнесся по городу дикой и пугающей тревогой. Справа и слева, во всех направлениях, завоеватели разряжали свое оружие.
  Фридрих, хотя и не был воином, чувствовал, как в его жилах течет галльская кровь. Магнетизм общественного энтузиазма захватил его. Он со сладострастным наслаждением вдыхал грозовую атмосферу, наполненную запахом пороха; и в то же время он трепетал под воздействием безмерной любви, высшей и вселенской нежности, как будто сердце всего человечества билось в его груди.
  Юссонне сказал, зевая:
  - Возможно, пришло бы время пойти и проинструктировать население.
  Фредерик последовал за ним в его бюро корреспонденции на площади Биржи; и он начал сочинять для газеты "Труа" отчет о недавних событиях в лирическом стиле — настоящий пафос, — к которому приложил свою подпись. Затем они вместе поужинали в таверне. Юссонне был задумчив; эксцентричность Революции превосходила его собственные.
  Выйдя из кафе, когда они направились в Отель де Виль, чтобы узнать новости, мальчишеские порывы, которые были естественны для него, снова взяли верх. Он взбирался на баррикады, как серна, и отвечал часовым широкими шутками патриотического толка.
  Они услышали, как при свете факелов было провозглашено Временное правительство. Наконец, Фридрих вернулся к себе домой в полночь, превозмогая усталость.
  - Ну что, - сказал он своему слуге, пока тот раздевал его, - ты доволен?
  - Да, без сомнения, месье, но мне не нравится смотреть, как люди танцуют под музыку.
  На следующее утро, проснувшись, Фредерик подумал о Делорье. Он поспешил на квартиру своего друга. Он выяснил, что адвокат только что покинул Париж, получив назначение провинциальным комиссаром. На вечере, данном накануне вечером, он вступил в контакт с Ледрю-Роллином и, осадив его от имени Юридических школ, вырвал у него пост, миссию. Однако привратник объяснил, что он собирался написать и сообщить свой адрес на следующей неделе.
  После этого Фредерик отправился на встречу с маршалкой. Она оказала ему холодный прием. Ее возмутило, что он бросил ее. Ее горечь исчезла, когда он неоднократно заверил ее, что мир восстановлен.
  Теперь все было тихо. Причин бояться не было. Он поцеловал ее, и она заявила, что выступает за Республику, как это уже сделал его светлость архиепископ Парижский и как магистратура, Государственный совет, Институт, маршалы Франции, Шангарнье, г-н де Фаллу, все бонапартисты, все легитимисты и значительное число орлеанистов собирались сделать с быстротой, свидетельствующей о необычайном рвении.
  Падение монархии было настолько быстрым, что, как только прошло первое оцепенение, последовавшее за ним, среди представителей среднего класса возникло чувство изумления от того факта, что они все еще живы. Суммарная казнь некоторых воров, которые были расстреляны без суда и следствия, была расценена как акт знаменательного правосудия. В течение месяца повторялась фраза Ламартина о красном флаге, “который обошел только Марсово поле, в то время как трехцветный флаг” и т. Д.; И все расположились в его тени, причем каждая сторона видела среди трех цветов только свой собственный и твердо решила, как только он станет самым сильным, сорвать два других.
  Поскольку бизнес был приостановлен, беспокойство и любовь к разинутым ртам выгнали всех на свежий воздух. Небрежный стиль костюмов, принятый повсеместно, сглаживал различия в социальном положении. Ненависть маскировалась; ожиданиям открыто потакали; толпа казалась преисполненной добродушия. На лицах людей сияла гордость от того, что они добились своих прав. Они демонстрировали веселость карнавала, манеры бивуака. Ничто не могло быть более забавным, чем вид Парижа в первые дни после революции.
  Фредерик подал маршалу руку, и они вместе зашагали по улицам. Ее очень забавляли розетки в каждой петлице, знамена, развешанные в каждом окне, и банкноты всех цветов, развешанные по стенам, и она бросала немного денег то тут, то там в ящики для сбора пожертвований для раненых, которые были расставлены на стульях посреди дорожки. Затем она остановилась перед карикатурами, изображавшими Луи Филиппа в образе кондитера, шарлатана, собаки или пиявки. Но она была немного напугана при виде людей Коссидьера с их саблями и шарфами. В других случаях это было дерево Свободы, которое сажали. Духовенство наперебой благословляло Республику в сопровождении слуг в золотых галунах, и народ находил это очень изящным. Самым частым зрелищем было представление депутаций от кого бы то ни было, идущих требовать чего-либо в Отель-де-Виль, поскольку каждая торговля, каждая промышленность надеялись, что правительство полностью положит конец их нищете. Некоторые из них, это правда, приходили, чтобы дать ему совет, или поздравить его, или просто нанести ему небольшой визит и посмотреть, как машина выполняет свои функции. Однажды, примерно в середине марта, когда они проезжали мост Арколь, выполняя какое-то поручение Розанетты в Латинском квартале, Фредерик увидел приближающуюся колонну людей в шляпах странной формы и с длинными бородами. Во главе его, барабаня в барабан, шел негр, который прежде был натурщицей художника; а человек, который нес знамя, на котором развевалась на ветру надпись “Художник-живописцам”, был не кто иной, как Пеллерен.
  Он сделал знак Фредерику подождать его, а затем вернулся через пять минут, имея в запасе некоторое время, поскольку правительство в этот момент принимало делегацию от камнерезов. Он собирался вместе со своими коллегами обратиться с просьбой о создании Форума искусств, своего рода Биржи, где обсуждались бы интересы эстетики. Будут созданы возвышенные шедевры, поскольку рабочие объединят свои таланты. Вскоре Париж покроется гигантскими памятниками. Он будет украшать их. Он даже начал представлять Республику. Один из его товарищей пришел забрать его, потому что их преследовала депутация от птицеводов.
  “Что за глупость!” - прорычал голос в толпе. “Вечно какой-нибудь вздор, ничего крепкого!”
  Это был Регембар. Он не приветствовал Фридриха, но воспользовался случаем, чтобы дать выход собственной горечи.
  Гражданин проводил свои дни, бродя по улицам, дергая себя за усы, вращая глазами, принимая и распространяя любые мрачные новости, которые ему сообщали; и у него было всего две фразы: “Берегитесь! нас переедут!” или еще: “Черт возьми! они жонглируют Республикой!” Он был недоволен всем, и особенно тем фактом, что мы не вернули себе наши естественные границы.
  Само имя Ламартин заставило его пожать плечами. Он не считал Ледрю-Роллена “достаточным для решения проблемы”, называл Дюпона (из Eure) старым тупицей, Альбера - идиотом, Луи Блана - утопистом, а Бланки - чрезвычайно опасным человеком; и когда Фредерик спросил его, что было бы лучше всего сделать, он ответил, сжимая его руку так, что чуть не ушиб ее:
  “ Взять Рейн, говорю вам! взять Рейн, черт возьми!
  Затем он обвинил реакционеров. Они снимали маски. Разграбление замков Нейи и Сюрен, пожар в Батиньоле, беспорядки в Лионе, все эксцессы и все обиды только что были преувеличены, поскольку к ним добавился циркуляр Ледрю-Роллена, принудительный обмен банкнот, сокращение фондов до шестидесяти франков и, в довершение всего, как высшее беззаконие, последний удар, кульминационный ужас, пошлина в сорок пять сантимов! И сверх всего этого снова был социализм! Хотя эти теории, столь же новые, как игра в гуся, обсуждались в течение сорока лет достаточно, чтобы заполнить ряд библиотек, они повергли в ужас более состоятельных граждан, как если бы они были градом аэролитов; и они выражали негодование по отношению к ним в силу той ненависти, которую вызывает появление любой идеи просто потому, что это идея — одиозность, из которой она впоследствии черпает свою славу и которая заставляет ее врагов всегда быть ниже ее, какой бы низменной она ни была.
  Затем Собственность поднялась в их глазах до уровня Религии и была отождествлена с Богом. Нападения на него казались им святотатством, почти разновидностью каннибализма. Несмотря на самое гуманное законодательство, которое когда-либо существовало, призрак 93-го года возник вновь, и жало гильотины вибрировало в каждом слоге слова “Республика”, что не мешало им презирать ее за слабость. Франция, больше не чувствуя себя хозяйкой положения, начала визжать от ужаса, как слепой без палки или младенец, потерявший кормилицу.
  Из всех французов месье Дамбрез был встревожен больше всех. Новое положение вещей угрожало его судьбе, но больше всего оно обмануло его опыт. Такая хорошая система! такой мудрый король! возможно ли это? Земля уходила у них из-под ног! На следующее утро он уволил троих слуг, продал лошадей, купил мягкую шляпу, чтобы выходить на улицу, подумывал даже отпустить бороду; и он остался дома, распростертый ниц, снова и снова перечитывая газеты, в высшей степени враждебные его собственным идеям, и погрузился в такое мрачное настроение, что даже шутки о флоконской трубке не могли заставить его улыбнуться.
  Как сторонник последнего правления, он опасался мести народа в том, что касалось его поместий в Шампани, когда дело Фредерика попало в его руки. Затем ему пришло в голову, что его юный друг - очень полезная личность и что он мог бы если не услужить ему, то, по крайней мере, защитить его, так что однажды утром г-н Дамбрез явился в резиденцию Фредерика в сопровождении Мартинона.
  Этот визит, по его словам, не имел никакой цели, кроме как повидаться с ним ненадолго и поболтать. Короче говоря, он радовался произошедшим событиям и всем сердцем принял “наш возвышенный девиз - Свобода, равенство и братство”, поскольку в глубине души всегда был республиканцем. Если он голосовал при другом режиме вместе с министерством, то это было просто для того, чтобы ускорить неизбежное падение. Он даже обрушился с упреками на месье Гизо: “мы должны признать, что из-за него мы попали в неприятную ситуацию!” В качестве возмездия он восторженно отозвался о Ламартине, который проявил себя “великолепно, честное слово, когда, говоря о красном флаге ... “
  “Да, я знаю”, - сказал Фредерик. После чего он заявил, что его симпатии на стороне рабочих.
  “На самом деле, более или менее, мы все рабочие!” И он зашел в своей беспристрастности так далеко, что признал, что во взглядах Прудона была определенная доля логики. “О, много логики, черт возьми!”
  Затем, с бескорыстием незаурядного ума, он поболтал о выставке картин, на которой видел работы Пеллерена. Он счел ее оригинальной и хорошо раскрашенной.
  Мартинон подкрепил все, что он сказал, выражениями одобрения; и точно так же он придерживался мнения, что необходимо смело перейти на сторону Республики. И он рассказал о земледельце, своем отце, и взял на себя роль крестьянина, человека из народа. Вскоре они перешли к вопросу о выборах в Национальное собрание и кандидатах в округе Ла Фортель. У кандидата от оппозиции не было шансов.
  - Вам следовало бы занять его место! - сказал г-н Дамбрез.
  - Запротестовал Фредерик.
  “ Но почему бы и нет? - спросил я. Ибо он получил бы голоса экстремистов благодаря своим личным взглядам, а консерваторов - благодаря своей семье. “И, возможно, также, - добавил банкир с улыбкой, - в какой-то мере благодаря моему влиянию”.
  Фредерик настаивал в качестве препятствия на том, что не знает, как с этим справиться.
  Не было бы ничего проще, если бы его всего лишь порекомендовал "патриотам Обэ" один из столичных клубов. Все, что ему нужно было сделать, - это зачитать вслух не исповедание веры, которое можно увидеть каждый день, а серьезное изложение принципов.
  “Принесите это мне; я знаю, что происходит в данной местности; и вы сможете, повторяю еще раз, оказать большие услуги стране — всем нам — и мне самому”.
  В такие времена люди должны помогать друг другу, и, если Фредерику что—нибудь понадобится, он или его друзья...
  - О, тысяча благодарностей, мой дорогой месье!
  - Имей в виду, ты сделаешь для меня то же самое в ответ!
  Несомненно, банкир был порядочным человеком.
  Фредерик не мог удержаться, чтобы не поразмыслить над его советом, и вскоре его охватило нечто вроде головокружения.
  Великие деятели Конвента проходили перед его мысленным взором. Ему казалось, что вот-вот взойдет великолепный рассвет. Рим, Вена и Берлин были охвачены восстанием, а австрийцы были изгнаны из Венеции. Вся Европа была взбудоражена. Сейчас было самое время окунуться в движение и, возможно, ускорить его; и тогда он был очарован костюмом, который, как говорили, наденут депутаты. Он уже видел себя в жилете с лацканами и трехцветным кушаком; и этот зуд, эта галлюцинация стали такими сильными, что он открыл свой разум Дамбрезу.
  Энтузиазм честного парня не утихал.
  “ Конечно, конечно! Предложи себя!
  Фредерик, тем не менее, посоветовался с Делорье.
  Идиотская оппозиция, которая преследовала комиссара в его провинции, усилила его либерализм. Он немедленно ответил, с величайшей горячностью призывая Фредерика выдвинуть свою кандидатуру. Однако, поскольку последний желал получить одобрение большого числа людей, однажды он поделился этим с Розанеттой, когда случайно присутствовала мадемуазель Ватназ.
  Она была одной из тех парижских старых дев, которые каждый вечер, закончив уроки, или пытаясь продать маленькие наброски, или избавиться от бедных рукописей, возвращаются домой в грязных нижних юбках, сами готовят ужин, который съедают в одиночестве, а потом, поставив подошвы на грелку для ног, при свете грязной лампы мечтают о любви, семье, домашнем очаге, богатстве — обо всем, чего им так не хватает. Так получилось, что, как и многие другие, она приветствовала в Революции наступление возмездия и предалась социалистической пропаганде самого разнузданного толка.
  Предоставление избирательных прав пролетариату, согласно Ватназу, было возможно только путем предоставления избирательных прав женщине. Она хотела, чтобы представители ее пола были допущены ко всем видам занятости, чтобы было проведено расследование отцовства детей, был принят другой кодекс, отменен брак или, по крайней мере, более разумно регламентирован. В этом случае каждая француженка была бы обязана выйти замуж за француза или усыновить старика. Медсестры и акушерки должны быть должностными лицами, получающими жалованье от государства.
  Должно быть жюри для оценки работ женщин, специальные редакторы для женщин, политехническая школа для женщин, Национальная гвардия для женщин, все для женщин! И, поскольку правительство игнорирует их права, они должны победить силой. Десять тысяч граждан с хорошим оружием должны заставить содрогнуться Ратушу!
  Кандидатура Фредерика показалась ей подходящей для осуществления ее идей. Она подбодрила его, указав на сияющую на горизонте славу. Розанетта была в восторге от мысли, что у нее есть мужчина, который будет произносить речи в Палате представителей.
  - И тогда, может быть, они дадут тебе хорошее место?
  Фредерик, человек, склонный ко всякого рода слабостям, был заражен всеобщей манией. Он написал адрес и пошел показать его месье Дамбрезу.
  При звуке, изданном открывающейся большой дверью, занавеска за створкой слегка приоткрылась, и в ней появилась женщина, у него не было времени узнать, кто она такая; но в прихожей его внимание привлекла картина — картина Пеллерена, — которая, без сомнения, временно лежала на стуле.
  Он представлял Республику, или Прогресс, или Цивилизацию в виде Иисуса Христа, управляющего локомотивом, проезжающим через девственный лес. Фредерик, после минутного раздумья, воскликнул:
  “Какая мерзость!”
  “ Разве это не— а? ” сказал г-н Дамбрез, неожиданно вошедший как раз в тот момент, когда собеседник высказывал это мнение, полагая, что оно относится не столько к картине, сколько к доктрине, прославляемой этим произведением. Мартинон появился в тот же момент. Они прошли в кабинет, и Фредерик как раз доставал из кармана бумагу, когда внезапно вошедшая мадемуазель Сесиль сказала, простодушно выговаривая слова:
  - Моя тетя здесь? - спросила я.
  “Вы прекрасно знаете, что это не так”, - ответил банкир. “Неважно! ведите себя так, словно вы дома, мадемуазель.
  “О! Спасибо! Я ухожу!”
  Едва она ушла, как Мартинон, казалось, принялся искать свой носовой платок.
  — Я забыл достать его из кармана пальто, извините!
  - Хорошо! - сказал г-н Дамбрез.
  Очевидно, он не был обманут этим маневром и даже, казалось, отнесся к нему благосклонно. Почему? Но Мартинон вскоре появился снова, и Фредерик начал читать его адрес.
  На второй странице, где говорилось о преобладании финансовых интересов как о позорном факте, банкир скорчил гримасу. Затем, коснувшись реформ, Фридрих потребовал свободной торговли.
  “ Что? Позвольте мне, сейчас!
  Тот не обратил на это внимания и пошел дальше. Он призывал к введению налога на годовой доход, прогрессивного налога, европейской федерации и образованию народа, поощрению изобразительного искусства в либеральных масштабах.
  “Когда страна могла бы обеспечить таким людям, как Делакруа или Хьюго, доход в сто тысяч франков, какой от этого был бы вред?”
  В конце выступления был дан совет высшим классам общества.
  “Ничего не жалейте, богатые, но давайте! давайте!”
  Он остановился и остался стоять. Двое, слушавшие его, не произнесли ни слова. Мартинон широко раскрыл глаза; господин Дамбрез был совершенно бледен. Наконец, скрывая свои эмоции под горькой улыбкой:
  “Ваш адрес просто идеален!” И он чрезвычайно похвалил стиль, чтобы не высказывать своего мнения по поводу обращения.
  Эта злобность со стороны безобидного молодого человека напугала его, особенно как знамение времени.
  Мартинон попытался успокоить его. Консервативная партия, несомненно, через некоторое время сможет взять реванш. В нескольких городах комиссары временного правительства были изгнаны; выборы должны были состояться только двадцать третьего апреля; времени было предостаточно. Короче говоря, господину Дамбрезу было необходимо лично явиться в Об; и с этого времени Мартинон больше не отходил от него, стал его секретарем и был так внимателен к нему, как только может быть внимателен сын.
  Фредерик прибыл в дом Розанетты в очень самодовольном настроении. Дельмар случайно оказался там и сообщил ему о своем намерении выставить свою кандидатуру на выборах в Сену. В плакате, обращенном к народу, в котором он обращался к ним в фамильярной манере, принятой по отношению к отдельному человеку, актер хвастался тем, что способен понимать их и что, чтобы спасти их, он был “распят ради искусства”, так что он был воплощением, идеалом народного духа, полагая, что на самом деле обладает такой огромной властью над массами, что мало-помалу, заняв министерский пост, предложил подавлять любую вспышку в одиночку; и что касается средств, которые он будет использовать, он дал это обещание. ответ: “Никогда не бойся! Я покажу им свою голову!”
  Фредерик, чтобы унизить его, дал ему понять, что он сам является кандидатом. Ряженый с того момента, как его будущий коллега захотел представлять провинцию, объявил себя его слугой и предложил быть его гидом по различным клубам.
  Они посетили их, или почти все, красных и синих, яростных и спокойных, пуританских и распущенных, мистических и невоздержанных, тех, кто голосовал за смерть королей, и тех, в ком разоблачались махинации в бакалейной торговле; и повсюду арендаторы проклинали землевладельцев; блузы были полны злобы против сукна; и богатые строили заговоры против бедных. Многие требовали компенсации на том основании, что они когда-то были мучениками полиции; другие просили денег на осуществление определенных изобретений, или же появлялись планы фаланстерства, проекты кантональных базаров, системы общественного благосостояния; затем, то тут, то там, среди этих облаков безумия, внезапные, как всплески, законы, сформулированные клятвой, и цветы красноречия на устах какого-нибудь солдатика с ремнем, пристегнутым к голой груди без рубашки. Иногда также появлялся джентльмен — аристократ скромного поведения, говорящий с плебейским акцентом и с немытыми руками, чтобы придать им суровый вид. Патриот узнал его; самые добродетельные окружили его толпой, и он ушел с яростью в душе. Под предлогом здравого смысла было желательно всегда пренебрежительно относиться к защитникам и как можно чаще использовать такие выражения: “Внести свой вклад в строительство”, “социальная проблема”, “мастерская”.
  Дельмар не упускал возможности вставить словечко; и когда он больше не находил, что сказать, его уловка заключалась в том, чтобы занять какую-нибудь заметную позицию, уперев одну руку в бока, а другую в жилет, и резко повернувшись в профиль, чтобы хорошо видеть свою голову. Затем раздались взрывы аплодисментов, которые раздались от мадемуазель Ватназ в нижнем конце зала.
  Фридрих, несмотря на слабость ораторов, не решился на такой эксперимент, как выступление. Все эти люди казались ему слишком неотесанными или слишком враждебными.
  Но Дюссардье навел справки и сообщил ему, что на улице Сен-Жак существует клуб, носящий название “Клуб интеллекта”. Такое название давало веские основания для надежды. Кроме того, он мог привести туда нескольких друзей.
  Он привел с собой тех, кого пригласил выпить пунша, — бухгалтера, виноторговца и архитектора; даже Пеллерен вызвался прийти, и Юссонне, вероятно, был одним из них, а на дорожке перед дверью стоял Режембар в сопровождении двух человек, первый из которых был его верным компаньоном, довольно коренастым мужчиной, изрытым оспой и с налитыми кровью глазами; и второй, обезьяноподобный негр, чрезвычайно волосатый, которого он знал только как “патриота из Барселоны”.
  Они прошли по коридору, а затем оказались в большой комнате, которой, без сомнения, пользовался столяр, со стенами, еще свежими и пахнущими штукатуркой. Четыре аргандовые лампы висели параллельно друг другу и отбрасывали неприятный свет. На возвышении, в конце комнаты, стоял письменный стол со звонком; под ним стол, представляющий трибуну, и по бокам два других, несколько ниже, для секретарей. Публика, украшавшая скамейки, состояла из старых художников мазни, билетеров и литераторов, которые не могли опубликовать свои работы.
  Среди этих рядов одеял с засаленными воротниками то тут, то там виднелся женский чепец или полотняный халат рабочего. В нижней части зала было даже полно рабочих, которые, по всей вероятности, пришли сюда, чтобы скоротать час без дела, и которые были представлены некоторыми ораторами для того, чтобы они могли поаплодировать.
  Фредерик позаботился о том, чтобы занять место между Дюссардье и Режембаром, который, едва успев сесть, оперся обеими руками на трость, подпер подбородок ладонями и закрыл глаза, в то время как в другом конце комнаты стоял Дельмар, глядя сверху вниз на собрание. За столом президента появился Сенекаль.
  Почтенный бухгалтер думал, что Фредерик обрадуется такому неожиданному открытию. Это только разозлило его.
  Участники собрания проявили большое уважение к президенту. Он был одним из тех, кто двадцать пятого февраля потребовал немедленной организации труда. На следующий день в Прадо он заявил, что выступает за штурм Ратуши; и, поскольку в то время каждый человек брал какой-нибудь образец для подражания, один копировал Сен-Жюста, другой Дантона, третий Марата; что касается его, то он пытался быть похожим на Бланки, который подражал Робеспьеру. Черные перчатки и зачесанные назад волосы придавали ему суровый вид, который ему чрезвычайно шел.
  Он начал разбирательство с декларации прав человека и гражданина - обычного акта веры. Затем энергичный голос заиграл “Народные сувениры” Беранже.
  Раздались другие голоса:
  “ Нет! нет! только не это!
  “Ла Каск!” - начали выть патриоты в глубине квартиры.
  И они хором спели любимые строчки того времени:
  “Сними свою шляпу перед моей шляпой —
   Встань на колени перед рабочим!”
  После слов президента в зале воцарилась тишина.
  Один из секретарей приступил к просмотру писем.
  Несколько молодых людей объявили, что каждый вечер перед Пантеоном они сжигают несколько членов Национальной ассамблеи, и призвали всех патриотов последовать их примеру.
  “Браво! принято!” - откликнулись зрители.
  Гражданин Жан Жак Лангрене, печатник с улицы Дофин, хотел бы, чтобы ему установили памятник в память мучеников Термидора.
  Мишель Эварист Непомусен, бывший профессор, выразил пожелание, чтобы европейская демократия приняла единство языка. Для этой цели можно было бы использовать мертвый язык — например, улучшенную латынь.
  - Нет, никакой латыни! - воскликнул архитектор.
  “Почему?” - спросил преподаватель колледжа.
  И эти два джентльмена вступили в дискуссию, в которой приняли участие и остальные, причем каждый вставил свое слово для пущего эффекта; и разговор на эту тему вскоре стал настолько утомительным, что многие разошлись. Но маленький старичок, носивший на своем необычайно высоком лбу зеленые очки, попросил разрешения высказаться, чтобы сделать важное сообщение.
  Это был меморандум об исчислении налогов. Цифры лились непрерывным потоком, как будто им не было конца. Нетерпение публики сначала нашло выход в перешептывании. Он ничему не позволял вывести себя из себя. Затем они начали шипеть; они освистывали его. Сенекаль призвал людей, которые перебивали, к порядку. Оратор продолжал, как машина. Пришлось схватить его за плечо, чтобы остановить. Старик выглядел так, словно очнулся ото сна, и, невозмутимо приподняв очки, сказал:
  “Простите меня, граждане! простите меня! Я ухожу — тысяча извинений!”
  Фредерик был сбит с толку безуспешными попытками старика прочитать это письменное заявление. У него в кармане был его собственный адрес, но импровизированная речь была бы предпочтительнее.
  Наконец президент объявил, что они собираются перейти к важному вопросу - вопросу выборов. Они не будут обсуждать большие списки республиканцев. Однако “Клуб интеллекта”, как и любой другой, имел полное право создать его, “при всем уважении к паше из Ратуши”, и граждане, которые требовали народного мандата, могли высказать свои претензии.
  - А теперь продолжайте! - сказал Дюссардье.
  Мужчина в сутане, с взъерошенными волосами и раздраженным выражением лица уже поднял руку. Заикаясь, он сказал, что его зовут Дюкрето, он священник и земледелец и что он автор труда под названием “Удобрения”. Ему сказали отправить его в клуб садоводов.
  Затем на трибуну взобрался патриот в блузе. Он был плебеем, с широкими плечами, крупным лицом, очень кротким на вид, с длинными черными волосами. Он окинул собравшихся почти сладострастным взглядом, запрокинул голову и, наконец, раскинул руки:
  “ Вы отбросили Дюкрето, о братья мои! и вы поступили правильно, но это произошло не из-за безбожия, потому что все мы религиозны”.
  Многие из присутствующих слушали с открытыми ртами, с видом оглашенных и в экстатических позах.
  “ И вовсе не потому, что он священник, потому что мы тоже священники! Рабочий — это священник, точно так же, как был основатель социализма - Учитель всех нас, Иисус Христос!”
  Пришло время установить Царство Божье. Евангелие привело непосредственно к 89-му году. После отмены рабства произошло уничтожение пролетариата. У них был век ненависти — вот-вот должен был начаться век любви.
  “ Христианство — это краеугольный камень и фундамент нового здания ... “
  “Вы разыгрываете нас?” - воскликнул путешественник по винам. “Кто подарил мне такую шапку священника?”
  Это прерывание вызвало сильное возмущение. Почти вся публика села на скамейки и, потрясая кулаками, кричала: “Атеист! аристократ! низкий негодяй!”, в то время как президентский колокол продолжал звонить непрерывно, а крики “Порядок! порядок!” усилились. Но, потеряв всякую цель и, более того, подкрепившись тремя чашками кофе, которые он выпил перед тем, как прийти на собрание, он боролся среди остальных:
  “ Что? Я аристократ? Ну же!
  Когда, наконец, ему разрешили дать объяснение, он заявил, что никогда не будет в мире со священниками; и, поскольку только что было сказано кое-что об экономических мерах, было бы замечательно положить конец церквям, священным пиксам и, наконец, всем вероучениям.
  Кто-то возразил, что он заходит слишком далеко.
  “ Да! Я ухожу очень далеко! Но когда судно внезапно попадает в шторм...
  Не дожидаясь завершения этого сравнения, другой человек ответил на его замечание:
  “ Согласен! Но это значит разрушить одним ударом, как каменщик, лишенный здравого смысла ...
  “Вы оскорбляете масонов!” - закричал гражданин, покрытый штукатуркой. И, упорствуя в убеждении, что ему была предложена провокация, он изрыгал оскорбления и хотел драться, крепко вцепившись в скамью, на которой сидел. Потребовалось не менее трех человек, чтобы потушить его.
  Между тем рабочий все еще оставался на трибуне. Два секретаря дали ему понять, что он должен спуститься. Он протестовал против несправедливости, проявленной по отношению к нему.
  “Вы не должны мешать мне восклицать: ‘Вечная любовь нашей дорогой Франции! вечная любовь всей Республике!”
  “Граждане!” — сказал Компейн после этого. - “Граждане!”
  И, повторив “Граждане”, добившись небольшой тишины, он оперся на трибуну двумя своими красными руками, похожими на обрубки, наклонился вперед всем телом и заморгал глазами:
  “Я считаю, что было бы необходимо увеличить длину головы теленка”.
  Все, кто слышал его, хранили молчание, думая, что неправильно поняли его слова.
  “ Да! голова теленка!
  Триста смешков раздались одновременно. Потолок затрясся.
  При виде всех этих лиц, искаженных весельем, Компейн отпрянул. Он продолжал сердитым тоном:
  “ Что? ты не знаешь, какая у теленка голова!
  Это был пароксизм, бред. Они держались за бока. Некоторые из них даже повалились со скамеек на землю в конвульсиях смеха. Компен, не в силах больше этого выносить, укрылся рядом с Режембаром и хотел оттащить его.
  “Нет! Я останусь, пока все не закончится!” - сказал Гражданин.
  Этот ответ заставил Фредерика решиться; и когда он огляделся направо и налево, чтобы посмотреть, готовы ли его друзья поддержать его, он увидел перед собой на трибуне Пеллерена.
  Обращаясь к собравшимся, художник взял надменный тон.
  “Я хотел бы получить некоторое представление о том, кто из них является кандидатом, представляющим искусство. Со своей стороны, я нарисовал картину”.
  “Мы не имеем никакого отношения к написанию картин!” - прозвучало грубое замечание худощавого мужчины с красными пятнами на скулах.
  Пеллерен запротестовал против этого вмешательства.
  Но другой, трагическим тоном:
  “Не следует ли правительству издать указ, запрещающий проституцию и нужду?”
  И этой фразой, сразу же завоевав на свою сторону расположение народа, он обрушился с громом на коррупцию больших городов.
  “Стыд и позор! Мы должны хватать богатых граждан, когда они выходят из Maison d'Or, и плевать им в лицо — если только правительство не поощряет разврат! Но сборщики городской пошлины проявляют по отношению к нашим дочерям и сестрам непристойность ...
  Чей-то голос воскликнул на некотором расстоянии:
  “ Это язык негодяев! Выгоните его!”
  “Они берут с нас налоги, чтобы расплачиваться за распущенность! Таким образом, высокие зарплаты, выплачиваемые актерам ... “
  - Помогите! - закричал Пеллерен.
  Он спрыгнул с трибуны, растолкал всех и, заявив, что с отвращением относится к подобным глупым обвинениям, разглагольствовал о цивилизаторской миссии игрока. Поскольку театр был центром национального образования, он бы записал свой голос за реформу театра; и для начала - больше никакого руководства, никаких привилегий!
  - Да, любого рода!
  Игра актера взволновала публику, и люди двигались взад и вперед, сбивая друг друга с ног.
  “Больше никаких академий! Больше никаких институтов!”
  “Никаких заданий!”
  “Больше никаких бакалавриатов! Долой университетские степени!”
  “Давайте сохраним их, - сказал Сеньекаль, - но пусть они будут присуждены всеобщим голосованием, народом, единственным истинным судьей!”
  Кроме того, эти вещи были не самыми полезными. Необходимо было подняться на уровень, который был бы выше голов богатых. И он представил, как они пресыщаются преступлениями под своими позолоченными потолками, в то время как бедняки, корчась от голода на своих чердаках, культивируют все свои добродетели. Аплодисменты стали такими неистовыми, что он прервал свою речь. Несколько минут он оставался с закрытыми глазами, запрокинув голову и как бы убаюкивая себя яростью, которую он вызвал.
  Затем он заговорил в догматической манере, фразами столь же властными, как законы. Государство должно завладеть банками и страховыми конторами. Следует отменить наследование. Следует создать социальный фонд для трудящихся. В будущем желательно принять многие другие меры. На данный момент этого было бы достаточно, и, возвращаясь к вопросу о выборах: “Мы хотим чистых граждан, совершенно свежих людей. Пусть кто-нибудь предложит себя”.
  Фредерик встал. Его друзья одобрительно загудели. Но Сенекаль, приняв позу Фукье-Тенвиля, начал задавать вопросы о его имени и фамилии, о его прошлом, жизни и нравственности.
  Фредерик ответил кратко и закусил губу. Сенекаль спросил, видит ли кто-нибудь какие-либо препятствия для этой кандидатуры.
  “ Нет! нет!
  Но, со своей стороны, он кое-что видел. Все вокруг наклонились вперед и напрягли слух, прислушиваясь. Гражданин, обратившийся за их поддержкой, не внес определенную сумму, обещанную им для основания демократического журнала. Более того, двадцать второго февраля, хотя он был достаточно предупрежден по этому поводу, он не явился на место встречи на площади Пантеона.
  “Я клянусь, что он был в Тюильри!” - воскликнул Дюссардье.
  - Можете ли вы поклясться, что видели его в Пантеоне?
  Дюссардье опустил голову. Фредерик молчал. Его друзья, шокированные, смотрели на него с беспокойством.
  “В любом случае, - продолжал Сенекаль, - знаете ли вы патриота, который будет отвечать перед нами за ваши принципы?”
  - Я так и сделаю! - сказал Дюссардье.
  “ О! этого недостаточно; еще!
  Фредерик повернулся к Пеллерену. Художник ответил ему множеством жестов, которые означали:
  “ Ах! мой дорогой мальчик, они отвергли меня! Черт возьми! Чего бы ты хотел?
  Вслед за этим Фредерик подтолкнул Регембарта локтем.
  “ Да, это правда; пора! Я ухожу.
  И Регембар ступил на помост; затем, указывая на испанца, который последовал за ним:
  “Позвольте мне, граждане, представить вам патриота Барселоны!”
  Патриот низко поклонился, закатил свои блестящие глаза и, приложив руку к сердцу:
  “Ciudadanos! большая честь, которую ты оказал мне! каким бы великим ни был вуэстра бондад, мэр вуэстры атенсьон!”
  - Я требую права говорить! - воскликнул Фредерик.
  “Desde que se proclamo la constitutión de Cadiz, ese pacto fundamental of las libertades Españolas, hasta la ultima revolución, nuestra patria cuenta numerosos y heroicos mártires.”
  Фредерик еще раз предпринял попытку добиться слушания:
  “ Но, граждане! — —”
  The Spaniard went on: “El martes proximo tendra lugar en la iglesia de la Magdelena un servicio fúnebre.”
  “На самом деле, это смешно! Никто его не понимает!”
  Это замечание привело аудиторию в ярость.
  “ Выгони его! Выгони его!”
  “ Кто? Я? - спросил Фредерик.
  “ Себя! ” величественно ответил Сеньор Сеньор. - Убирайтесь вон!
  Он поднялся, чтобы уйти, но голос иберийца преследовал его:
  “Y todos los Españoles descarien ver alli reunidas las disputaciónes de los clubs y de la milicia nacional. An oración fúnebre en honour of the libertad Española y del mundo entero will be prononciado por un miembro del clero of Paris en la sala Bonne Nouvelle. Honour al pueblo frances que llamaria yo el primero pueblo del mundo, sino fuese ciudadano de otra nación!”
  “Аристо!” - закричал один негодяй, грозя кулаком Фредерику, когда тот, кипя от негодования, выбежал во двор, примыкающий к месту проведения собрания.
  Он упрекал себя за свою преданность, не задумываясь о том, что, в конце концов, выдвинутые против него обвинения были справедливы.
  Какой роковой идеей была эта кандидатура! Но какие ослы! какие идиоты! Он сравнивал себя с этими людьми и тешил свою уязвленную гордость мыслью об их глупости.
  Затем он почувствовал необходимость повидаться с Розанеттой. После такой демонстрации уродливых черт и такого количества высокопарности ее изящная фигура стала бы источником расслабления. Она знала, что он намеревался появиться в клубе этим вечером. Однако она даже не задала ему ни единого вопроса, когда он вошел. Она сидела у камина, распарывая подкладку платья. Он был удивлен, обнаружив, что она так занята.
  “Hallo! что ты делаешь?”
  “ Вы можете сами убедиться, ” сухо ответила она. “ Я чиню свою одежду! Вот и вся ваша Республика!”
  - Почему ты называешь это моим?
  “Возможно, ты хочешь доказать, что это мое!”
  И она начала упрекать его за все, что произошло во Франции за последние два месяца, обвиняя его в том, что он вызвал революцию и разрушил ее перспективы, вынудив всех, у кого были деньги, уехать из Парижа, и что она скоро умрет в больнице.
  “Вам легко легкомысленно говорить об этом, учитывая ваш годовой доход! Однако при тех темпах, с которыми развиваются события, вы недолго будете иметь свой годовой доход ”.
  “ Может быть, и так, ” сказал Фредерик. “Самых преданных людей всегда понимают неправильно, и если бы кого-то не поддерживала совесть, скоты, с которыми ты себя связываешь, вызвали бы у тебя отвращение к собственному самоотречению!”
  Розанетта посмотрела на него, нахмурив брови.
  “ А? Что? Какое самоотречение? Месье, похоже, не преуспел? Тем лучше! Это научит вас делать патриотические пожертвования. О, не лги! Я знаю, что ты дал им триста франков, чтобы сохранить эту твою Республику. Что ж, позабавься этим, мой добрый человек!”
  Под этой лавиной оскорблений Фредерик перешел от своего прежнего разочарования к еще более болезненному разочарованию.
  Он отошел в дальний конец квартиры. Она подошла к нему.
  “Послушайте! Подумайте немного! В стране, как и в доме, должен быть хозяин, иначе каждый прикарманивает что-то из потраченных денег. Поначалу все знают, что Ледрю-Роллен по уши в долгах. Что касается Ламартина, как можно ожидать, что поэт разбирается в политике? Ах! Вам очень хорошо качать головой и считать, что у вас больше мозгов, чем у других; и все же то, что я говорю, ‘ правда! Но ты всегда придираешься; человек не может перекинуться с тобой парой слов! Например, Фурнье-Фонтен, у которого были магазины в Сен-Роше! вы знаете, на какую сумму он проигрался? Восемьсот тысяч франков! А Гомер, упаковщик напротив него — еще один республиканец — разбил щипцы о голову своей жены и выпил столько абсента, что его собираются поместить в частную лечебницу. Так обстоит дело со всеми ними — республиканцами! Республика с двадцатипятипроцентным составом. Ах! да! хвалитесь этим!”
  Фредерик удалился. Его возмутила глупость этой девушки, которая сразу же проявилась на языке толпы. Он почувствовал, что даже снова становится немного патриотичным.
  Раздражительность Розанетты только усилилась. Мадемуазель Ватназ раздражала его своим энтузиазмом. Веря, что у нее есть миссия, она испытывала неистовое желание произносить речи, вести споры и — более проницательная, чем Розанетта, в вопросах такого рода — засыпала ее аргументами.
  Однажды она появилась, пылая негодованием против Юссонне, который только что позволил себе несколько подлых замечаний в Женском клубе. Розанетт одобрила такое поведение, заявив даже, что взяла бы мужскую одежду, чтобы пойти и “дать им немного пораскинуть мозгами, всем им целиком, и выпороть их”.
  В тот же момент вошел Фредерик.
  — Ты составишь мне компанию, не так ли?
  И, несмотря на его присутствие, между ними произошла перепалка, причем одна из них играла роль жены гражданина, а другая - женщины-философа.
  По словам Розанетт, женщины рождались исключительно для любви или для того, чтобы растить детей, быть домработницами.
  По мнению мадемуазель Ватназ, женщины должны занимать определенные должности в правительстве. В прежние времена галльские женщины, а также англосаксонские женщины принимали участие в законодательстве; скво гуронов входили в состав Совета. Работа цивилизации была общей для обоих. Было необходимо, чтобы все вносили в это свой вклад, и чтобы братство заменило эгоизм, объединение - индивидуализм, а крупномасштабное возделывание - мелкое деление земли.
  “Ну же, это хорошо! ты теперь многое знаешь о культуре!”
  “ Почему бы и нет? Кроме того, это вопрос человечества, его будущего!
  “Не лезь не в свое дело!”
  “Это мое дело!”
  Между ними вспыхнула ярость. Вмешался Фредерик. Ватназ очень разгорячился и зашел так далеко, что поддержал коммунизм.
  “ Что за вздор! ” воскликнула Розанетта. - Как такое вообще могло случиться?
  Другая привела в подтверждение своей теории примеры ессеев, моравских братьев, парагвайских иезуитов, семьи Пиньонов близ Тьера в Оверни; и поскольку она много жестикулировала, ее золотая цепочка запуталась в связке безделушек, к которой было прикреплено золотое украшение в виде овцы.
  Внезапно Розанетта сильно побледнела.
  Мадемуазель Ватназ продолжала доставать свои безделушки.
  “ Не доставляй себе столько хлопот, ” сказала Розанетта. - Теперь я знаю твои политические взгляды.
  “Что?” - ответила Ватназ с румянцем на лице, как у девственницы.
  “ О! о! ты меня понимаешь.
  Фредерик не понимал. Очевидно, между ними происходило что-то более важное и интимное, чем социализм.
  “И даже несмотря на то, что так и должно быть”, - сказал Ватназ в ответ, решительно поднимаясь. — Это заем, моя дорогая, зачесть один долг в счет другого.
  “ Поверьте, я не отрицаю своих собственных долгов. Я должен несколько тысяч франков — кругленькую сумму. По крайней мере, я беру взаймы; я никого не граблю”.
  Мадемуазель Ватназ попыталась рассмеяться.
  “ О! Я бы сунула руку в огонь ради него.
  “ Осторожно! оно достаточно сухое, чтобы сгореть.
  Старая дева протянула ей правую руку и, держа ее поднятой перед собой, сказала:
  - Но есть твои друзья, которые считают, что им это удобно.
  “ Андалузцы, я полагаю? в качестве кастаньет?
  “Ты попрошайка!”
  Маршал отвесил ей низкий поклон.
  “Нет никого более очаровательного!”
  Мадемуазель Ватназ ничего не ответила. На висках у нее выступили капельки пота. Ее глаза уставились в ковер. Она тяжело дышала. Наконец она добралась до двери и энергично хлопнула ею: “Спокойной ночи! Я вам еще позвоню!”
  “ Мне не все равно! ” воскликнула Розанетта. Усилия по самоограничению расшатали ее нервы. Она опустилась на диван, дрожа всем телом, бормоча ругательства и обливаясь слезами. Была ли это угроза со стороны Ватназ, которая вызвала столько волнения в ее сознании? О, нет! в самом деле, какое ей дело до этого? Это была золотая овца, подарок, и среди слез с ее губ сорвалось имя Дельмара. Так, значит, она была влюблена в бормотуна?
  “В таком случае, почему она связалась со мной?” Фредерик спросил себя. “Как получилось, что он вернулся снова?" Кто заставляет ее удерживать меня? Какой смысл в подобных вещах?”
  Розанетта все еще всхлипывала. Она все время оставалась вытянутой на краю дивана, подперев правую щеку двумя руками, и казалась существом таким изящным, таким свободным от застенчивости и таким сильно обеспокоенным, что он придвинулся к ней поближе и нежно поцеловал в лоб.
  Вслед за этим она заверила его в своей привязанности к нему; принц только что покинул ее, они будут свободны. Но в настоящее время у нее не хватало денег. “Вы сами видели, что это было так, на днях, когда я пытался использовать свои старые накладки”. Теперь никаких экипировок! И это было еще не все; обойщик угрожал вернуть спальню и большую мебель для гостиной. Она не знала, что делать.
  Фредерик хотел ответить:
  “ Не расстраивайся из-за этого. Я заплачу.
  Но леди умела лгать. Опыт научил ее. Он ограничился простым выражением сочувствия.
  Опасения Розанетты были не напрасны. Пришлось расстаться с мебелью и покинуть красивую квартиру на улице Друо. Она сняла другой номер на бульваре Пуассоньер, на четвертом этаже.
  Диковинок ее старого будуара было вполне достаточно, чтобы придать трем комнатам кокетливый вид. Здесь были китайские шторы, тент на террасе, а в гостиной - подержанный ковер, еще совершенно новый, с оттоманками, обтянутыми розовым шелком. Фредерик внес большой вклад в эти покупки. Он испытывал радость новобрачного, у которого наконец-то есть собственный дом, собственная жена, и, будучи очень доволен этим местом, ночевал там почти каждый вечер.
  Однажды утром, проходя через приемную, он увидел на лестнице третьего этажа кивер национального гвардейца, который поднимался по ней. Куда, черт возьми, он направлялся?
  Фредерик ждал. Мужчина продолжал подниматься по лестнице, слегка наклонив голову. Он поднял глаза. Это был милорд Арну!
  Ситуация была ясна. Они оба одновременно покраснели, охваченные общим для обоих чувством смущения.
  Арну был первым, кто нашел выход из затруднительного положения.
  “Ей лучше, не так ли?” — как будто Розанетта была больна, и он пришел узнать, как она себя чувствует.
  Фредерик воспользовался этой возможностью.
  “ Да, конечно! по крайней мере, так мне сказала ее горничная”, желая показать, что ему не разрешили с ней увидеться.
  Затем они встали лицом друг к другу, оба в нерешительности относительно того, что им делать дальше, и пристально смотрели друг на друга. Теперь вопрос заключался в том, кто из них двоих останется. Арну еще раз решил проблему.
  “ Тьфу! Я скоро вернусь. Куда ты идешь? Я иду с тобой!
  И когда они оказались на улице, он болтал так же непринужденно, как обычно. Несомненно, он не был человеком ревнивого нрава, или же он был слишком добродушен, чтобы сердиться. Кроме того, все свое время он посвящал служению своей стране. Теперь он никогда не снимал форму. Двадцать девятого марта он защищал офис Presse. Когда в Палату ворвались, он отличился своей храбростью и был на банкете, устроенном в честь Национальной гвардии в Амьене.
  Юссонне, который все еще был при нем на дежурстве, воспользовался его фляжкой и сигарами; но, непочтительный по натуре, он с удовольствием противоречил ему, пренебрежительно отзываясь о несколько неточном стиле декретов и порицая конференции в Люксембурге, женщин, известных как “Вэсувьенн", политическую секцию, носящую название “тирольен”; фактически, все, вплоть до Сельскохозяйственной повозки, запряженной лошадьми на воловий рынок и сопровождаемой некрасивыми молодыми девушками. Арну, с другой стороны, был сторонником власти и мечтал объединить различные партии. Однако его собственные дела приняли неблагоприятный оборот, и он был более или менее обеспокоен ими.
  Его не очень беспокоили отношения Фредерика с маршалкой, поскольку это открытие заставило его почувствовать себя оправданным (по совести) в отказе от содержания, которое он возобновил с тех пор, как принц оставил ее. В качестве оправдания этого шага он сослался на неловкое положение, в котором оказался, много раз причитал - и Розанетта была великодушна. В результате мсье Арну считал себя любовником, который полностью взывает к сердцу, и эта идея подняла его в собственных глазах и заставила снова почувствовать себя молодым. Не сомневаясь, что Фредерик платил маршалу, он вообразил, что “разыгрывает милую шутку” над молодым человеком, даже зашел в дом так незаметно, чтобы оставить собеседника в неведении об этом факте, и когда они случайно встретились, оставил для него все как есть.
  Фредерику не нравилось это партнерство, и вежливость его соперника казалась всего лишь изощренным сарказмом. Но, обидевшись на это, он устранил бы со своего пути всякую возможность когда-либо вернуться к мадам Арну; и потом, это был единственный способ узнавать о ее передвижениях. Торговец фаянсом, в соответствии со своей обычной практикой или, возможно, с каким-то хитрым умыслом, с готовностью вспомнил о ней в ходе разговора и спросил, почему он больше не навещает ее.
  Фредерик, исчерпав все возможные отговорки, заверил его, что несколько раз звонил, чтобы повидаться с мадам Арну, но безуспешно. Арну был убежден, что это так, поскольку дома он часто нетерпеливо ссылался на отсутствие их подруги, а она неизменно отвечала, что ее не было дома, когда он звонил, так что эти две лжи не противоречили, а подтверждали друг друга.
  Мягкие манеры молодого человека и удовольствие от того, что он оказался обманутым, заставили Арну полюбить его еще больше. Он довел фамильярность до крайних пределов, но не через презрение, а через уверенность. Однажды он написал, что очень срочные дела вынудили его уехать за город на двадцать четыре часа. Он попросил молодого человека встать на стражу вместо него. Фредерик не посмел отказать и отправился в караульное помещение на площади Карусель.
  Ему пришлось подчиниться обществу национальной гвардии, и, за исключением сахарозаводчика, остроумного парня, непомерно напивавшегося, все они казались ему глупее своих патронных ящиков. Главной темой разговоров среди них была замена ремней кушаками. Другие выступали против национальных мастерских.
  Один мужчина сказал:
  - Куда мы направляемся? - спросил я.
  Человек, к которому были обращены эти слова, открыл глаза, как будто стоял на краю пропасти.
  - Куда мы направляемся? - спросил я.
  Затем тот, кто был посмелее остальных, воскликнул:
  “Так не может продолжаться вечно! Этому должен прийти конец!”
  И поскольку разговоры в том же духе продолжались до самой ночи, Фредерику стало смертельно скучно.
  Каково же было его удивление, когда в одиннадцать часов он внезапно увидел Арну, который немедленно объяснил, что поспешил освободить его, уладив свои дела.
  Дело в том, что у него не было никаких дел, которыми можно было бы заняться. Все это было выдумкой, чтобы дать ему возможность провести двадцать четыре часа наедине с Розанетт. Но достойный Арну слишком полагался на свои силы, так что теперь, в состоянии апатии, которая была результатом этого, его охватили угрызения совести. Он пришел поблагодарить Фредерика и пригласить его поужинать.
  “ Тысяча благодарностей! Я не голоден. Все, чего я хочу, - это лечь спать.
  “ Тем более, это повод перекусить вместе. Какой ты дряблый! Никто не идет домой в такой час. Уже слишком поздно! Это было бы опасно!”
  Фредерик снова уступил. Арну был настоящим любимцем своих собратьев по оружию, которые не ожидали его увидеть, и он был особым закадычным другом рафинера. Все они любили его, и он был таким хорошим парнем, что ему было жаль, что там не было Юссонне. Но ему хотелось закрыть глаза хотя бы на минуту, не дольше.
  “ Сядь рядом со мной! ” сказал он Фредерику, растягиваясь на раскладушке, не снимая пояса и лямок. Опасаясь тревоги, вопреки правилам, он даже держал в руке пистолет, а затем, запинаясь, произнес несколько слов:
  “ Моя дорогая! мой маленький ангелочек! - и вскоре крепко уснула.
  Те, кто разговаривал друг с другом, замолчали; и постепенно в караульном помещении воцарилась глубокая тишина. Фредерик, измученный блохами, продолжал озираться по сторонам. На стене, выкрашенной в желтый цвет, до середины была длинная полка, на которой ранцы образовывали ряд небольших бугорков, в то время как под ними рядышком возвышались мушкеты свинцового цвета; оттуда доносился чередующийся храп национальных гвардейцев, чьи животы неясным образом вырисовывались в темноте. На плите стояла пустая бутылка и несколько тарелок. Три соломенных стула были придвинуты к столу, на котором лежала колода карт. Барабан, расположенный в середине скамейки, пусть его ремень свисает вниз.
  От теплого дуновения воздуха, проникшего через дверь, лампа задымилась. Арну спал, широко расставив руки, а так как его ружье лежало слегка криво, прикладом вниз, то устье ствола находилось прямо у него под мышкой. Фредерик заметил это и встревожился.
  “Но нет, я ошибаюсь, бояться нечего! И все же, предположим, он встретил свою смерть!”
  И тотчас же перед его мысленным взором бесконечной чередой развернулись картины.
  Он видел себя с ней ночью в почтовой карете, затем летним вечером на берегу реки и при свете лампы дома, в их собственном доме. Он даже сосредоточил свое внимание на домашних расходах и обустройстве дома, размышляя, уже ощущая свое счастье в своих руках; и для того, чтобы реализовать его, все, что было нужно, - это взвести курок пистолета. На его конец можно было надавить носком ботинка, пистолет выстрелил бы — это был бы простой несчастный случай, не более того!
  Фредерик размышлял над этой идеей, как драматург в муках сочинения. Внезапно ему показалось, что это было недалеко от воплощения в жизнь, и что он собирался внести свой вклад в достижение этого результата - что, на самом деле, он жаждал этого; и тогда им овладело чувство абсолютного ужаса. Посреди этого душевного смятения он испытал чувство удовольствия и позволил себе погружаться в него все глубже и глубже, все время с ужасом сознавая, что его угрызения совести исчезают. В безумии его мечтаний остальной мир стерся, и он мог только осознавать, что все еще жив, из-за невыносимого давления на грудь.
  - Давайте выпьем по капельке белого вина! - сказал рафинад, просыпаясь.
  Арну вскочил на ноги и, как только было выпито белое вино, захотел освободить Фредерика от караульной службы.
  Затем он пригласил его позавтракать на Рю де Шартр, в "Парли", и, поскольку ему требовалось восстановить силы, он заказал два мясных блюда, омара, омлет с ромом, салат и т. Д., А в завершение - сотерн 1819 года выпуска и романе 42-го, не говоря уже о шампанском на десерт и ликерах.
  Фредерик ни в коей мере не стал возражать ему. Он был встревожен, как будто мыслью о том, что другой человек может каким-то образом проследить на его лице идею, которая недавно промелькнула в его воображении. Поставив оба локтя на стол и наклонив голову вперед, так что Фредерика раздражал его пристальный взгляд, он поделился с молодым человеком некоторыми своими увлечениями.
  Он хотел использовать для сельскохозяйственных целей все набережные Северной линии, чтобы посадить там картофель, или же организовать на бульварах чудовищную кавалькаду, в которой будут фигурировать знаменитости того времени. Он сдавал в аренду все витрины, что при цене в три франка на человека приносило солидную прибыль. Короче говоря, он мечтал о крупном обогащении с помощью монополии. Тем не менее он принял нравственный тон, придирался к излишествам и всякого рода проступкам, говорил о своем “бедном отце” и каждый вечер, по его словам, проверял свою совесть, прежде чем принести душу Богу.
  - Немного кюрасао, а?
  - Как вам будет угодно.
  Что касается Республики, то все наладится само собой; на самом деле он считал себя счастливейшим человеком на земле и, забыв о себе, превозносил привлекательные качества Розанетты и даже сравнивал ее со своей женой. Это было совсем другое дело. Вы не могли бы представить себе более красивого человека!
  “Ваше здоровье!”
  Фредерик чокнулся с ним бокалами. Из вежливости он немного перебрал. Кроме того, яркий солнечный свет ослеплял его, и когда они снова шли вместе по улице Вивьен, их плечи по-братски касались друг друга.
  Вернувшись домой, Фредерик проспал до семи часов. После этого он зашел к маршалке. Она с кем—то ушла - возможно, с Арну! Не зная, чем себя занять, он продолжил свою прогулку по бульвару, но не смог миновать ворота Сен-Мартен из-за огромной толпы, перегородившей путь.
  Нужда предоставила на произвол судьбы значительное количество рабочих, и они приходили туда каждый вечер, без сомнения, с целью проведения смотра и ожидания сигнала.
  Несмотря на закон, запрещающий буйные собрания, эти клубы отчаяния разрослись до ужасающих размеров, и многие граждане каждый день приходили туда из бравады и потому, что так было модно.
  Внезапно Фредерик заметил в трех шагах от себя г-на Дамбреза и Мартинона. Он отвернулся, потому что г-н Дамбрез, выдвинувшийся в качестве представителя народа, затаил на него тайную злобу. Но капиталист остановил его.
  “ Одно слово, мой дорогой месье! Я должен вам кое-что объяснить.
  - Я ни о чем тебя не прошу.
  “Прошу, выслушай меня!”
  Он ни в чем не был виноват. К нему обращались с апелляциями; на него в определенной степени оказывалось давление. Мартинон немедленно подтвердил все, что он сказал. Некоторые избиратели Ножана явились с депутацией в его дом.
  — Кроме того, я рассчитывал освободиться, как только ...
  Толпа людей на пешеходной дорожке вынудила господина Дамбрезе уступить дорогу. Через минуту он появился снова, сказав Мартинону:
  “Это действительно настоящая услуга, и у вас не будет никаких причин сожалеть ... “
  Все трое стояли, прислонившись спинами к лавке, чтобы иметь возможность непринужденно поболтать.
  Время от времени раздавались крики: “Да здравствует Наполеон! Да здравствует Барбес! Долой Мари!”
  Бесчисленная толпа продолжала говорить очень громко; и все эти голоса, эхом отдаваясь в домах, создавали, так сказать, непрерывный шум волн в гавани. Время от времени они умолкали, и тогда слышались голоса, поющие “Марсельезу”.
  У ворот двора люди таинственного вида предлагали проходящим палки-мечи. Иногда два человека, один из которых шел впереди другого, подмигивали друг другу, а затем быстро убегали. Пешеходные дорожки были заполнены группами глазеющих зевак. Плотная толпа раскачивалась взад-вперед по тротуару. Целые отряды полицейских, появлявшихся из переулков, едва успевали пробраться в гущу толпы, как их поглощала людская масса. Маленькие красные флажки тут и там были похожи на языки пламени. Кучера, сидевшие высоко, энергично жестикулировали, а затем повернулись, чтобы ехать обратно. Это был пример вечного движения — одно из самых странных зрелищ, которые только можно себе представить.
  - Как все это позабавило бы мадемуазель Сесиль! - воскликнул Мартинон.
  - Моя жена, как вам известно, не хочет, чтобы моя племянница ехала с нами, - с улыбкой ответил г-н Дамбрез.
  Едва ли можно было узнать в нем того же человека. Последние три месяца он кричал: “Да здравствует Республика!” и даже голосовал за изгнание Орлеана. Но уступкам должен быть положен конец. Он демонстрировал свою ярость до такой степени, что носил в кармане томагавк.
  УМартинона тоже был такой. Поскольку должность судьи больше не была несменяемой, он удалился с Паркета, так что превзошел г-на Дамбреза в проявлении жестокости.
  Банкир питал особую антипатию к Ламартину (за поддержку Ледрю-Роллена) и в то же время к Пьеру Леру, Прудону, Консидерану, Ламенне и всем чудакам, всем социалистам.
  “Ибо, собственно, чего они хотят? Отменены пошлина на мясо и арест за долги. Сейчас рассматривается проект ипотечного банка; недавно это был национальный банк; и вот пять миллионов в бюджете для рабочих! Но, к счастью, благодаря месье де Фаллу все закончилось! Прощайте! пусть уходят!”
  На самом деле, не зная, как содержать триста тысяч человек, занятых в национальных мастерских, министр общественных работ в тот же день подписал приказ, приглашающий всех граждан в возрасте от восемнадцати до двадцати лет поступить на военную службу или отправиться в провинции возделывать там землю.
  Они были возмущены предложенной таким образом альтернативой, убежденные, что целью было уничтожение Республики. Их огорчала мысль о необходимости жить вдали от столицы, как будто это было своего рода изгнание. Они видели себя умирающими от лихорадки в пустынных частях страны. Более того, многим из них, привыкшим к изысканному труду, сельское хозяйство казалось деградацией; короче говоря, это было насмешкой, решительным нарушением всех данных им обещаний. Если бы они оказали какое-либо сопротивление, против них была бы применена сила. Они не сомневались в этом и готовились предвидеть это.
  Около девяти часов буйные сборища, собравшиеся у Бастилии и Шатле, отступили обратно к бульвару. От ворот Сен-Дени до ворот Сен-Мартен ничего не было видно, кроме огромного скопления людей, единой массы темно-синего, почти черного цвета. У всех мужчин, которых можно было увидеть мельком, были горящие глаза, бледный цвет лица, изможденные голодом и возбужденные чувством несправедливости.
  Тем временем сгустились тучи. Бушующее небо пробудило электричество, которое было в людях, и они продолжали кружиться по собственному желанию вместе с великими колебаниями вздымающегося моря, и чувствовалось, что в глубине этой возбужденной толпы таится неисчислимая сила и как бы энергия стихии. Тогда все они начали восклицать: “Лампы! лампы!” Во многих окнах не было освещения, и в стекла бросали камни. Г-н Дамбрез счел благоразумным удалиться с места происшествия. Двое молодых людей проводили его домой. Он предсказал великие бедствия. Люди могли снова вторгнуться в Зал Заседаний, и в этот момент он сказал им, что был бы убит пятнадцатого мая, если бы не преданность Национальной гвардии.
  “ Но я совсем забыл! он ваш друг — ваш друг, фабрикант фаянса, Жак Арну! Бунтовщики фактически душили его, когда этот храбрый гражданин подхватил его на руки и благополучно отнес за пределы их досягаемости.
  Так получилось, что с тех пор между ними установилась своего рода близость.
  “ Было бы необходимо как-нибудь поужинать вместе и, поскольку вы часто его видите, заверьте его, что он мне очень нравится. Он превосходный человек, и, по моему мнению, его оклеветали; и утром он в здравом уме. Еще раз мои комплименты! Очень хороший вечер!”
  Фредерик, расставшись с г-ном Дамбрезом, вернулся к Маршале и очень мрачно сказал, что она должна выбирать между ним и Арну. Она ответила, что не понимает “свалок такого рода”, что Арну ей безразличен и у нее нет желания цепляться за него. Фредерик жаждал улететь из Парижа. Она не стала возражать против этой прихоти, и на следующее утро они отправились в Фонтенбло.
  Отель, в котором они остановились, можно было отличить от других по фонтану, который журчал посреди прилегающего к нему двора. Двери различных апартаментов выходили в коридор, как в монастырях. Отведенная им комната была большой, хорошо обставленной, увешанной гравюрами и бесшумной из-за нехватки туристов. Вдоль домов взад и вперед проходили люди, которым было нечего делать; затем, под их окнами, когда день клонился к закату, уличные дети играли в бейсбол; и это спокойствие, так скоро наступившее после беспорядков, свидетелями которых они стали в Париже, наполнило их изумлением и оказало на них успокаивающее влияние.
  Каждое утро рано утром они отправлялись с визитом в замок. Когда они прошли через ворота, им открылся вид на весь его фасад с пятью павильонами, покрытыми остроконечными крышами, и лестницей в форме подковы, ведущей в конец внутреннего двора, который справа и слева ограничен двумя основными частями здания, расположенными ниже. На мощеной земле лишайники кое-где смешивали свой цвет с коричневатым оттенком кирпичей, и во всем облике дворца, цвета ржавчины, похожего на старые доспехи, было что—то от бесстрастия королевской особы - своего рода воинственное, меланхолическое величие.
  Наконец появился слуга со связкой ключей в руке. Сначала он показал им покои королев, ораторию папы Римского, галерею Франциска I. Стол красного дерева, на котором император подписал свое отречение, и в одной из комнат, разделенных надвое, старую Галерею Серв, место, где Кристина добилась убийства Мональдески. Розанетта внимательно выслушала этот рассказ, затем, повернувшись к Фредерику, сказала:
  “ Без сомнения, это было из-за ревности? Берегите себя! После этого они прошли через Зал Совета, Комнату стражи, Тронный зал и гостиную Людовика XIII. Из незанавешенных окон лился белый свет. Ручки оконных переплетов и медные ножки столиков на пирсе слегка потускнели от пыли. Повсюду стояли кресла, скрытые чехлами из грубого полотна. Над дверями виднелись реликварии Людовика XIV, а кое-где и гобелены, изображающие богов Олимпа, Психею или битвы Александра.
  Проходя мимо зеркал, Розанетта на мгновение остановилась, чтобы поправить повязки на голове.
  Пройдя через двор донжона и часовню Сен-Сатурнен, они добрались до Праздничного зала.
  Они были ослеплены великолепием потолка, разделенного на восьмиугольные помещения, отделанные золотом и серебром, более тонкой резьбой, чем драгоценные камни, и огромным количеством картин, покрывавших стены, от огромного камина, где герб Франции был окружен полумесяцами и колчанами, до галереи музыкантов, которая была возведена в другом конце по всей ширине зала. Десять сводчатых окон были распахнуты настежь; солнце бросало свой блеск на картины, так что они сияли под его лучами; голубое небо бесконечным изгибом подчеркивало ультрамариновый оттенок арок; а из глубины леса, где высокие вершины деревьев закрывали горизонт, казалось, доносилось эхо звуков труб из слоновой кости и мифологических балетов, собиравших под листвой принцесс и вельмож, переодетых нимфами или фавнами, — эпохи простодушной науки, неистовых страстей и роскошного искусства, когда идеал был воплощен в жизнь. должен был смести мир в видении Гесперид, и когда любовницы царей смешали свою славу со звездами. Там был портрет одной из самых красивых из этих знаменитых женщин в образе Дианы-охотницы и даже Дьявольской Дианы, без сомнения, для того, чтобы показать силу, которой она обладала даже за пределами гробницы. Все эти символы подтверждали ее величие, и в этом месте оставалось что-то от нее, неясный голос, излучение, которое простиралось до бесконечности. Чувство таинственного ретроспективного сладострастия овладело Фредериком.
  Чтобы направить эти страстные желания в другое русло, он начал с нежностью смотреть на Розанетту и спросил ее, не хотела бы она быть этой женщиной?
  - Какая женщина?
  “Diane de Poitiers!”
  Он повторил:
  “Диана де Пуатье, любовница Генриха II”.
  Она издала негромкое “Ах!”, вот и все.
  Ее молчание ясно показывало, что она ничего не знала об этом деле и не смогла понять, что он имел в виду, так что из вежливости он сказал ей:
  - Может быть, тебе это уже надоело?
  “ Нет, нет, совсем наоборот. Вздернув подбородок и окинув себя самым неопределенным взглядом, Розанетта позволила этим словам сорваться с ее губ:
  “Это навевает мне кое-какие воспоминания!”
  Между тем, на ее лице легко было проследить напряженное выражение, некое чувство благоговения; и поскольку эта серьезность делала ее еще красивее, Фредерик не обратил на это внимания.
  Пруд с карпами позабавил ее больше. В течение четверти часа она бросала в воду кусочки хлеба, чтобы посмотреть на прыгающих рыб.
  Фредерик сел рядом с ней под липами. Он видел в воображении всех персонажей, населявших эти стены, — Карла V, королей Валуа, Генриха IV, Петра Великого, Жан-Жака Руссо и “прекрасных плакальщиц из театральных лож”, Вольтера, Наполеона, Пия VII и Луи Филиппа; и он чувствовал себя окруженным, подталкиваемым локтями этими шумными мертвецами. Он был ошеломлен таким смешением исторических личностей, хотя, тем не менее, находил определенное очарование в их созерцании.
  Наконец они спустились в цветочный сад.
  Это огромный прямоугольник, который с первого взгляда представляет зрителю широкие желтые дорожки, квадратные лужайки, ленты самшита, тисовые деревья в форме пирамид, невысокие зеленые лужайки и узкие бордюры, на которых тонко посаженные цветы оставляют пятна на серой почве. В конце сада виден парк, по всей длине которого проходит канал.
  Королевские резиденции придавали им особый вид меланхолии, без сомнения, из-за того, что их размеры были слишком велики для ограниченного числа гостей, которых они принимали, из-за тишины, которую с удивлением обнаруживаешь в них после стольких звуков труб, из-за неподвижности их роскошной мебели, которая по виду возраста и упадка постепенно приобретает преходящий характер династий, вечной убогости всего сущего; и это дыхание веков, обессиливающее и похоронное, как аромат мумии. , дает о себе знать даже в неискушенных мозгах. Розанетт неумеренно зевнула. Они вернулись в отель.
  После завтрака за ними подъехал открытый экипаж. Они выехали из Фонтенбло в месте, где расходились несколько дорог, затем пешком поднялись по усыпанной гравием дороге, ведущей к небольшому сосновому лесу. Деревья становились все крупнее, и время от времени водитель говорил: “Это брат Сиамуа, Фарамон, Букет Руа”, не забывая ни об одном из этих примечательных мест, иногда даже останавливаясь, чтобы дать им возможность полюбоваться пейзажем.
  Они въехали во Франкардский лес. Карета заскользила по траве, как сани; голуби, которых они не могли видеть, начали ворковать. Внезапно появился официант из кафе, и они остановились перед оградой сада, в котором было расставлено несколько круглых столиков. Затем, пройдя слева мимо стен разрушенного аббатства, они пробрались по большим каменным глыбам и вскоре достигли нижней части ущелья.
  С одной стороны он покрыт песчаниками и зарослями можжевельника, переплетающимися друг с другом, в то время как с другой стороны земля, почти совсем голая, спускается к ложбине долины, где тропинка прокладывает бледную линию сквозь бурый вереск; а далеко вверху виднелась плоская конусообразная вершина с телеграфной башней за ней.
  Полчаса спустя они снова вышли из машины, чтобы подняться на высоты Аспремона.
  Дороги образуют зигзаги между густыми соснами под угловатыми скалами. Весь этот уголок леса имеет какой-то загнанный вид — довольно дикий и уединенный. В связи с этим вспоминаются отшельники — спутники огромных оленей с огненными крестами между рогами, которые обычно с отеческой улыбкой приветствовали добрых королей Франции, когда те преклоняли колени перед их гротами. Теплый воздух был наполнен смолистым запахом, а корни деревьев пересекали друг друга, как жилы, вплотную к почве. Розанетта скользнула по ним, впала в уныние и почувствовала, что вот-вот расплачется.
  Но на самом верху она снова обрадовалась, обнаружив под крышей, сделанной из веток, что-то вроде таверны, где продавали резное дерево. Она выпила бутылку лимонада, купила веточку остролиста и, даже не взглянув на пейзаж, открывавшийся с плато, вошла в пещеру разбойников, а официант нес перед ней факел. Карета ожидала их в Бас-Бро.
  Художник в синей блузе работал у подножия дуба, держа на коленях коробку с красками. Он поднял голову и проводил их взглядом, когда они проходили мимо.
  Посреди холма Шайи внезапный разрыв облака заставил их надвинуть капюшоны плащей. Почти сразу же дождь прекратился, и брусчатка улицы заблестела под солнцем, когда они возвращались в город.
  Недавно прибывшие путешественники сообщили им, что ужасная битва обагрила париж кровью. Розанетта и ее возлюбленный не были удивлены. Затем все ушли; в отеле воцарилась тишина, газ был погашен, и их убаюкивало журчание фонтана во внутреннем дворе.
  На следующий день они отправились посмотреть Волчье ущелье, Заводь Фей, Лонг-Рок и Марлотт. Два дня спустя они снова тронулись в путь наугад, как только их кучер счел нужным отвезти их, не спрашивая, где они находятся, и часто даже пренебрегая знаменитыми местами.
  Они чувствовали себя так уютно в своем старом ландо, низком, как диван, и покрытом ковриком из полосатого материала, который был довольно выцветшим. Рвы, заполненные хворостом, простирались перед их глазами плавным, непрерывным движением. Белые лучи, как стрелы, проходили сквозь высокие папоротники. Иногда перед ними по прямой проходила дорога, которой больше не пользовались, и тут и там можно было увидеть слабую поросль сорняков. В центре, между четырьмя перекрестками, распятие простирало свои четыре руки. В других местах колья гнулись, как мертвые деревья, а маленькие изогнутые тропинки, терявшиеся под листвой, вызывали у них страстное желание преследовать их. В тот же миг лошадь развернулась; они въехали туда; они погрузились в трясину. Дальше по краям глубоких колей вырос мох.
  Они верили, что находятся далеко от всех остальных людей, в полном одиночестве. Но вдруг мимо них пробегал егерь с ружьем или группа женщин в лохмотьях с большими вязанками хвороста за спинами.
  Когда карета остановилась, воцарилась всеобщая тишина. Единственными звуками, долетавшими до них, были фырканье лошади в оглоблях и слабый крик птицы, неоднократно повторявшийся.
  Свет, в определенных местах освещавший окраины леса, оставлял интерьер в глубокой тени, или же, ослабленный на переднем плане своего рода сумерками, он демонстрировал на заднем плане фиолетовые пары, белое сияние. Полуденное солнце, падая прямо на широкие участки зелени, бросало на них блики, свисало серебряными каплями с кончиков ветвей, расчерчивало траву длинными изумрудными полосами и отбрасывало золотые пятна на грядки из опавших листьев. Когда они запрокидывали головы, то могли различить небо сквозь верхушки деревьев. Некоторые из них, чрезвычайно высокие, походили на патриархов или императоров или, касаясь друг друга своими концами, образовывали своими длинными стволами как бы триумфальные арки; другие, наклонно выступавшие снизу, казались падающими колоннами. Это нагромождение больших вертикальных линий разверзлось. Затем огромные зеленые волны развернулись неравномерными полосами до поверхности долин, к которым приближались вершины других холмов, смотрящих вниз на белые равнины, которые в конце концов терялись в неопределенном бледном оттенке.
  Стоя бок о бок на каком-нибудь возвышении, они чувствовали, вдыхая воздух, как гордость за более свободную жизнь проникает в глубины их душ, с переизбытком энергии, с радостью, которую они не могли объяснить.
  Разнообразие деревьев представляло собой зрелище самого разнообразного характера. Буки с гладкой белой корой переплетали свои верхушки. Ясени мягко изгибали свои голубоватые ветви. В пучках граба поднимался остролист, твердый, как бронза. Затем появился ряд тонких берез, склонившихся в элегических позах; и сосны, симметричные, как органные трубы, казалось, пели песню, раскачиваясь взад-вперед. Там были гигантские дубы с узловатыми формами, которые были сильно потрясены, вытянулись из почвы и тесно прижались друг к другу, а их крепкие стволы, напоминающие торсы, возносили к небесам отчаянные призывы с обнаженными руками и яростными угрозами, подобно группе Титанов, застывших в разгар своей ярости. Атмосфера уныния, лихорадочной истомы витала над бассейнами, чьи водяные покровы были изрезаны в хлопья нависшими над ними колючими деревьями. Лишайники на их берегах, куда приходят напиться волки, цвета серы, как бы выжженные следами ведьм, а непрерывное кваканье лягушек перекликается с карканьем ворон, кружащих в воздухе. После этого они прошли по однообразным полянам, засаженным тут и там травой. Послышался звук падающего железа с чередой быстрых ударов. На склоне холма группа каменотесов разбивала камни. Этих скал становилось все больше и больше и, наконец, они заполнили весь ландшафт, кубические, как дома, плоские, как каменные плиты, подпирали, нависали и смешивались друг с другом, как будто это были руины, неузнаваемые и чудовищные, какого-то исчезнувшего города. Но дикий хаос, который они демонстрировали, заставлял скорее мечтать о вулканах, о наводнениях, о великих неизвестных катаклизмах. Фредерик сказал, что они были там с начала мира и останутся таковыми до конца. Розанетта отвернула голову, заявив, что это сведет ее с ума, и отправилась собирать душистый вереск. Маленькие фиалковые соцветия, сложенные друг возле друга, образовывали неравные тарелки, а проседающая под ними почва оставляла мягкую темную бахрому на песке, усеянном слюдой.
  Однажды они достигли точки на полпути к вершине холма, где почва была полна песка. Его поверхность, по которой до сих пор не ступала нога человека, была испещрена прожилками, напоминающими симметричные волны. Тут и там, подобно мысам на сухом дне океана, вздымались скалы со смутными очертаниями животных: черепах, вытянувших вперед головы, ползущих тюленей, гиппопотамов и медведей. Вокруг ни души. Ни единого звука. Галька засверкала под ослепительными лучами солнца, и внезапно в этой вибрации света образцы грубого творения, которые предстали их взору, начали двигаться. Они быстро вернулись домой, спасаясь от охватившего их головокружения, почти встревоженные.
  Тяжесть леса оказывала на них влияние, и часы проходили в тишине, в течение которых, поддаваясь убаюкивающему действию родников, они оставались как бы погруженными в оцепенение спокойного опьянения. Обняв ее за талию, он слушал, как она разговаривает под пение птиц, тем же взглядом замечал черные гроздья винограда на ее шляпке и ягоды можжевельника, драпировки ее вуали и спиралевидные очертания облаков, а когда он наклонился к ней, свежесть ее кожи смешалась с сильным ароматом леса. Они находили развлечение во всем. Они показывали друг другу, как диковинку, тонкие нити Пресвятой Девы, свисающие с кустов, ямки, полные воды, посреди камней, белку на ветках, как две бабочки летали за ними; или же в двадцати шагах от них, под деревьями, мирно, с видом благородства и кротости прогуливалась лань, а рядом с ней шла лань.
  Розанетте хотелось броситься за ним и обнять.
  Однажды она очень встревожилась, когда внезапно появившийся мужчина показал ей трех гадюк в коробке. Она дико бросилась Фредерику на грудь. Он чувствовал себя счастливым при мысли, что она слаба, а он достаточно силен, чтобы защитить ее.
  В тот вечер они ужинали в гостинице на берегу Сены. Столик стоял у окна, Розанетта сидела напротив него, и он любовался ее маленьким белым носиком правильной формы, вздернутыми губами, яркими глазами, пышными прядями орехово-каштановых волос и хорошеньким овальным личиком. Ее платье из необработанного шелка облегало несколько поникшие плечи, а две руки, вылезавшие из рукавов, были тесно связаны друг с другом, как будто они были одним целым — вырезанным, наливавшим вино, двигавшимся по скатерти. Официанты поставили перед ними цыпленка с вытянутыми четырьмя конечностями, тушеного угря на глиняном блюде для трубочек, испортившееся вино, слишком твердый хлеб и ножи с зазубринами. Все это делало трапезу более приятной и усиливало иллюзию. Им казалось, что они находятся в середине путешествия по Италии в свой медовый месяц. Прежде чем снова тронуться в путь, они отправились на прогулку по берегу реки.
  Мягкое голубое небо, округлое, как купол, нависало над горизонтом, над выемками в лесу. На противоположной стороне, в конце луга, виднелась деревенская колокольня; а еще дальше, слева, крыша дома выделялась красным пятном на реке, которая вилась своим чередом без какого-либо видимого движения. Однако над ним нависало несколько зарослей тростника, и вода слегка покачивала несколько шестов, укрепленных на его краю для удержания сетей. Там можно было увидеть носовую сеть из ивняка и две или три старые рыбацкие лодки. Рядом с гостиницей девушка в соломенной шляпе черпала ведрами из колодца. Каждый раз, когда они снова поднимались наверх, Фредерик с чувством невыразимого восторга слышал скрежещущий звук цепи.
  Он не сомневался, что будет счастлив до конца своих дней, настолько естественным казалось ему это счастье, настолько неотъемлемой частью его жизни и настолько тесно связанным с существом этой женщины. Его неудержимо тянуло обратиться к ней со словами нежности. Она отвечала милыми речами, легкими похлопываниями по плечу, проявлениями нежности, которые очаровывали его своей неожиданностью. На самом деле он открыл в ней совершенно новый вид красоты, которая, возможно, была всего лишь отражением окружающих вещей, если только не проявлялась в их скрытых возможностях.
  Когда они ложились посреди поля, он вытягивался, положив голову ей на колени под прикрытием ее зонтика; или же, повернув лица к зеленой лужайке, в центре которой они отдыхали, они продолжали смотреть друг на друга так, что их зрачки, казалось, сливались, жаждая друг друга и постоянно утоляя свою жажду, а затем с полузакрытыми веками они лежали бок о бок, не произнося ни единого слова.
  Время от времени до их ушей доносился отдаленный бой барабана. Это был сигнальный барабан, в который били в разных деревнях, призывая людей идти защищать Париж.
  “ О! посмотри сюда! ”это восстание!" - сказал Фредерик с презрительной жалостью, все это волнение теперь представлялось ему жалким аспектом рядом с их любовью и вечной природой.
  И они говорили обо всем, что приходило им в голову, о вещах, которые были им прекрасно знакомы, о людях, которые их не интересовали, о тысяче пустяков. Она поболтала с ним о своей горничной и парикмахере. Однажды она была настолько самозабвенна, что назвала ему свой возраст — двадцать девять лет. Она становилась совсем старой женщиной.
  Несколько раз, сама того не желая, она рассказывала ему кое-какие подробности из своей собственной жизни. Она была “продавщицей”, съездила в Англию и начала готовиться к сцене; все это она рассказала, не объясняя, как произошли эти перемены; и он счел невозможным восстановить всю ее историю.
  Однажды, когда они сидели бок о бок под платаном на дальнем конце луга, она рассказала ему больше о себе. На обочине дороги, чуть дальше, маленькая босоногая девочка, стоя среди кучи пыли, гнала корову на пастбище. Как только она увидела их, то подошла просить милостыню и, придерживая одной рукой свою изодранную нижнюю юбку, другой продолжала расчесывать свои черные волосы, которые, подобно парику времен Людовика XIV, обрамляли ее смуглое лицо, освещенное великолепными глазами.
  - Со временем она станет очень хорошенькой, - сказал Фредерик.
  - Как ей повезло, что у нее нет матери! - заметила Розанетта.
  “А? Как это?”
  “ Конечно. Я, если бы не мое...
  Она вздохнула и начала рассказывать о своем детстве. Ее родители были ткачихами в Круа-Русе. Она была ученицей своего отца. Напрасно бедняк изнурял себя тяжелой работой; его жена постоянно ругала его и продала все за выпивку. Розанетта видела, как будто это было вчера, комнату, которую они занимали, с ткацкими станками, расставленными вдоль окон, кипящей кастрюлей на плите, кроватью, выкрашенной в цвет красного дерева, шкафом напротив нее и темным чердаком, где она спала до тех пор, пока ей не исполнилось пятнадцать лет. Наконец на сцене появился джентльмен — толстый мужчина с лицом цвета самшита, манерами набожного человека и в черном костюме. У ее матери и этого человека состоялся разговор, в результате которого через три дня Розанетта остановилась и со взглядом, в котором было столько же горечи, сколько и бесстыдства:
  “Это было сделано!”
  Затем, в ответ на жест Фредерика.
  “Поскольку он был женат (он бы побоялся скомпрометировать себя в собственном доме), меня отвели в отдельную комнату в ресторане и сказали, что я буду счастлива, что получу красивый подарок.
  “У двери первое, что бросилось мне в глаза, был алый канделябр на столе, на котором было две крышки. Зеркало на потолке отражало их, а голубые шелковые портьеры на стенах делали всю квартиру похожей на альков; я был поражен. Вы понимаете — бедное создание, которое никогда ничего раньше не видело. Несмотря на мое помутившееся сознание, я испугался. Я хотел уйти. Однако я остался.
  Единственным местом в комнате был диван рядом со столом. Он был таким мягким, что прогнулся подо мной. Из жерла воздухонагревательной печи, расположенной в центре ковра, на меня повеяло теплом, и я так и сидел, ничего не взяв. Официант, стоявший рядом со мной, уговаривал меня поесть. Он сразу же налил мне большой бокал вина. У меня закружилась голова, я хотел открыть окно. Он сказал мне:
  “ Нет, мадемуазель! это запрещено.
  - И он бросил меня.
  “Стол был завален кучей вещей, о которых я ничего не знал. Ничто из этого не показалось мне вкусным. Потом я снова упала на банку с джемом и терпеливо ждала. Я не знала, что помешало ему прийти. Было очень поздно — наконец, полночь — я больше не могла выносить усталости. Отодвигая в сторону одну из подушек, чтобы лучше слышать, я обнаружил у себя под рукой что—то вроде альбома - книгу гравюр, это были вульгарные картинки. Я спала на нем, когда он вошел в комнату.
  Она опустила голову и оставалась задумчивой.
  Листья шелестели вокруг них. В спутанной траве раскачивалась взад-вперед большая наперстянка. Солнечный свет волной заливал зеленые просторы, и тишину время от времени прерывало мычание коровы, которую они больше не могли видеть.
  Розанетта не отрывала глаз от какой-то определенной точки, находившейся в трех шагах от нее, ее ноздри раздувались, а разум был погружен в раздумья. Фредерик схватил ее за руку.
  - Как ты страдала, бедняжка!
  “Да, ” сказала она, - больше, чем ты думаешь! Настолько сильно, что я хотел положить этому конец — им пришлось меня выловить!”
  -Что? -спросиля
  “ Ах! не думай больше об этом! Я люблю тебя, я счастлива! поцелуй меня!
  И она сорвала одну за другой веточки чертополоха, прилипшие к подолу ее платья.
  Фредерик больше всего думал о том, чего она ему не сказала. Какими были средства, с помощью которых она постепенно избавилась от нищеты? Какому любовнику она обязана своим образованием? Что произошло в ее жизни до того дня, когда он впервые пришел к ней домой? Ее последнее признание стало препятствием для ответов на эти вопросы. Все, что он спросил у нее, - это как она познакомилась с Арну.
  “Через Ватназ”.
  - Не тебя ли я однажды видел с ними обоими в Пале-Рояле?
  Он назвал точную дату. Розанетта сделала движение, в котором сквозила глубокая боль.
  “Да, это правда! В то время я не был геем!”
  Но Арну показал себя очень хорошим парнем. Фредерик в этом не сомневался. Однако их друг был странным человеком, полным недостатков. Он постарался вспомнить их. В этом она была с ним вполне согласна.
  “ Неважно! Он все равно нравится, этот верблюд!
  — Все еще ... даже сейчас? - спросил Фредерик.
  Она начала краснеть, наполовину улыбаясь, наполовину сердясь.
  “ О нет! это старая история. Я ничего от тебя не скрываю. Даже если это и так, с ним все по-другому. Кроме того, я не думаю, что вы добры к своей жертве!”
  “Моя жертва!”
  Розанетта схватила его за подбородок.
  - Без сомнения!
  И шепеляво, как медсестры разговаривают с младенцами:
  “Ты всегда был таким хорошим! Никогда не встречался со своей женой?”
  “ Я! никогда и ни при каких обстоятельствах!
  Розанетта улыбнулась. Ему стало больно от ее улыбки, которая казалась ему доказательством безразличия.
  Но она продолжала мягко и с одним из тех взглядов, которые, кажется, призывают к отрицанию правды:
  - Вы совершенно уверены?
  - В этом нет ни малейшего сомнения!
  Фредерик торжественно заявил под честное слово, что никогда и не думал о мадам Арну, поскольку был слишком сильно влюблен в другую женщину.
  - Да ведь с тобой, моя красавица!
  “ Ах! не смейся надо мной! Ты только раздражаешь меня!
  Он счел разумным придумать историю — притвориться, что им овладела страсть. Он придумал несколько косвенных деталей. Однако эта женщина сделала его очень несчастным.
  - Определенно, вам не повезло, - сказала Розанетта.
  “ О! о! Возможно, так оно и было!” желая таким образом показать, что ему часто везло в любовных делах, чтобы у нее сложилось о нем лучшее мнение, точно так же, как Розанетта не признавалась, сколько у нее было любовников, чтобы он мог больше уважать ее — ибо среди самых интимных откровений всегда можно найти ограничения, ложный стыд, деликатность и жалость. Вы угадываете либо в другом, либо в себе пропасти или трясинные тропинки, которые мешают вам проникнуть дальше; более того, вы чувствуете, что вас не поймут. Трудно точно выразить то, что вы имеете в виду, что бы это ни было; и именно по этой причине совершенные союзы встречаются редко.
  Бедная маршалка никогда не знала ничего лучше этого. Часто, когда она смотрела на Фредерика, на ее глаза наворачивались слезы; тогда она поднимала их или бросала взгляд на горизонт, как будто видела там какой-то яркий рассвет, перспективы безграничного счастья. Наконец, однажды она призналась ему, что хотела бы отслужить мессу, “чтобы это принесло благословение нашей любви”.
  Как же тогда получилось, что она так долго сопротивлялась ему? Она не могла сказать себе. Он повторил свой вопрос множество раз, и она ответила, заключив его в объятия:
  - Это потому, что я боялся, моя дорогая, слишком сильно полюбить тебя!
  В воскресенье утром Фредерик прочитал в списке раненых, опубликованном в газете, имя Дюссардье. Он вскрикнул и, показав газету Розанетте, заявил, что немедленно отправляется в Париж.
  - С какой целью?
  - Чтобы увидеть его, поухаживать за ним!
  - Я уверена, ты не собираешься оставить меня одну?
  “Пойдем со мной!”
  “Ha! совать свой нос в подобные разборки? О, нет, спасибо!
  — Однако я не могу...
  “Ta! ta! ta! как будто им нужны медсестры в больницах! И потом, какое тебе до него дело? Каждый сам за себя!”
  Такой эгоизм с ее стороны привел его в негодование, и он упрекал себя за то, что не был в столице вместе с другими. В таком безразличии к несчастьям нации было что-то убогое, достойное только мелкого лавочника. И теперь, внезапно, его интрига с Розанетт давила на него, как преступление. В течение часа они были довольно холодны друг к другу.
  Тогда она обратилась к нему с просьбой подождать и не подвергать себя опасности.
  - А если тебя случайно убьют?
  - Что ж, мне следовало всего лишь выполнить свой долг!
  Розанетта подпрыгнула. Его первым долгом было полюбить ее; но, без сомнения, она больше не волновала его. В том, что он собирался сделать, не было здравого смысла. Боже мой! что за идея!
  Фредерик позвонил, чтобы ему выставили счет. Но вернуться к Пансу было нелегко. Дилижанс из Лелуара только что ушел; Леконт берлинский еще не отправлялся; дилижанс из Бурбонне прибудет поздно вечером, и, возможно, он будет полон, никогда нельзя сказать наверняка. Когда он потерял много времени на расспросы о различных способах передвижения, ему пришла в голову идея путешествовать с почтой. Хозяин почты отказался снабдить его лошадьми, так как у Фредерика не было паспорта. Наконец он нанял открытый экипаж — тот самый, в котором они колесили по стране, — и около пяти часов они подъехали к Коммерческому отелю в Мелене.
  Рыночная площадь была завалена грудами оружия. Префект запретил Национальной гвардии двигаться в сторону Парижа. Те, кто не принадлежал к его ведомству, хотели идти дальше. Было много криков, и гостиница была битком набита шумной толпой.
  Охваченная ужасом Розанетта сказала, что больше ни шагу не сделает, и еще раз умоляла его остаться. Трактирщик и его жена присоединились к ее мольбам. Вмешался порядочный человек, случайно оказавшийся там за ужином, и заметил, что драка закончится в очень короткое время. Кроме того, человек должен выполнять свой долг. Вслед за этим маршалка удвоила рыдания. Фредерик пришел в ярость. Он протянул ей свою сумочку, быстро поцеловал и исчез.
  Добравшись до Корбейля, он узнал на станции, что повстанцы перерезали рельсы на определенном расстоянии, и кучер отказался везти его дальше; он сказал, что его лошади “израсходованы”.
  Однако благодаря своему влиянию Фредерику удалось раздобыть обычный кабриолет, который за шестьдесят франков, без учета стоимости выпивки для водителя, должен был доставить его до итальянской границы. Но за сотню шагов до шлагбаума кучер заставил его сойти и повернуть назад. Фредерик шел по тропинке, как вдруг часовой выставил штык. Четверо мужчин схватили его, восклицая:
  “ Это один из них! Берегись! Обыщи его! Разбойник! негодяй!”
  И он был настолько ошеломлен, что позволил оттащить себя в караульное помещение у барьера, в том самом месте, где сходятся бульвары Гобелен и де л'Опиталь, а также Рю Годфруа и Мофетар.
  Четыре баррикады образовывали в концах четырех разных путей огромные наклонные валы из брусчатки. Тут и там мерцали факелы. Несмотря на поднимающиеся клубы пыли, он мог различить рядовых и Национальных гвардейцев, у всех были почерневшие лица, обнаженная грудь и выражение дикого возбуждения. Они только что захватили площадь и расстреляли несколько человек. Их ярость еще не остыла. Фредерик сказал, что приехал из Фонтенбло на помощь раненому товарищу, который жил на улице Бельфон. Сначала никто из них ему не поверил. Они осмотрели его руки; они даже приложили носы к его уху, чтобы убедиться, что от него не пахнет порохом.
  Однако, повторив то же самое, он в конце концов удовлетворил капитана, который приказал двум фузилерам отвести его в караульное помещение Ботанического сада. Они спустились по бульвару Опиталь. Дул сильный ветерок. Это вернуло ему бодрость.
  После этого они свернули на улицу Марш-о-Шево. Ботанический сад справа образовывал длинную черную массу, в то время как слева весь фасад Питье, освещенный всеми окнами, пылал, как пожар, и по оконным стеклам быстро пробегали тени.
  Двое мужчин, присматривавших за Фредериком, ушли. Еще один сопровождал его в Политехническую школу. На улице Сен-Виктор было совсем темно, ни газовых фонарей, ни света ни в одном окне не было, чтобы рассеять полумрак. Каждые десять минут слышались слова:
  “ Стражи! берегите себя!
  И это восклицание, прозвучавшее посреди тишины, было продолжительным, как повторяющийся удар камня о край пропасти, когда он падает в пространство.
  Время от времени слышался приближающийся топот тяжелых шагов. Это был не кто иной, как патруль, состоящий примерно из сотни человек. Из этой беспорядочной массы вырвался шепот и глухой лязг железа; и, ритмично покачиваясь, она растаяла в темноте.
  Посреди перекрестка, где сходилось несколько улиц, неподвижно сидел на коне драгун. Время от времени мимо быстрым галопом проезжал нарочный, и тогда снова наступала тишина. Пушки, которые тянулись по улицам, издавали на мостовой тяжелый раскатистый звук, казавшийся полным угрозы, — звук, отличный от любого обычного звука, — от которого сжималось сердце. Звуки были глубокими, безграничными — черная тишина. Люди в белых блузах подошли к солдатам, сказали им одно-два слова, а затем исчезли, как призраки.
  Караульное помещение Политехнической школы было переполнено людьми. Порог был запружен женщинами, пришедшими повидать своих сыновей или мужей. Их отправили в Пантеон, который был превращен в мертвый дом, и на Фредерика не обратили никакого внимания. Он решительно двинулся вперед, торжественно заявив, что его друг Дюссардье ждет его, что он на пороге смерти. Наконец они послали капрала проводить его до конца улицы Сен-Жак, в мэрию двенадцатого округа.
  Площадь Пантеона была заполнена солдатами, спавшими на соломе. День клонился к закату; костры на бивуаках были потушены.
  Восстание оставило ужасные следы в этом квартале. Земля на улицах от одного конца до другого была покрыта возвышенностями различной величины. На разрушенных баррикадах были свалены в кучу омнибусы, газовые трубы и колеса от тележек. В некоторых местах виднелись маленькие темные лужицы, которые, должно быть, были кровью. Дома были изрешечены снарядами, и под облупившейся штукатуркой виднелся их каркас. Жалюзи на окнах, каждая из которых крепилась всего на один гвоздь, висели лохмотьями. Лестницы обвалились, двери открылись, освободившись. Можно было разглядеть интерьеры комнат с разорванными на полосы бумагами. В некоторых случаях изысканные предметы оставались в них совершенно нетронутыми. Фредерик заметил часы, палочку для попугая и несколько гравюр.
  Когда он вошел в кабинет мэра, национальные гвардейцы без умолку болтали о смерти Бреа и Негрье, о депутате Шарбоннеле и об архиепископе Парижском. Он слышал, как они говорили, что герцог Омаль высадился в Булони, что Барбес бежал из Венсенна, что из Буржа подтягивается артиллерия и что из провинций прибывает обильная помощь. Около трех часов кто-то принес хорошие новости.
  Представители повстанцев, заключившие перемирие, совещались с председателем Ассамблеи.
  После этого все они развеселились; и так как у Фредерика оставалась дюжина франков, он послал за дюжиной бутылок вина, надеясь таким образом ускорить свое освобождение. Внезапно раздался мушкетный выстрел. Пьянство прекратилось. Они недоверчиво вглядывались в неизвестность — возможно, это был Генрих V.
  Чтобы избавиться от ответственности, они отвезли Фредерика в офис мэра одиннадцатого округа, который ему не разрешалось покидать до девяти часов утра.
  Он побежал от набережной Вольтера. У открытого окна плакал старик в рубашке без пиджака, подняв глаза. Сена мирно текла по течению. Небо было ясного голубого цвета, а на деревьях вокруг Тюильри пели птицы.
  Фредерик как раз переходил площадь Карусель, когда мимо проезжали носилки. Солдаты на гауптвахте немедленно предъявили оружие; и офицер, приложив руку к киверу, сказал: “Честь несчастному храбрецу!” Эта фраза, казалось, стала почти делом долга. Тот, кто произносил это, казалось, каждый раз был переполнен глубокими эмоциями. Группа людей в состоянии сильного возбуждения следовала за носилками, восклицая:
  “Мы отомстим за тебя! мы отомстим за тебя!”
  Машины продолжали двигаться по бульвару, и женщины лепили корпию перед дверями. Тем временем вспышка была подавлена или очень близка к этому. Прокламация Кавеньяка, только что вывешенная, возвещала об этом факте. В верхней части улицы Вивьен появилась рота Мобильной гвардии. Затем горожане издали крики энтузиазма. Они приподнимали шляпы, аплодировали, танцевали, хотели обнять их и пригласить выпить; а с балконов падали цветы, которые бросали дамы.
  Наконец, в десять часов, в тот момент, когда гремели пушки, готовясь к атаке Сент-Антуанского предместья, Фредерик добрался до жилища Дюссардье. Бухгалтера он нашел на чердаке, тот спал на спине. Из соседней квартиры бесшумной походкой вышла женщина — мадемуазель Ватназ.
  Она отвела Фредерика в сторону и объяснила ему, как был ранен Дюссардье.
  В субботу на вершине баррикады на улице Лафайет молодой парень, завернутый в трехцветный флаг, крикнул национальным гвардейцам: “Вы собираетесь стрелять в своих братьев?” Когда они двинулись вперед, Дюссардье бросил ружье, оттолкнул остальных, перепрыгнул через баррикаду и ударом старого башмака сбил с ног повстанца, с которого сорвал знамя. Впоследствии его нашли под кучей мусора с медной пулей в бедре. Было сочтено необходимым сделать надрез, чтобы извлечь снаряд. Мадемуазель Ватназ прибыла в тот же вечер и с тех пор не отходила от него ни на шаг.
  Она разумно приготовила все необходимое для перевязки, помогла ему принять лекарство или другие жидкости, прислушалась к его малейшим пожеланиям, ушла и вернулась снова, ступая легче мухи, и посмотрела на него глазами, полными нежности.
  Фредерик в течение двух последующих недель неизменно возвращался каждое утро. Однажды, когда он говорил о преданности Ватназ, Дюссардье пожал плечами:
  “ О! нет! она делает это из корыстных побуждений.
  - Ты так думаешь?
  Он ответил: “Я уверен в этом!” - не проявляя, по-видимому, желания давать какие-либо дальнейшие объяснения.
  Она осыпала его любезностями и дошла в своем внимании до того, что принесла ему газеты, в которых восхвалялся его доблестный поступок. Он даже признался Фредерику, что чувствует беспокойство на своей совести.
  Возможно, ему следовало встать по другую сторону от мужчин в блузах, потому что им действительно была дана куча обещаний, которые не были выполнены. Те, кто победил их, ненавидели Республику; и, во-вторых, они обошлись с ними очень жестоко. Без сомнения, они были неправы — впрочем, не совсем; и честного парня мучила мысль, что он, возможно, сражался против правого дела. Сенекаль, замурованный в Тюильри, под террасой у кромки воды, не испытывал подобных душевных мук.
  В этом месте было девятьсот человек, сбившихся в кучу посреди грязи, без малейшего порядка, с лицами, почерневшими от пороха и запекшейся крови, дрожащих в лихорадке и разражающихся криками ярости, и те, кого привели туда умирать, не были отделены от остальных. Иногда, услышав звук взрыва, они верили, что их всех сейчас расстреляют. Затем они бились о стены, а после этого снова падали на свои места, настолько ошеломленные страданием, что им казалось, что они живут в кошмаре, в скорбной галлюцинации. Лампа, свисавшая со сводчатой крыши, была похожа на пятно крови, и вокруг трепетали маленькие зеленые и желтые язычки пламени, вызванные излучениями из свода. Опасаясь эпидемий, была назначена комиссия. Сделав несколько шагов вперед, Президент отпрянул, напуганный зловонием экскрементов и трупов.
  Как только заключенные приблизились к вентиляционному отверстию, национальные гвардейцы, стоявшие на страже, чтобы они не расшатали прутья решетки, без разбора ткнули их штыками.
  Как правило, они не проявляли жалости. Те, кого не били, хотели подать о себе знать. Происходили регулярные вспышки страха. В то же время они мстили газетам, клубам, толпам, произнесению речей - всему, что выводило их из себя в течение последних трех месяцев, и, несмотря на одержанную победу, равенство (как бы для наказания своих защитников и выставления на посмешище своих врагов) проявило себя триумфальным образом — равенство грубых зверей, мертвый уровень кровожадной подлости; ибо фанатизм личных интересов уравновешивал безумие нужды, у аристократии были те же припадки ярости, что и у низкого разврата, а хлопчатобумажная шапочка не давала покоя. не покажется менее отвратительным, чем красная шапочка. Общественное сознание было взбудоражено точно так же, как это бывает после великих потрясений природы. Из-за этого разумные люди на всю оставшуюся жизнь становились слабоумными.
  Отец Рок стал очень смелым, почти безрассудным. Прибыв 26-го в Париж с несколькими жителями Ножана, он, вместо того чтобы вернуться вместе с ними, отправился помогать Национальной гвардии, стоявшей лагерем у Тюильри, и был вполне удовлетворен тем, что его поставили на караул перед террасой у воды. Во всяком случае, там у него под ногами путались эти разбойники! Он был рад обнаружить, что они были избиты и унижены, и не мог удержаться от высказываний в их адрес.
  Один из них, молодой парень с длинными светлыми волосами, прислонился лицом к решетке и попросил хлеба. мсье Рок приказал ему придержать язык. Но молодой человек повторил скорбным тоном:
  “Хлеба!”
  - У меня есть что-нибудь, чтобы подарить тебе?
  Другие заключенные появились у вентиляционного отверстия, с их щетинистыми бородами, горящими глазами, все они рвались вперед и кричали:
  “Хлеба!”
  Отец Рок был возмущен тем, что его авторитет был ущемлен. Чтобы напугать их, он прицелился в них; и, увлекаемый в подвал давкой, которая чуть не задушила его, молодой человек, запрокинув голову, еще раз воскликнул:
  “Хлеба!”
  “ Держитесь! вот оно! ” сказал отец Рок, стреляя из своего ружья. Раздался страшный вой, а затем наступила тишина. Сбоку от корыта лежало что-то белое.
  После этого мсье Рок вернулся в свое жилище, поскольку у него был дом на улице Сен-Мартен, который он использовал как временное пристанище; и повреждения, нанесенные фасаду здания во время беспорядков, в немалой степени способствовали возбуждению его ярости. Когда он увидел его в следующий раз, ему показалось, что он преувеличил размер нанесенного ему ущерба. Его недавний поступок подействовал на него успокаивающе, как будто возместил ему потерю.
  Дверь ему открыла сама его дочь. Она сразу же заметила, что чувствовала себя неловко из-за его чрезмерно длительного отсутствия. Она боялась, что с ним случилось какое—то несчастье - что он был ранен.
  Это проявление сыновней любви смягчило отца Рока. Он был поражен, что она отправилась в путешествие без Катрин.
  “Я отправила ей сообщение”, - был ответ Луизы.
  И она справилась о его здоровье, о том или ином предмете; затем с напускным безразличием спросила, не встречался ли он случайно с Фредериком:
  - Нет, я его не видел!
  Только из-за него она приехала из деревни.
  В этот момент кто-то шел по вестибюлю.
  “ О! прошу прощения...
  И она исчезла.
  Кэтрин не нашла Фредерика. Он отсутствовал несколько дней, а его близкий друг, г-н Делорье, теперь жил в провинции.
  Луиза снова появилась, вся дрожа, не в силах вымолвить ни слова. Она прислонилась к мебели.
  “ Что с тобой? Скажи мне, что с тобой? — воскликнул ее отец.
  Взмахом руки она показала, что ничего особенного, и огромным усилием воли вернула себе самообладание.
  Владелец ресторана на противоположной стороне улицы принес им суп. Но отец Рок прошел через слишком волнующее испытание, чтобы быть в состоянии контролировать свои эмоции. “Вряд ли он умрет”, а за десертом с ним случилось что-то вроде обморока. Немедленно послали за доктором, и он прописал зелье. Затем, когда мсье Рок был в постели, он попросил, чтобы его завернули как можно плотнее, чтобы не вспотеть. Он задыхался; он стонал.
  “Спасибо, моя добрая Кэтрин! Поцелуй своего бедного отца, мой цыпленочек! Ах! эти революции!”
  И когда дочь отругала его за то, что он заболел, изводя свой разум из-за нее, он ответил:
  “ Да! ты прав! Но я ничего не мог с собой поделать! Я слишком чувствительный!
  OceanofPDF.com
  Глава XV.
   “Насколько счастливой я могла бы быть с любой из них”.
  Содержание
  Мадам Дамбрез, сидя в своем будуаре между своей племянницей и мисс Джон, слушала М. Роке, когда он описывал суровые военные обязанности, которые он был вынужден выполнять.
  Она кусала губы и, казалось, испытывала боль.
  “О! это ничего! это пройдет!”
  И с любезным видом:
  — У нас на обеде будет ваш знакомый, месье Моро.
  Луиза вздрогнула.
  “ О! у нас там будет всего несколько близких друзей — среди прочих, Альфред де Сиси.
  И она высоко оценила его манеры, внешность и особенно его моральный облик.
  Мадам Дамбрез была ближе к правильной оценке положения дел, чем предполагала; виконт подумывал о женитьбе. Он сказал об этом Мартинону, добавив, что он наверняка понравится мадемуазель Сесиль и что ее родители примут его.
  Чтобы заставить его зайти так далеко и довериться другой женщине в своих намерениях по этому поводу, он должен обладать удовлетворительной информацией относительно ее приданого. Теперь у Мартинона возникло подозрение, что Сесиль была внебрачной дочерью г-на Дамбреза; и вполне вероятно, что с его стороны было бы очень решительным шагом просить ее руки с любым риском. Такая дерзость, конечно, не обошлась без опасности; и по этой причине Мартинон до настоящего времени действовал так, чтобы не скомпрометировать себя. Кроме того, он не видел, как бы ему избавиться от тети. Доверие Сиси побудило его решиться, и он официально сделал свое предложение банкиру, который, не видя никаких препятствий для этого, только что сообщил об этом мадам Дамбрез.
  Вскоре появилась Сиси. Она встала и сказала:
  “ Ты забыла нас. Сесиль, пожми руку!
  В тот же момент в комнату вошел Фредерик.
  “Ha! наконец-то мы снова нашли вас! ” воскликнул отец Рок. “Мы с Сесиль звонили тебе три раза на этой неделе!”
  Фредерик старательно избегал их. В качестве оправдания он сослался на то, что проводил все свои дни рядом с раненым товарищем.
  Однако в течение долгого времени с ним случалось множество несчастий, и он пытался выдумывать истории, объясняющие его поведение. К счастью, гости прибыли в самый разгар его объяснения. Прежде всего месье Поль де Гремонвиль, дипломат, с которым он познакомился на балу; затем Фумишон, фабрикант, консервативное рвение которого однажды вечером вызвало у него возмущение. За ними последовала старая герцогиня де Монтрей-Нантуа.
  Но тут до его ушей донеслись два громких голоса в приемной. Это были г-н де Нонанкур, старый кавалер с видом мумии, законсервированной в холодных сливках, и г-жа де Ларсильуа, жена префекта Луи-Филиппа. Она была ужасно напугана, так как только что услышала, как орган играет польку, что послужило сигналом для повстанцев. Многие представители богатого класса граждан испытывали схожие опасения; они думали, что люди в катакомбах собираются взорвать Сен-Жерменское предместье. Из подвалов доносились какие-то звуки, и то, что вызывало подозрение, передавалось в окна.
  Тем временем все пытались успокоить мадам де Ларсильуа. Порядок был восстановлен. Бояться больше было нечего.
  “Кавеньяк спас нас!”
  Как будто ужасы восстания не были достаточно многочисленными, они преувеличивали их. На стороне социалистов было двадцать три тысячи осужденных — не меньше!
  У них не было никаких сомнений в том, что еда была отравлена, что мобильные телефоны Gardes были распилены между двумя досками и что на флагах были надписи, подстрекающие людей к грабежам и поджогам.
  - Да, и еще кое-что! - добавил бывший префект.
  - О боже! - воскликнула мадам Дамбрез, скромность которой была шокирована, и взглядом указала на трех молодых девушек.
  Господин Дамбрез вышел из своего кабинета в сопровождении Мартинона. Она повернула голову и ответила на поклон Пеллерена, который направился к ней. Художник беспокойно оглядел стены. Банкир отвел его в сторону и сказал, что пока желательно спрятать его революционную картину.
  “Без сомнения”, - сказал Пеллерен, поскольку отповедь, которую он получил в "Клубе интеллекта", изменила его мнение.
  Месье Дамбрез очень вежливо проговорился, что даст ему заказы на другие работы.
  “ Но извините меня. Ах, мой дорогой друг, какое удовольствие!
  Арну и мадам Арну стояли перед Фредериком.
  У него что-то вроде головокружения. Розанетта весь день раздражала его своим восхищением солдатами, и старая страсть пробудилась с новой силой.
  Пришел стюард и объявил, что ужин на столе. Взглядом она велела виконту взять Сесиль под руку, а сама тихо сказала Мартинону: “Ты негодяй!” А потом они прошли в столовую.
  Посреди скатерти, под зелеными листьями ананаса, стояла дорадо, морда которой тянулась к четвертинке косули, а хвост едва касался пышного блюда с раками. Инжир, огромные вишни, груши и виноград (первые плоды парижского земледелия) пирамидами возвышались в корзинах из старого Сакса. Тут и там букеты цветов перемежались с блестящими серебряными тарелками. Белые шелковые шторы, опущенные на окнах, наполняли квартиру мягким светом. Его охлаждали два фонтана, в которых были кусочки льда; и высокие мужчины-слуги в коротких бриджах прислуживали им. Вся эта роскошь казалась еще более ценной после волнений последних нескольких дней. Они вновь ощутили радость от обладания вещами, которые боялись потерять, и Нонанкур выразил общее чувство, сказав:
  “ Ах! будем надеяться, что эти джентльмены-республиканцы позволят нам отобедать!”
  “ Несмотря на их братство! - Добавил отец Рок, пытаясь проявить остроумие.
  Эти два персонажа были размещены соответственно справа и слева от г-жи Дамбрез, а ее муж находился как раз напротив нее, между г-жой Ларсильуа, рядом с которой находился дипломат, и старой герцогиней, которую Фюмишон толкнул локтем. Затем вошли художник, торговец фаянсом и мадемуазель Луиза; и благодаря Мартинону, который принес ее стул, чтобы она могла сесть рядом с Луизой, Фредерик оказался рядом с мадам Арну.
  На ней было черное платье-бареж, золотой обруч на запястье, и, как и в первый день, когда он обедал у нее дома, в ее волосах было что-то рыжее, веточка фуксии была вплетена в шиньон. Он не мог удержаться, чтобы не сказать:
  - Мы так давно не видели друг друга.
  - А! - холодно отозвалась она.
  Он продолжал мягким тоном, который смягчал дерзость его вопроса:
  - Ты думал обо мне время от времени?
  - Почему я должен думать о тебе?
  Фредерика задели эти слова.
  - В конце концов, возможно, вы правы.
  Но очень скоро, пожалев о своих словах, он поклялся, что не прожил ни одного дня без того, чтобы воспоминание о ней не терзало его.
  - Я не верю ни единому слову из этого, месье.
  - Однако ты знаешь, что я люблю тебя!
  Мадам Арну ничего не ответила.
  “Ты знаешь, что я люблю тебя!”
  Она по-прежнему хранила молчание.
  “Что ж, тогда иди на виселицу!” - сказал себе Фредерик.
  И, подняв глаза, он увидел мадемуазель Рок, стоявшую по другую сторону от мадам Арну.
  Она подумала, что полностью зеленое платье придает ей кокетливый вид - цвет, который ужасно контрастировал с ее рыжими волосами. Пряжка ее ремня была большой, а воротник теснил шею. Этот недостаток элегантности, без сомнения, способствовал той холодности, которую Фредерик поначалу проявил по отношению к ней. Она наблюдала за ним со своего места, на некотором расстоянии от него, с любопытством; и Арну, сидевший рядом с ней, напрасно расточал свои любезности — он не мог заставить ее произнести и трех слов, так что, окончательно отказавшись от всякой надежды понравиться ей, он прислушивался к разговору. Теперь она принялась катать ломтик люксембургского ананаса в гороховом супе.
  Луи Блан, по словам Фумишона, владел большим домом на улице Сен-Доминик, который он отказался сдавать рабочим.
  “Что касается меня, то я нахожу довольно забавным, - сказал Нонанкур, - наблюдать, как Ледрю-Роллен охотится на землях Короны”.
  “ Он должен двадцать тысяч франков ювелиру! Вмешалась Сиси. — И это удерживается...
  Мадам Дарнбрез остановила его.
  “Ах! как противно горячиться из-за политики! и к тому же такому молодому человеку! fie, fie! Обрати лучше внимание на свою прекрасную соседку!”
  После этого те, кто был настроен серьезно, атаковали газеты. Арну взял на себя их защиту. Фредерик вмешался в дискуссию, описав их как коммерческие учреждения, такие же, как и любой другой бизнес. Те, кто писал для них, были, как правило, слабоумными или мошенниками; он давал своим слушателям понять, что знаком с журналистами, и саркастически парировал великодушные чувства своего друга.
  Мадам Арну не заметила, что это было сказано из чувства неприязни к ней.
  Тем временем виконт изводил свой мозг, пытаясь завоевать мадемуазель Сесиль. Он начал с того, что придрался к форме графинов и гравировке на ножах, чтобы продемонстрировать свои художественные вкусы. Затем он рассказал о своей конюшне, своем портном и шитье рубашек. Наконец, он затронул тему религии и воспользовался случаем, чтобы сообщить ей, что он выполнил все свои обязанности.
  Мартинон принялся за работу еще лучше. Не сводя с нее глаз, он монотонно хвалил ее птичий профиль, тусклые светлые волосы и необычно короткие руки. Невзрачная молодая девушка была в восторге от этого потока лести.
  Расслышать что-либо было невозможно, так как все присутствующие говорили во весь голос. Месье Рок хотел, чтобы Францией управляла “железная рука”. Нонанкур даже пожалел, что политический эшафот был отменен. Они должны были казнить всех этих негодяев вместе.
  “ Теперь, когда я думаю об этом, мы говорим о Дюссардье? сказал г-н Дамбрез, поворачиваясь к Фредерику.
  Достойный лавочник стал теперь героем, как Саллесс, братья Жансон, жена Пекийе и другие
  Фредерик, не дожидаясь, пока его спросят, рассказал историю своего друга; это создавало вокруг него своего рода ореол.
  Затем они вполне естественно стали относиться к разным чертам мужества.
  По словам дипломата, было нетрудно встретиться лицом к лицу со смертью, став свидетелем случая с мужчинами, которые дерутся на дуэлях.
  - Мы могли бы воспользоваться показаниями виконта по этому поводу, - сказал Мартинон.
  Лицо виконта сильно покраснело.
  Гости уставились на него, и Луиза, пораженная больше остальных, пробормотала:
  - В чем дело, скажите на милость?
  - Он пал перед Фредериком, - очень тихо ответил Арну.
  - Вам что-нибудь известно, мадемуазель? - спросил Нонанкур и повторил ее ответ мадам Дамбрез, которая, слегка наклонившись вперед, пристально посмотрела на Фредерика.
  Мартинон не стал дожидаться вопросов Сесиль. Он сообщил ей, что это дело касалось женщины с неподобающим поведением. Молодая девушка слегка откинулась на спинку стула, словно желая избежать контакта с таким распутником.
  Разговор возобновился. Были разнесены великолепные бордосские вина, и гости оживились. Пеллерен испытывал неприязнь к Революции, потому что приписывал ей полную гибель Испанского музея.
  Это то, что огорчало его больше всего как художника.
  Делая последнее замечание, мсье Рок спросил:
  - Разве вы сами не написали очень примечательную картину?
  “ Возможно! В чем дело?
  “На нем изображена дама в костюме — боже мой! — маленькая, легкая, с сумочкой и павлином за спиной”.
  Фредерик, в свою очередь, покраснел. Пеллерен сделал вид, что не расслышал этих слов.
  “Тем не менее, это, безусловно, ты! Потому что внизу написано ваше имя, и в нем есть строчка, указывающая, что это собственность месье Моро.
  Однажды, когда отец Рок и его дочь ждали его в своей резиденции, чтобы повидаться с ним, они увидели портрет маршала. Старый джентльмен даже принял это за “готическую картину”.
  - Нет, - грубо возразил Пеллерен, - это женский портрет.
  Мартинон добавил:
  “ И у живой женщины тоже, и ошибки быть не может! Не так ли, Сиси?
  “ О! Я ничего об этом не знаю.
  “ Я думал, вы с ней знакомы. Но, поскольку это причиняет вам боль, я должен попросить тысячу извинений!
  Сиси опустил глаза, доказывая своим смущением, что, должно быть, сыграл жалкую роль в создании этого портрета. Что касается Фредерика, натурщицей могла быть только его любовница. Это было одно из тех убеждений, которые формируются мгновенно, и лица собравшихся выражали это с предельной ясностью.
  “Как он мне лгал!” - подумала мадам Арну.
  “Значит, это из-за нее он меня бросил”, - подумала Луиза.
  Фредерику пришло в голову, что эти две истории могут скомпрометировать его; и когда они были в саду, ухажер мадемуазель Сесиль расхохотался ему в лицо.
  “ О, вовсе нет! Это пойдет тебе на пользу! Продолжай!
  Что он имел в виду? Кроме того, в чем причина этого добродушия, столь противоречащего его обычному поведению? Не давая никаких объяснений, он направился в нижний конец зала, где сидели дамы. Мужчины стояли вокруг них, и среди них Пеллерен высказывал свои идеи. Наиболее благоприятной для искусства формой правления была просвещенная монархия. Он испытывал отвращение к современности, “если бы это было только из-за Национальной гвардии” — он сожалел о средневековье и временах Людовика XIV. М. Рок поблагодарил его за его взгляды, признавшись, что они преодолели все его предубеждения против художников. Но почти без промедления он ушел, когда голос Фумичона привлек его внимание.
  Арну пытался доказать, что существует два социализма — хороший и плохой. Фабрикант не видел никакой разницы между ними, у него закружилась голова от ярости при произнесении слова “собственность”.
  “Это закон, написанный на лице Природы! Дети цепляются за свои игрушки. Все народы, все животные придерживаются моего мнения. Даже лев, если бы он мог говорить, объявил бы себя собственником! Таким образом, я сам, господа, начал с капитала в пятнадцать тысяч франков. Вы бы удивились, узнав, что в течение тридцати лет я вставал каждое утро в четыре часа? Мне было так же больно, как пятистам дьяволам, когда я сколачивал свое состояние! И люди придут и скажут мне, что я не хозяин, что мои деньги - это не мои деньги; короче говоря, что собственность - это кража!”
  “ Но Прудон ... “
  “Оставьте меня в покое с вашим Прудоном! если бы он был здесь, я бы, наверное, задушил его!”
  Он бы задушил его. После опьяняющего напитка, который он проглотил, Фумичон уже не понимал, о чем говорит, и его апоплексическое лицо было готово взорваться, как разорвавшаяся бомба.
  - Доброе утро, Арну, - поздоровался Юссонне, быстро шагавший по траве.
  Он принес г-ну Дамбрезу первый лист брошюры под названием “Гидра”, богема, защищающая интересы реакционного клуба, и в этом качестве банкир представил его своим гостям.
  Юссонне позабавил их рассказом о том, как торговцы салом наняли триста девяносто двух уличных мальчишек, чтобы те каждый вечер тушили “Лампы", а затем высмеивали принципы 89-го года, эмансипацию негров и левых ораторов; и он даже зашел так далеко, что исполнил “Прюдома на баррикаде”, возможно, под влиянием своего рода зависти к этим богатым людям, которые наслаждались хорошим обедом. Карикатура им не слишком понравилась. Их лица вытянулись.
  Однако сейчас было не время для шуток, заметил Нонанкур, вспоминая смерть монсеньора Аффре и генерала де Бреа. На эти события постоянно ссылались, и на них строились аргументы. М. Рок описал конец архиепископа как “все, что можно назвать возвышенным”. Фумичон отдал пальму первенства военному персонажу, и вместо того, чтобы просто выразить сожаление по поводу этих двух убийств, они затеяли споры с целью определить, что должно вызвать наибольшее негодование. Затем было проведено второе сравнение, а именно между Ламорисьером и Кавеньяком, М. Дамбрезом, прославляющим Кавеньяка, и Нонанкуром, Ламорисьером.
  Ни один из присутствующих, за исключением Арну, никогда не видел ни одного из них за занятием своей профессией. Тем не менее, каждый сформулировал бесповоротное суждение относительно своих операций.
  Фредерик, однако, отказался высказать свое мнение по этому поводу, признавшись, что он не служил солдатом. Дипломат и месье Дамбрез одобрительно кивнули ему головой. Фактически, сражаться против восстания означало защищать Республику. Результат, хотя и благоприятный, укрепил его; и теперь, когда они избавились от побежденных, они хотели быть завоевателями.
  Как только они вышли в сад, мадам Дамбрез, отведя Сиси в сторону, пожурила его за неловкость. Увидев Мартинона, она отослала его прочь, а затем попыталась узнать у своего будущего племянника причину его острот по адресу виконта.
  - Ничего подобного не было.
  “ И все это, так сказать, во славу господина Моро. Какова цель всего этого?
  “ Это не имеет значения. Фредерик - очаровательный парень. Он мне очень нравится.
  “ И я тоже. Пусть он придет сюда. Иди и поищи его!”
  После двух-трех банальных фраз она начала с легкого пренебрежения к своим гостям и таким образом поставила его на более высокий уровень, чем остальных. Он не преминул более или менее обругать остальных дам, что было остроумным способом сделать ей комплимент. Но время от времени она отходила от него, поскольку был вечер приемов, и дамы прибывали с минуты на минуту; затем она возвращалась на свое место, и совершенно случайное расположение стульев позволяло им избежать подслушивания.
  Она вела себя игриво и в то же время серьезно, меланхолично и в то же время вполне рационально. Повседневные занятия интересовали ее очень мало — существовал ряд чувств менее преходящего рода. Она пожаловалась на поэтов, которые искажают факты жизни, затем подняла глаза к небу и спросила его, как называется звезда.
  Два или три китайских фонарика были подвешены к деревьям; ветер раскачивал их, и полосы разноцветного света трепетали на ее белом платье. Она сидела, как обычно, немного откинувшись в кресле, поставив перед собой скамеечку для ног. Виднелся носок черной атласной туфельки, и время от времени мадам Дамбрез позволяла себе произносить слова громче, чем обычно, а иногда даже смеяться.
  Это кокетство не произвело впечатления на Мартинона, который был занят Сесиль, но оно не могло не произвести впечатления на дочь господина Рока, беседовавшую с мадам Арну. Она была единственной представительницей своего пола, чьи манеры не казались презрительными. Луиза подошла и села рядом с ней; затем, поддавшись желанию дать выход своим эмоциям, сказала:
  — Он плохо говорит - я имею в виду Фредерика Моро?
  - Вы его знаете? - спросил я.
  “ О! очень близко! Мы соседи; и он забавлялся со мной, когда я была совсем маленькой.
  Мадам Арну бросила на нее косой взгляд, который означал:
  - Полагаю, вы в него не влюблены?
  Лицо молодой девушки ответило безмятежным взглядом:
  -Да.
  - Значит, вы часто с ним видитесь?
  “ О нет! только когда он приезжает в дом своей матери. Прошло уже десять месяцев с тех пор, как он приехал. Однако он пообещал быть более конкретным”.
  - Не следует слишком полагаться на обещания мужчин, дитя мое.
  - Но он не обманул меня!
  “Как он поступал с другими!”
  Луиза вздрогнула: “Может быть, он случайно что-то ей пообещал?” - и на лице ее отразились недоверие и ненависть.
  Мадам Арну почти боялась ее; она бы с радостью отказалась от того, что сказала. Затем обе замолчали.
  Пока Фредерик сидел напротив них на складном табурете, они продолжали пялиться на него, одна - пристойно краешком глаза, другая - дерзко, приоткрыв губы, так что мадам Дамбрез сказала ему:
  - Ну же, теперь повернись, и дай ей хорошенько рассмотреть тебя!
  - Кого вы имеете в виду?
  - Как же, дочь месье Рока! - воскликнула я.
  И она поддержала его тем, что покорила сердце этой юной девушки из провинции. Он отрицал, что это было так, и попытался посмеяться над этим.
  “ Я вас спрашиваю, это правдоподобно? Такое уродливое создание!
  Однако он испытывал сильное чувство удовлетворенного тщеславия. Он вспомнил встречу выпускников, с которой вернулся однажды ночью некоторое время назад, его сердце наполнилось горьким унижением, и он глубоко вздохнул, потому что ему показалось, что теперь он оказался в обстановке, которая действительно ему подходила, как будто все эти вещи, включая особняк Дамбрез, принадлежали ему. Дамы образовали вокруг него полукруг, слушая, что он говорит, и, чтобы создать эффект, он заявил, что выступает за восстановление развода, который, по его мнению, должен быть легко осуществим, чтобы люди могли бросать друг друга и возвращаться друг к другу без каких-либо ограничений так часто, как им заблагорассудится. Они громко протестовали; некоторые из них перешли на шепот. Время от времени с того места, где стена была затенена аристолохией, доносились негромкие восклицания. Можно было бы подумать, что это было веселое кудахтанье кур; и он развивал свою теорию с тем самодовольством, которое порождается сознанием успеха. Слуга внес в беседку поднос, уставленный мороженым. Джентльмены сблизились и начали болтать о недавних арестах.
  После этого Фредерик отомстил виконту, заставив его поверить, что он может быть привлечен к ответственности как легитимист. Другой в ответ настаивал, что он не выходил за пределы своей комнаты. Его противник перечислил кучу возможных неприятностей. Г-жа Дамбрез и Гремонвиль нашли эту дискуссию очень забавной. Затем они осыпали Фредерика комплиментами, одновременно выражая сожаление по поводу того, что он не использовал свои способности для защиты порядка. Они с величайшей теплотой пожали ему руку; в будущем он мог на них рассчитывать. Наконец, когда все уже уходили, виконт низко поклонился Сесиль:
  - Мадемуазель, имею честь пожелать вам приятного вечера.
  Она холодно ответила:
  “ Добрый вечер. Но она одарила Мартинона прощальной улыбкой.
  Пере Рок, чтобы продолжить разговор между собой и Арну, предложил проводить его домой, “как и мадам” — они шли тем же путем. Луиза и Фредерик шли впереди них. Она схватила его за руку и, отойдя на некоторое расстояние от остальных, сказала:
  “ Ах! наконец-то! наконец-то! С меня хватит терпеть весь вечер! Какими мерзкими были эти женщины! Какой у них был надменный вид!”
  Он приложил все усилия, чтобы защитить их.
  - Во-первых, ты, конечно, мог бы заговорить со мной сразу, как только вошел, после того как отсутствовал целый год!
  “Это был не год”, - сказал Фредерик, радуясь возможности дать какой-то ответ по этому поводу, чтобы избежать других вопросов.
  “ Пусть будет так; время показалось мне очень долгим, вот и все. Но во время этого ужасного обеда можно подумать, что ты стыдился меня. Ах! Я понимаю — у меня нет того, что нужно для того, чтобы нравиться так, как это делают они”.
  - Вы ошибаетесь, - сказал Фредерик.
  “ Правда! Поклянись мне, что ты никого не любишь!
  Он действительно выругался.
  - Ты никого не любишь, кроме меня одной?
  - Уверяю вас, я этого не делаю.
  Это заверение наполнило ее восторгом. Ей хотелось заблудиться на улице, чтобы они могли гулять вместе всю ночь.
  “Меня там так сильно мучили! Ни о чем не говорили, кроме баррикад. Мне показалось, что я вижу, как ты падаешь на спину, весь в крови! Твоя мать была прикована к постели из-за ревматизма. Она ничего не знала о происходящем. Мне пришлось придержать язык. Я больше не мог этого выносить, поэтому взял Кэтрин с собой.
  И она рассказала ему все о своем отъезде, о своем путешествии и о той лжи, которую она сказала своему отцу.
  “ Он привезет меня обратно через два дня. Приходите завтра вечером, как будто вы просто нанесли случайный визит, и воспользуйтесь возможностью попросить моей руки.
  Никогда еще Фредерик не был так далек от мысли жениться. Кроме того, мадемуазель Рок казалась ему довольно нелепой молодой особой. Как она отличалась от такой женщины, как мадам Дамбрез! Его ожидало совсем другое будущее. Сегодня у него были основания чувствовать себя совершенно уверенным в этом вопросе, и, следовательно, сейчас было не время из чисто сентиментальных побуждений ввязываться в столь важный шаг. Теперь необходимо было действовать решительно — и потом, он еще раз увидел мадам Арну. Тем не менее откровенность Луизы несколько смутила его.
  Он сказал в ответ на ее последние слова:
  - Вы обдумывали этот вопрос?
  - Как это? - воскликнула она, замерев от изумления и негодования.
  Он сказал, что жениться в такое время было бы полным безумием.
  - Значит, ты не хочешь меня?
  - Нет, вы меня не понимаете!
  И он разразился сбивчивым потоком словоблудия, чтобы убедить ее, что его удерживают более серьезные соображения; что у него есть дело, на решение которого уйдет много времени; что даже его наследство оказалось под угрозой (Луиза оборвала все эти объяснения одним простым словом); что, наконец, нынешняя политическая ситуация делает это нежелательным. Итак, самым разумным было терпеливо подождать некоторое время. Все, без сомнения, наладится само собой — по крайней мере, он на это надеялся; и поскольку в тот момент он не мог придумать никаких дальнейших оснований для продолжения, он притворился, что ему внезапно напомнили, что он должен был быть у Дюссардье два часа назад.
  Затем, поклонившись остальным, он бросился вниз по улице Отевиль, обогнул Гимназию, вернулся на бульвар и быстро взбежал по четырем лестничным пролетам в дом Розанетты.
  Месье и мадам Арну расстались с Пером Роком и его дочерью у входа на улицу Сен-Дени. Муж и жена вернулись домой, не обменявшись ни словом, поскольку он больше не мог продолжать болтовню, чувствуя себя совершенно измотанным. Она даже прислонилась к его плечу. Он был единственным мужчиной, который за вечер проявил хоть какие-то благородные чувства. Она питала к нему чувства величайшей снисходительности. Тем временем он затаил определенную злобу на Фредерика.
  “ Вы обратили внимание на его лицо, когда был задан вопрос о портрете? Когда я сказал вам, что он был ее любовником, вы не захотели поверить моим словам!
  “ О! да, я был неправ!
  Арну, довольный своим триумфом, настаивал на этом еще больше.
  Я бы даже поспорил, что, когда он покинул нас некоторое время назад, он снова отправился к ней. В этот момент он с ней, можете быть уверены! Он заканчивает вечер с ней!”
  Мадам Арну очень низко надвинула шляпу.
  - Да ты вся дрожишь! - воскликнула я.
  “Это потому, что мне холодно!” - был ее ответ.
  Как только отец уснул, Луиза вошла в комнату Кэтрин и, схватив ее за плечи, встряхнула.
  “ Вставай— быстро! как можно быстрее! и поезжай за такси для меня!
  Кэтрин ответила, что в такой час ничего нельзя заказать.
  - Тогда ты сам пойдешь туда со мной?
  - Где, могу я спросить?
  - В дом Фредерика!
  “ Невозможно! Зачем ты хочешь туда пойти?
  Это было для того, чтобы поговорить с ним. Она не могла ждать. Она должна увидеть его немедленно.
  “Только подумай, что ты собираешься сделать! Появиться в таком виде в доме посреди ночи! Кроме того, к этому времени он уже спит!”
  “Я его разбужу!”
  - Но молодой девушке не подобает так поступать!
  “Я не юная девушка - я его жена! Я люблю его! Подойди — накинь свою шаль!”
  Кэтрин, стоя у кровати, пыталась решить, как ей себя вести. Наконец она сказала:
  “ Нет! Я не пойду!
  “ Тогда оставайся здесь! Я пойду туда один!
  Луиза скользнула, как гадюка, к лестнице. Кэтрин бросилась за ней и поравнялась с ней на дорожке перед домом. Ее увещевания были бесплодны, и она последовала за девушкой, застегивая на ходу нижнюю рубашку. Прогулка показалась ей чрезвычайно утомительной. Она жаловалась, что с возрастом у нее слабеют ноги.
  “Я пойду за тобой — поверь, у меня нет того, что движет мной, как у тебя!”
  Затем она смягчилась.
  “ Бедняжка! У тебя теперь никого нет, кроме твоего Катоу, разве ты не видишь?
  Время от времени ее одолевали угрызения совести.
  “Ах, как мило, что ты заставляешь меня это делать! Предположим, что твой отец случайно проснулся и скучает по тебе! Господи Боже, будем надеяться, что никакого несчастья не случится!”
  Перед театром Варьете их остановил патруль национальной гвардии.
  Луиза тут же объяснила, что идет со своей служанкой искать врача на улице Румфор. Патрульные пропустили их дальше.
  На углу улицы Мадлен они наткнулись на второй патруль, и, поскольку Луиза дала то же объяснение, один из национальных гвардейцев спросил в ответ:
  - Это от девятимесячной болезни, даки?
  “О, черт возьми! ” воскликнул капитан. - никаких мерзавцев в строю! Проходите, дамы!”
  Несмотря на приказ капитана, они все еще продолжали шутить.
  “Я желаю вам много радости!”
  “Мое почтение доктору!”
  “Берегись волка!”
  “Они любят смеяться”, - громко заметила Кэтрин. “Таково свойство молодости”.
  Наконец они добрались до жилища Фредерика.
  Луиза энергично дернула за звонок и повторила это несколько раз. Дверь приоткрылась, и в ответ на ее вопрос привратник сказал:
  “Нет!”
  - Но он, должно быть, в постели!
  “ Говорю вам, это не так. Да ведь он почти три месяца не спал дома!
  И маленькое окошко в сторожке резко опустилось, как лезвие гильотины.
  Они остались в темноте под аркой.
  Сердитый голос крикнул им:
  - Убирайся! - крикнул я
  Дверь снова открылась; они ушли.
  Луизе пришлось сесть на пограничный камень, и, закрыв лицо руками, она заплакала обильными слезами, хлынувшими из ее переполненного сердца. Начинался день, и повозки въезжали в город.
  Кэтрин отвела ее домой, поддерживая, целуя и предлагая все виды утешения, которые только могла извлечь из своего собственного опыта. Ей не нужно так беспокоиться о любовнике. Если этот ее подвел, она могла бы найти других.
  OceanofPDF.com
  Глава XVI.
   Неприятные новости от Розанетты.
  Содержание
  Когда энтузиазм Розанетты по поводу Gardes Mobiles утих, она стала еще очаровательнее, чем когда-либо, и Фредерик незаметно для себя привык жить с ней.
  Лучшей частью дня было утро на террасе. В легком батистовом платье, сунув ноги без чулок в шлепанцы, она продолжала вертеться вокруг него — пошла почистить клетку со своими канарейками, напоила золотых рыбок и с помощью совка для разведения огня немного поработала в любительском саду в ящике, наполненном глиной, из которого выросла гирлянда настурций, придававшая стене привлекательный вид. Затем, опершись локтями о балкон, они стояли бок о бок, разглядывая машины и прохожих; грелись на солнышке и строили планы, как провести вечер. Он отсутствовал самое большее два часа, а после этого они отправлялись в какой-нибудь театр, где занимали места перед сценой; и Розанетта с большим букетом цветов в руке слушала игру инструментов, в то время как Фредерик, наклонившись к ее уху, рассказывал ей комические или любовные истории. Иногда они садились в открытый экипаж, чтобы поехать в Булонский лес. Они медленно прогуливались до середины ночи. Наконец они направились домой через Триумфальную арку и гранд-авеню, вдыхая легкий ветерок, со звездами над головами и газовыми фонарями, выстроившимися на заднем плане перспективы, как двойная нитка светящегося жемчуга.
  Фредерик всегда ждал ее, когда они куда-нибудь ходили вместе. Она очень долго завязывала две ленты своей шляпки и улыбалась своему отражению в зеркале, висевшем в платяном шкафу; затем она брала его под руку и, заставляя его посмотреть на себя в зеркало рядом с ней, говорила:
  “ Таким образом, мы вдвоем, бок о бок, производим хороший эффект. Ах, моя бедняжка, я мог бы съесть тебя!”
  Теперь он был ее движимым имуществом, ее собственностью. Ее лицо постоянно сияло, и в то же время она казалась более томной в манерах, более округлой в фигуре; и, не будучи в состоянии объяснить, каким образом, он, тем не менее, нашел ее изменившейся.
  Однажды она сообщила ему, как будто это была очень важная новость, что милорд Арну недавно открыл лавку по пошиву белья для женщины, которая раньше работала у него в гончарном цехе. Раньше он ходил туда каждый вечер — “не далее как неделю назад он потратил на это кучу денег; он даже подарил ей гарнитур мебели из розового дерева”.
  - Откуда ты это знаешь? - спросил Фредерик.
  “ О! Я в этом уверен.
  Дельфина, выполняя для нее кое-какие поручения, навела справки по этому поводу, значит, она, должно быть, очень привязана к Арну, раз проявляет такой глубокий интерес к его передвижениям. Он удовлетворился тем, что сказал ей в ответ:
  - Что это значит для вас? - спросил я.
  Этот вопрос, казалось, удивил Розанетту.
  “ Да ведь этот негодяй должен мне денег. Разве не ужасно видеть, как он содержит нищих?
  Затем, с выражением торжествующей ненависти на лице:
  Кроме того, она мило смеется над ним. У нее есть еще трое под рукой. Тем лучше; и я буду рад, если она съест его до последнего фартинга!”
  На самом деле Арну позволил девушке из Бордо использовать себя со снисходительностью, характерной для старческих привязанностей. Его мануфактура больше не работала. Все состояние его дел было плачевным, так что, чтобы снова поднять их на плаву, он сначала планировал открыть café chantant, в котором исполнялись бы только патриотические произведения. Благодаря гранту от министра это заведение стало бы одновременно центром пропаганды и источником прибыли. Теперь, когда энергия была направлена в другое русло, это было невозможно.
  Его следующей идеей было создание крупного бизнеса по производству военных шляп. Однако ему не хватало капитала, чтобы начать.
  В семейной жизни ему повезло не больше. Мадам Арну вела себя с ним менее любезно, иногда даже немного грубо. Берта всегда вставала на сторону отца. Это усиливало разлад, и обстановка в доме становилась невыносимой. Он часто отправлялся в путь утром, проводил день в долгих прогулках за городом, чтобы отвлечься от мыслей, затем обедал в деревенской таверне, предаваясь своим размышлениям.
  Длительное отсутствие Фредерика нарушило его привычки. Затем однажды днем он представился, попросил его прийти и повидаться с ним, как в прежние дни, и получил от него обещание сделать это.
  Фредерик не чувствовал в себе достаточно мужества, чтобы вернуться в дом мадам Арну. Ему казалось, что он предал ее. Но такое поведение было очень малодушным. Этому не было оправдания. Был только один способ покончить с этим делом, и вот однажды вечером он отправился в путь.
  Шел дождь, и он как раз свернул на пассаж Жуффруа, когда под светом, падавшим из витрин магазинов, к нему подошел маленький толстый человечек. Фредерику не составило труда узнать Компена, того оратора, чье выступление вызвало столько смеха в клубе. Он опирался на руку человека, голова которого была закутана в красную шапочку зуава, с очень длинной верхней губой, желтым, как апельсин, лицом, с пучком бороды под подбородком и большими вытаращенными глазами, слушавшими с удивлением.
  Компейн, без сомнения, гордился им, потому что он сказал:
  “Позвольте мне представить вам этого веселого пса! Он сапожник, которого я включаю в число своих друзей. Подойди и дай нам что-нибудь взять!”
  Поблагодарив его, Фредерик немедленно выступил против предложения Рато, которое он назвал маневром аристократов. Чтобы положить этому конец, нужно было бы начать 93-й год заново! Затем он расспросил о Режембаре и некоторых других, которые также были хорошо известны, таких как Масселен, Сансон, Лекорну, Марешаль и некий Делорье, который был замешан в деле о карабинах, недавно перехваченных в Труа.
  Все это было ново для Фредерика. Компейн больше ничего не знал об этом предмете. Он расстался с молодым человеком со следующими словами:
  “ Ты скоро придешь, не так ли? потому что ты принадлежишь ему.
  -К чему?- спросиля.
  “Телячья голова!”
  -Какая телячья голова?
  - Ха, негодяй! - ответил Компейн, хлопнув его по животу.
  И двое террористов ворвались в кафе.
  Через десять минут Фредерик уже не думал о Делорье. Он стоял на пешеходной дорожке улицы Паради перед домом и смотрел на свет, исходивший от лампы на втором этаже за занавеской.
  Наконец он поднялся по лестнице.
  - Арну там? - спросил я.
  Горничная ответила:
  - Нет, но все равно входите.
  И, резко открыв дверь:
  - Мадам, это месье Моро!
  Она встала, белее воротничка на своей шее.
  — Чему обязан честью — столь неожиданным визитом?
  “ Ничего. Удовольствие снова увидеть старых друзей.
  И когда он сел:
  - Как поживает достойный Арну? - спросил я.
  “ Очень хорошо. Он вышел.
  “ А, я понимаю! все еще следует своим старым ночным обычаям. Немного отвлечься!
  “ А почему бы и нет? После дня, проведенного за вычислениями, голове нужен отдых.
  Она даже похвалила своего мужа как трудолюбивого человека. Фредерика была раздражена, услышав этот панегирик, и, указав на кусок черной ткани с узкой синей тесьмой, который лежал у нее на коленях, сказала:
  - Что ты там делаешь? - спросил я.
  - Жакет, который я шью для своей дочери.
  “ Теперь, когда ты напомнил мне об этом, я ее не видел. Скажи на милость, где она?
  - В пансионе, - ответила мадам Арну.
  Слезы навернулись ей на глаза. Она сдерживала их, пока быстро работала иглой. Чтобы сохранить самообладание, он взял несколько иллюстраций, которые лежали на столе рядом с тем местом, где она сидела.
  - Эти карикатуры на Чама очень забавны, не правда ли?
  -Да.
  Затем они снова погрузились в молчание.
  Внезапно от сильного порыва ветра задрожали оконные стекла.
  - Какая погода! - воскликнул Фредерик.
  - С вашей стороны было действительно очень любезно приехать сюда в разгар этого ужасного дождя.
  “О! какое мне до этого дело? Я не такой, как те, кому это, без сомнения, мешает ходить на назначенные встречи”.
  “ Какие встречи? спросила она с простодушным видом.
  - Разве ты не помнишь?
  Дрожь пробежала по ее телу, и она опустила голову.
  Он нежно положил ладонь ей на плечо.
  - Уверяю вас, вы причинили мне сильную боль.
  Она ответила с какой-то жалобой в голосе:
  - Но я боялась за своего ребенка.
  Она рассказала ему о болезни Эжена и обо всех мучениях, которые ей пришлось пережить в тот день.
  “Спасибо! Спасибо! Я больше не сомневаюсь в тебе. Я люблю тебя так же сильно, как и прежде.
  “ Ах! нет, это неправда!
  - Почему же?
  Она холодно взглянула на него.
  “ Ты забыл о другой! той, которую ты взял с собой на скачки! женщина, чей портрет у тебя есть, — твоя любовница!
  “ Ну да! ” воскликнул Фредерик. “ Я ничего не отрицаю! Я негодяй! Просто послушай меня!”
  Если он и сделал это, то от отчаяния, как человек совершает самоубийство. Однако он сделал ее очень несчастной, чтобы отомстить ей своим собственным позором.
  “ Какая душевная мука! Ты что, не понимаешь, что это значит?
  Мадам Арну отвернула свое прекрасное лицо, протягивая ему руку; и они закрыли глаза, погруженные в какое-то опьянение, похожее на сладкое, непрекращающееся покачивание. Затем они встали лицом к лицу, пристально глядя друг на друга.
  - Ты мог бы поверить, что это возможно, что я больше не люблю тебя?
  Она ответила тихим голосом, полным ласкающей нежности:
  “Нет! несмотря ни на что, в глубине души я чувствовал, что это невозможно, и что однажды препятствие между нами исчезнет!”
  - Я тоже; и я умирал от желания увидеть тебя снова.
  “Однажды я проходил рядом с вами в Пале-Рояле!”
  - Ты правда это сделал?
  И он рассказал ей о счастье, которое испытал, снова встретив ее в доме Дамбрезов.
  - Но как же я ненавидел тебя в тот вечер, когда уходил отсюда!
  - Бедный мальчик!
  “Моя жизнь так печальна!”
  “И мой тоже! Если бы дело было только в неприятностях, тревогах, унижениях, во всем, что я переношу как жена и как мать, видя, что кто-то должен умереть, я бы не жаловалась; самое страшное - это мое одиночество, без кого-либо ”.
  - Но я здесь, с тобой!
  “ О! да!
  Рыдание глубокого чувства заставило ее грудь набухнуть. Она раскинула руки, и они прижались друг к другу, в то время как их губы встретились в долгом поцелуе.
  До их ушей донесся скрип пола неподалеку. Рядом с ними стояла женщина; это была Розанетта. Мадам Арну узнала ее. Ее широко раскрытые глаза смотрели на эту женщину, полные изумления и негодования. Наконец Розанетта сказала ей:
  - Я пришел поговорить с месье Арну по делу.
  - Ты же видишь, его здесь нет.
  “ А! это правда, ” подтвердила маршалка. “ Ваша няня права! Тысяча извинений!
  И, повернувшись к Фредерику:
  — Так вот ты где... ты?
  Фамильярный тон, которым она обратилась к нему, да еще в ее собственном присутствии, заставил мадам Арну покраснеть так, словно она получила пощечину.
  - Я тебе еще раз говорю, его здесь нет!
  Тогда Маршал, оглядываясь по сторонам, тихо сказал:
  “ Давай вернемся вместе! Меня внизу ждет такси.
  Он притворился, что не расслышал.
  “ Идем! пойдем!
  “ Ах! да! это прекрасная возможность! Уходите! уходите! - воскликнула мадам Арну.
  Они ушли вместе, и она перегнулась через верхнюю ступеньку лестницы, чтобы еще раз взглянуть на них, и с того места, где она стояла, до них донесся смех — пронзительный, душераздирающий. Фредерик втолкнул Розанетту в кабину, сел напротив нее и за всю дорогу не произнес ни слова.
  Позор, который, как ему было неприятно видеть, снова обрушился на него, был навлечен им одним. Он испытал одновременно позор от сокрушительного унижения и сожаление, вызванное потерей своего вновь обретенного счастья. Как раз тогда, когда, наконец, это было в его руках, это стало навсегда невозможным, и это по вине этой городской девушки, этой шлюхи. Ему хотелось задушить ее. Он задыхался от ярости. Когда они вошли в дом, он швырнул шляпу на мебель и сорвал с себя галстук.
  “Ha! ты только что сделал доброе дело — признайся в этом!”
  Она смело встала перед ним.
  “ А! ну и что из этого? Что плохого?
  “ Что? Ты что, шпионишь за мной?
  “ Это моя вина? Почему ты развлекаешься с добродетельными женщинами?
  “ Неважно! Я не хочу, чтобы ты их оскорблял.
  “Чем я их оскорбил?”
  Ему нечего было на это ответить, и он произнес более злобным тоном:
  — Но в другой раз, на Марсовом поле ...
  “ Ах! ты до смерти надоел нам со своими старухами!
  - Негодяй!
  Он поднял кулак.
  “Не убивай меня! Я беременна!”
  Фредерик отшатнулся.
  “Ты лжешь!”
  - Да ты только посмотри на меня!
  Она схватила подсвечник и, указывая на свое лицо, сказала:
  -Разве вы не признаете этот факт?
  Маленькие желтые пятна усеивали ее кожу, которая была странно опухшей. Фредерик не отрицал очевидного. Он подошел к окну, открыл его, сделал несколько шагов взад-вперед по комнате, а затем опустился в кресло.
  Это событие стало катастрофой, которая, во-первых, отсрочила их разрыв, а во-вторых, расстроила все его планы. Более того, мысль о том, чтобы быть отцом, казалась ему гротескной, недопустимой. Но почему? Если бы на месте Маршалки — — И его задумчивость стала такой глубокой, что у него возникло что-то вроде галлюцинации. Он увидел там, на ковре, перед камином, маленькую девочку. Она немного походила на мадам Арну и на него самого — темноволосая, но все же белокурая, с двумя черными глазами, очень большими бровями и красной лентой в вьющихся волосах. (О, как бы он любил ее!) И ему показалось, что он слышит ее голос, говорящий: “Папа! папа!”
  Розанетта, которая только что разделась, подошла к нему и, заметив слезы на его веках, серьезно поцеловала его в лоб.
  Он встал, сказав:
  - Клянусь Юпитером, мы не должны убивать этого малыша!
  Потом она наговорила кучу чепухи. Конечно, это будет мальчик, и имя ему будет Фредерик. Ей нужно было бы начать шить ему одежду; и, видя ее такой счастливой, он почувствовал жалость к ней. Поскольку он больше не лелеял никакого гнева против нее, он пожелал узнать объяснение того шага, который она недавно предприняла. Она сказала, что это потому, что мадемуазель Ватназ прислала ей в тот день счет, который уже некоторое время оспаривался, и поэтому она поспешила в Арну, чтобы получить от него деньги.
  - Я бы отдал его тебе! - воскликнул Фредерик.
  - Для меня проще всего забрать то, что принадлежит мне, и вернуть другой ее тысячу франков.
  - Это действительно все, что ты ей должен?
  Она ответила:
  -Разумеется!
  На следующий день, в девять часов вечера (час, указанный привратником), Фредерик отправился в резиденцию мадемуазель Ватназ.
  В прихожей он натолкнулся на мебель, которая была свалена в кучу. Но звуки голосов и музыки направили его. Он открыл дверь и ввалился в самую гущу толпы. Стоя перед пианино, на котором перебирала пальцами молодая дама в очках, Дельмар, серьезный, как понтифик, декламировал гуманитарную поэму о проституции, и его глухой голос раскатывался под аккомпанемент металлических аккордов. У стены в ряд сидели женщины, одетые, как правило, в темные цвета без шейных платков и рукавов. Пять или шесть мужчин, все люди культуры, занимали места тут и там. В кресле сидел бывший сочинитель басен, ныне превратившийся в развалину, и резкий запах двух ламп смешивался с ароматом шоколада, которым были наполнены вазочки, расставленные на карточном столике.
  Мадемуазель Ватназ, накинув на плечи восточную шаль, сидела сбоку от камина. Дюссардье сел напротив нее с другой стороны. Казалось, он чувствовал себя в неловком положении. Кроме того, он был довольно напуган своим артистическим окружением. Значит, Ватназ порвала с Делмаром? Возможно, нет. Однако она, казалось, ревновала к достойному лавочнику, и Фредерик, попросив разрешения перекинуться с ней парой слов, сделал ему знак пройти с ними в ее собственные покои. Когда ей была выплачена тысяча франков, она потребовала, кроме того, проценты.
  - Не стоит, - сказал Дюссардье.
  -Прошу тебя, придержи язык!
  Этот недостаток морального мужества со стороны столь отважного человека был приятен Фредерику как оправдание его собственного поведения. Он забрал счет с собой и больше никогда не упоминал о скандале в доме мадам Арну. Но с этого времени он ясно увидел все недостатки характера маршалки.
  Она обладала неизлечимым дурным вкусом, непостижимой ленью, невежеством дикаря настолько, что считала доктора Дерогиса личностью большой известности и гордилась тем, что развлекала его и его жену, потому что они были “женатыми людьми”. С педантичным видом она читала лекции о повседневных делах мадемуазель Ирме, бедному маленькому созданию с тихим голоском, у которого был покровитель джентльмен “очень состоятельный”, бывший клерк таможни, обладавший редким талантом к карточным фокусам. Розанетт называла его “Мой большой Лулу”. Фредерик больше не мог выносить повторения ее глупых словечек, таких как “Немного заварного крема”, “В шайо”, ”Кто бы мог подумать" и т.д.; И она упорно вытирала пыль со своих безделушек по утрам парой старых белых перчаток. Больше всего его возмущало ее обращение со своей служанкой, которой постоянно задерживали жалованье и которая даже одалживала ей деньги. В те дни, когда они сводили свои счеты, они обычно ссорились, как две женщины-рыбы, а потом, помирившись, обычно обнимали друг друга. Для него было облегчением, когда у мадам Дамбрез снова начались званые вечера.
  Во всяком случае, там он нашел, чем себя развлечь. Она хорошо разбиралась в светских интригах, смене послов, личных качествах портних; и если с ее уст срывались банальности, то в такой приличествующей случаю манере, что ее речь можно было расценить как выражение уважения к приличиям или вежливой иронии. Стоило понаблюдать за тем, как среди двадцати болтающих вокруг нее людей она, не упуская из виду ни одного из них, добивалась желаемых ответов и избегала тех, которые были опасны. Вещи очень простой природы, когда они рассказывались ею, приобретали вид доверительности. Малейшая ее улыбка рождала мечты; короче говоря, ее очарование, как и изысканный аромат, который она обычно носила с собой, было сложным и неопределимым.
  Находясь рядом с ней, Фредерик каждый раз испытывал удовольствие от нового открытия, и, тем не менее, при следующей встрече он всегда находил ее такой же безмятежной, как отражение в прозрачных водах.
  Но почему в ее обращении с племянницей была такая холодность? Временами она даже бросала на нее странные взгляды.
  Как только встал вопрос о браке, она, обсуждая этот вопрос с месье Дамбрезом, сослалась в качестве возражения на состояние здоровья “дорогого ребенка” и сразу же увезла ее в бани Баларука. По возвращении она выдвинула новые предлоги - что молодой человек не в лучшем положении, что эта пылкая страсть не выглядит очень серьезной привязанностью и что ожидание ничем не рискует. Мартинон ответил, когда ему было сделано это предложение, что он подождет. Его поведение было возвышенным. Он прочитал лекцию Фредерику. Он сделал больше. Он рассказал ему, как лучше всего доставить удовольствие мадам Дамбрез, и даже дал понять, что узнал от племянницы о чувствах ее тети.
  Что касается г-на Дамбреза, то он не только не проявлял ревности, но относился к своему молодому другу с величайшим вниманием, советовался с ним по разным вопросам и даже проявлял беспокойство о его будущем, так что однажды, когда они разговаривали о папе Роке, он с лукавым видом прошептал:
  - Ты хорошо поработал.
  И Сесиль, мисс Джон, слуги и привратник - все они были очарованы им в этом доме. Он приходил туда каждый вечер, оставляя для этой цели Розанетту. Приближающееся материнство сделало ее поведение более серьезным и даже немного меланхоличным, как будто ее мучили тревоги. На каждый заданный ей вопрос она отвечала:
  - Вы ошибаетесь, со мной все в порядке.
  На самом деле она подписала пять векселей по своим предыдущим сделкам и, не имея смелости сообщить об этом Фредерику после того, как был оплачен первый вексель, вернулась в резиденцию Арну, который письменно пообещал ей третью часть своей прибыли от газового освещения городов Лангедока (замечательное предприятие!), попросив при этом не использовать это письмо на собрании акционеров. Встреча откладывалась из недели в неделю.
  Тем временем Маршалке нужны были деньги. Она скорее умерла бы, чем попросила их у Фредерика. Она не хотела получать их от него; это испортило бы их любовь. Он вносил большой вклад в домашние расходы, но маленькая карета, которую он нанимал помесячно, и другие жертвы, которые были необходимы с тех пор, как он начал посещать Дамбрезов, помешали ему сделать больше для своей хозяйки. Два или три раза, когда он возвращался домой не в обычное время, ему казалось, что он видит мужские спины, исчезающие за дверью, и она часто уходила, не желая сказать, куда направляется. Фредерик не пытался детально вникать в эти вопросы. В один прекрасный день он примет решение относительно своих дальнейших действий. Он мечтал о другой жизни, которая была бы более забавной и благородной. Именно тот факт, что перед его мысленным взором возник такой идеал, заставил его снисходительно относиться к особняку Дамбрез.
  Это было заведение по соседству с улицей Пуатье. Там он встретил великого магистра искусств, прославленного Б., глубокомысленного К., красноречивого Z., необъятного Y., старых ужасов Левого Центра, паладинов Правого, бургграфов золотой середины; вечных добрых стариков из комедии. Он был поражен их отвратительным стилем разговора, их низостью, их злобой, их нечестностью — все эти личности, проголосовав за Конституцию, теперь стремились разрушить ее; они пришли в состояние сильного волнения и выпустили манифесты, брошюры и биографии. Написанная Юссонне биография Фумишона была шедевром. Нонанкур посвятил себя пропагандистской работе в сельской местности; г-н де Гремонвиль привлекал духовенство, а Мартинон объединил молодых людей из богатого класса. Каждый старался в меру своих возможностей, включая самого Сиси. Теперь, когда его мысли весь день были поглощены важными делами, он продолжал совершать поездки туда-сюда на такси в интересах партии.
  Г-н Дамбрез, подобно барометру, постоянно демонстрировал свою последнюю вариацию. Нельзя было сослаться на Ламартина, не вызвав у этого джентльмена цитату из знаменитой фразы человека из народа: “Довольно поэзии!” С этого момента Кавеньяк был в его глазах не более чем предателем. Президент, которым он восхищался в течение трех месяцев, начал падать в его глазах (поскольку тот, казалось, не проявлял “необходимой энергии”); и, поскольку он всегда хотел иметь спасителя, его благодарность, начиная с дела Консерватории, принадлежала Шангарнье: “Слава Богу, что Шангарнье ... Давайте положимся на Шангарнье .... О, нам нечего бояться, пока Шангарнье ...
  Г-на Тьера хвалили, прежде всего, за его книгу "Против социализма", в которой он показал, что он был не только писателем, но и мыслителем. Присутствующие безудержно смеялись над Пьером Леру, который цитировал отрывки из философов в Зале. По поводу фаланстерского хвоста отпускались шутки. “Рынок идей” вызвал шквал аплодисментов, а его авторов сравнили с Аристофаном. Фредерик покровительствовал этой работе, как и остальным.
  Политическое словоблудие и хорошая жизнь оказали ослабляющее воздействие на его нравственность. Какими бы посредственными ни казались ему эти люди, он гордился знакомством с ними и внутренне стремился к респектабельности, присущей состоятельному гражданину. Такая любовница, как мадам Дамбрез, обеспечила бы ему высокое положение.
  Он приступил к принятию необходимых мер для достижения этой цели.
  Он считал своим долгом попадаться ей на пути, не преминул подойти и поприветствовать ее поклоном в ее ложе в театре, и, зная, в какие часы она ходит в церковь, он садился за колонну в меланхолической позе. Между ними постоянно происходил обмен маленькими записочками о диковинках, на которые они обращали внимание друг друга, о подготовке к концерту, о том, что они брали напрокат книги или рецензии. В дополнение к своим вечерним визитам, он иногда наносил визит перед самым закрытием рабочего дня; и он испытывал постепенную череду удовольствий, проходя через большой парадный вход, через внутренний двор, через прихожую и через две приемные. Наконец он добрался до ее будуара, где было тихо, как в могиле, тепло, как в алькове, и в котором приходилось натыкаться на обитую по краям мебель среди всевозможных предметов, расставленных тут и там, — шифоньеров, ширм, чаш и подносов из лака, ракушек, слоновой кости или малахита, дорогих безделушек, к которым часто добавляли новые украшения. Среди отдельных образцов этих раритетов можно было заметить три валика Этрета, которые использовались в качестве бумагоделательных машин, и фризскую шапочку, свисавшую с китайской складной ширмы. Тем не менее, между всеми этими вещами царила гармония, и каждый был даже впечатлен благородным видом всего помещения, что, без сомнения, объяснялось высотой потолка, богатством портьер и длинной шелковой бахромой, ниспадавшей на золотые ножки табуретов.
  Она почти всегда сидела на маленьком диванчике, поближе к подставке для цветов, украшавшей нишу окна. Фредерик, присев на краешек большой оттоманки на колесиках, осыпал ее комплиментами самого подходящего рода, какие только мог придумать; а она смотрела на него, слегка склонив голову набок, и улыбка играла на ее губах.
  Он читал ей стихотворения, в которые вкладывал всю душу, чтобы тронуть ее и вызвать восхищение. Время от времени она прерывала его пренебрежительным замечанием или практическим наблюдением, и их разговор то и дело возвращался к вечному вопросу о Любви. Они обсудили друг с другом, какие обстоятельства привели к этому, чувствуют ли женщины это больше, чем мужчины, и в чем разница между ними по этому вопросу. Фредерик старался высказать свое мнение и в то же время избегать чего-либо вроде грубости или безвкусицы. В конце концов это превратилось между ними в своего рода соревнование, иногда приятное, а иногда утомительное.
  Находясь рядом с ней, он не испытывал ни того восхищения всем своим существом, которое влекло его к мадам Арну, ни того сладострастного восторга, который поначалу внушала ему Розанетта. Но он чувствовал страсть к ней как нечто ненормальное и труднодостижимое, потому что она была аристократического происхождения, потому что она была богата, потому что она была преданной — воображая, что у нее есть тонкость чувств, такая же редкая, как кружева, которые она носила, вместе с амулетами на ее коже, и скромные инстинкты даже в ее порочности.
  Он кое-как воспользовался своей старой страстью к г-же Арну, высказав вслух своей новой пассии все те любовные чувства, которые другая заставила его испытывать совершенно серьезно, и притворившись, что причиной их была сама г-жа Дамбрез. Она приняла эти признания как человек, привыкший к подобным вещам, и, не дав ему формального отпора, ни в малейшей степени не уступила; и он подошел к соблазнению ее не ближе, чем Мартинон к женитьбе. Чтобы покончить с поклонником своей племянницы, она обвинила его в том, что у него были деньги для достижения своей цели, и даже умоляла своего мужа проверить это дело. Затем г-н Дамбрез заявил молодому человеку, что Сесиль, будучи сиротой у бедных родителей, не имела ни надежд, ни приданого.
  Мартинон, не веря, что это правда, или чувствуя, что он зашел слишком далеко, чтобы отступать, или в результате одной из тех вспышек идиотского увлечения, которые можно назвать гениальными поступками, ответил, что его наследства, составляющего пятнадцать тысяч франков в год, им будет достаточно. Банкир был тронут этим неожиданным проявлением бескорыстия. Он пообещал молодому человеку должность сборщика налогов, взяв на себя обязательство получить для него эту должность; и в мае 1850 года Мартинон женился на мадемуазель Сесиль. Бала в честь этого события не было. В тот же вечер молодые люди отправились в Италию. Фредерик приехал на следующий день, чтобы нанести визит мадам Дамбрез. Она показалась ему бледнее обычного. Она резко возразила ему по двум или трем вопросам, не имеющим значения. Однако, продолжала она, все мужчины были эгоистами.
  Однако были и преданные люди, хотя, возможно, он сам был единственным.
  “Пух, пух! ты такой же, как все!”
  Ее веки покраснели; она плакала.
  Затем, выдавив улыбку:
  “Простите меня, я неправ. Печальные мысли овладели моим умом”.
  Он не мог понять, что она хотела сказать последними словами.
  “Неважно! ее не так трудно победить, как я себе представлял”, - подумал он.
  Она позвонила, чтобы ей принесли стакан воды, отпила глоток, снова отослала его, а затем начала жаловаться на то, как отвратительно за ней ухаживали слуги. Чтобы развлечь ее, он сам предложил стать ее слугой, притворившись, что умеет подавать круглые тарелки, вытирать пыль с мебели и объявлять посетителей — на самом деле, выполнять обязанности камердинераили, скорее, бегающего лакея, хотя последнее сейчас вышло из моды. Ему бы хотелось прицепиться к ее экипажу в шляпе, украшенной петушиными перьями.
  - А как бы я величественно последовал за тобой, неся твоего мопса на вытянутой руке!
  - Вы шутник, - сказала мадам Дамбрез.
  Не безумие ли, возразил он, принимать все всерьез? В мире и так достаточно несчастий, чтобы создавать новые. Ничто не стоило одной-единственной боли. Мадам Дамбрез подняла веки с каким-то смутным одобрением.
  Это совпадение их взглядов на жизнь побудило Фредерика избрать более смелый курс. Его прежние просчеты теперь помогли ему прозреть. Он продолжал:
  “Наши деды жили лучше. Почему бы не подчиниться импульсу, который толкает нас вперед?” В конце концов, любовь сама по себе не имела такого значения.
  “Но то, что вы только что сказали, аморально!”
  Она снова села на маленький диванчик. Он сел сбоку, у ее ног.
  “ Разве ты не видишь, что я лгу! Ведь для того, чтобы понравиться женщинам, нужно проявить легкомыслие шута или всю дикую страсть трагедии! Они только смеются над нами, когда мы просто говорим им, что любим их! Со своей стороны, я считаю те гиперболические фразы, которые щекочут их воображение, профанацией истинной любви, так что выразить ее больше невозможно, особенно когда обращаешься к женщинам, обладающим большим, чем обычный интеллект”.
  Она посмотрела на него из-под опущенных век. Он понизил голос и наклонил голову ближе к ее лицу.
  “ Да! вы меня пугаете! Может быть, я вас оскорбляю? Простите меня! Я не собирался говорить всего того, что сказал! Это не моя вина! Ты такая красивая!”
  Мадам Дамбрез закрыла глаза, и он был поражен своей легкой победой. Высокие деревья в облаках прочертили небо длинными красными полосами, и со всех сторон, казалось, приостановилось жизненное движение. Затем он смутно вспомнил вечера, точно такие же, как этот, наполненные такой же нерушимой тишиной. Где же он их знал?
  Он упал на колени, схватил ее за руку и поклялся, что будет любить ее вечно. Затем, когда он уходил от нее, она сделала ему знак вернуться и тихо сказала:
  “Заходи к нам ненадолго и пообедай с нами! Мы будем совсем одни!”
  Спускаясь по лестнице, Фредерику казалось, что он стал другим человеком, что его окружает приятная температура оранжерей и что он, вне всякого сомнения, вступает в высшую сферу патрицианских прелюбодеяний и благородных интриг. Для того чтобы занять там первое место, все, что ему требовалось, - это женщина такого склада. Жадная, без сомнения, до власти и успеха, вышедшая замуж за человека низшего калибра, которому она оказала огромные услуги, она жаждала кого-нибудь способного, чтобы быть его наставником. Теперь не было ничего невозможного. Он чувствовал, что способен проехать двести лиг верхом, путешествовать несколько ночей подряд без усталости. Его сердце переполняла гордость.
  Прямо перед ним, по тропинке, шел человек, закутанный в поношенное пальто, с опущенными глазами и с таким удрученным видом, что Фредерик, проходя мимо, обернулся, чтобы получше рассмотреть его. Другой поднял голову. Это был Делорье. Он заколебался. Фредерик бросился ему на шею.
  “ Ах! мой бедный старый друг! Что? это ты!
  И он затащил Делорье в свой дом, одновременно задав своему другу кучу вопросов.
  Бывший комиссар Ледрю-Роллена начал с описания пыток, которым он подвергался. Когда он проповедовал консерваторам братство, а социалистам - уважение к законам, первые попытались застрелить его, а вторые принесли веревки, чтобы повесить. После июня он был жестоко уволен. Он оказался замешан в обвинении в заговоре — в том, что было связано с захватом оружия в Труа. Впоследствии он был освобожден из-за отсутствия доказательств, подтверждающих обвинение. Затем актерский комитет отправил его в Лондон, где ему надрали уши в самый разгар банкета, на котором развлекали его и его коллег. По возвращении в Париж ... —
  - Тогда почему вы не позвонили сюда, чтобы повидаться со мной?
  “Тебя всегда не было дома! У вашего швейцара был таинственный вид — я не знал, что и думать; и, кроме того, у меня не было никакого желания снова предстать перед вами в образе потерпевшего поражение человека.
  Он постучался в ворота демократии, предлагая служить ей своим пером, своим языком, всей своей энергией. Его везде отталкивали. Они не доверяли ему, и он продал свои часы, книжный шкаф и даже белье.
  “Было бы гораздо лучше сломать себе хребет на понтонах Бель-Айла вместе с Сеньекалем!”
  Фредерик, завязывавший галстук, казалось, не был сильно тронут этой новостью.
  “Ha! значит, он перенесся, этот добрый Сенекаль?”
  Делорье ответил, с завистливым видом оглядывая стены:
  “Не всем так везет, как тебе!”
  “ Извините меня, ” сказал Фредерик, не заметив намека на свои собственные обстоятельства, “ но я обедаю в сити. Мы должны принести тебе что-нибудь поесть; заказывай все, что захочешь. Займи даже мою кровать!”
  Этот сердечный прием рассеял горечь Делорье.
  “ Твоя кровать? Но это может причинить тебе неудобства!
  “ О нет! У меня есть другие!
  “ О, хорошо! - со смехом ответил адвокат. - Скажите на милость, где вы обедаете?
  - У мадам Дамбрез.
  — Может ли быть так , что вы ... возможно ...?
  - Вы слишком любопытны, - сказал Фредерик с улыбкой, которая подтвердила эту гипотезу.
  Затем, взглянув на часы, он вернулся на свое место.
  “Так оно и есть! и мы не должны отчаиваться, мой бывший защитник народа!”
  “О, простите меня, отныне пусть другие сами заботятся о людях!”
  Адвокат ненавидел рабочих, потому что он так много страдал из-за них в своей провинции, угледобывающем районе. В каждой шахте было назначено временное правительство, от которого он получал приказы.
  “ Кроме того, их поведение было повсюду очаровательным — в Лионе, в Лилле, в Гавре, в Париже! Ибо, подражая фабрикантам, которые охотно исключали бы продукцию иностранцев, эти джентльмены призывают нас изгнать английских, немецких, бельгийских и савойских рабочих. Что касается их интеллекта, то какая была польза от их драгоценного профсоюза, который они основали при Реставрации? В 1830 году они вступили в Национальную гвардию, не имея достаточно здравого смысла, чтобы взять над ней верх. Разве это не тот факт, что с утра 1848 года различные торговые организации больше не появлялись со своими знаменами? Они даже потребовали для себя народных представителей, которые не должны раскрывать рта, кроме как от своего имени. Все это то же самое, как если бы депутаты, представляющие свеклу, не заботились ни о чем, кроме свеклы. Ах! С меня хватит этих ловкачей, которые по очереди падают ниц перед эшафотом Робеспьера, сапогами императора и зонтиком Луи Филиппа — сброда, который всегда присягает на верность человеку, который кладет им в рот хлеб. Они всегда возмущаются продажностью Талейрана и Мирабо, но посланник там, внизу, продал бы свою страну за пятьдесят сантимов, если бы они только пообещали установить пошлину в три франка на его прогулку. Ах! какое жалкое положение дел! Мы должны были бы поджечь все четыре уголка Европы!”
  Фредерик сказал в ответ:
  “Искра - вот чего вам не хватает! Вы были просто мальчишками-продавцами, и даже лучшие из вас были ничем иным, как нищими студентами. Что касается рабочих, то они вполне могут жаловаться; ибо, если не считать миллиона, вычеркнутого из гражданского списка и из которого вы выделили им грант с самыми подлыми проявлениями лести, вы ничего для них не сделали, разве что говорили высокопарными фразами! Свидетельство рабочего остается в руках работодателя, а человек, которому выплачивается заработная плата, остается (даже в глазах закона) подчиненным своего хозяина, потому что его слову не верят. Короче говоря, Республика кажется мне изношенным институтом. Кто знает? Возможно, прогресс может быть достигнут только через аристократию или через одного человека? Инициатива всегда исходит сверху, и какими бы ни были притязания людей, они ниже тех, кто стоит над ними!”
  - Возможно, это правда, - сказал Делорье.
  По словам Фредерика, подавляющее большинство граждан стремилось только к мирной жизни (ему стало лучше после визитов к Дамбрезам), и все шансы были на стороне консерваторов. Однако в этой партии не хватало новых людей.
  — Если бы вы заявили об этом, я уверен...
  Он не закончил фразу. Делорье понял, что имел в виду Фредерик, и провел обеими руками по голове; затем, совершенно неожиданно:
  “А как насчет вас самих? Есть ли что-нибудь, что мешает вам это сделать? Почему бы вам не стать депутатом?”
  В результате двойных выборов в Обэ образовалась вакансия для кандидата. М. Дамбрез, который был переизбран членом Законодательного собрания, принадлежал к другому округу.
  “Вы хотите, чтобы я проявил интерес к вам?” Он был знаком со многими мытарями, школьными учителями, докторами, нотариальными клерками и их хозяевами. - Кроме того, ты можешь заставить крестьян поверить во что угодно!
  Фредерик почувствовал, как его честолюбие разгорается с новой силой.
  Делорье добавил:
  - Вам не составит труда найти для меня место в Париже.
  “ О! было бы нетрудно устроить это через месье Дамбрез.
  “Поскольку мы только что говорили об угольных шахтах, - продолжал адвокат, - что стало с его большой компанией? Это та работа, которая подошла бы мне, и я мог бы быть им полезен, сохраняя при этом свою собственную независимость ”.
  Фредерик пообещал, что познакомит его с банкиром не пройдет и трех дней.
  Обед, которым он наслаждался наедине с мадам Дамбрез, был восхитительным. Она сидела лицом к нему с улыбкой на лице на противоположной стороне стола, на котором стояла корзина с цветами, в то время как лампа, подвешенная над их головами, освещала сцену; и, поскольку окно было открыто, они могли видеть звезды. Они разговаривали очень мало, без сомнения, не доверяя самим себе; но в тот момент, когда слуги отвернулись, они поцеловали друг друга кончиками губ. Он рассказал ей о своей идее стать кандидатом. Она одобрила проект, пообещав даже заставить месье Дамбреза приложить все усилия ради него.
  По мере того, как приближался вечер, некоторые из ее друзей явились поздравить ее и в то же время выразить сочувствие; она, должно быть, очень страдала из-за потери своей племянницы. Кроме того, для молодоженов было очень хорошо отправиться в путешествие; мало-помалу возникали трудности, дети. Но на самом деле Италия не оправдала чьих-либо ожиданий. Они еще не миновали эпоху иллюзий; и, кроме того, медовый месяц придал всему прекрасный вид. Последними, кто остался, были г-н де Гремонвиль и Фредерик. Дипломат не собирался уходить. Наконец в полночь он отбыл. Мадам Дамбрез поманила Фредерика за собой и поблагодарила его за такое согласие с ее пожеланиями, нежно пожав ему руку, более восхитительную, чем все, что происходило до этого.
  Маршалка издала радостный возглас, снова увидев его. Она ждала его последние пять часов. В качестве оправдания задержки он сослался на необходимый шаг, который он должен был предпринять в интересах Делорье. На его лице застыло выражение триумфа, и оно было окружено ореолом, который ослепил Розанетту.
  “ Возможно, это из-за вашего черного пальто, которое вам очень идет, но я никогда не видела вас таким красивым! Какой ты красивый!”
  В порыве нежности она мысленно поклялась никогда больше не принадлежать никакому другому мужчине, каковы бы ни были последствия, даже если ей придется умереть от нужды.
  Ее прелестные глаза сверкали такой сильной страстью, что Фредерик посадил ее к себе на колени и сказал себе:
  “Какую негодную роль я играю!” - одновременно восхищаясь собственной порочностью.
  OceanofPDF.com
  Глава XVII.
   Странная помолвка.
  Содержание
  Г-н Дамбрез, когда Делорье появился в его доме, подумывал о возрождении своей великой спекуляции на добыче угля. Но это слияние всех компаний в одну было воспринято неблагоприятно; раздался протест против монополий, как будто для осуществления предприятий такого рода не требовался огромный капитал!
  Делорье, который с этой целью ознакомился с работой Гобе и статьями М. Чаппа в "Горном журнале", прекрасно понял вопрос. Он продемонстрировал, что закон 1810 года установил в интересах получателя субсидии привилегию, которая не может быть передана другим лицам. Кроме того, предприятию можно было бы придать демократическую окраску. Вмешательство в создание угледобывающих компаний противоречило даже принципу ассоциации.
  Господин Дамбрез передал ему кое-какие записи с целью составления меморандума. Что же касается способа, которым он намеревался заплатить за работу, то он был тем более щедр в своих обещаниях, что они были не очень определенными.
  Делорье снова зашел к Фредерику домой и рассказал ему о своей беседе. Более того, он мельком увидел мадам Дамбрез у подножия лестницы, как раз когда выходил.
  “Я желаю вам радости — клянусь душой, желаю!”
  Затем они поговорили о выборах. Нужно было что-то придумать, чтобы провести их.
  Три дня спустя Делорье появился снова с исписанным от руки листом бумаги, предназначавшимся для газет и представлявшим собой не что иное, как дружеское письмо от г-на Дамбреза, выражавшее одобрение кандидатуре их друга. Поддерживаемый консерватором и восхваляемый красным, он должен был добиться успеха. Как получилось, что капиталист поставил свою подпись под таким разоблачением? Адвокат по собственной инициативе и без малейшего смущения пошел и показал его мадам Дамбрез, которая, сочтя это вполне уместным, взяла все остальное на свои плечи.
  Фредерик был поражен таким поведением. Тем не менее он одобрил это; затем, когда Делорье должен был встретиться с месье Роком, его друг объяснил ему, как он относится к Луизе.
  “Говорите им все, что хотите; что мои дела находятся в неустроенном состоянии, что я привожу их в порядок. Она достаточно молода, чтобы ждать!”
  Делорье отправился в путь, и Фредерик считал себя очень способным человеком. Более того, он испытывал чувство удовлетворения, глубокого удовлетворения. Его восторг от того, что он стал обладателем богатой женщины, не был испорчен никаким контрастом. Это чувство гармонировало с окружающей обстановкой. Теперь его жизнь была бы полна радости во всех смыслах.
  Пожалуй, самым восхитительным ощущением из всех было смотреть на мадам Дамбрез в окружении множества других дам в ее гостиной. Благопристойность ее манер заставляла его мечтать о другом поведении. Пока она говорила холодным тоном, он вспоминал слова любви, которые она прошептала ему на ухо. Все уважение, которое он испытывал к ее добродетели, вызывало у него трепет удовольствия, как будто это было проявлением уважения к нему самому; и временами ему хотелось воскликнуть:
  “ Но я знаю ее лучше, чем ты! Она моя!
  Прошло совсем немного времени, прежде чем их отношения стали общественно признаны как установленный факт. Мадам Дамбрез в течение всей зимы водила Фредерика с собой в светское общество.
  Он почти всегда приходил раньше нее и наблюдал за ней, когда она входила в дом, который они посещали, с непокрытыми руками, веером в руке и жемчугом в волосах. Она останавливалась на пороге (дверная притолока образовывала каркас вокруг ее головы) и с некоторой нерешительностью открывала и закрывала глаза, чтобы посмотреть, там ли он.
  Она отвезла его обратно в своей карете; дождь хлестал по жалюзи кареты. Прохожие казались всего лишь тенями, колеблющимися в уличной жиже; и, тесно прижавшись друг к другу, они наблюдали за всем этим рассеянно, со спокойным презрением. Под разными предлогами он задерживался в ее комнате еще на целый час.
  Уступила мадам Дамбрез главным образом из-за чувства скуки. Но этот последний опыт нельзя было упустить. Ей хотелось отдаться всепоглощающей страсти, и поэтому она начала осыпать его лестью и ласками.
  Она прислала ему цветы; заказала для него мягкое кресло. Она подарила ему мундштук для сигар, чернильницу, тысячу мелочей для повседневного использования, чтобы каждый поступок в его жизни вызывал в нем воспоминания о ней. Такое доброе внимание сначала очаровало его, а через некоторое время показалось ему очень простым.
  Она садилась в такси, выходила из него у входа в переулок и выходила с другого конца; а затем, скользя вдоль стен, с двойной вуалью на лице, добиралась до улицы, где Фредерик, стоявший на страже, быстро брал ее за руку и вел к своему дому. Двое его слуг вышли бы прогуляться, а привратника отправили бы с каким-нибудь поручением. Она огляделась вокруг — бояться нечего! — и она испустит вздох изгнанника, который еще раз видит свою страну. Удача придала им смелости. Их встречи стали более частыми. Однажды вечером она даже неожиданно появилась в полном бальном наряде. Подобные неожиданности могли иметь опасные последствия. Он упрекнул ее в недостатке благоразумия. Тем не менее, она не произвела на него впечатления. Низкий вырез платья слишком свободно подчеркивал ее худобу.
  Именно тогда он обнаружил то, что до сих пор было скрыто от него, — разочарование в своих чувствах. Тем не менее он признавался в пылкой любви, но для того, чтобы вызвать такие эмоции, он счел необходимым вызвать образы Розанетты и мадам Арну.
  Эта сентиментальная атрофия совершенно не сдерживала его интеллект, и он был более честолюбив, чем когда-либо, в достижении высокого положения в обществе. Поскольку у него была такая ступенька, самое меньшее, что он мог сделать, - это воспользоваться ею.
  Однажды утром, примерно в середине января, Сенекаль вошел в его кабинет и в ответ на его изумленный возглас объявил, что он секретарь Делорье. Он даже привез Фредерику письмо. В нем содержались хорошие новости, и все же ему пришлось отчитаться за свою небрежность; ему пришлось бы немедленно прибыть на место действия. Будущий депутат сказал, что отправится туда через два дня.
  Сенекаль не высказал никакого мнения о достоинствах другого кандидата. Он говорил о своих собственных проблемах и о делах страны.
  Каким бы жалким ни было положение вещей, это доставляло ему удовольствие, потому что они продвигались в направлении коммунизма. Во-первых, Администрация шла к этому по собственной воле, поскольку с каждым днем все большее количество вещей находилось под контролем правительства. Что касается собственности, то Конституция 48-го года, несмотря на ее недостатки, не пощадила ее. Отныне государство могло во имя общественной пользы брать все, что, по его мнению, ему подходило. Сенекаль заявил, что выступает за власть, и Фредерик заметил в его замечаниях преувеличение, характерное для того, что он сам сказал Делорье. Республиканец даже обвинил массы в их неадекватности.
  “Робеспьер, отстаивая право меньшинства, заставил Людовика XVI. признать Национальный конвент и спас народ. Вещи стали законными благодаря цели, к которой они были направлены. Диктатура иногда необходима. Да здравствует тирания, при условии, что тиран способствует общественному благосостоянию!”
  Их беседа длилась долго; и, уходя, Сенекаль признался (возможно, это и было настоящей целью его визита), что Делорье становится очень нетерпеливым из-за молчания г-на Дамбреза.
  Но господин Дамбрез был болен. Фредерик виделся с ним каждый день, и его репутация близкого друга позволила ему добиться допуска к постели больного.
  Отзыв генерала Шангарнье сильно повлиял на сознание капиталиста. Вечером, в день происшествия, он почувствовал жжение в груди вместе с тяжестью, которая не позволяла ему лечь. Наложение пиявок принесло ему немедленное облегчение. Сухой кашель исчез, дыхание стало более легким, и восемь дней спустя он сказал, глотая немного бульона:
  “ Ах! Мне уже лучше, но я был близок к тому, чтобы отправиться в последнее долгое путешествие!
  - Только не без меня! - воскликнула мадам Дамбрез, намереваясь этим замечанием дать понять, что она не сможет пережить его.
  Вместо ответа он одарил ее и ее возлюбленного странной улыбкой, в которой были одновременно смирение, снисходительность, ирония и даже, так сказать, нотка юмора, своего рода тайное удовлетворение, почти граничащее с настоящей радостью.
  Фредерик хотел отправиться в Ножан. Мадам Дамбрез возразила против этого, и он по очереди распаковывал и переупаковывал свой багаж в соответствии с изменениями в состоянии больного.
  Внезапно г-н Дамбрез изрядно выплюнул кровь. “Князья медицинской науки”, к которым обратились за консультацией, не смогли придумать никакого нового средства. Его ноги распухли, и слабость усилилась. Он несколько раз выражал желание повидать Сесиль, которая находилась на другом конце Франции со своим мужем, ныне сборщиком налогов, на должность, на которую он был назначен месяц назад. Господин Дамбрез отдал срочные распоряжения послать за ней. Мадам Дамбрез написала три письма, которые показала ему.
  Не доверяя его даже заботам монахини, она не отходила от него ни на секунду и больше не ложилась спать. Дамы, чьи имена были указаны у дверей сторожки, расспрашивали о ней с чувством восхищения, а прохожие преисполнились уважения, увидев количество соломы, разложенной на улице под окнами.
  12 февраля, в пять часов, начался ужасный геморрой. Врач, который его лечил, указал, что случай приобрел опасный характер. Они в спешке послали за священником.
  Пока месье Дамбрез делал свое признание, мадам продолжала с любопытством смотреть на него на некотором расстоянии. После этого молодой врач наложил волдырь и стал ждать результата.
  Пламя ламп, скрытое кое-какой мебелью, нерегулярно освещало квартиру. Фредерик и мадам Дамбрез, стоя в ногах кровати, наблюдали за умирающим. В нише окна священник и доктор вполголоса беседовали. Добрая сестра, стоя на коленях, продолжала бормотать молитвы.
  Наконец появился хрип в горле. Руки похолодели; лицо начало бледнеть. Время от времени он внезапно делал глубокий вдох; но постепенно это становилось все реже и реже. У него вырвались два или три сбивчивых слова. Он поднял глаза кверху, и в тот же миг его дыхание стало таким слабым, что его почти не было заметно. Затем его голова склонилась набок на подушку.
  С минуту все присутствующие оставались неподвижны.
  Мадам Дамбрез подошла к мертвому телу своего мужа и без малейшего усилия — с непосредственностью человека, выполняющего свой долг, — опустила веки. Затем она раскинула руки, ее фигура изогнулась, словно в судороге подавляемого отчаяния, и вышла из комнаты, поддерживаемая врачом и монахиней.
  Четверть часа спустя Фредерик поднялся в ее квартиру.
  В нем чувствовался неопределимый запах, исходивший от каких-то деликатных веществ, которыми он был наполнен. Посреди кровати лежало черное платье, резко контрастировавшее с розовым покрывалом.
  Мадам Дамбрез стояла в углу каминной полки. Не приписывая ей никакого страстного сожаления, он подумал, что она выглядит немного грустной, и печальным голосом сказал:
  “Ты терпишь боль?”
  “ Я? Нет, совсем нет.
  Когда она обернулась, ее взгляд упал на платье, которое она внимательно осмотрела. Затем она сказала ему, чтобы он не церемонился.
  “ Курите, если хотите! У меня вы можете чувствовать себя как дома!
  И с глубоким вздохом:
  “ Ах! Пресвятая Дева! — какое избавление!
  Фредерик был поражен этим восклицанием. Целуя ей руку, он ответил:
  - И все же ты был свободен!
  Этот намек на легкость, с которой завязалась интрига между ними, задел мадам Дамбрез.
  “ Ах! ты не представляешь, какие услуги я ему оказывал и в какой нищете я жил!
  -Что?! -воскликнуля.
  “Ну, конечно! Безопасно ли было всегда иметь рядом с собой этого незаконнорожденного ребенка, дочь, которую он ввел в дом по прошествии пяти лет супружеской жизни, и которая, если бы не я, могла бы толкнуть его на какую-нибудь глупость?”
  Затем она объяснила, как обстоят ее дела. Договоренность по случаю ее замужества заключалась в том, что имущество каждой стороны должно быть разделено.[I] Сумма ее наследства составляла триста тысяч франков. Господин Дамбрез гарантировал брачным контрактом, что в случае, если она переживет его, она будет иметь доход в размере пятнадцати тысяч франков в год вместе с правом собственности на особняк. Но вскоре после этого он составил завещание, по которому отдавал ей все, что у него было, и это она оценила, насколько это было возможно установить на данный момент, более чем в три миллиона.
  Фредерик широко раскрыл глаза.
  “Это стоило потраченных усилий, не так ли? Однако я внес в это свой вклад! Я защищал свою собственность; Сесиль несправедливо отняла бы ее у меня”.
  - Почему она не пришла повидаться со своим отцом?
  Пока он задавал ей этот вопрос, мадам Дамбрез внимательно смотрела на него, затем сухо произнесла:
  “ Не имею ни малейшего представления! Наверное, бессердечие! О! Я знаю, кто она! И по этой причине она не получит от меня ни фартинга!”
  Она не доставляла особых хлопот, отметил он; во всяком случае, с тех пор, как вышла замуж.
  “Ha! ее замужество! ” с насмешкой воскликнула мадам Дамбрез. И она сожалела о том, что слишком хорошо обошлась с этим глупым созданием, которое было ревнивым, своекорыстным и лицемерным. “Все недостатки ее отца!” Она все больше и больше пренебрегала им. Никогда еще не было человека с таким глубоким двуличием и вдобавок с таким безжалостным нравом, твердого как камень — “плохой человек, плохой человек!”
  Даже самые мудрые люди совершают ошибки. Мадам Дамбрез только что совершила серьезную ошибку из-за переполнявшей ее ненависти. Фредерик, сидевший напротив нее в мягком кресле, глубоко задумался, шокированный выражением, которое она употребила.
  Она встала и опустилась на колени рядом с ним.
  “Быть с тобой - единственное настоящее удовольствие! Ты единственный, кого я люблю!”
  Пока она смотрела на него, ее сердце смягчилось, нервная реакция вызвала слезы на глазах, и она пробормотала:
  - Ты выйдешь за меня замуж?
  Сначала он подумал, что не понял, что она имела в виду. Он был ошеломлен этим богатством.
  Она повторила громче:
  - Ты выйдешь за меня замуж?
  Наконец он сказал с улыбкой:
  - У вас есть какие-нибудь сомнения на этот счет?
  Затем ему пришла в голову мысль, что его поведение было позорным, и, чтобы как-то загладить вину перед покойным, он вызвался сам понаблюдать рядом с ним. Но, устыдившись этого благочестивого чувства, он добавил легкомысленным тоном:
  - Возможно, это было бы более пристойно.
  - Возможно, и так, - сказала она, - из-за слуг.
  Кровать была полностью выдвинута из алькова. Монахиня стояла у подножия лестницы, а во главе ее сидел священник, совсем другой, высокий, худощавый мужчина с видом фанатичного испанца. На ночном столике, накрытом белой скатертью, горели три восковые свечи.
  Фредерик сел на стул и уставился на труп.
  Лицо было желтым, как солома. В уголках рта виднелись следы кровавой пены. Череп был повязан шелковым носовым платком, а на груди, прикрытой вязаным жилетом, между двумя скрещенными руками лежало серебряное распятие.
  Все кончено, эта жизнь, полная тревог! Сколько поездок он не совершил в разные места? Сколько рядов цифр он не сложил вместе? Сколько предположений он не вынашивал? Сколько отчетов он не слышал, чтобы их читали? Какое шарлатанство, какие улыбки и изгибы! Ибо он приветствовал Наполеона, казаков, Людовика XVIII, 1830 год, рабочих, каждый режим, любивший власть так дорого, что заплатил бы, чтобы иметь возможность продать себя.
  Но он оставил после себя поместье Ла Фортель, три фабрики в Пикардии, леса Крансе в Йонне, ферму близ Орлеана и большое количество личного имущества в виде счетов и бумаг.
  Таким образом, Фредерик подсчитал ее состояние, и, тем не менее, вскоре оно должно было принадлежать ему! Прежде всего, он подумал о том, “что скажут люди”; затем он спросил себя, какой подарок он должен сделать своей матери, и он был обеспокоен своим будущим экипажем и тем, чтобы нанять старого кучера, принадлежащего к его собственной семье, в качестве привратника. Конечно, ливрея будет другой. Он переделает большую приемную в свой собственный кабинет. Ничто не мешало ему, снеся три стены, устроить картинную галерею на втором этаже. Возможно, представилась бы возможность устроить в нижней части дома зал для турецких бань. Что же касается кабинета мсье Дамбрезе, неприятного места, то какую пользу он мог извлечь из него?
  Эти размышления время от времени грубо прерывались звуками, издаваемыми священником, сморкающимся в нос, или доброй сестрой, поправляющей огонь.
  Но фактические факты показали, что его мысли покоились на прочном фундаменте. Труп был там. Веки снова открылись, и зрачки, хотя и подернутые липким мраком, имели загадочное, невыносимое выражение.
  Фредерику показалось, что он видит в этом осуждение, направленное против него самого, и он почувствовал что—то вроде раскаяния, потому что у него никогда не было никаких претензий к этому человеку, который, напротив...
  “ Ну же, сейчас же! старый негодяй!” и он посмотрел на мертвеца повнимательнее, чтобы укрепиться в своем уме, мысленно обращаясь к нему так:
  “ Ну и что? Я убил тебя?
  Тем временем священник читал свой требник; монахиня, сидевшая неподвижно, заснула. Фитили трех восковых свечей стали длиннее.
  В течение двух часов был слышен тяжелый грохот тележек, направляющихся на рынки. На оконных стеклах начали проступать белые полосы. Проехало такси; затем по тротуару трусцой пробежала пара ослов. Затем послышались удары молотков, крики странствующих торговцев деревом и звуки рожков. Все остальные звуки уже сливались с громким голосом пробуждающегося Парижа.
  Фредерик отправился выполнять возложенные на него обязанности. Сначала он отправился в мэрию, чтобы сделать необходимое заявление; затем, когда врач выдал ему свидетельство о смерти, он во второй раз посетил муниципальные здания, чтобы назвать кладбище, которое выбрала семья, и договориться о проведении похоронных церемоний.
  Служащий в конторе показал ему план, в котором был указан способ погребения, принятый для различных классов, и программу, содержащую подробные сведения о зрелищной части похорон. Хотел бы он иметь открытую похоронную машину или катафалк с плюмажами, галунами на лошадях и эгретками на лакеях, инициалами или гербом, траурными лампадами, человеком, демонстрирующим фамильные отличия? и какое количество экипажей ему потребуется?
  Фредерик не экономил ни в малейшей степени. Мадам Дамбрез была полна решимости не жалеть средств.
  После этого он направился в церковь.
  Священник, отвечавший за похороны, придрался к трате денег на траурную помпезность. Например, офицер по демонстрации гербовых знаков отличия был действительно бесполезен. Было бы гораздо лучше устроить хорошую выставку восковых свечей. Небольшая месса в сопровождении музыки была бы уместна.
  Фредерик дал письменные указания выполнить все, о чем было договорено, взяв на себя совместное обязательство покрыть все расходы.
  Он пошел рядом с Отель-де-Виль, чтобы купить участок земли. Подарок в виде куска, который был два метра в длину и один в ширину[J] стоил пятьсот франков. Хотел ли он получить грант на пятьдесят лет или навсегда?
  - О, навсегда! - воскликнул Фредерик.
  Он отнесся ко всему этому серьезно и пришел в состояние сильного беспокойства по этому поводу. Во дворе особняка его ждал резчик по мрамору, чтобы показать сметы и планы греческих, египетских и мавританских гробниц; но семейный архитектор уже проконсультировался с мадам, и на столе в вестибюле были разложены всевозможные проспекты, касающиеся чистки матрасов, дезинфекции комнат и различных процессов бальзамирования.
  Пообедав, он вернулся в мастерскую портного, чтобы заказать траур для слуг; и ему предстояло выполнить еще одну задачу, поскольку перчатки, которые он заказал, были из бобра, тогда как для похорон больше подходили нитяные.
  Когда он приехал на следующее утро, в десять часов, большая приемная была полна народу, и почти каждый, встречая остальных, говорил меланхолическим тоном:
  “ Я видел его всего месяц назад! Боже мой! со всеми нами будет то же самое!”
  - Да, но давайте постараемся держать это как можно дальше от нас!
  Затем на лицах появились едва заметные удовлетворенные улыбки, и они даже завязали разговоры, совершенно неподходящие к случаю. Наконец церемониймейстер, одетый по французской моде в черный сюртук и короткие бриджи, с плащом, батистовыми траурными повязками, с длинной шпагой на боку и треуголкой под мышкой, произнес с поклоном обычные слова:
  -Господа, когда вам будет угодно.
  Начались похороны. На площади Мадлен был базарный день цветов. День был погожий, светило ослепительное солнце, и ветерок, колыхавший брезентовые палатки, немного раздувал по краям огромное черное полотнище, висевшее над церковными воротами. Герб г-на Дамбрезе, покрывавший квадратный кусок бархата, был повторен там трижды. Это было: Соболье, со зловещим гербом и сжатой в кулак рукой в серебряной перчатке; с графской короной и этим гербом: На каждом пути.
  Носильщики подняли тяжелый гроб на верхнюю площадку лестницы, и они вошли в здание. Шесть часовен, гемициклы и сиденья были завешены черной тканью. Катафалк в конце хора образовывал своими большими восковыми свечами единый фокус из желтых огней. В двух углах, над канделябрами, горели язычки винного спирта.
  Лица самого высокого ранга заняли свои места в святилище, а остальные - в нефе; и затем началась служба по усопшим.
  За исключением немногих, религиозное невежество всех было настолько глубоким, что распорядителю церемоний приходилось время от времени подавать им знаки встать, преклонить колени или вернуться на свои места. Орган и два контрабаса звучали попеременно с голосами. В промежутках тишины единственными звуками, достигавшими слуха, было бормотание священника у алтаря; затем музыка и пение зазвучали снова.
  Дневной свет тускло проникал сквозь три купола, но открытая дверь как бы впускала поток белого сияния, которое, проходя горизонтально, падало на каждую непокрытую голову; а в воздухе, на полпути к потолку церкви, плыла тень, которую пронизывали отблески позолоты, украшавшей ребристость подвесок и листву капителей.
  Фредерик, чтобы отвлечь его внимание, слушал Dies iræ. Он пристально смотрел на окружающих или пытался мельком разглядеть картины, висевшие слишком высоко у него над головой, на которых была изображена жизнь Магдалины. К счастью, Пеллерен подошел, чтобы сесть рядом с ним, и немедленно погрузился в длинную диссертацию на тему фресок. Зазвонил колокол. Они вышли из церкви.
  Катафалк, украшенный висячими драпировками и высокими плюмажами, отправился в Пер-Лашез, запряженный четверкой вороных лошадей с заплетенными гривами, головами, украшенными пучками перьев, и большими попонами, расшитыми серебром, ниспадающими до самых подков. Водитель автомобиля был в гессенских ботинках и треуголке, с которой ниспадал длинный кусок крепа. Шнуры держали четыре человека: советник Палаты депутатов, член Генерального совета Aube, делегат от угледобывающей компании и Фумишон в качестве друга. Карета покойного и дюжина траурных карет последовали за ней. Люди, присутствовавшие на похоронах, шли сзади, заполнив середину бульвара.
  Прохожие останавливались, чтобы посмотреть на скорбную процессию. Женщины с грудными детьми на руках вскочили на стулья, а люди, которые пили пиво в кафе, показались в окнах с бильярдными киями в руках.
  Путь был долгим, и, как на официальных приемах, за которыми люди сначала сдержанны, а затем экспансивны, общее поведение быстро смягчилось. Они не говорили ни о чем, кроме отказа Палаты в пособии Президенту. мсье Пискатори проявил себя сурово; Монталамбер был “великолепен, как обычно”, а г-н Шамбаль, Пиду, Кретон, короче говоря, весь комитет, возможно, будет вынужден последовать совету г-на Пискатори. Квентин-Бошар и Дюфур.
  Этот разговор продолжался, пока они проходили по улице де ла Рокет с магазинами по обе стороны, в которых можно было увидеть только цепочки из цветного стекла и черные круглые таблички— покрытые рисунками и золотыми буквами, что делало их похожими на гроты со сталактитами и лавки с посудой. Но когда они подошли к воротам кладбища, все мгновенно замолчали.
  Гробницы среди деревьев: сломанные колонны, пирамиды, храмы, дольмены, обелиски и этрусские склепы с бронзовыми дверями. В некоторых из них можно было увидеть, так сказать, похоронные будуары с деревенскими креслами и складными табуретками. Паутина лохмотьями свисала с маленьких цепочек урн, а букеты из атласных лент и распятия были покрыты пылью. Повсюду, между балясинами на надгробных плитах, можно увидеть венки из бессмертников и канделябры, вазы, цветы, черные диски, украшенные золотыми буквами, и гипсовые статуэтки — маленьких мальчиков, маленьких девочек или ангелочков, подвешенных в воздухе на медных проволоках; у некоторых из них даже цинковая крыша над головой. Огромные тросы из нанизанного друг на друга стекла, черного, белого или лазурного цвета, спускаются от вершин памятников к концам каменных плит длинными складками, похожими на удавов. Солнечные лучи, падавшие на них, заставляли их мерцать среди черных деревянных крестов. Катафалк двигался по широким дорожкам, вымощенным, как городские улицы. Время от времени трещали древки осей. Женщины, опустившись на колени, их платья волочились по траве, они обращались к мертвым с нежностью. От зеленых листьев тисовых деревьев поднимался небольшой белый дымок. Это были оставленные подношения, отходы, которые были сожжены.
  Могила М. Дамбрезе находилась рядом с могилами Мануэля и Бенджамина Константа. Почва в этом месте имеет резкий спад. Там у тебя под ногами верхушки зеленых деревьев, дальше - трубы паровых насосов, а затем и весь огромный город.
  Фредерик воспользовался возможностью полюбоваться этой сценой, пока раздавались различные обращения.
  Первое было от имени Палаты депутатов, второе - от имени Генерального совета Обе, третье - от имени угледобывающей компании Соны и Луары, четвертое - от имени Сельскохозяйственного общества Йонны, и еще одно - от имени Филантропического общества. Наконец, когда все уже расходились, незнакомец начал читать шестое обращение от имени Амьенского общества антикваров.
  И вслед за этим все они воспользовались случаем, чтобы осудить социализм, жертвой которого стал г-н Дамбрез. Именно воздействие, произведенное на его разум проявлениями анархического насилия, вкупе с его приверженностью порядку сократили его дни. Они восхваляли его интеллектуальные способности, его честность, его щедрость и даже его молчаливость как представителя народа, “ибо, если он и не был оратором, то обладал этими прочными качествами, в тысячу раз более полезными” и т.д., Со всеми необходимыми фразами: “Преждевременный конец; вечные сожаления; лучшая земля; прощай, или, скорее, нет, до свидания!”
  Глина, смешанная с камнями, упала на гроб, и он больше никогда не станет предметом обсуждения в обществе.
  Однако было несколько упоминаний о нем, когда люди, сопровождавшие его останки, покидали кладбище. Юссонне, которому предстояло опубликовать отчет о погребении в газетах, с насмешкой выслушивал все обращения, ибо, по правде говоря, достойный Дамбрез был одним из самых известных виноделов Затем горожан развезли в траурных каретах по их различным местам работы; церемония длилась недолго; они поздравляли себя с этим обстоятельством.
  Фредерик вернулся в свое жилище совершенно измученный.
  Когда на следующий день он явился в резиденцию мадам Дамбрез, ему сообщили, что она занята внизу, в комнате, где месье Дамбрез хранил свои бумаги.
  Картонные коробки и разные ящики были беспорядочно выдвинуты, а бухгалтерские книги разбросаны направо и налево. На земле лежал рулон бумаг, на котором были подписаны слова “Возврат безнадежен”. Он чуть не упал, споткнувшись об него, и поднял. Мадам Дамбрез откинулась в кресле, так что он ее не видел.
  “ Ну? где ты? В чем дело?
  Она одним прыжком вскочила на ноги.
  - В чем дело? Я разорен, разорен! ты понимаешь?
  Нотариус месье Адольф Ланглуа попросил ее зайти в его офис и проинформировал о содержании завещания, составленного ее мужем до их свадьбы. Он завещал все Сесиль, а другое завещание было утеряно. Фредерик сильно побледнел. Без сомнения, она недостаточно тщательно искала.
  - Ну, тогда посмотрите сами! - сказала мадам Дамбрез, указывая на предметы, стоявшие в комнате.
  Оба сейфа были широко раскрыты ударами тесака, и она перевернула стол, порылась в шкафах и перетряхнула соломенные циновки, как вдруг, издав пронзительный крик, бросилась в угол, где только что заметила маленькую шкатулку с медным замочком. Она открыла его — ничего!
  “ Ах! негодяй! Я, которая так преданно заботилась о нем!
  Затем она разразилась рыданиями.
  - Может быть, это где-то в другом месте? - предположил Фредерик.
  “ О! нет! оно было там! в том сейфе, я недавно видел его там. Оно сгорело! Я уверен в этом!”
  Однажды, на ранней стадии своей болезни, месье Дамбрез спустился в эту комнату, чтобы подписать какие-то документы.
  - Значит, он, должно быть, проделал этот трюк!
  И она, раздавленная, упала на стул. Мать, скорбящая у пустой колыбели, горевала не больше, чем мадам Дамбрез при виде открытых сейфов. Действительно, ее горе, несмотря на низость мотивов, которые его вызвали, казалось настолько глубоким, что он попытался утешить ее, напомнив, что, в конце концов, она не была доведена до крайней нужды.
  - Это нужда, когда я не в состоянии предложить тебе большое состояние!
  У нее было не более тридцати тысяч ливров в год, не считая особняка, который стоил, возможно, от восемнадцати до двадцати тысяч.
  Хотя для Фредерика это было бы роскошью, он, тем не менее, испытывал некоторое разочарование. Прощай, его мечты и вся великолепная жизнь, к которой он намеревался приступить! Честь заставила его жениться на мадам Дамбрез. С минуту он размышлял, затем с нежностью в голосе произнес:
  “Ты всегда будешь со мной!”
  Она бросилась в его объятия, и он прижал ее к груди с чувством, в котором чувствовался легкий элемент восхищения самим собой.
  Г-жа Дамбрез, у которой перестали литься слезы, подняла лицо, сияя от счастья, и схватила его за руку:
  “ Ах! Я никогда в тебе не сомневался! Я знал, что могу на тебя рассчитывать!
  Молодому человеку не понравился этот тон предвкушаемой уверенности в отношении того, что он считал благородным поступком.
  Затем она привела его в свою квартиру, и они начали строить планы на будущее. Теперь Фредерику следует подумать о том, как лучше всего продвинуться в жизни. Она даже дала ему отличный совет относительно его кандидатуры.
  Первым пунктом было ознакомление с двумя-тремя фразами, заимствованными из политической экономии. Необходимо было овладеть какой-нибудь специальностью, такой, например, как система коневодства; написать ряд заметок по вопросам, представляющим местный интерес, всегда иметь в своем распоряжении почтовые отделения или табачные лавки и оказывать кучу мелких услуг. В этом отношении г-н Дамбрез показал себя настоящим образцом. Так, однажды в деревне он остановил свой фургон, полный его друзей, перед лавкой сапожника и купил дюжину пар башмаков для своих гостей, а для себя ужасную пару сапог, которые у него даже не хватило смелости носить целых две недели. Этот анекдот привел их в хорошее расположение духа. Она рассказала и другие, причем с обновленным изяществом, молодостью и остроумием.
  Она одобрила его идею немедленно отправиться в Ножан. Их расставание было нежным; затем, на пороге, она еще раз прошептала:
  — Ты любишь меня, не так ли?
  “Вечно”, - был его ответ.
  У его собственного дома его ждал посыльный со строкой, написанной свинцовым карандашом, в которой сообщалось, что Розанетту вот-вот посадят под стражу. Последние несколько дней он был так поглощен своими мыслями, что даже не задумался об этом.
  Ее поместили в специальное учреждение в Шайо.
  Фредерик взял такси и поехал в это заведение.
  На углу улицы Марбеф он прочитал на доске крупными буквами: “Частная больница, которую содержит мадам Алессандри, первоклассная акушерка, бывшая воспитанница родильного дома, автор различных работ и т. Д.”. Затем, в центре улицы, над дверью - маленькой боковой дверью - была еще одна вывеска: “Частная больница мадам Алессандри” со всеми ее названиями.
  Фредерик постучал в дверь. Горничная с фигурой горничной провела его в приемную, украшенную столом красного дерева, креслами из гранатового бархата и часами под глобусом.
  Почти сразу же появилась мадам. Это была высокая брюнетка лет сорока, с тонкой талией, прекрасными глазами и манерами светского человека. Она сообщила Фредерику о счастливых родах матери и привела его к себе домой.
  Розанетта расплылась в улыбке невыразимого блаженства и, словно утонув в душивших ее потоках любви, тихо сказала:
  — Мальчик - там, там! - она указала на колыбель рядом с ее кроватью.
  Он раздвинул занавески и увидел завернутый в полотно желтовато-красный предмет, чрезвычайно сморщенный на вид, дурно пахнущий и громко вопящий.
  “Обними его!”
  Он ответил, чтобы скрыть свое отвращение:
  - Но я боюсь причинить ему боль.
  “ Нет! нет!
  Затем он поцеловал свое дитя кончиками губ.
  - Как он похож на тебя!
  И она обхватила его шею своими слабыми руками со вспышкой чувств, которой он никогда раньше не видел с ее стороны.
  К нему вернулось воспоминание о мадам Дамбрез. Он упрекал себя как чудовище за то, что обманул это бедное создание, которое любило и страдало со всей искренностью своей натуры. Несколько дней он оставался с ней до ночи.
  Она чувствовала себя счастливой в этом тихом месте; ставни на окнах напротив всегда оставались закрытыми. Ее комната, обтянутая ярким ситцем, выходила окнами в большой сад. Мадам Алессандри, единственным недостатком которой было то, что она любила рассказывать о своем близком знакомстве с выдающимися врачами, проявляла к ней величайшее внимание. Ее подруги, почти все провинциальные барышни, ужасно скучали, так как им некого было навестить. Розанетта видела, что они смотрят на нее с завистью, и с гордостью сказала об этом Фредерику. Тем не менее, желательно было говорить тихо. Перегородки были тонкими, и все стояли и слушали в укромных уголках, несмотря на постоянное бренчание пианино.
  Наконец, он уже собирался отправиться в Ножан, когда получил письмо от Делорье. Предложили себя два новых кандидата: один консерватор, другой Красный; у третьего, кем бы он ни был, не было никаких шансов. Во всем был виноват Фредерик; он упустил счастливый момент; ему следовало прийти раньше и привести себя в порядок.
  “Вас даже не видели на сельскохозяйственном собрании!” Адвокат обвинил его в отсутствии связей с газетой.
  “ Ах! если бы вы давным-давно последовали моему совету! Если бы у нас было собственное печатное издание!
  Он особо подчеркнул этот момент. Однако многие люди, которые проголосовали бы за него из уважения к господину Дамбрезу, теперь отказались от него. Делорье был одним из них. Не имея ничего другого, чего можно было ожидать от капиталиста, он бросил своего протеже.
  Фредерик взял письмо, чтобы показать его мадам Дамбрез.
  - Значит, вы не были в Ножане? - спросила она.
  - Почему ты спрашиваешь?
  - Потому что я видел Делорье три дня назад.
  Узнав, что ее муж мертв, адвокат приехал, чтобы сделать репортаж об угольных шахтах и предложить ей свои услуги как делового человека. Фредерику это показалось странным; и что же его друг делал там, внизу?
  Мадам Дамбрез хотела знать, как он проводил время с тех пор, как они расстались.
  “Я был болен”, - ответил он.
  - Ты должен был, по крайней мере, рассказать мне об этом.
  “ О! это того не стоило”; кроме того, ему нужно было уладить кучу дел, записаться на прием и нанести визиты.
  С этого времени он вел двойную жизнь, благочестиво спал в доме маршала, а вторую половину дня проводил с мадам Дамбрез, так что в середине дня у него почти не оставалось свободного часа.
  Младенец находился за городом, в Андилли. Они навещали его раз в неделю.
  Дом кормилицы находился на возвышенности в деревне, в конце маленького дворика, темного, как яма, с соломой на земле, курами тут и там и тележкой для овощей под навесом.
  Розанетта начинала с того, что судорожно целовала своего ребенка и, охваченная чем-то вроде бреда, все время ходила взад и вперед, пытаясь подоить козу, поедая большие куски хлеба и вдыхая запах навоза; ей даже хотелось насыпать немного навоза в свой носовой платок.
  Затем они совершали долгие прогулки, во время которых она заходила в детские, срывала ветки с сиреневых деревьев, свисавших со стен, и восклицала: “Эй, ослик!” ослам, тянувшим повозки, и останавливалась, чтобы заглянуть через калитку в один из прелестных садов; или кормилица брала ребенка и клала его в тень орехового дерева; и часами две женщины продолжали нести самую утомительную чушь.
  Фредерик, стоявший неподалеку от них, смотрел на заросли виноградников на склонах, с кое-где видневшимися группами деревьев; на пыльные тропинки, напоминающие серые ленты; на дома, белыми и красными пятнами выделявшиеся среди зелени; иногда дым паровоза горизонтально тянулся к подножиям холмов, покрытых листвой, как гигантское страусовое перо, тонкий конец которого исчезал из виду.
  Затем его взгляд снова остановился на сыне. Он представил себе, что ребенок вырастет в молодого человека; он сделает из него компаньона; но, возможно, в любом случае он окажется болваном, жалким созданием. Его всегда угнетала незаконность рождения младенца; было бы лучше, если бы он никогда не появлялся на свет! И Фредерик часто бормотал: “Бедное дитя!” его сердце наполнилось чувством невыразимой печали.
  Они часто опаздывали на последний поезд. Тогда мадам Дамбрез бранила его за непунктуальность. Он выдумывал какую-нибудь ложь.
  Также необходимо было придумать какие-нибудь объяснения, чтобы удовлетворить Розанетту. Она не могла понять, как он проводил все свои вечера; и когда она послала посыльного к нему домой, его там никогда не было! Однажды, когда он случайно оказался дома, эти две женщины появились почти одновременно. Он заставил Маршала уйти и спрятал мадам Дамбрез, притворившись, что его мать приезжает в Париж.
  Вскоре он нашел эту ложь забавной. Он повторял одному клятву, которую только что произнес другому, посылал им букеты того же сорта, писал им в одно и то же время, а затем проводил сравнение между ними. В его мыслях всегда присутствовал третий. Невозможность обладать ею казалась ему оправданием его вероломства, которое усиливалось тем фактом, что ему приходилось прибегать к ним попеременно; и чем больше он обманывал, неважно, кого из двоих, тем сильнее она к нему привязывалась, как будто любовь одного из них усиливала любовь другого, и, как будто своего рода соревнуясь, каждая из них стремилась заставить его забыть другую.
  “Восхищайся моим доверием к тебе!” - сказала ему однажды мадам Дамбрез, разворачивая лист бумаги, в котором ей сообщалось, что мсье Моро и некая Роза Брон живут вместе как муж и жена.
  - Неужели это и есть повелительница скачек?
  “Что за абсурд!” - возмутился он. “Дайте мне взглянуть на это!”
  На письме, написанном римскими буквами, не было подписи. Мадам Дамбрез поначалу терпела эту любовницу, которая снабжала их супружеской изменой. Но по мере того, как ее страсть становилась все сильнее, она настаивала на разрыве — что, по словам Фредерика, было сделано давным-давно; и когда он перестал протестовать, она ответила, полуприкрыв глаза, в которых сверкнуло выражение, подобное острию стилета под муслиновым халатом:
  “Ну, а другой?”
  - Какой другой?
  - Жена торговца фаянсом!
  Он презрительно пожал плечами. Она не стала настаивать.
  Но месяц спустя, когда они разговаривали о чести и верности, а он хвастался своими собственными (небрежно, на всякий случай), она сказала ему:
  “Это правда — ты ведешь себя честно — ты больше туда не возвращаешься?”
  Фредерик, который в этот момент думал о Маршале, пробормотал, заикаясь:
  - Где, скажите на милость?
  - К мадам Арну.
  Он умолял ее сказать ему, от кого она получила информацию. Это было через ее вторую портниху, мадам Режембар.
  Итак, она знала все о его жизни, а он ничего не знал о ее!
  Тем временем он нашел в ее гардеробной миниатюру джентльмена с длинными усами — был ли это тот самый человек, о самоубийстве которого ему когда-то рассказали туманную историю? Но не было никакой возможности узнать об этом больше! Однако, какой от этого был прок? Женские сердца подобны маленьким предметам мебели, в которых все спрятано, полным ящичков, вставленных друг в друга; открывая их, человек пораняется, ломает ногти, а потом обнаруживает внутри лишь какой-нибудь увядший цветок, несколько пылинок — или пустоту! И тогда, возможно, он испугался узнать слишком много об этом деле.
  Она заставляла его отказываться от приглашений, когда не могла сопровождать его, держалась рядом с ним, боялась потерять его; и, несмотря на этот союз, который с каждым днем становился все крепче, внезапно между ними разверзлась пропасть по самым пустяковым вопросам — оценке личности или произведения искусства.
  У нее был свой стиль игры на фортепиано, который был правильным и твердым. Ее спиритуализм (мадам Дамбрез верила в переселение душ на звезды) не мешал ей самым тщательным образом заботиться о своей кассе. Она была надменна по отношению к своим слугам; ее глаза оставались сухими при виде лохмотьев бедняков. В выражениях, которые она обычно употребляла, проявлялся откровенный эгоизм: “Какое мне дело до этого? Я была бы очень глупа! В чем нуждаюсь я?” - и тысяча мелких поступков, не поддающихся анализу, выявили в ней ненавистные качества. Она бы послушала за дверью; она не могла не солгать своему исповеднику. Руководствуясь духом деспотизма, она настояла на том, чтобы Фредерик по воскресеньям ходил с ней в церковь. Он подчинился и взял ее молитвенник.
  Потеря имущества, которое она ожидала унаследовать, значительно изменила ее. Эти признаки горя, которые люди приписывали смерти г-на Дамбреза, сделали ее интересной, и, как и в прежние времена, у нее было много посетителей. После поражения Фридриха на выборах она стремилась получить для них обоих посольство в Германии; поэтому первое, что они должны были сделать, это подчиниться господствующим идеям.
  Некоторые люди выступали за Империю, другие - за Орлеанскую семью, третьи - за графа де Шамбора; но все они были одного мнения относительно срочности децентрализации, и с этой целью было предложено несколько способов, таких как разрезать Париж на множество больших улиц, чтобы основать там деревни, перенести резиденцию правительства в Версаль, открыть школы в Бурже, закрыть библиотеки и доверить все дивизионным генералам; и они прославляли деревенское существование, предполагая, что необразованные люди будут жить в сельской местности. у человека от природы больше здравого смысла, чем у других людей! Росла ненависть — ненависть к учителям начальных классов и виноторговцам, к занятиям философией, к курсам лекций по истории, к романам, красным жилетам, длинным бородам, к независимости в любой форме или к любому проявлению индивидуальности, ибо было необходимо “восстановить принцип авторитета” — пусть он осуществляется во имя неважно кого; пусть он исходит неважно откуда, лишь бы это была Сила, Авторитет! Консерваторы теперь говорили точно так же, как Сенекаль. Фредерик больше не мог понять, к чему они клонят, и снова обнаружил в доме своей бывшей любовницы те же замечания, произнесенные теми же мужчинами.
  Салоны незамужних женщин (именно с этого периода начинается их значение) были своего рода нейтральной площадкой, где встречались реакционеры разного толка. Юссонне, который предался обесцениванию современной славы (что хорошо для восстановления Порядка), внушил Розанетте страстное желание устраивать вечера, подобные любым другим. Он взялся опубликовать отчеты о них и первым делом пригласил человека с серьезными манерами, Фумишона; затем прибыли Нонанкур, г-н де Гремонвиль, сьер де Ларсильуа, бывший префект, и Сиси, который теперь был земледельцем в Нижней Бретани и более христианином, чем когда-либо.
  Кроме того, явились мужчины, которые когда-то были любовниками маршальши, такие как барон де Комэн, граф де Жюмильяк и другие; и Фредерика раздражало их развязное поведение.
  Чтобы он мог взять на себя роль хозяина в доме, он увеличил там норму расходов. Затем он нанялся конюхом, снял новое жилье и обзавелся новым запасом мебели. Эти проявления экстравагантности были полезны для того, чтобы его союз казался менее несоразмерным с его денежным положением. В результате его средства вскоре ужасно сократились — и Розанетта была в полном неведении об этом факте!
  Принадлежа к низшему среднему классу, утратившему кастовую принадлежность, она обожала домашнюю жизнь, тихий маленький дом. Тем не менее, ей доставляло удовольствие проводить “день дома”. Говоря о людях своего класса, она называла их “Эти женщины!” Она хотела быть светской дамой и считала себя таковой. Она попросила его больше не курить в гостиной и ради приличия постаралась похудеть.
  В конце концов, она плохо сыграла свою роль, потому что стала серьезной и даже перед отходом ко сну всегда проявляла легкую меланхолию, совсем как кипарисы у дверей таверны.
  Он выяснил причину этого; она мечтала о браке — она тоже! Фредерик был взбешен этим. Кроме того, он вспомнил о ее появлении в доме мадам Арну и затаил на нее некоторую злобу за то, что она так долго сопротивлялась ему.
  Тем не менее он поинтересовался, кто были ее любовники. Она отрицала, что имела какие-либо отношения с кем-либо из упомянутых им лиц. Им овладело что-то вроде ревности. Он раздражал ее, задавая вопросы о подарках, которые были ей сделаны и все еще делаются; и пропорционально возбуждающему эффекту, который производила на него низшая сторона ее натуры, его влекли к ней мимолетные иллюзии, которые заканчивались ненавистью.
  Ее слова, ее голос, ее улыбка - все производило на него неприятное впечатление, и особенно ее взгляды глазами этой женщины, всегда прозрачными и глупыми. Иногда он чувствовал, что так устает от нее, что был готов увидеть, как она умирает, не тронут этим. Но как он мог воспылать к ней страстью? Она была такой кроткой, что не было никакой надежды затеять с ней ссору.
  Делорье появился снова и объяснил свое пребывание в Ножане тем, что договаривался о покупке адвокатской конторы. Фредерик был рад снова его видеть. Это был кто-то! и как третий человек в доме, он помог нарушить монотонность.
  Адвокат время от времени обедал с ними и, когда возникали какие-нибудь мелкие споры, всегда вставал на сторону Розанетты, так что Фредерик однажды сказал ему:
  “ Ах! ты можешь заняться с ней сексом, если это тебя забавляет! - так сильно он жаждал хоть какого-нибудь шанса избавиться от нее.
  Примерно в середине июня ей было вручено постановление суда, в соответствии с которым мэтр Атаназ Готеро, офицер шерифа, требовал от нее выплатить ему четыре тысячи франков, причитающихся мадемуазель Клеманс Ватназ; в противном случае он явится, чтобы наложить на нее арест.
  Фактически, из четырех счетов, которые она в разное время подписала, был оплачен только один; деньги, которые она случайно получила с тех пор, были потрачены на другие необходимые ей вещи.
  Она сразу же помчалась к Арну. Он теперь жил в Сен-Жерменском предместье, и швейцар не смог сказать ей название улицы. Она прошла мимо домов нескольких своих друзей, не смогла застать никого из них дома и вернулась в состоянии полного отчаяния.
  Она не хотела ничего рассказывать Фредерику об этом, опасаясь, что это новое происшествие может подорвать шансы на их брак.
  На следующее утро г-н Атаназ Готеро явился в сопровождении двух помощников, следовавших за ним по пятам: один из них был желтоватого цвета, со злобным лицом и выражением всепожирающей зависти во взгляде, на другом были очень туго затянуты воротник и бретельки, на указательном пальце - что—то вроде наперстка из черной тафты, - и оба постыдно грязные, с засаленными шеями и слишком короткими рукавами пальто.
  Их хозяин, очень симпатичный мужчина, напротив, начал с извинений за неприятную обязанность, которую ему пришлось выполнять, и одновременно обвел взглядом комнату: “честное слово, в ней полно красивых вещей!” Он добавил: “Не говоря уже о вещах, на которые нельзя наложить арест”. По мановению руки двое людей судебного пристава исчезли.
  Затем он стал вдвое вежливее, чем раньше. Мог ли кто-нибудь поверить, что у такой очаровательной леди не может быть настоящего друга! Продажа ее товаров по решению суда была бы настоящим несчастьем. С такими вещами никогда не смиряются. Он попытался развеять ее страхи; затем, видя, что она очень взволнована, внезапно перешел на отеческий тон. Он знал мир. Он был связан деловыми отношениями со всеми этими дамами — и, упоминая их имена, рассматривал рамки с картинами на стенах. Это были старые картины достопочтенного Арну, эскизы Сомбари, акварели Бурье и три пейзажа Дитмера. Было очевидно, что Розанетта понятия не имела об их стоимости, и мэтр Готеро повернулся к ней:
  “ Послушайте! чтобы показать, что я порядочный человек, сделайте одну вещь: выдайте мне этих Придурков - и я готов заплатить все. Вы согласны?”
  В этот момент Фредерик, которому Дельфина сообщила о случившемся в приемной и который только что увидел двух помощников, вошел в грубой форме в шляпе на голове. Мэтр Готеро вновь обрел достоинство и, поскольку дверь осталась открытой , сказал:
  “Давайте, джентльмены, записывайте! Скажем, во второй комнате — дубовый стол с двумя створками, два буфета ...
  Здесь Фредерик остановил его, спросив, нет ли какого-нибудь способа предотвратить припадок.
  “ О! конечно! Кто заплатил за мебель?
  - Я так и сделал.
  “Что ж, составьте претензию — у вас еще есть время это сделать”.
  Мэтру Готеро не потребовалось много времени, чтобы составить свой официальный отчет, в котором он распорядился, чтобы мадемуазель Брон присутствовала при расследовании в конторе по поводу принадлежности мебели, и, сделав это, он удалился.
  Фредерик не произнес ни слова упрека. Он уставился на следы грязи, оставленные ботинками судебного пристава, и проговорил сам с собой:
  “Скоро нужно будет искать деньги!”
  “ Ах! Боже мой, какая я глупая! - воскликнула маршалка.
  Она порылась в ящике стола, достала письмо и быстро направилась в Лангедокскую компанию газового освещения, чтобы добиться передачи своих акций.
  Она вернулась через час. Доля в акциях была продана другому лицу. Клерк сказал в ответ на ее требование, изучая лист бумаги, содержащий письменное обещание Арну, данное ей: “Этот документ никоим образом не делает вас владельцем акций. Компания ничего не знает об этом деле ”. Короче говоря, он бесцеремонно отослал ее прочь, пока она задыхалась от ярости; и Фредерику пришлось бы немедленно отправиться в дом Арну, чтобы прояснить это дело.
  Но Арну, возможно, вообразил бы, что пришел косвенным образом вернуть пятнадцать тысяч франков, причитающихся по закладной, которую он потерял; и тогда это требование человека, бывшего любовником его любовницы, показалось бы ему низостью.
  Выбрав второе блюдо, он отправился в особняк Дамбрезов, чтобы узнать адрес мадам Режембар, отправил посыльного по месту ее жительства и таким образом выяснил название кафе, которое теперь посещала Гражданка.
  Это было маленькое кафе на площади Бастилии, где он просиживал весь день в правом углу в нижнем конце заведения, не двигаясь с места, словно был частью здания.
  После того, как он последовательно выпил полчашки кофе, стакан грога, “бишопа”, стакан глинтвейна и даже красное вино с водой, он вернулся к пиву и каждые полчаса произносил одно и то же слово: “Бок!” сократив его формулировки до того, что было действительно необходимо. Фредерик спросил его, видится ли он иногда с Арну.
  “Нет!”
  — Послушайте, почему?
  “Идиот!”
  Возможно, политика разделяла их, и поэтому Фредерик счел разумным навести справки о Компане.
  - Что за зверь! - воскликнул Режембар.
  - Как это? - спросил я.
  -Голова его теленка!
  “Ha! объясни мне, что такое голова теленка!”
  На лице Регембарта появилась презрительная улыбка.
  “Какое-то дурачество!”
  После долгого молчания Фредерик продолжал спрашивать:
  - Значит, он сменил свой адрес?
  -Кто?-спросиля.
  -Арну! - воскликнул
  “Yes — Rue de Fleurus!”
  - Какой номер? - спросил я.
  “Связан ли я с иезуитами?”
  -Что, иезуиты?!
  Гражданин сердито ответил:
  “На деньги патриота, которого я ему представил, эта свинья стала торговцем бисером!”
  “Это невозможно!”
  “Сходи туда и посмотри сам!”
  Это была совершенная правда; Арну, ослабленный приступом болезни, стал религиозным; кроме того, в его характере всегда был запас религиозности, и (с присущей ему смесью коммерциализма и изобретательности), чтобы обрести спасение и богатство одновременно, он начал торговать религиозными предметами.
  Фредерику не составило труда найти свое заведение, на вывеске которого значились следующие слова: “Торговый центр готического искусства — Реставрация предметов, используемых в церковных церемониях — Церковные украшения — Полихромная скульптура — Благовония волхвов, королей и т.д.”.
  По обоим углам витрины стояли две деревянные статуи, расшитые золотом, киноварью и лазурью: святой Иоанн Креститель в овечьей шкуре и святая Женевьева в переднике с розами и прялкой под мышкой; рядом - гипсовые группы: добрая сестра, обучающая маленькую девочку, мать, стоящая на коленях у маленькой кровати, и трое коллегиантов перед священным столом. Самым красивым предметом там было что-то вроде шалаша, изображавшего внутреннюю часть кроватки с осликом, быком и младенцем Иисусом, растянутыми на соломе — настоящей соломе. Сверху донизу на полках можно было увидеть дюжины медалей, всевозможные четки, чаши для святой воды в форме раковин и портреты духовных сановников, среди которых монсеньор Аффре и наш Святой Отец сияли улыбками на лицах.
  Арну спал за своим столом, опустив голову. Он ужасно постарел. У него даже на висках был венок из розовых бутонов, и на него падали отблески золотых крестов, тронутых лучами солнца.
  Фредерик был полон печали при виде этого зрелища разложения. Из преданности маршалу он, однако, подчинился испытанию и выступил вперед. В конце магазина показалась мадам Арну, после чего он повернулся на каблуках.
  - Я его не видел, - сказал он, вернувшись к Розанетте.
  И напрасно он продолжал обещать, что немедленно напишет своему нотариусу в Гавр за некоторой суммой денег — она пришла в ярость. Она никогда не видела такого слабого, такого дряблого мужчину. Пока она терпела тысячи лишений, другие люди наслаждались жизнью.
  Фредерик думал о бедной мадам Арну и представлял себе душераздирающее обнищание ее окружения. Он уселся за письменный стол и, поскольку голос Розанетты все еще продолжал звучать с горечью, сказал:
  “ Ах! во имя Всего Святого, придержи язык!
  - Возможно, вы собираетесь защищать их?
  “Ну да! - воскликнул он. - в чем причина такого проявления ярости?”
  “ Но почему ты не хочешь заставить их заплатить? Это из страха разозлить твою старую страсть — признайся в этом!”
  Ему захотелось размозжить ей голову часами. У него не хватило слов. Он снова погрузился в молчание.
  Розанетта, расхаживая взад и вперед по комнате, продолжала:
  “ Я собираюсь подать в суд на этого вашего Арну. О! Мне не нужна ваша помощь. Я получу юридическую консультацию”.
  Три дня спустя Дельфина внезапно ворвалась в комнату, где сидела ее хозяйка.
  “ Мадам! мадам! здесь мужчина с банкой паштета, который напугал меня!
  Розанетта спустилась на кухню и увидела там бродягу, лицо которого было изрыто оспой. Более того, одна из его рук была парализована, он был на три четверти пьян и икал каждый раз, когда пытался заговорить.
  Это была наклейка на счет мэтра Готеро. Поскольку возражения, выдвинутые против ареста, были отклонены, продажа последовала как само собой разумеющееся.
  За то, что ему пришлось с трудом подняться по лестнице, он потребовал, во-первых, полстакана бренди; затем он попросил еще об одной услуге, а именно о билетах в театр, предполагая, что хозяйка дома актриса. После этого он в течение нескольких минут позволял себе подмигивания, смысл которых был совершенно непонятен. Наконец он заявил, что за сорок су оторвет уголки плаката, который уже прикрепил к двери под лестницей. Розанетт обнаружила, что в нем упоминается ее имя — образец исключительной резкости, свидетельствующий о злобе ватназа.
  Одно время она проявляла чувствительность и даже, страдая от последствий душевной боли, написала Беранже за советом. Но из-за разрушительных жизненных бурь ее дух испортился, поскольку она была вынуждена, в свою очередь, давать уроки игры на фортепиано, быть хозяйкой ресторана, помогать другим писать статьи для журналов мод, сдавать квартиры в субаренду и торговать кружевами в мире светских женщин, отношения с которыми позволили ей стать полезной многим людям, и среди прочих Арну. Ранее она работала в коммерческом учреждении.
  Там одной из ее обязанностей было платить работницам, и на каждую из них приходилось по два ливра, один из которых всегда оставался у нее на руках. Дюссардье, который по доброте душевной сохранил сумму, причитающуюся девушке по имени Гортензия Базлен, однажды явился в кассу в тот момент, когда мадемуазель Ватназ предъявляла счет этой девушки - 1682 франка, которые ей выплатил кассир. И вот, за день до этого, Дюссардье внес сумму в счетную книжку девушки Баслин как 1082 доллара. Он попросил вернуть его ему под каким-нибудь предлогом; затем, желая скрыть от посторонних глаз историю этой кражи, заявил, что потерял его. Работница простодушно повторила эту ложь мадемуазель Ватназ, и последняя, чтобы удовлетворить ее мнение по этому поводу, с напускным безразличием подошла поговорить на эту тему с продавцом. Он удовлетворился ответом: “Я сжег его!” — вот и все. Вскоре после этого она ушла из дома, не веря, что книга действительно уничтожена, и преисполненная уверенности, что ее сохранил Дюссардье.
  Услышав, что он был ранен, она бросилась в его жилище с целью вернуть его. Затем, ничего не обнаружив, несмотря на самые тщательные поиски, она прониклась уважением, а вскоре и любовью к этому юноше, такому преданному, такому нежному, такому героическому и такому сильному! В ее возрасте такой удачи в сердечных делах никто не ожидал. Она погрузилась в это с аппетитом людоедки; и она отказалась от литературы, социализма, “утешительных доктрин и великодушных утопий”, курса лекций, который она планировала прочитать о “Десубальтернизации женщины”, — от всего, даже от самого Дельмара; наконец, она предложила Дюссардье выйти за нее замуж.
  Хотя она была его любовницей, он совсем не был в нее влюблен. Кроме того, он не забыл ее кражу. Тогда она была слишком богата для него. Он отказался от ее предложения. После этого она со слезами на глазах рассказала ему о своей мечте — открыть кондитерскую для них обоих. У нее был капитал, который заранее требовался для этой цели, и на следующей неделе он должен был быть увеличен до четырех тысяч франков. В качестве объяснения она сослалась на судебное разбирательство, которое она предприняла против Маршала.
  Дюссардье был раздосадован этим из-за своего друга. Он вспомнил мундштук для сигар, подаренный ему на гауптвахте, вечера, проведенные на набережной Наполеона, множество приятных бесед, книги, которые ему одолжили, тысячи добрых поступков, которые Фредерик совершил ради него. Он умолял Ватназ прекратить разбирательство.
  Она воодушевляла его своим добродушием, в то же время проявляя антипатию к Розанетте, которую он не мог понять. На самом деле она стремилась только к богатству, которое мало-помалу раздавило бы ее своим четырехколесным экипажем.
  Дюссардье был в ужасе от этих черных бездн ненависти, и когда он узнал, на какой именно день назначена распродажа, он поспешил уйти. На следующее утро он появился в доме Фредерика со смущенным выражением лица.
  - Я должен перед тобой извиниться.
  - Ради чего, скажите на милость?
  — Вы, должно быть, принимаете меня за неблагодарного, меня, которого она ... — Он запнулся.
  “ О! Я ее больше не увижу. Я не собираюсь быть ее сообщницей! И пока тот изумленно смотрел на него, сказал:
  - Разве мебель вашей хозяйки не будет продана через три дня?
  - Кто тебе это сказал?
  “ Сама Ватназ! Но я боюсь тебя обидеть...
  - Это невозможно, мой дорогой друг!
  “ Ах! это правда — ты такой хороший!
  И он осторожно протянул ему руку, в которой сжимал маленький бумажник из овечьей кожи.
  В нем было четыре тысячи франков — все его сбережения.
  “ Что? О! нет! нет! — —”
  - Я прекрасно знал, что задену ваши чувства, - ответил Дюссардье со слезой в уголке глаза.
  Фредерик пожал ему руку, и честный человек продолжал жалобным тоном:
  “Возьми деньги! Доставь мне столько удовольствия! Я в таком отчаянии. Более того, может ли быть, что все кончено? Я думал, мы должны быть счастливы, когда пришла Революция. Ты помнишь, как это было прекрасно? как свободно мы дышали! Но здесь мы снова оказались в худшем положении, чем когда-либо.
  “Теперь они убивают нашу Республику точно так же, как убили другую — Римскую! да, и бедная Венеция! бедная Польша! бедная Венгрия! Какие отвратительные поступки! Прежде всего, они срубили деревья Свободы, затем ограничили право голоса, закрыли клубы, восстановили цензуру и передали священникам право учить, чтобы мы могли остерегаться инквизиции. Почему бы и нет? Консерваторы хотят испытать нас на прочность. Газеты штрафуют просто за высказывание мнения в пользу отмены смертной казни. Париж наводнен штыками; шестнадцать департаментов находятся на осадном положении; и вот требование об амнистии снова отклонено!”
  Он приложил обе руки ко лбу, затем, раскинув руки, как будто его разум был в рассеянном состоянии:
  “Однако, если бы мы только приложили усилие! если бы мы только были искренни, мы могли бы понять друг друга. Но нет! Рабочие ничем не лучше капиталистов, вы видите! Недавно в Эльбефе отказались помогать при пожаре! Есть негодяи, которые утверждают, что считают Барбеса аристократом! Чтобы выставить людей на посмешище, они хотят выдвинуть на пост президента масона Надо — только представьте! И из этого нет выхода — нет лекарства! Все против нас! Что касается меня, я никогда не причинял никому вреда; и все же это похоже на тяжесть, давящую мне на живот. Если так будет продолжаться, я сойду с ума. У меня есть намерение покончить с собой. Говорю тебе, мне не нужны деньги для себя! Ты вернешь их мне, черт возьми! Я даю их тебе взаймы.
  Фредерик, который чувствовал себя скованным необходимостью, в конце концов забрал у него четыре тысячи франков. И поэтому у них больше не было беспокойства по поводу Ватназа.
  Но прошло совсем немного времени, прежде чем Розанетта потерпела поражение в своем выступлении против Арну; и из чистого упрямства она захотела подать апелляцию.
  Делорье исчерпал все свои силы, пытаясь заставить ее понять, что обещание Арну не было ни подарком, ни обычным переводом. Она даже не обратила на него ни малейшего внимания, полагая, что закон несправедлив — это потому, что она была женщиной; мужчины поддерживали друг друга между собой. Однако в конце концов она последовала его совету.
  Он чувствовал себя в этом доме настолько уютно, что несколько раз приводил туда обедать Сеньекаля. Фредерику, который ссудил ему деньги и даже нанял собственного портного, чтобы тот снабдил его одеждой, не понравилась такая бесцеремонность, и адвокат отдал свою старую одежду социалисту, чьи средства к существованию теперь были крайне ненадежны.
  Однако ему очень хотелось быть полезным Розанетте. Однажды, когда она показала ему дюжину акций Каолиновой компании (предприятия, из-за которого Арну был возмещен ущерб в размере тридцати тысяч франков), он сказал ей:
  “Но это сомнительная сделка, и теперь у вас есть отличный шанс!”
  Она имела право обратиться к нему с просьбой оплатить ее долги. Во—первых, она могла доказать, что он был солидарно обязан оплачивать все обязательства компании, поскольку он удостоверил личные долги как коллективные - короче говоря, он присвоил суммы, которые подлежали выплате только компании.
  “Все это делает его виновным в мошенническом банкротстве по статьям 586 и 587 Коммерческого кодекса, и ты можешь быть уверен, мой милый, мы отправим его упаковывать вещи”.
  Розанетта бросилась ему на шею. На следующий день он доверил ее дело своему бывшему хозяину, не имея времени заняться им самому, так как у него были дела в Ножане. В случае какой-либо срочности Сенекаль мог написать ему.
  Его переговоры о покупке офиса были всего лишь предлогом. Он проводил время в доме мсье Рока, где начал не только с того, что восхвалял их друга, но и по возможности подражал его манерам и языку; и таким образом завоевал доверие Луизы, а также завоевал доверие ее отца, напав на Ледрю-Роллена.
  Если Фредерик не вернулся, то только потому, что вращался в аристократическом обществе, и постепенно Делорье дал им понять, что он в кого-то влюблен, что у него есть ребенок и что он содержит падшее создание.
  Отчаяние Луизы было велико. Негодование мадам Моро было не менее сильным. Она увидела, как ее сына несет ко дну пропасти, глубину которой невозможно было определить, была уязвлена в своих религиозных представлениях о приличиях и, так сказать, испытала чувство личного бесчестья; затем внезапно ее физиономия изменилась. На вопросы, которые люди задавали ей относительно Фредерика, она лукаво отвечала:
  “Он здоров, совсем здоров”.
  Она знала, что он собирался жениться на мадам Дамбрез.
  Дата события была назначена, и он даже пытался придумать какой-нибудь способ заставить Розанетту проглотить это.
  Примерно в середине осени она выиграла свой иск по акциям kaolin. Фредерику сообщил об этом Сенекаль, которого он встретил у дверей своего дома, возвращаясь со двора.
  Считалось, что месье Арну был посвящен во все махинации, и бывший гувернер так веселился по этому поводу, что Фредерик запретил ему продолжать, заверив Сеньекаля, что он передаст эту информацию Розанетте. Он предстал перед ней с выражением раздражения на лице.
  - Ну, теперь ты удовлетворен!
  Но, не обращая внимания на то, что он сказал:
  - Посмотри сюда! - крикнул я.
  И она указала на своего ребенка, который лежал в колыбели поближе к огню. В то утро в доме кормилицы она нашла его таким больным, что привезла с собой в Париж.
  Все конечности младенца были чрезвычайно тонкими, а губы покрыты белыми крапинками, которые внутри рта превращались, так сказать, в сгустки молока с примесью крови.
  - Что сказал доктор? - спросил я.
  “ О! доктор! Он притворяется, что путешествие усилило его — я не знаю, что это, какое—то название на "ите", - короче говоря, что у него дрозд.[L] Ты знаешь, что это такое?”
  Фредерик без колебаний ответил: “Конечно”, добавив, что это ничего не значит.
  Но вечером его встревожил изможденный вид ребенка и появление этих белесых пятен, похожих на плесень, как будто жизнь, уже покинувшая этот маленький каркас, не оставила ничего, кроме материи, из которой прорастала растительность. Руки у него замерзли; он больше не мог ничего пить, а медсестра, еще одна женщина, которую привратник случайно взял в конторе, все повторяла:
  “Мне кажется, он очень низкий, очень низкий!”
  Розанетта всю ночь не спала с ребенком.
  Утром она отправилась на поиски Фредерика.
  “ Просто подойди и посмотри на него. Он больше не двигается.
  На самом деле он был мертв. Она подняла его, встряхнула, сжала в объятиях, называя самыми нежными именами, покрыла поцелуями, разразилась рыданиями, переворачивалась с боку на бок в состоянии растерянности, рвала на себе волосы, издала несколько воплей, а затем позволила себе опуститься на край дивана, где и лежала с открытым ртом, и поток слез лился из ее дико сверкающих глаз.
  Затем ею овладело оцепенение, и в квартире все стихло. Мебель была перевернута. Две или три салфетки валялись на полу. Пробило шесть. Ночник погас.
  Фредерик, глядя на эту сцену, почти поверил, что видит сон. Его сердце сжалось от тоски. Ему казалось, что эта смерть была только началом, и что за ней стояло худшее бедствие, которое вот-вот должно было произойти.
  Внезапно Розанетта сказала умоляющим тоном:
  — Мы сохраним тело, не так ли?
  Она пожелала, чтобы мертвого ребенка забальзамировали. Против этого было много возражений. Основной из них, по мнению Фредерика, заключался в том, что это было невыполнимо в случае с такими маленькими детьми. Портрет был бы лучше. Она приняла эту идею. Он написал Пеллерену строчку, и Дельфина поспешила передать ее.
  Пеллерен прибыл быстро, стремясь этим проявлением рвения стереть все воспоминания о своем прежнем поведении. Первое, что он сказал, было:
  “Бедный маленький ангелочек! Боже мой, какое несчастье!”
  Но постепенно (художник в нем взял верх) он заявил, что из этих желтоватых глаз, из этого мертвенно-бледного лица ничего нельзя сделать, что это настоящий натюрморт и, следовательно, потребуется очень большой талант, чтобы эффективно с ним обращаться; и поэтому он пробормотал:
  — О, это нелегко ... это нелегко!
  - Неважно, главное, чтобы это было похоже на жизнь, - настаивала Розанетта.
  “Пух! какое мне дело до того, что вещь похожа на жизнь? Долой реализм! Художник должен изображать дух! Оставь меня в покое! Я попытаюсь представить, каким это должно быть!”
  Он задумался, схватившись левой рукой за лоб, а правой - за локоть; затем внезапно:
  “Ха, у меня идея! пастель! С цветными мезотинтами, почти расправленными плашмя, можно было бы получить прекрасную модель только с внешней поверхностью!”
  Он послал горничную поискать коробку с красками; затем, поставив стул у себя под ногами, а другой - рядом, он начал наносить крупные штрихи с таким самодовольством, как будто рисовал их в соответствии с бюстом. Он восхвалял маленького Святого Иоанна Корреджо, Инфанту Розу Веласкеса, молочно-белый оттенок кожи Рейнольдса, благородство Лоуренса и особенно ребенка с длинными волосами, который сидит на коленях у леди Гауэр.
  “ Кроме того, могли бы вы найти что-нибудь более очаровательное, чем эти маленькие жабы? Тип возвышенного (Рафаэль доказал это своими Мадоннами), вероятно, - это мать со своим ребенком?”
  Розанетта, чувствуя, что ей становится душно, ушла, и вскоре Пеллерен сказал:
  - Ну, что касается Арну, вы знаете, что произошло?
  “ Нет! Что?
  “Однако так и должно было закончиться!”
  - Могу я спросить, что произошло?
  — Возможно, к этому времени он уже ... Извините меня!
  Художник встал, чтобы повыше поднять голову маленького трупика.
  — Вы говорили ... — начал Фредерик.
  И Пеллерен, полуприкрыв глаза, чтобы лучше видеть свои размеры:
  - Я имел в виду, что наш друг Арну, возможно, к этому времени уже сидит за решеткой!
  Затем удовлетворенным тоном:
  “ Просто взгляни на это. Это то самое?
  “ Да, это совершенно верно. Но как насчет Арну?
  Пеллерен отложил карандаш.
  “ Насколько я мог понять, на него подал в суд некто Миньо, близкий друг Режембара — длинноголовый малый, да? Что за идиот! Только представь! однажды...
  “ Что? речь идет не о Регембарте, не так ли?
  “ Да, именно так! Итак, вчера вечером Арну должен был предъявить двенадцать тысяч франков; в противном случае он был разорен.
  “ О! возможно, это преувеличение, - сказал Фредерик.
  “ Ни капельки. Мне это показалось очень серьезным делом, очень серьезным!
  В этот момент Розанетта появилась снова, с красными пятнами под глазами, которые блестели, как мазки краски. Она села рядом с рисунком и уставилась на него. Пеллерен сделал знак собеседнику придержать язык из-за нее. Но Фредерик, не обращая на нее внимания:
  — Тем не менее, я не могу поверить...
  “ Говорю вам, я встретил его вчера, “ сказал художник, ” в семь часов вечера, на улице Жакоб. Он даже позаботился о том, чтобы иметь при себе паспорт; и он говорил о том, чтобы отправиться из Гавра, он и весь его лагерь”.
  “ Что? со своей женой?
  “ Без сомнения. Он слишком семейный человек, чтобы жить одному.
  - И вы уверены в этом?
  “ Конечно, фейт! Где, по-вашему, он мог найти двенадцать тысяч франков?
  Фредерик два или три раза обошел комнату. Он задыхался, кусал губы, а затем схватил шляпу.
  - Куда ты теперь? - спросила Розанетта.
  Он ничего не ответил и в следующее мгновение исчез.
  OceanofPDF.com
  Глава XVIII.
   Аукцион.
  Содержание
  Следовало раздобыть двенадцать тысяч франков, иначе он больше не увидит мадам Арну; и до сих пор в его груди теплилась несокрушимая надежда. Разве она не составляла, так сказать, саму суть его сердца, саму основу его жизни? Несколько минут он шел, пошатываясь, по тропинке, его душу терзала тревога, и тем не менее его радовала мысль, что он больше не рядом с другим человеком.
  Где ему было взять деньги? Фредерик по собственному опыту хорошо знал, как трудно получить их немедленно, независимо от того, какой ценой. Был только один человек, который мог помочь ему в этом вопросе — мадам Дамбрез. У нее всегда был хороший запас банкнот в секретере. Он зашел к ней домой и, не стесняясь, сказал:
  - У вас есть двенадцать тысяч франков, чтобы одолжить мне?
  - Для чего? - спросил я.
  Это был секрет другого человека. Она хотела знать, кто этот человек. Он не уступит в этом вопросе. Они были в равной степени полны решимости не уступать. Наконец, она заявила, что ничего не даст, пока не узнает, с какой целью это требуется.
  Лицо Фредерика сильно покраснело, и он заявил, что один из его товарищей совершил кражу. Необходимо было заменить сумму в этот же день.
  “ Скажите, как его зовут? Как его зовут? Подойдите! как его зовут?
  “Dussardier!”
  И он бросился на колени, умоляя ее ничего не говорить об этом.
  “ Что за представление вы вбили себе в голову обо мне? Ответила мадам Дамбрез. “Можно подумать, что вы сами были виновны. Прошу тебя, прекрати свой трагический вид! Держись! вот деньги! и пусть они принесут ему много пользы!”
  Он поспешил к Арну. Этого достойного торговца не было в его лавке. Но он все еще жил на улице Паради, потому что у него было два места жительства.
  На улице Паради привратник сказал, что мсье Арну отсутствовал со вчерашнего вечера. Что касается мадам, то он не осмелился ничего сказать, и Фредерик, стрелой взлетев по лестнице, приложил ухо к замочной скважине. Наконец дверь отворилась. Мадам ушла с месье. Служанка не могла сказать, когда они вернутся; ее жалованье было выплачено, и она уходила сама.
  Внезапно он услышал скрип двери.
  - Но в комнате кто-нибудь есть? - спросил я.
  “ О нет, месье! это ветер.
  После этого он удалился. В столь быстром исчезновении было что-то необъяснимое.
  Режембар, будучи близким другом Миньо, возможно, мог бы просветить его? И Фредерика отвезли в дом этого джентльмена на Монмартре, на улице Амперер.
  К дому примыкал небольшой сад, огороженный решеткой, которая была забита железными пластинами. За три ступеньки до двери в холл начинался белый фасад, и человек, проходящий по дорожке, мог увидеть две комнаты на первом этаже, первая из которых была гостиной с дамскими платьями, разложенными на мебели со всех сторон, а вторая - мастерской, в которой обычно сидели помощницы мадам Режембар.
  Все они были убеждены, что у месье важная профессия, выдающиеся связи, что он человек, не имеющий себе равных. Когда он проходил через вестибюль в шляпе, сдвинутой набекрень, с продолговатым серьезным лицом и в зеленом сюртуке, девушки остановились посреди своей работы. Кроме того, он никогда не упускал случая сказать им несколько ободряющих слов, какое-нибудь замечание, свидетельствовавшее о его церемонной вежливости; и впоследствии, у себя дома, они чувствовали себя несчастными из-за того, что не смогли сохранить его как свой идеал.
  Однако никто не был так предан ему, как мадам Режембар, умная маленькая женщина, которая содержала его своим рукоделием.
  Как только мсье Моро назвал свое имя, она быстро вышла ему навстречу, узнав от слуг, в каких отношениях он был с мадам Дамбрез. Ее муж должен был вернуться через минуту, и Фредерик, следуя за ней, восхищался внешним видом дома и обилием клеенки, которая была в нем выставлена напоказ. Затем он подождал несколько минут в некоем подобии кабинета, в который Гражданин имел обыкновение уединяться, чтобы побыть наедине со своими мыслями.
  Когда они встретились, Регембарт был менее раздражительным, чем обычно.
  Он рассказал недавнюю историю Арну. Бывший производитель фаянса возбудил тщеславие Миньо, патриота, владевшего сотней акций Siècle, заявив, что с демократической точки зрения необходимо сменить руководство и редакцию газеты; и под предлогом того, что его взгляды будут преобладать на следующем собрании акционеров, он отдал остальные пятьдесят акций, сказав ему, что он может передать их надежным друзьям, которые поддержат его голос. Миньо не нес бы никакой личной ответственности, и ему не нужно было бы ни о ком беспокоиться; тогда, добившись успеха, он смог бы обеспечить себе хорошее место в управлении по крайней мере пятью-шестью тысячами франков. Акции были доставлены. Но Арну сразу же продал их и на вырученные деньги вступил в партнерство с торговцем религиозными предметами. Вслед за этим поступили жалобы от Миньо, на которые Арну присылал уклончивые ответы. В конце концов патриот пригрозил выдвинуть против него обвинение в мошенничестве, если он не вернет свои сертификаты акций или не выплатит эквивалентную сумму - пятьдесят тысяч франков.
  На лице Фредерика отразилось уныние.
  “Это еще не все”, - сказал Гражданин. “Миньо, честный человек, сократил свои притязания до одной четвертой. Новые обещания со стороны другого и, конечно же, новые уловки. Короче говоря, позавчера утром Миньо направил ему письменное требование выплатить в течение двадцати четырех часов двенадцать тысяч франков без ущерба для остатка.
  - Но у меня есть сумма! - воскликнул Фредерик.
  Гражданин медленно обернулся:
  “Вздор!”
  “ Извините! Деньги у меня в кармане. Я захватил их с собой.
  “ Как у тебя это получается! Ей-богу, у тебя получается! Однако теперь уже слишком поздно — жалоба подана, и Арну больше нет”.
  -Один?
  “ Нет! вместе со своей женой. Их видели на конечной станции в Гавре.
  Фредерик сильно побледнел. Мадам Режембар подумала, что он сейчас упадет в обморок. Он с усилием вернул себе самообладание и даже обрел достаточное присутствие духа, чтобы задать два или три вопроса об этом происшествии. Режембар был опечален этим делом, считая, что оно нанесет ущерб делу демократии. Арну всегда был небрежным в своем поведении и беспорядочным в своей жизни.
  “ Настоящий безмозглый малый! Он сжег свечу с обоих концов! Нижняя юбка погубила его! Мне жаль не его самого, а его бедную жену! Ибо Горожанин восхищался добродетельными женщинами и очень уважал мадам Арну.
  - Должно быть, она здорово настрадалась!
  Фредерик почувствовал благодарность к нему за сочувствие и, словно Регембар оказал ему услугу, горячо пожал ему руку.
  “ Ты сделал все, что было необходимо по этому делу? так приветствовала его Розанетта, когда увидела снова.
  Он не смог набраться смелости сделать это, ответил он, и бродил по улицам наугад, чтобы отвлечься от своих мыслей.
  В восемь часов они перешли в столовую, но остались сидеть лицом к лицу в молчании, время от времени глубоко вздыхая и отодвигая тарелки.
  Фредерик выпил немного бренди. Он чувствовал себя совершенно разбитым, раздавленным, уничтоженным, не сознавая больше ничего, кроме ощущения крайней усталости.
  Она подошла взглянуть на портрет. Красный, желтый, зеленый и индиго образовывали яркие пятна, которые контрастировали друг с другом, так что это выглядело отвратительно - почти нелепо.
  Кроме того, мертвого ребенка теперь было не узнать. Фиолетовый оттенок его губ подчеркивал белизну кожи. Его ноздри были еще больше втянуты, чем раньше, глаза еще более запавшими, а голова покоилась на подушке из голубой тафты, окруженная лепестками камелий, осенних роз и фиалок. Это была идея, подсказанная горничной, и они оба с благочестивой тщательностью устроили маленькое тельце. На каминной полке, покрытой гипюровой тканью, стояли серебряно-позолоченные подсвечники с пучками освященных цветов в промежутках между ними. По углам стояла пара вазочек, в которых горели пастилки. Все эти предметы, взятые вместе с колыбелью, представляли собой подобие алтаря, и Фредерику вспомнилась ночь, когда он бодрствовал у смертного одра г-на Дамбреза.
  Почти каждые четверть часа Розанетта раздвигала занавески, чтобы взглянуть на своего ребенка. Она видела его в воображении несколько месяцев спустя начинающим ходить; затем в колледже, посреди площадки для отдыха, играющим в бейсбол; затем в двадцать лет взрослым молодым человеком; и все эти картины, вызванные в ее мозгу, создавали для нее, так сказать, сына, которого она потеряла бы, если бы он только был жив, избыток ее горя усиливал в ней материнский инстинкт.
  Фредерик, неподвижно сидя в другом кресле, думал о мадам Арну.
  Без сомнения, в тот момент она находилась в поезде, прислонившись лицом к окну вагона и наблюдая, как местность исчезает за ее спиной в направлении Парижа, или же на палубе парохода, как в тот раз, когда они впервые встретились; но это судно уносило ее в далекие страны, из которых она никогда не вернется. В следующий раз он увидел ее в комнате в гостинице, где пол был завален сундуками, обои висели клочьями, а дверь тряслась на ветру. И после этого — к чему она была вынуждена обратиться? Придется ли ей стать школьной учительницей, компаньонкой леди или, возможно, горничной? Она была беззащитна перед всеми превратностями бедности. Его полное неведение относительно ее возможной судьбы терзало его разум. Он должен был либо воспротивиться ее отъезду, либо последовать за ней. Разве он не был ее настоящим мужем? И когда в его сознании запечатлелась мысль, что он никогда больше не встретит ее, что все кончено навсегда, что она потеряна для него безвозвратно, он почувствовал, так сказать, разрыв всего своего существа, и слезы, которые с утра собирались в его сердце, переполнили его.
  Розанетта заметила слезы в его глазах.
  “ Ах! ты плачешь совсем как я! Ты тоже горюешь?
  “ Да! да! Я...
  Он прижал ее к своему сердцу, и они оба зарыдали, заключив друг друга в объятия.
  Мадам Дамбрез тоже плакала, лежа лицом вниз на своей кровати, обхватив голову руками.
  Олимпия Режембар, пришедшая в тот вечер примерить свое первое цветное платье после траура, рассказала ей о визите Фредерика и даже о двенадцати тысячах франков, которые он был готов перевести М. Арну.
  Значит, эти деньги, те самые деньги, которые он получил от нее, предназначались просто для того, чтобы помешать другому уехать из Парижа — фактически, для того, чтобы сохранить любовницу!
  Сначала она пришла в ярость и решила прогнать его от своей двери, как прогнала бы лакея. Обильный поток слез произвел на нее успокаивающее действие. Лучше было держать все это при себе и ничего не говорить об этом.
  На следующий день Фредерик вернул ей двенадцать тысяч франков.
  Она попросила его оставить деньги себе, чтобы они не понадобились ему для своего друга, и задала несколько вопросов об этом джентльмене. Кто же тогда подтолкнул его к такому злоупотреблению доверием? Несомненно, женщина! Женщины втягивают вас во все виды преступлений.
  Этот шутливый тон вывел Фредерика из себя. Он испытывал глубокое раскаяние за выдуманную им клевету. Его успокоила мысль о том, что мадам Дамбрез не могла быть осведомлена об этих фактах. Тем не менее она была очень настойчива в этом вопросе; два дня спустя она снова навела справки о его юном друге, а затем и о другом — Делорье.
  - Этот молодой человек заслуживает доверия и умен?
  Фредерик высоко отзывался о нем.
  - Попроси его зайти ко мне как-нибудь утром; я хочу проконсультироваться с ним по одному деловому вопросу.
  Она нашла сверток старых бумаг, в котором были несколько счетов Арну, которые были должным образом опротестованы и подписаны мадам Арну. Именно по поводу этих самых счетов Фредерик однажды зашел к г-ну Дамбрезу, когда тот завтракал; и, хотя капиталист не пытался добиться выплаты этого непогашенного долга, он добился на основании них судебного решения Коммерческого трибунала не только против Арну, но и против его жены, которая ничего не знала об этом деле, поскольку ее муж не счел нужным предоставить ей какую-либо информацию по этому вопросу.
  В руках мадам Дамбрез было оружие — она в этом не сомневалась. Но ее нотариус посоветовал бы ей не вмешиваться в это дело. Она бы предпочла действовать через какого-нибудь неизвестного человека, и она подумала о том большом парне с таким наглым выражением лица, который предложил ей свои услуги.
  Фредерик простодушно выполнил для нее это поручение.
  Адвокат был в восторге от идеи иметь деловые отношения с такой аристократичной леди.
  Он поспешил к дому мадам Дамбрез.
  Она сообщила ему, что наследство принадлежит ее племяннице, что является еще одной причиной для погашения долгов, которые она должна погасить, поскольку ее целью было ошеломить жену Мартинона проявлением большего внимания к делам покойного.
  Делорье догадался, что за всем этим кроется какой-то скрытый замысел. Изучая банкноты, он задумался. Имя г-жи Арну, начертанное ее собственной рукой, еще раз представило перед его глазами всю ее личность и оскорбление, которое он получил от ее рук. Поскольку ему была предложена месть, почему бы ему не ухватиться за нее?
  Соответственно, он посоветовал мадам Дамбрез продать безнадежные долги, связанные с наследством, с аукциона. Соломенный человек, чье имя не будет разглашаться, скупит их и воспользуется предоставленными ему таким образом законными правами на их реализацию. Он взял бы на себя заботу о том, чтобы найти человека для выполнения этой функции.
  В конце ноября Фредерик, случайно проходя по улице, на которой жила мадам Арну, поднял глаза к окнам ее дома и увидел прикрепленную к двери табличку, на которой крупными буквами было напечатано:
  “Продажа ценной мебели, состоящей из кухонной утвари, нательного и столового белья, рубашек и сорочек, кружев, нижних юбок, брюк, французского и индийского кашемира, пианино Erard, двух сундуков из дуба эпохи Возрождения, венецианских зеркал, китайской и японской керамики”.
  “Это их мебель!” - сказал себе Фредерик, и привратник подтвердил его подозрения.
  Что касается человека, который дал инструкции по продаже, то он не смог получить никакой информации по этому поводу. Но, возможно, аукционист, мэтр Бертельмот, смог бы пролить свет на этот предмет.
  Чиновник сначала не хотел говорить, какой кредитор осуществлял продажу. Фредерик настаивал на этом. Это был джентльмен по имени Сенекаль, агент; и мэтр Бертельмот даже проявил вежливость и одолжил Фредерику свою газету — Petites Affiches.
  Тот, войдя в дом Розанетты, швырнул эту газету на стол широко раскрытой.
  “Прочти это!”
  - Что “Ну”? - спросила она с таким спокойным выражением лица, что это вызвало в нем чувство возмущения.
  “ Ах! продолжай изображать невинность!
  - Я не понимаю, что вы имеете в виду.
  - Это вы сами продаете мадам Арну!
  Она еще раз перечитала объявление.
  - Как ее зовут? - спросил я.
  “ О! это ее мебель. Ты знаешь это не хуже меня.
  - Какое это имеет для меня значение? - спросила Розанетта, пожимая плечами.
  “Что это значит для тебя? Но ты мстишь, вот и все. Это следствие твоих преследований. Разве ты не оскорбил ее до такой степени, что явился к ней домой? — ты, никчемное создание! и это самой святой, самой очаровательной, самой лучшей женщине, которая когда-либо жила! Почему ты всем сердцем стремишься погубить ее?
  - Уверяю вас, вы ошибаетесь!
  “ Ну же! Как будто не ты поручил это дело Сеньекалю!
  “Что за чушь!”
  Тогда его охватила ярость.
  “ Ты лжешь! ты лжешь! ты негодяй! Ты ревнуешь ее! Ты судишь ее мужа! Сенекаль уже замешан в ваших делах. Он ненавидит Арну; и две ваши ненависти вступили в комбинацию друг с другом. Я видел, как он обрадовался, когда ты выиграла свой иск по поводу акций kaolin. Ты собираешься это отрицать?”
  — Я даю тебе слово ...
  — О, я знаю, чего это стоит - твое слово!
  И Фредерик напомнил ей о ее любовниках, назвав их имена и косвенные подробности. Розанетта отшатнулась, весь румянец отхлынул от ее лица.
  “Ты удивлен этим. Ты думал, что я слепой, потому что я закрыл глаза. Теперь с меня хватит. Мы не умираем из-за предательств женщин твоего сорта. Когда они становятся слишком чудовищными, мы убираемся с дороги. Подвергать себя наказанию из-за них значило бы только унижать себя”.
  Она заломила руки.
  “Боже мой, кто же это мог изменить его?”
  “Никто, кроме тебя самого”.
  - И все это ради мадам Арну! - воскликнула Розанетта, рыдая.
  Он холодно ответил:
  “Я никогда не любил ни одну женщину, кроме нее!”
  При этом оскорблении ее слезы перестали литься.
  “ Это говорит о твоем хорошем вкусе! Женщина зрелых лет, с цветом лица, как лакрица, толстой талией, большими глазами, похожими на вентиляционные отверстия погреба, и такими же пустыми! Раз она тебе так нравится, иди и присоединяйся к ней!”
  “Это именно то, чего я ожидал. Спасибо!”
  Розанетта оставалась неподвижной, ошеломленная этим необычным поведением.
  Она даже позволила закрыть за собой дверь; затем одним прыжком втащила его обратно в прихожую и обвила его руками:
  “ Да ты с ума сошел! ты сошел с ума! это абсурд! Я люблю тебя! Затем она сменила тон на умоляющий:
  “ Святые небеса! ради нашего умершего младенца!
  “Признайся, что это ты проделал этот фокус!” - сказал Фредерик.
  Она все еще настаивала на своей невиновности.
  - Вы не признаете этого?
  “Нет!”
  “ Ну, тогда прощай! и навсегда!
  “Послушай меня!”
  Фредерик обернулся:
  - Если бы ты понимал меня лучше, ты бы знал, что мое решение бесповоротно!“
  “О! о! ты вернешься ко мне снова!”
  “Никогда, пока я жив!”
  И он с силой захлопнул за собой дверь.
  Розанетт написала Делорье, что хочет немедленно его увидеть.
  Он позвонил однажды вечером, примерно через пять дней; и, когда она рассказала ему о разрыве отношений:
  “ Вот и все! Неплохое невезение!
  Сначала она думала, что он смог бы вернуть Фредерика, но теперь все было потеряно. Через привратника она узнала, что он собирается жениться на мадам Дамбрез.
  Делорье прочитал ей лекцию и показал себя чрезвычайно веселым парнем, просто весельчаком, а так как было уже очень поздно, попросил разрешения провести ночь в кресле.
  Затем, на следующее утро, он снова отправился в Ножан, сообщив ей, что не может сказать, когда они встретятся снова. Через некоторое время, возможно, в его жизни произойдут большие перемены.
  Через два часа после его возвращения город был охвачен революцией. Разнеслась весть, что месье Фредерик собирается жениться на мадам Дамбрез. Наконец три мадемуазель Оже, не в силах больше этого выносить, направились к дому мадам Моро, которая с гордым видом подтвердила это известие. Отцу Року стало совсем плохо, когда он услышал это. Луиза заперлась; ходили даже слухи, что она сошла с ума.
  Тем временем Фредерик не мог скрыть своего уныния. Мадам Дамбрез, без сомнения, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей, удвоила свое внимание. Каждый день после обеда они отправлялись кататься в ее экипаже; и однажды, когда они проезжали по Биржевой площади, ей пришла в голову мысль ради развлечения посетить публичные аукционные залы.
  Это было 1 декабря, в тот самый день, когда должна была состояться распродажа мебели мадам Арну. Он вспомнил дату и выразил свое отвращение, заявив, что это место невыносимо из-за давки и шума. Она только хотела взглянуть на него. Экипаж подъехал. У него не было выбора, кроме как сопровождать ее.
  На открытом пространстве виднелись умывальники без тазов, деревянные части кресел, старые корзины, осколки фарфора, пустые бутылки, матрасы; и мужчины в блузах или в грязных сюртуках, все серые от пыли, со злобными лицами, некоторые с холщовыми мешками за плечами, болтали отдельными группами или беспорядочно приветствовали друг друга.
  Фредерик настаивал, что продолжать дальше неудобно.
  “Пух!”
  И они поднялись по лестнице. В первом зале справа джентльмены с каталогами в руках рассматривали картины; в другом продавалась коллекция китайского оружия. Мадам Дамбрез захотела снова спуститься вниз. Она посмотрела на номера над дверями и повела его в конец коридора, к квартире, которая была забита людьми.
  Он сразу узнал две этажерки, принадлежащие конторе L'Art Industriel, ее рабочий стол, всю ее мебель. Сложенные в конце комнаты в соответствии с их высотой, они образовывали длинный наклон от пола к окнам, а на других концах квартиры ковры и занавески свисали прямо вдоль стен. Внизу были ступеньки, занятые уснувшими стариками. Слева возвышалось что-то вроде прилавка, за которым аукционист в белом галстуке слегка помахивал маленьким молотком. Рядом с ним молодой человек что-то писал, а под ним стоял крепкий парень, между коммивояжером и продавцом клейм, выкрикивая: “Продается мебель”. Трое служителей раскладывали предметы на столе, по бокам которого в ряд сидели торговцы подержанным товаром и продавщицы старой одежды. Широкая публика на аукционе продолжала ходить по кругу позади них.
  Когда Фредерик вошел, нижние юбки, шейные платки и даже сорочки переходили из рук в руки, а затем возвращались обратно. Иногда их отбрасывало на некоторое расстояние, и внезапно по воздуху разлетались белые полосы. После этого были проданы ее платья, а затем одна из ее шляп, со свисающим обломанным пером, затем ее меха, а затем три пары сапог; и продажа этих реликвий, в которой он мог смутно проследить сами очертания ее фигуры, показалась ему зверством, как если бы он видел, как вороны-падальщики терзали ее труп. Атмосфера комнаты, тяжелая от множества вдохов, вызвала у него тошноту. Мадам Дамбрез протянула ему свой флакон с духами. Она сказала, что находит все это в высшей степени забавным.
  Теперь была выставлена мебель для спальни. Мэтр Бертельмо назвал цену. Глашатай немедленно повторил это более громким голосом, и трое помощников аукциониста спокойно дождались удара молотка, а затем унесли проданный предмет в соседнюю квартиру. Так один за другим исчезли большой голубой ковер, усыпанный камелиями, которого так легко касались ее изящные ножки, когда она шла ему навстречу, маленькое мягкое кресло с мягкой обивкой, в котором он обычно сидел лицом к ней, когда они оставались наедине, две ширмы на каминной полке, слоновая кость которых стала более гладкой от прикосновения ее рук, и бархатная подушечка для булавок, все еще утыканная булавками. Казалось, часть его сердца была унесена этими вещами; и монотонность одних и тех же голосов и одних и тех же жестов сковала его усталостью и вызвала в нем скорбное оцепенение, ощущение, подобное ощущению самой смерти.
  Рядом с его ухом зашуршал шелк. Розанетта прикоснулась к нему.
  Об этом аукционе она узнала от самого Фредерика. Когда ее первое чувство досады прошло, ей в голову пришла идея извлечь из этого выгоду. Она пришла посмотреть на него в белом атласном жилете с жемчужными пуговицами, платье, отороченном мехом, плотно облегающих перчатках на руках и с выражением триумфа на лице.
  Он побледнел от гнева. Она уставилась на женщину, стоявшую рядом с ним.
  Мадам Дамбрез узнала ее, и с минуту они внимательно разглядывали друг друга с головы до ног, чтобы обнаружить недостаток, изъян — одна, возможно, завидовала молодости другой, а другая злилась на исключительную привлекательность, аристократическую простоту своей соперницы.
  Наконец мадам Дамбрез повернула голову с невыразимо дерзкой улыбкой.
  Глашатай открыл пианино — ее пианино! Продолжая стоять перед ним, он пробежал пальцами правой руки по клавишам и поставил прибор на тысячу двести франков; затем он снизил цифры до тысячи, затем до восьмисот и, наконец, до семисот.
  Мадам Дамбрез в шутливом тоне рассмеялась над появлением какой-то вышедшей из строя розетки.
  Следующим предметом, выставленным перед торговцами подержанным товаром, был маленький сундучок с медальонами, серебряными уголками и застежками, тот самый, который он видел на первом обеде на улице Шуазель, который впоследствии находился в доме Розанетты, а затем был перенесен обратно в резиденцию мадам Арну. Часто во время их бесед его взгляд блуждал по ней. Он был связан с ней самыми дорогими воспоминаниями, и его душа таяла от нежных чувств, связанных с ней, как вдруг мадам Дамбрез сказала:
  “Смотри сюда! Я собираюсь это купить!”
  “Но это не очень редкая вещь”, - возразил он.
  Напротив, она сочла его очень красивым, и оценщик высоко оценил его изящество.
  “ Жемчужина эпохи Возрождения! Восемьсот франков, господа! Почти полностью из серебра! С небольшим количеством белил его можно придать ослепительный блеск”.
  И, пока она проталкивалась вперед сквозь толпу людей:
  - Какая странная идея! - сказал Фредерик.
  “Тебя это раздражает!”
  “ Нет! Но что можно сделать с таким модным предметом?
  “ Кто знает? Возможно, в нем хранятся любовные письма!
  Она бросила на него взгляд, который сделал намек предельно ясным.
  - Тем более это причина не выдавать мертвецам их секретов.
  “Я не думала, что она мертва”. А затем громким голосом она продолжила предлагать цену:
  -Восемьсот восемьдесят франков!
  - То, что ты делаешь, неправильно, - пробормотал Фредерик.
  Она начала смеяться.
  - Но это первое одолжение, дорогая, о котором я прошу тебя.
  “ Ну же! тебе не кажется, что в таком случае ты будешь не очень внимательным мужем?
  Как раз в этот момент кто-то сделал более высокую ставку.
  -Девятьсот франков!
  - Девятьсот франков! - повторил мэтр Бертельмо.
  — Девятьсот десять — пятнадцать — двадцать - тридцать! - пропищал глашатай аукциониста, отрывисто мотая головой и бросая быстрый взгляд на собравшихся вокруг него.
  “Покажи мне, что у меня будет жена, которая прислушивается к голосу разума”, - сказал Фредерик.
  И он нежно повел ее к двери.
  Аукционист продолжил:
  “ Давайте, давайте, господа, девятьсот тридцатый. Есть ли желающие на девятьсот тридцатый?
  Г-жа Дамбрез, уже подойдя к двери, остановилась и, повысив голос, спросила:
  - Тысяча франков!
  По залу пробежал трепет изумления, а затем воцарилась мертвая тишина.
  “Тысяча франков, господа, тысяча франков! Никто не делает аванс по этому предложению? Это ясно? Очень хорошо, тогда — тысяча франков! начинаем! — ушел!”
  И опустился молоточек из слоновой кости. Она передала свою карточку, и ей вручили маленький сундучок. Она сунула его в муфту.
  Фредерик почувствовал, как сильный холод пронзил его сердце.
  Мадам Дамбрез не выпускала его руки, и у нее не хватило смелости взглянуть ему в лицо на улице, где ее ждал экипаж.
  Она бросилась в нее, как вор, убегающий после ограбления, а затем повернулась к Фредерику. В руке у него была шляпа.
  - Ты не собираешься войти? - спросил я.
  -Нет, мадам!
  И, холодно поклонившись ей, он захлопнул дверцу кареты, а затем сделал знак кучеру отъезжать.
  Первым чувством, которое он испытал, была радость от того, что вновь обрел независимость. Его переполняла гордость при мысли, что он отомстил за мадам Арну, пожертвовав ей целое состояние; затем он был поражен собственным поступком и почувствовал себя согнутым пополам от крайнего физического истощения.
  На следующее утро слуга принес ему эту новость.
  Город был объявлен на осадном положении; Собрание было распущено, а ряд представителей народа заключен в тюрьму в Мазасе. Общественные дела казались ему совершенно неважными, настолько глубоко он был занят своими личными проблемами.
  Он написал нескольким торговцам, отменяя различные распоряжения, которые он отдавал на покупку предметов в связи с его предполагаемой женитьбой, которая теперь представлялась ему довольно подлой спекуляцией; и он ненавидел мадам Дамбрез, потому что из-за нее он был очень близок к совершению подлого поступка. Он забыл Маршала и даже не беспокоился о мадам Арну, поглощенный только одной мыслью — затерянный среди крушения своих мечтаний, с больным сердцем, полный горя и разочарования, и в своей ненависти к искусственной атмосфере, в которой он так много страдал, он тосковал по свежести зеленых полей, покою провинциальной жизни, безмятежному существованию, которое проводил под своим родным кровом среди простодушных сердец. Наконец, когда наступил вечер среды, он выбрался на свежий воздух.
  На бульваре заняли позицию многочисленные группы. Время от времени появлялся патруль и разгонял их; они снова собирались в обычном порядке позади бульвара. Они разговаривали свободно и громко, отпускали насмешливые замечания о солдатах, но больше ничего не происходило.
  “ Что? они что, не собираются драться? - спросил Фредерик у рабочего.
  “Они не такие дураки, чтобы убивать себя ради состоятельных людей! Пусть они сами о себе заботятся!”
  И какой-то джентльмен, взглянув на обитателей предместий, пробормотал:
  “Социалистические негодяи! Если бы только было возможно на этот раз уничтожить их!”
  Фредерик, хоть убей, не мог понять необходимости такого количества злобы и бранных слов. Эти события усилили его чувство отвращения к Парижу, и два дня спустя он первым поездом отправился в Ножан.
  Вскоре дома скрылись из виду; перед его взором простиралась местность. Один в своем экипаже, закинув ноги на сиденье перед собой, он размышлял о событиях последних нескольких дней, а затем и обо всем своем прошлом. Воспоминание о Луизе вернулось к нему на ум.
  “Она действительно любила меня по-настоящему! Я был неправ, что не воспользовался этим шансом на счастье. Пух! давайте больше не будем думать об этом!”
  Затем, пять минут спустя: “Кто знает, в конце концов? Почему бы и нет, позже?”
  Его мечтательность, как и взгляд, устремлялась вдаль, к туманным горизонтам.
  “Она была бесхитростной, крестьянской девушкой, почти дикаркой, но такой хорошей!”
  По мере того, как он приближался к Ножан, ее образ становился все ближе к нему. Когда они проезжали по лугам Сурдуна, он снова увидел ее в воображении под тополями, как в старые добрые времена, срезающей тростник по краям прудов. И вот они добрались до места назначения; он вышел из поезда.
  Затем он оперся локтями о мост, чтобы еще раз взглянуть на остров и сад, где они гуляли вместе одним солнечным днем, и головокружение, вызванное путешествием, вместе со слабостью, вызванной недавними переживаниями, пробудили в его груди нечто вроде восторга, и он сказал себе:
  - Возможно, она вышла; предположим, я пойду ей навстречу!
  Звонил колокол Сен-Лорента, и на площади перед церковью собралась толпа бедняков вокруг открытой кареты, единственной в округе — той, которую всегда нанимали для свадеб. И вдруг под церковными воротами в сопровождении нескольких хорошо одетых людей в белых галстуках появилась новобрачная пара.
  Он подумал, что у него, должно быть, какая-то галлюцинация. Но нет! Это действительно была Луиза! покрыта белой вуалью, ниспадавшей с ее рыжих волос до пят; и с ней был не кто иной, как Делорье, одетый в синий, расшитый серебром камзол — костюм префекта.
  Как это было?
  Фредерик спрятался за углом дома, чтобы пропустить процессию.
  Пристыженный, побежденный, раздавленный, он вернулся на железнодорожную станцию и вернулся в Париж.
  Извозчик, который вез его, заверил, что баррикады возведены от Шато д'О до Жимназа, и свернул на предместье Сен-Мартен. На углу улицы Прованс Фредерик вышел из машины, чтобы выйти на бульвары.
  Было пять часов. Шел мелкий дождь. Несколько горожан перекрыли пешеходную дорожку рядом с Оперным театром. Дома напротив были закрыты. Ни у одного из окон никого. По всему бульвару за вереницей фургонов галопом скакали драгуны, перегнувшись с обнаженными шпагами через своих лошадей; плюмажи их шлемов и широкие белые плащи, поднимавшиеся позади них, были видны в свете газовых фонарей, которые трепетали на ветру посреди дымки. Толпа смотрела на них, онемев от страха.
  В перерывах между кавалерийскими атаками на место происшествия прибыли наряды полиции, чтобы сдерживать людей на улицах.
  Но на ступенях Тортони мужчина — Дюссардье, — которого можно было различить издалека по его огромному росту, остался стоять неподвижно, как кариатида.
  Один из полицейских, шедший во главе своих людей в треуголке, надвинутой на глаза, пригрозил ему шпагой.
  Вслед за этим другой сделал шаг вперед и крикнул:
  “Да здравствует Республика!”
  В следующее мгновение он упал на спину, скрестив руки на груди.
  Из толпы вырвался вопль ужаса. Полицейский с повелительным видом обошел его кругом, и Фредерик, уставившись на него с открытым от изумления ртом, узнал Сенекаля.
  
  
  
  OceanofPDF.com
  Глава XIX.
   Горько-сладкое воссоединение.
  Содержание
  Он путешествовал.
  Он осознал меланхолию, связанную с пакетботами, холод, который испытываешь, просыпаясь под палатками, головокружительный эффект пейзажей и руин и горечь утраченных симпатий.
  Он вернулся домой.
  Он вращался в обществе и испытывал привязанность к другим женщинам. Но из-за постоянных воспоминаний о его первой любви они казались пресными; и, помимо неистовства желания, исчез и цвет ощущений. Аналогичным образом, его интеллектуальные амбиции ослабли. Проходили годы, и он был вынужден нести бремя жизни, в которой его ум был незанят, а сердце лишено энергии.
  Однажды вечером, в конце марта 1867 года, когда уже темнело, он сидел совсем один в своем кабинете, когда внезапно вошла женщина.
  - Мадам Арну! - воскликнул я.
  -Фредерик! - позвал я.
  Она взяла его за руки, нежно подвела к окну и, глядя ему в лицо, повторяла:
  “ Это он! Да, действительно, это он!
  В сгущающихся сумерках он мог видеть только ее глаза под черной кружевной вуалью, скрывавшей лицо.
  Положив на край каминной полки маленькую записную книжку в гранатовом бархатном переплете, она села напротив него, и они оба молчали, не в силах вымолвить ни слова, улыбаясь друг другу.
  Наконец он задал ей несколько вопросов о ней самой и ее муже.
  Из соображений экономии они переехали жить в отдаленную часть Бретани, чтобы иметь возможность расплатиться со своими долгами. Арну, ставший почти хроническим инвалидом, казалось, стал совсем стариком. Ее дочь была замужем и жила в Бордо, а сын служил в гарнизоне в Мостаганеме.
  Затем она подняла голову и снова посмотрела на него:
  “ Но я вижу тебя еще раз! Я счастлив!
  Он не преминул сообщить ей, что, как только услышал об их несчастье, поспешил к ним домой.
  “Я полностью осознавал это!”
  -Какимобразом?
  Она увидела его на улице перед домом и спряталась.
  - Зачем ты это сделал? - спросил я.
  Затем дрожащим голосом и с долгими паузами между словами она произнесла:
  “ Я боялся! Да — боялся тебя и самого себя!
  Это признание вызвало у него, так сказать, приступ сладострастной радости. Его сердце бешено забилось. Она продолжала:
  “ Извините, что не пришел раньше. И, указывая на маленькую записную книжку, украшенную золотыми пальмовыми ветвями:
  “ Я специально вышил его за ваш счет. В нем указана сумма, на которую в качестве обеспечения была передана собственность Бельвиля.
  Фредерик поблагодарил ее за то, что она дала ему деньги, и в то же время упрекнул за то, что она доставила себе из-за этого лишние хлопоты.
  “ Нет! Я пришел не за этим! Я был полон решимости нанести вам этот визит — тогда бы я вернулся туда снова.
  И она рассказала о месте, где они поселились.
  Это был низкий одноэтажный дом; к нему примыкал сад, полный огромных самшитов, и двойная аллея каштанов, тянувшаяся до вершины холма, откуда открывался вид на море.
  - Я иду туда и сажусь на скамейку, которую я назвал “скамейкой Фредерика”.
  Затем она с жадным вниманием принялась разглядывать мебель, предметы вирту, картины, чтобы запечатлеть впечатления от них в своей памяти. Портрет маршала был наполовину скрыт занавеской. Но позолота и белые промежутки картины, очертания которой проступали на фоне окружающей темноты, привлекли ее внимание.
  - Мне кажется, я знал эту женщину?
  “ Невозможно! ” воскликнул Фредерик. - Это старинная итальянская картина.
  Она призналась, что хотела бы прогуляться по улицам под его руку.
  Они вышли.
  Свет из витрин то и дело падал на ее бледный профиль; потом ее снова окутывала тень, и среди экипажей, толпы и шума они шли дальше, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг, ничего не слыша, как те, кто пробирается через поле по грядкам из опавших листьев.
  Они поговорили о днях, которые раньше проводили в обществе друг друга, об обедах в то время, когда "Л'Арт Индастриел" процветала, о причудах Арну, его привычке поднимать концы воротника и мазать усы косметикой, и о других вещах более интимного и серьезного характера. Какой восторг он испытал, впервые услышав ее пение! Как прелестно она выглядела в день своего праздника в Сен-Клу! Он вызвал в ее памяти маленький садик в Отейле, вечера в театре, случайную встречу на бульваре и нескольких ее старых слуг, включая негритянку.
  Она была поражена его живостью воспоминаний об этих вещах.
  “Иногда твои слова возвращаются ко мне, как далекое эхо, как звон колокола, разносимый ветром, и когда я читаю отрывки из книг о любви, мне кажется, что я читаю о тебе”.
  “Все, к чему люди придирались как к преувеличенному в художественной литературе, вы заставили меня почувствовать”, - сказал Фредерик. “Я могу понять Вертера, который не испытывал отвращения к своей Шарлотке за то, что она ела хлеб с маслом”.
  “Бедный, дорогой друг!”
  Она тяжело вздохнула и после продолжительного молчания добавила:
  “Неважно; мы будем любить друг друга по-настоящему!”
  “И при этом никогда не принадлежали друг другу!”
  “Возможно, так даже лучше”, - ответила она.
  “ Нет, нет! Каким счастьем мы могли бы наслаждаться!
  - О, я уверен в этом с такой любовью, как у тебя!
  И это, должно быть, было очень сильно, чтобы выдержать после такой долгой разлуки.
  Фредерик хотел узнать от нее, как она впервые обнаружила, что он любит ее.
  “ Это было, когда однажды вечером ты поцеловал мое запястье между перчаткой и манжетой. Я сказал себе: ‘Ах! да, он любит меня, он любит меня’; тем не менее я боялась, что меня в этом заверят. Ваша сдержанность была так очаровательна, что я почувствовал себя, так сказать, объектом невольного и постоянного почитания”.
  Теперь он ни о чем не сожалел. Он получил компенсацию за все, что перенес в прошлом.
  Когда они вернулись в дом, мадам Арну сняла шляпку. Лампа, установленная на кронштейне, отбрасывала свет на ее седые волосы. Фредерику показалось, что кто-то ударил его в середину груди.
  Чтобы скрыть от нее свое чувство разочарования, он бросился на пол к ее ногам и, схватив ее за руки, начал шептать ей на ухо нежные слова:
  “Ваша личность, ваши малейшие движения, казались мне чем-то большим, чем человеческое значение в мире. Мое сердце было как пыль под вашими ногами. Ты производила на меня впечатление лунного света летней ночью, когда вокруг нас нет ничего, кроме ароматов, мягких теней, отблесков белизны, бесконечности; и все наслаждения плоти и духа были для меня воплощены в твоем имени, которое я повторял про себя, пытаясь поцеловать его губами. Я больше ни о чем не думал. Это была мадам Арну, такой, какой вы были со своими двумя детьми, нежной, серьезной, ослепительно красивой и все же такой доброй! Этот образ заслонил все остальные. Разве я не думал об этом в одиночестве? ведь в самой глубине моей души всегда звучали музыка твоего голоса и блеск твоих глаз!”
  Она с восторгом принимала эти знаки обожания женщине, которой она больше не могла быть. Фредерик, опьяненный собственными словами, сам поверил в реальность того, что сказал. Мадам Арну, повернувшись спиной к свету лампы, наклонилась к нему. Он чувствовал ласку ее дыхания у себя на лбу и неопределенное прикосновение всего ее тела сквозь одежду, которая разделяла их. Их руки были сцеплены; носок ее ботинка выглядывал из-под платья, и он сказал ей, словно готовый упасть в обморок:
  - При виде твоей ноги я теряю самообладание.
  Порыв скромности заставил ее подняться. Затем, не двигаясь с места, она произнесла со странной интонацией сомнамбулы:
  “В моем возрасте! — он, Фредерик! Ах! ни одну женщину никогда не любили так, как меня. Нет! Какой смысл быть молодым? В самом деле, какое мне до них дело? Я презираю их — всех этих женщин, которые приходят сюда!”
  “ О! очень немногие женщины приходят в это заведение, - ответил он в покладистой манере.
  Ее лицо просветлело, а затем она спросила его, собирается ли он жениться.
  Он поклялся, что никогда этого не сделает.
  “ Вы совершенно уверены? Почему бы и нет?
  - Это из-за тебя! - воскликнул Фредерик, заключая ее в объятия.
  Она оставалась прижатой к его сердцу, запрокинув голову, приоткрыв губы и подняв глаза. Внезапно она оттолкнула его от себя с выражением отчаяния на лице, и когда он умолял ее сказать ему что-нибудь в ответ, она наклонилась вперед и прошептала:
  “Я бы хотел сделать тебя счастливой!”
  У Фредерика возникло подозрение, что мадам Арну пришла предложить ему себя, и его снова охватило желание обладать ею — более сильное, неистовое, отчаянное, чем он когда-либо испытывал прежде. И все же в следующее мгновение он почувствовал необъяснимое отвращение к мысли о подобном и, так сказать, страх навлечь на себя вину за кровосмешение. Другой страх тоже оказывал на него иное воздействие — боязнь, что впоследствии им овладеет отвращение. Кроме того, как это было бы неловко! ... и, отказавшись от этой идеи, отчасти из благоразумия, отчасти из решимости не принижать свой идеал, он повернулся на каблуках и принялся катать сигарету между пальцами.
  Она наблюдала за ним с восхищением.
  “Какая ты изящная! Нет никого, подобного тебе! Нет никого, подобного тебе!”
  Пробило одиннадцать.
  - Уже! - воскликнула она. - в четверть шестого я должна идти.
  Она снова села, но продолжала смотреть на часы, а он ходил взад и вперед по комнате, попыхивая сигаретой. Ни один из них не мог придумать, что еще сказать другому. В час расставания наступает момент, когда человека, которого мы любим, больше нет с нами.
  Наконец, когда стрелки часов перевалили за двадцать пять минут, она медленно подняла шляпку, держа ее за завязки.
  “Прощай, мой друг, мой дорогой друг! Я тебя больше никогда не увижу! Это заключительная страница в моей жизни как женщины. Моя душа останется с тобой, даже когда ты меня больше не увидишь. Пусть все благословения Небес будут твоими!”
  И она поцеловала его в лоб, как мать.
  Но она, казалось, что-то искала, а потом попросила у него ножницы.
  Она сняла гребень, и все ее седые волосы рассыпались по плечам.
  Резким движением ножниц она отрезала длинную прядь у корней.
  “Оставь себе! До свидания!”
  Когда она ушла, Фредерик бросился к окну и распахнул его. Там, на пешеходной дорожке, он увидел мадам Арну, которая махала проезжавшему такси. Она шагнула в него. Машина исчезла.
  И это было все.
  OceanofPDF.com
  Глава XX.
   “Подожди, пока тебе не исполнится сорок лет”.
  Содержание
  Примерно в начале этой зимы Фредерик и Делорье беседовали у камина, в очередной раз примирившись с фатальностью своего характера, которая заставляла их всегда воссоединяться и снова становиться друзьями.
  Фредерик вкратце рассказал о своей ссоре с мадам Дамбрез, которая вторично вышла замуж, причем ее вторым мужем был англичанин.
  Делорье, не рассказывая, как он женился на мадемуазель Рок, рассказал своему другу, как его жена однажды сбежала с певцом. Чтобы в какой-то степени смягчить насмешки, которые это навлекло на него, он скомпрометировал себя чрезмерным правительственным рвением при исполнении своих обязанностей префекта. Он был уволен. После этого он был агентом по колонизации в Алжире, секретарем паши, редактором газеты и агитатором по рекламе, его последним местом работы был офис по урегулированию спорных дел в производственной компании.
  Что касается Фредерика, то, растратив две трети своих средств, он теперь жил как гражданин сравнительно скромного положения.
  Затем они расспросили друг друга о своих друзьях.
  Мартинон теперь был членом сената.
  Юссонне занимал высокое положение, и ему посчастливилось, что все театры и вся пресса зависели от него.
  Сиси, преданный религии и отец восьмерых детей, жил в замке своих предков.
  Пеллерен, после того как обратился к фурьеризму, гомеопатии, столоверчению, готическому искусству и гуманитарной живописи, стал фотографом; и его можно было увидеть на каждой глухой стене в Париже, где он был изображен в черном пальто с очень маленьким телом и большой головой.
  - А как же твой приятель Сеньор? - спросил Фредерик.
  “ Исчез - я не могу сказать вам, куда! А вы сами — что насчет женщины, к которой вы были так страстно привязаны, мадам Арну?
  - Вероятно, она в Риме со своим сыном, лейтенантом егерей.
  -А ее муж? - спросил я.
  - Он умер год назад.
  “ Вы так не думаете? ” воскликнул адвокат. Затем, ударив себя по лбу:
  “Теперь, когда я думаю об этом, на днях в магазине я встретил эту достойную Маршальшу, держащую за руку маленького мальчика, которого она усыновила. Она вдова некоего месье Удри и теперь ужасно располнела. Какая перемена к худшему! — она, у которой раньше была такая тонкая талия!”
  Делорье не отрицал, что воспользовался отчаянием собеседника, чтобы убедиться в этом на личном опыте.
  - Впрочем, с вашего разрешения.
  Это признание было компенсацией за молчание, которое он хранил по поводу своей попытки связаться с мадам Арну.
  Фредерик простил бы его, поскольку эта попытка не увенчалась успехом.
  Хотя это открытие его немного раздосадовало, он притворился, что смеется над ним; и упоминание о Маршале напомнило ему Ватназ.
  Делорье видел ее не чаще, чем других, кто бывал в доме Арну, но он прекрасно помнил Режембара.
  - Он все еще жив? - спросил я.
  “ Он едва жив. Регулярно каждый вечер он тащится с улицы Граммон на улицу Монмартр, в кафе, ослабевший, согнувшийся пополам, истощенный, призрак!”
  “Ну, а как же Компейн?”
  Фридрих вскрикнул от радости и попросил бывшего представителя временного правительства объяснить ему тайну телячьей головы.
  “ Это английское происхождение. Чтобы спародировать церемонию, которую роялисты отмечали тридцатого января, некоторые независимые учредили ежегодный банкет, на котором они привыкли есть телячьи головы и на котором они пьют красное вино из телячьих черепов, произнося тосты за истребление Стюартов. После Термидора террористы организовали братство аналогичного типа, что доказывает, насколько плодовито безумие”.
  - Мне кажется, вы очень беспристрастно относитесь к политике?
  “Влияние возраста”, - сказал адвокат.
  А затем каждый из них перешел к подведению итогов своей жизни.
  Они оба потерпели неудачу в достижении своих целей — тот, кто мечтал только о любви, а другой - о власти.
  В чем причина этого?
  - Возможно, это из-за того, что я не выбрал правильную линию поведения, - сказал Фредерик.
  “ В вашем случае это может быть и так. Я, напротив, согрешил из-за чрезмерной прямоты, не приняв во внимание тысячу второстепенных вещей, более важных, чем любая другая. Во мне было слишком много логики, а в тебе - слишком много сантиментов.
  Тогда они винили удачу, обстоятельства, эпоху, в которую родились.
  Фредерик продолжал:
  “Мы так и не сделали того, что собирались сделать давным-давно в Сансе, когда вы хотели написать критическую историю философии, а я великий средневековый роман о Ножане, сюжет которого я нашел у Фруассара: ‘Как мессир Брокар де Фенестранж и архиепископ Труа напали на мессира Эсташа д'Амбрекура’. Ты помнишь?”
  И, воскрешая свою молодость с каждой фразой, они сказали друг другу:
  - Ты помнишь? - спросил я.
  Они снова увидели игровую площадку колледжа, часовню, гостиную, школу фехтования у подножия лестницы, лица билетеров и учеников - одного по имени Анжельмар из Версаля, который имел обыкновение отрезать брючные ремни от старых ботинок, мсье Мирбала с его рыжими бакенбардами, двух профессоров линейного рисования и крупного, которые вечно спорили, и поляка, соотечественника Коперника с его планетной системой на картоне, странствующего астронома, чьи лекции были оплачены неким ужин в трапезной, затем ужасный дебош, пока они были на пешеходной экскурсии, первые выкуренные трубки, раздача призов и восхитительное ощущение возвращения домой на каникулы.
  Это было во время каникул 1837 года, когда они зашли в дом турчанки.
  Эта фраза использовалась для обозначения женщины, настоящее имя которой было Зораида Турч; и многие люди считали ее мусульманкой, турчанкой, что придавало поэтический характер ее заведению, расположенному у кромки воды за крепостным валом. Даже в середине лета вокруг ее дома была тень, которую можно было узнать по стеклянной миске с золотыми рыбками рядом с горшком резеды на окне. Молодые леди в белых ночных рубашках, с накрашенными щеками и длинными серьгами в ушах обычно стучали в окна, когда проходили студенты; а когда темнело, у них вошло в обычай тихонько напевать хриплыми голосами у порога.
  Этот дом погибели распространил свою фантастическую славу по всему округу. Намеки на это были сделаны в окольном стиле: “Место, которое вы знаете, — определенная улица, — у подножия Мостов”. Это заставило жен фермеров округа затрепетать за своих мужей, а дам забеспокоиться о добродетели своих слуг, поскольку там был пойман повар супрефекта; и, конечно же, это заворожило умы всех местных молодых парней.
  Итак, однажды в воскресенье, во время вечерни, Фредерик и Делорье, предварительно завив волосы, нарвали цветов в саду мадам Моро, затем вышли через калитку, ведущую в поля, и, обогнув виноградники, вернулись через Рыбный промысел и прокрались в дом турчанки, все еще держа в руках большие букеты.
  Фредерик представил его так, как это делает любовник своей нареченной. Но сильная жара, страх перед неизвестностью и даже само удовольствие от того, что с одного взгляда он увидел столько женщин, предоставленных в его распоряжение, так странно взволновали его, что он сильно побледнел и остался стоять, не сделав ни единого шага и не произнеся ни единого слова. Все девушки расхохотались, забавляясь его смущением. Решив, что они выставляют его на посмешище, он убежал; и так как деньги были у Фредерика, Делорье был вынужден последовать за ним.
  Их видели выходящими из дома; и этот эпизод послужил материалом для небольших местных сплетен, которые не были забыты три года спустя.
  Они многословно пересказали эту историю друг другу, каждый дополняя повествование там, где память подводила другого; и, когда они закончили рассказ:
  “Это было лучшее время в нашей жизни!” - сказал Фредерик.
  “Да, возможно, это действительно так! Это было лучшее время в нашей жизни”, - сказал Делорье.
  OceanofPDF.com
  Искушение святого Антония
  Содержание
  Глава I. Святой угодник.
  Глава II. Искушение любовью и властью.
  Глава III. Ученик Иларион.
  Глава IV. Испытание огнем.
  Глава V. Все боги, все религии.
  Глава VI. Тайна космоса.
  Глава VII. Химера и Сфинкс.
  OceanofPDF.com
  Глава I.
   Святой угодник.
  Содержание
  ОН находится в Фиваиде, на вершине горы, где платформа в форме полумесяца окружена огромными камнями.
  Келья отшельника занимает задний план. Она построена из глины и тростника, с плоской крышей и без дверей. Внутри видны кувшин и буханка черного хлеба; в центре, на деревянной подставке, большая книга; на земле тут и там разбросаны куски тростника, пара циновок, корзинка и нож.
  Примерно в десяти шагах от кельи в землю воткнут высокий крест, а на другом конце помоста старая корявая пальма склоняется над пропастью, потому что склон горы обрывистый, а у подножия утеса Нил как бы разливается в озеро.
  Справа и слева вид ограничен окружающими скалами; но со стороны пустыни вздымаются огромные волны желтовато-пепельного цвета, одна над другой и одна за другой, подобно линиям морского побережья; в то время как вдали, за песками, горы Ливийского хребта образуют стену меловой белизны, слегка оттененную фиолетовой дымкой. Впереди садится солнце. К северу небо имеет жемчужно-серый оттенок, в то время как в зените пурпурные облака, похожие на пучки гигантской гривы, тянутся по голубому своду. Эти фиолетовые прожилки становятся коричневее; голубые пятна приобретают бледность перламутра. Кусты, галька, земля приобрели теперь твердый бронзовый цвет, а в пространстве плавает золотистая пыль, такая мелкая, что ее едва можно отличить от колебаний света.
  Святой Антоний, у которого длинная борода, нестриженые локоны и туника из козьей шкуры, сидит, скрестив ноги, и занимается изготовлением циновок. Как только солнце скрылось за горизонтом, он испускает глубокий вздох и смотрит на горизонт:
  “Еще один день! Еще один день прошел! В прежние времена я не был так несчастен, как сейчас! Перед тем как заканчивалась ночь, я обычно начинал свои молитвы; затем спускался к реке за водой и снова поднимался по неровной горной тропинке, распевая гимн, с флягой для воды на плече. После этого я обычно развлекался тем, что расставлял все по местам в своей камере. Я обычно брал свои инструменты и осматривал циновки, чтобы убедиться, ровно ли они нарезаны, и корзины, чтобы убедиться, легкие ли они; ибо тогда мне казалось, что даже мои самые пустяковые действия были обязанностями, которые я выполнял с легкостью. В установленные часы я оставлял свою работу и молился, простирая руки. Я чувствовал, как с Небес в мое сердце струится источник милосердия. Но теперь он иссяк. Почему это? …”
  Он медленно продвигается к скалистому ограждению.
  “Когда я ушел из дома, все придирались ко мне. Моя мать впала в предсмертное состояние; моя сестра издали делала мне знаки возвращаться; а другая плакала, Аммонария, та девочка, которую я обычно встречал каждый вечер у водоема, когда она уводила свой скот. Она побежала за мной. Кольца на ее ногах блестели в пыли, а туника, расстегнутая на бедрах, развевалась на ветру. Старый аскет, который торопил меня покинуть это место, обратился к ней, когда мы убегали, громким и угрожающим тоном. Затем наши два верблюда продолжали скакать не переставая, пока, наконец, все знакомые предметы не скрылись из виду.
  “Сначала я выбрал для своего жилища гробницу одного из фараонов. Но какое-то очарование окружает эти подземные дворцы, среди мрака которых воздух пропитан гнилостным запахом ароматических веществ. Из глубин саркофагов я услышал заунывный голос, который звал меня по имени — или, скорее, как мне показалось, все страшные картины на стенах ожили. Затем я бежал к берегам Красного моря, в разрушенную цитадель. Там у меня были товарищи - скорпионы, которые ползали среди камней, а над головой - орлы, которые постоянно кружили в лазурном небе. Ночью меня рвали когтями, кусали клювами или касались легкими крыльями; и ужасные демоны, вопя в моих ушах, швыряли меня на землю. Наконец, погонщики каравана, направлявшегося в Александрию, спасли меня и взяли с собой.
  После этого я стал учеником преподобного Дидима. Хотя он был слеп, никто не мог сравниться с ним в знании Священных Писаний. Когда наш урок заканчивался, он обычно брал меня за руку и с моей помощью поднимался на Паниум, с вершины которого были видны Фарос и открытое море. Затем мы возвращались домой, проходя по набережным, где натыкались на мужчин всех наций, включая киммерийцев, одетых в медвежьи шкуры, и гимнософистов с берегов Ганга, которые мажут свои тела коровьим навозом. На улицах постоянно происходили конфликты, некоторые из которых были вызваны отказом евреев платить налоги, а другие - попытками мятежников изгнать римлян. Кроме того, город полон еретиков, последователей Манеса, Валентина, Василида и Ария, и все они страстно стремятся обсудить с вами вопросы доктрины и обратить вас в свою веру.
  “Их беседы иногда всплывают в моей памяти; и, хотя я стараюсь не зацикливаться на них, они преследуют мои мысли.
  Затем я нашел убежище в Кользине и, понеся суровую епитимью, больше не боялся гнева Божьего. Вокруг меня собралось много людей, предлагавших стать отшельниками. Я навязал им правило жизни, противоречащее причудам гностицизма и софизмам философов. Теперь сообщения доходили до меня со всех сторон, и люди приезжали издалека, чтобы увидеть меня.
  Тем временем народ продолжал пытать исповедников, и меня привела обратно в Александрию горячая жажда мученичества. По прибытии я обнаружил, что преследование прекратилось три дня назад. Когда я возвращался, мой путь преградила огромная толпа перед храмом Сераписа. Мне сказали, что губернатор собирается привести последний пример. В центре портика, при ярком свете дня, обнаженная женщина была привязана к столбу, в то время как двое солдат били ее бичами. При каждом ударе все ее тело корчилось. Внезапно она бросила дикий взгляд вокруг, ее дрожащие губы приоткрылись; и в ее фигуре, как бы окутанной распущенными волосами, над головами толпы мне показалось, что я узнал Аммонарию. ... И все же этот был выше — и необычайно красив!”
  Он проводит рукой по лбу.
  “ Нет! нет! Я не должен думать об этом!
  “В другой раз Афанасий попросил меня помочь ему в борьбе с арианами. В то время они ограничивались нападками на него с оскорблениями и насмешками. Однако с тех пор он был оклеветан, лишен своего престола и изгнан. Где он сейчас? Я не знаю! Люди так мало заботятся о том, чтобы сообщать мне какие-либо новости! Все мои ученики покинули меня, Иларион, как и все остальные.
  “Ему было, наверное, лет пятнадцать, когда он пришел ко мне, и его разум был настолько переполнен любопытством, что он каждую минуту задавал мне вопросы. Тогда он слушал с задумчивым видом и, не говоря ни слова, бежал за всем, что я хотел, — проворнее ребенка и, более того, достаточно весел, чтобы рассмешить даже патриарха. Он был мне как сын!”
  Небо красное; земля совершенно темная. Взволнованные ветром, облака песка поднимаются, как полотнища, а затем снова опускаются. Внезапно в чистом пространстве в небесах пролетает стая птиц, образуя своего рода треугольный батальон, напоминающий кусок металла, у которого вибрируют только края.
  Энтони бросает на них взгляд.
  “ Ах! как бы я хотел последовать за ними! Как часто я с тоской смотрел на длинные лодки с парусами, похожими на крылья, особенно когда они увозили тех, кто был моими гостями! Какие счастливые времена я проводил с ними! Какие излияния! Ни одно из них не интересовало меня больше, чем Аммон. Он описал мне свое путешествие в Рим, Катакомбы, Колизей, благочестие знаменитых женщин и тысячу других вещей. И все же я не хотела уезжать с ним! Почему я так упрямо цепляюсь за эту уединенную жизнь? Возможно, для меня было бы лучше, если бы я остался с монахами Нитрии, когда они умоляли меня сделать это. Они занимают отдельные ячейки и, тем не менее, общаются друг с другом. По воскресеньям труба зовет их в церковь, где вы можете увидеть развешанные три плети, предназначенные для наказания воров и злоумышленников, поскольку они поддерживают очень суровую дисциплину.
  Тем не менее, они не нуждаются в подарках, потому что верующие приносят им яйца, фрукты и даже инструменты для удаления шипов из их ног. Вокруг Писпери есть виноградники, а у жителей Пабенума есть плот, на котором они отправляются в поход за провизией.
  Но я мог бы более эффективно служить своим братьям, будучи простым священником. Я мог бы помогать бедным, совершать таинства и блюсти чистоту семейной жизни. Кроме того, не все миряне потеряны, и ничто не мешало мне быть, например, грамматиком или философом. У меня в комнате должен был быть шар, сделанный из тростника, таблички всегда в руке, молодые люди вокруг и лавровый венок, подвешенный в качестве эмблемы над моей дверью.
  “Но в таких победах слишком много гордости! Лучше быть солдатом. Я был достаточно силен и отважен, чтобы управлять боевыми машинами, пересекать мрачные леса или, со шлемом на голове, входить в дымящиеся города. Более того, ничто не мешало бы мне купить на свои заработки должность смотрителя за сборами на каком-нибудь мосту, и путешественники рассказывали бы мне свои истории, указывая на кучи любопытных предметов, которые они сложили в свой багаж.
  “В праздничные дни александрийские купцы плывут по Канопскому рукаву Нила и пьют вино из чашек из лотоса под звуки тамбуринов, от которых трясутся все таверны у реки. За ними деревья, подстриженные в виде конусов, защищают мирные усадьбы от южного ветра. Крыша каждого дома опирается на стройные колонны, расположенные вплотную друг к другу, как каркас решетки, и через эти промежутки владелец, растянувшись на длинном сиденье, может обозревать свои угодья и наблюдать, как его слуги обмолачивают зерно или собирают урожай, а скот топчет солому. Его дети играют на траве; его жена наклоняется, чтобы поцеловать его”.
  Сквозь сгущающиеся ночные тени то тут, то там проступают заостренные морды с торчащими ушами и блестящими глазами. Антоний приближается к ним. Разгоняя ветер в своем диком порыве, животные обращаются в бегство. Это была стая шакалов.
  Один из них остается позади и, опираясь на две лапы, согнув туловище и склонив голову набок, принимает вызывающую позу.
  “ Какой он хорошенький! Я бы хотела нежно провести рукой по его спине.
  Энтони свистит, подзывая его поближе. Шакал исчезает.
  “ А! он ушел, чтобы присоединиться к своим товарищам. О, это одиночество! эта усталость!
  Горько смеясь:
  “Это такая восхитительная жизнь — крутить в огне пальмовые ветви, чтобы делать пастушьи посохи, плести корзины и скреплять циновки, а потом обменивать все это у кочевников на хлеб, от которого ломит зубы! Ах! несчастный я! неужели этому никогда не будет конца? Но, право, смерть была бы лучше! Я больше не могу этого выносить! Хватит! Хватит!”
  Он топает ногой и быстрым шагом пробирается по камням, затем останавливается, запыхавшись, разражается рыданиями и бросается на землю.
  Ночь тиха; миллионы звезд мерцают в небе. Не слышно ни звука, кроме стрекотания тарантула.
  Две ветви креста отбрасывают тень на песок. Плачущий Антоний замечает это.
  “Неужели я так слаб, Боже мой? Мужайся! Восстанем!”
  Он входит в свою камеру, находит там тлеющие угли, зажигает факел и ставит его на деревянную подставку, чтобы осветить большую книгу.
  — Предположим, я возьму “Деяния апостолов" — да, неважно где!
  “Он увидел, как небо разверзлось огромным льняным полотнищем, опущенным за четыре угла, на котором были все виды земных животных и диких зверей, рептилий и птиц. И голос сказал ему: Встань, Петр! Убей и ешь!’
  “Значит, Господь пожелал, чтобы Его апостол ел любую пищу? … в то время как я...”
  Энтони опускает подбородок на грудь. Шелест страниц, которые треплет ветер, заставляет его поднять голову, и он читает:
  “Иудеи убили всех своих врагов мечами и устроили из них великую резню, так что они по своей воле расправлялись с теми, кого ненавидели."
  Далее следует перечисление убитых ими людей — семьдесят пять тысяч. Они так много перенесли! Кроме того, их враги были врагами истинного Бога. И как же они, должно быть, наслаждались своей местью, полностью истребляя идолопоклонников! Без сомнения, город был переполнен мертвецами! Они, должно быть, были у садовых ворот, на лестницах и так тесно сбились в разных комнатах, что двери невозможно было закрыть! Но вот я погружаюсь в мысли об убийствах и кровопролитии!”
  Он открывает книгу на другом отрывке.
  “Навуходоносор пал ниц лицом на землю и поклонился Даниилу."
  “ Ах! это хорошо! Всевышний превозносит Своих пророков выше королей. Этот монарх провел свою жизнь в пиршествах, всегда опьяненный чувственностью и гордыней. Но Бог, чтобы наказать его, превратил его в зверя, и он ходил на четырех лапах!”
  Энтони начинает смеяться и, протягивая руки, кончиками пальцев переворачивает страницы книги. Затем его взгляд падает на эти слова:
  “Иезекииль испытал огромную радость, придя к ним. Он показал им свои духи, свое золото и серебро, все свои ароматические вещества, свои сладко пахнущие масла, все свои драгоценные вазы и вещи, которые были в его сокровищницах.’
  “Я могу себе представить, что они созерцали, сваленные в кучу до самого потолка драгоценные камни, бриллианты, дарики. Человек, обладающий таким количеством этих вещей, не такой, как другие. Управляя ими, он предполагает, что держит в руках результат бесчисленных усилий и что он впитал в себя саму жизнь народа и снова может распространять ее. Это полезная предосторожность для королей. Мудрейший из них не испытывал в этом недостатка. Его флотилии доставляли ему слоновую кость и обезьян. Где это? Это...
  Он быстро переворачивает листья.
  “ А! это то самое место:
  “Царица Савская, зная о славе Соломона, пришла искушать его, загадывая загадки."
  “Как она надеялась искушать его? Дьяволу очень хотелось искушать Иисуса. Но Иисус восторжествовал, потому что Он был Богом, а Соломон, возможно, благодаря своей магической науке. Она возвышенна, эта наука; ибо, как объяснил мне один философ, мир образует единое целое, все части которого влияют друг на друга, подобно различным органам единого тела. Интересно понять сходства и антипатии, заложенные во все Природой, а затем пустить их в ход. Таким образом, можно было бы изменить законы, которые кажутся неизменными”.
  В этот момент две тени, очерченные позади него рукоятями креста, выступают перед ним. Они образуют, так сказать, два больших рога. Антоний восклицает:
  “Помоги, Боже мой!”
  Тени возвращаются на прежнее место.
  “ Ах! это была иллюзия— не более. Мне бесполезно терзать свою душу, мне это незачем делать — абсолютно незачем!”
  Он садится и скрещивает руки на груди.
  И все же мне показалось, что я почувствовал приближение. … Но зачем ему приходить? Кроме того, разве я не знаю его уловок? Я оттолкнул чудовищного отшельника, который со смехом предлагал мне маленькие горячие булочки; кентавра, пытавшегося взвалить меня на спину; и то видение прекрасной смуглой девушки среди песков, которое открылось мне как дух сладострастия”.
  Энтони быстро ходит взад-вперед.
  “Именно по моему указанию были построены все эти святые обители, полные монахов, носящих власяные повязки под козлиными шкурами, и достаточно многочисленные, чтобы содержать армию. Я исцелял болезни на расстоянии. Я изгонял демонов. Я переходил вброд реку среди крокодилов. Император Константин написал мне три письма, а Валаций, который с презрением отнесся к письму, которое я ему послал, был растерзан собственными лошадьми. Жители Александрии, когда бы я ни появлялся среди них, боролись за то, чтобы хоть мельком увидеть меня; и Афанасий был моим проводником, когда я уезжал. Но каким трудам пришлось подвергнуться и мне! Вот уже более тридцати лет я постоянно стенаю в пустыне! Я носил на своих чреслах восемьдесят фунтов бронзы, как Евсевий; я подвергал свое тело укусам насекомых, как Макарий; я провел пятьдесят три ночи, не смыкая глаз, как Пахомий; а те, кто обезглавлен, разорван клещами или сожжен, обладают, возможно, меньшей добродетелью, поскольку моя жизнь - это непрерывное мученичество!”
  Энтони замедляет шаг.
  “Конечно, нет никого, кто претерпел бы столько унижений. Милосердных сердец становится все меньше, и теперь люди никогда ничего мне не дают. Мой плащ изношен, и у меня нет ни сандалий, ни даже миски для каши; ибо я раздал все свое имущество бедным и своей собственной семье, не оставив себе ни единого обола. Разве мне не нужно немного денег, чтобы приобрести инструменты, необходимые для моей работы? О! не так уж много - небольшая сумма! … Я бы поберег ее.
  “Отцы Никеи в пурпурных одеждах восседали на тронах вдоль стены, подобно волхвам; и их принимали на пиру, осыпая почестями, особенно Пафнутия, только потому, что он потерял глаз и хромает со времен гонений Диоклесиана! Много раз император целовал его поврежденный глаз. Что за глупость! Более того, в Совете были такие никчемные члены! Феофил, епископ Скифии; Иоанн, другой, в Персии; Спиридион, погонщик скота. Александр был слишком стар. Афанасию следовало бы стать более сговорчивым с арианами, чтобы добиться от них уступок!
  “Как же так получилось, что они обошлись со мной? Они даже не захотели выслушать меня! Тот, кто выступал против меня — высокий молодой человек с вьющейся бородой, — хладнокровно выдвинул придирчивые возражения; и пока я пытался найти слова, чтобы ответить ему, они продолжали смотреть на меня злобными взглядами, лая на меня, как гиены. Ах! если бы я только мог добиться, чтобы император отправил их всех в изгнание, или, скорее, покарать их, сокрушить их, увидеть, как они страдают. Мне самому приходится много страдать!”
  Он без чувств приваливается к стене своей камеры.
  “Вот что значит слишком долго голодать! Мои силы на исходе. Если бы я съел, хотя бы раз, кусочек мяса!”
  Он томно прикрывает глаза.
  “ Ах! немного красной мякоти ... Виноградную гроздь, чтобы можно было откусить, немного творога, который дрожал бы на тарелке!
  “Но что со мной сейчас? Что со мной сейчас? Я чувствую, как мое сердце расширяется, как море перед бурей. Непреодолимая слабость сковывает меня, и теплая атмосфера, кажется, доносит до меня запах волос. И все же здесь нет и следа женщины”.
  Он поворачивает к узкой тропинке среди скал.
  “ Вот каким образом они приходят, балансируя в своих носилках на черных руках евнухов. Они спускаются и, соединяя свои руки, унизанные кольцами, опускаются на колени. Они рассказывают мне о своих бедах. Потребность в сверхчеловеческом сладострастии мучает их. Они хотели бы умереть; в своих снах они видели богов, которые звали их по имени; и края их одежд падают к моим ногам. Я отталкиваю их. ‘О, нет, - говорят они мне, - еще нет! Что я должен делать?’ Любая епитимья покажется им легкой. Они просят меня о самом суровом: поделиться своим, жить со мной.
  “Прошло много времени с тех пор, как я видел кого-либо из них! Хотя, возможно, именно это и должно произойти? А почему бы и нет? Если бы я вдруг услышал звон колокольчиков в горах. Мне кажется...”
  Энтони взбирается на камень у начала тропы и наклоняется вперед, вглядываясь в темноту.
  “ Да! там, внизу, в самом конце, есть движущаяся масса, похожая на людей, которые пытаются найти свой путь. Вот она! Они совершают ошибку”.
  
  Зовущий:
  “ С этой стороны! Давай! Давай!
  Эхо повторяет:
  “ Идем! Идем!
  Он опускает руки, совершенно ошеломленный.
  “ Какой позор! Ах, бедный Энтони!
  И тут же он слышит шепот:
  “Бедный Энтони”.
  “ Это кто-нибудь? Ответьте!
  
  Именно ветер, проходящий через промежутки между скалами, вызывает эти интонации, и в их сбивчивом звучании он различает голоса, как будто говорит воздух. Они низкие и вкрадчивые, что-то вроде свистящего произношения:
  
  Первый — ”Ты хочешь женщин?”
  Второй — ”Нет, довольно большие кучи денег”.
  Третья — ”Сверкающий меч”.
  Остальные — ”Все люди восхищаются тобой”.
  - Иди спать.
  “ Ты перережешь им глотки. Да! ты перережешь им глотки.
  
  В то же время видимые объекты претерпевают трансформацию. На краю обрыва старая пальма с гроздьями желтых листьев превращается в торс женщины, склонившейся над пропастью и удерживающей равновесие за копну своих волос.
  Антоний возвращается в свою камеру, и табурет, на котором лежит большая книга со страницами, исписанными черными буквами, кажется ему кустом, усеянным ласточками.
  “Без сомнения, это факел создает эту игру света. Давайте потушим его!”
  Он тушит его и оказывается в кромешной тьме.
  И внезапно по воздуху проносится сначала лужа с водой, затем проститутка, угол храма, фигура солдата и колесница, запряженная двумя гарцующими белыми лошадьми.
  Эти образы появляются внезапно, последовательными толчками, выделяясь из темноты, как алые картины на фоне черного дерева.
  Их движение становится более быстрым; у них кружится голова. В другое время они останавливаются и, постепенно бледнея, растворяются — или, скорее, улетают, и тотчас же на их место приходят другие.
  Энтони опускает веки.
  Они множатся, окружают, осаждают его. Невыразимый ужас овладевает им, и у него больше нет никаких ощущений, кроме жгучего сокращения в эпигастрии. Несмотря на смятение в его мозгу, он осознает огромную тишину, которая отделяет его от всего мира. Он пытается заговорить; невозможно! Как будто оборвалась ниточка, связывавшая его с существованием; и, не оказывая дальнейшего сопротивления, Энтони падает на циновку.
  OceanofPDF.com
  Глава II.
   Искушение любовью и властью.
  Содержание
  ЗАТЕМ огромная тень — более тонкая, чем обычная тень, от границ которой другие тени свисают гирляндами, — ложится на землю.
  Это Дьявол, прислонившийся к потолку камеры и несущий под своими крыльями — подобно гигантской летучей мыши, кормящей грудью своих детенышей, — Семь Смертных Грехов, чьи ухмыляющиеся головы смутно обнажаются.
  Энтони, все еще с закрытыми глазами, остается томно пассивным и вытягивает конечности на циновке, которая, как ему кажется, становится мягче с каждым мгновением, пока не разбухает и не превращается в постель; затем постель превращается в отмель, по краям которой плещется вода.
  Справа и слева возвышаются две гряды чернозема, возвышающиеся над возделанными равнинами, на которых кое-где растут платаны. Издалека доносится звон колоколов, барабанов и певцов. Это люди, которые спускаются с Канопуса, чтобы переночевать в Храме Сераписа. Антоний знает об этом и скользит, подгоняемый ветром, между двумя берегами канала. Листья папируса и красные цветы водяных лилий, больше человеческого роста, склоняются над ним. Он лежит, распростершись, на дне сосуда. Весло сзади волочится по воде. Время от времени поднимается горячее дуновение воздуха, которое колышет тонкий тростник. Рокот крошечных волн становится тише. Им овладевает сонливость. Ему снится, что он египтянин-одиночка.
  Затем он внезапно встрепенулся.
  “Может быть, мне это приснилось? Это было так приятно, что я усомнился в реальности. У меня горит язык! Я хочу пить!”
  Он входит в свою камеру и наугад обыскивает все вокруг.
  “Земля мокрая! Шел дождь? Прекратите! Остатки еды! Мой кувшин разбит! Но бутылка с водой?
  Он находит это.
  “Пусто, совершенно пусто! Чтобы спуститься к реке, мне понадобится по меньшей мере три часа, а ночь такая темная, что я не мог достаточно хорошо видеть, чтобы найти дорогу туда. Мои внутренности извиваются. Где хлеб?”
  После долгих поисков он берет корочку размером меньше яйца.
  “ Как это? Должно быть, шакалы забрали его, будь они прокляты!
  И он яростно швыряет хлеб на землю.
  Едва завершается это движение, как взору предстает стол, уставленный всевозможными лакомствами. Скатерть из Бисса, исчерченная, как филе сфинкса, кажется, разворачивается светящимися волнами. На нем лежат огромные куски мяса, огромные рыбы, птицы с их перьями, четвероногие животные с их шерстью, фрукты почти естественной окраски, а также куски белого льда и кувшины из фиолетового хрусталя, отбрасывающие светящиеся отблески. Посреди стола Антоний видит дикого кабана, дымящегося всеми порами, поджавшего лапы под брюхо, с полузакрытыми глазами - и мысль о возможности съесть это грозное животное чрезвычайно радует его сердце. Кроме того, есть вещи, которых он никогда раньше не видел: черные хаши, желе золотистого цвета, рагоуты, в которых грибы плавают, как кувшинки на поверхности пруда, взбитые сливки, такие легкие, что напоминают облака.
  И аромат всего этого доносит до него запах океана, прохладу фонтанов, могучий аромат леса. Он раздувает ноздри настолько, насколько это возможно; он несет чушь, говоря себе, что этого хватит на год, на десять лет, на всю его жизнь!
  По мере того, как он устремляет свои широко раскрытые глаза на блюда, другие накапливаются, образуя пирамиду, углы которой направлены вниз. Вина начинают течь рекой, рыбы трепетать; кровь в блюдах пузырится; мякоть фруктов приближается, подобно влюбленным губам; и стол поднимается до его груди, до самого подбородка - только одно сиденье и одна крышка находятся прямо перед ним.
  Он собирается схватить буханку хлеба. Появляются другие буханки.
  “ Для меня! … все! но...
  Энтони отступает назад.
  “На месте того, который был там, здесь другие! Значит, это чудо, точно такое же, какое совершил Господь! … С какой целью? Нет, все остальное не менее непонятно! Ах, демон, убирайся! убирайся!”
  Он бьет ногой по столу. Она исчезает.
  “ Больше ничего? Нет!
  Он глубоко вздыхает.
  “ Ах! искушение было велико. Но как я спасся!”
  Он поднимает голову и натыкается на предмет, издающий звук.
  - Что бы это могло быть? - спросил я.
  Энтони наклоняется.
  “ Держите! Чашку! Кто—то, должно быть, потерял ее во время путешествия - ничего особенного! — —”
  Он смачивает палец и трет.
  “ Он блестит! Драгоценный металл! Однако я не могу различить...
  Он зажигает фонарик и осматривает чашу.
  “Он сделан из серебра, украшен оволос по краю и медалью внизу”.
  Он заставляет медаль зазвучать прикосновением ногтя к своему пальцу.
  “ Это денежная единица, которая стоит от семи до восьми драхм, не больше. Неважно! На эту сумму я легко смогу купить себе овчину”.
  Отблеск факела освещает чашу.
  “Это невозможно! Золото! да, все золото!”
  Он находит еще один кусок, больше первого, на дне, а под ним множество других.
  — Да ведь на эту сумму можно купить трех коров - небольшое поле!
  Теперь чаша наполнена золотыми монетами.
  “ Тогда вперед! сотня рабов, солдаты, куча всего, что можно купить...
  Здесь гранулы на ободке чашки, отделяясь друг от друга, образуют жемчужное ожерелье.
  - С этим драгоценным камнем можно завоевать даже жену императора!
  Встряхнув ожерелье, Энтони снимает его с запястья. Он держит чашу в левой руке, а правой поднимает факел, чтобы пролить на нее больше света. Подобно воде, стекающей из бассейна, она изливается непрерывными волнами, образуя на песке холмик — алмазы, карбункулы и сапфиры вперемешку с огромными кусками золота с изображениями королей.
  “ Что? Что? Статеры, шекели, дарики, ариандики! Александр, Деметрий, Птолемеи, Цезарь! Но у каждого из них было не так много! В этом нет ничего невозможного! Еще впереди! И те лучи, которые ослепляют меня! Ах! мое сердце переполняется! Как это хорошо! Да! … Да! … еще! Никогда не бывает достаточно! Не имело значения, даже если бы я продолжал швырять это в море; оставалось бы еще. Зачем что-то терять? Я сохраню все это, никому об этом не рассказывая. Я вырою себе комнату в скале, внутренняя часть которой будет облицована полосами бронзы; и туда я приду, чтобы почувствовать, как груды золота оседают у меня под ногами. Я погружу в него руки, как в мешки с зерном. Я хотел бы умастить им свое лицо — спать на нем!”
  Он отпускает факел, чтобы обнять кучу, и падает грудью на землю. Он снова встает. Это место совершенно пусто!
  “Что я наделал? Если бы я умер за этот короткий промежуток времени, результатом был бы Ад — бесповоротный Ад!”
  Дрожь пробегает по его телу.
  “Так, значит, я проклят? Ах! нет, это все моя собственная вина! Я позволяю ловить себя во все ловушки. Нет никого более идиотского или более позорного. Я хотел бы избить себя, или, скорее, вырвать себя из своего тела. Я слишком долго сдерживал себя. Мне нужно отомстить за себя, нанести удар, убить! Как будто в моей душе поселилась стая диких зверей. Я бы хотел ударом топора посреди толпы... Ах, кинжалом!..”
  Он бросается на свой нож, который только что увидел. Нож выскальзывает у него из руки, а Энтони остается прислоненным к стене своей камеры с широко открытым ртом, неподвижный, как человек в трансе.
  Все окружающее исчезло.
  Он оказывается в Александрии на Паниуме — искусственном кургане, возведенном в центре города, с винтовой лестницей снаружи.
  Перед ним раскинулось озеро Мареотис, справа - море, слева - открытая равнина, а прямо перед глазами - неправильная череда плоских крыш, пересеченных с севера на юг и с востока на запад двумя улицами, которые пересекают друг друга и образуют по всей своей длине ряд портиков с коринфскими капителями. В домах, нависающих над этой двойной колоннадой, есть витражные окна. В некоторых из них снаружи установлены огромные деревянные клетки, в которые проникает воздух извне.
  Памятники в различных стилях архитектуры нагромождены вплотную друг к другу. Египетские пилоны возвышаются над греческими храмами. Обелиски выставляются напоказ, как копья, между зубчатыми стенами из красного кирпича. В центрах площадей установлены статуи Гермеса с заостренными ушами и Анубиса с собачьими головами. Энтони обращает внимание на мозаику во внутренних двориках и гобелены, свисающие с потолочных перекладин.
  Одним взглядом он окидывает два порта (Гранд-Порт и Эвностий), оба круглые, как два круга, и разделенные молом, соединяющим Александрию со скалистым островом, на котором возвышается башня Фароса, четырехугольная, высотой в пятьсот локтей, девятиэтажная, с кучей пылающего черного угля на вершине.
  Небольшие порты, расположенные ближе к берегу, пересекают основные порты. Мол заканчивается с каждого конца мостом, построенным на мраморных колоннах, закрепленных в море. Внизу проплывают суда, и прогулочные катера, инкрустированные слоновой костью, гондолы, покрытые тентами, триремы и биремы, все виды судов движутся вверх и вниз или остаются на якоре вдоль причалов.
  Вокруг Большого Порта находится непрерывная череда королевских построек: дворец Птолемеев, Музей, Посидейон, Цезарий, Тимониум, где укрылся Марк Антоний, и Сома, в котором находится гробница Александра; в то время как на другой оконечности города, недалеко от Эвностия, можно увидеть стекольные, парфюмерные и бумажные фабрики.
  Странствующие торговцы, носильщики и погонщики ослов снуют туда-сюда, наталкиваясь друг на друга. То тут, то там можно увидеть жреца Осириса со шкурой пантеры на плечах, римского солдата или группу негров. Женщины останавливаются перед прилавками, где работают ремесленники, и скрежет колес колесниц распугивает птиц, которые подбирают с земли объедки и остатки рыбы. На однообразие белых домов план улиц набрасывает, так сказать, черную сеть. На рынках, заполненных травами, выставлены зеленые букеты, сушилки красильщиков, тарелки с красками, золотые украшения на фронтонах храмов, светящиеся точки — все это заключено в овальном обрамлении сероватых стен, под сводом голубых небес, прямо у неподвижного моря. Но толпа останавливается и смотрит на восточную сторону, откуда надвигаются огромные вихри пыли.
  Это монахи Фиваиды приближаются, одетые в козьи шкуры, вооруженные дубинками и воющие песнь войны и религии со следующим припевом:
  “ Где они? Где они?
  Антоний понимает, что они пришли убить ариан.
  Внезапно улицы опустели, и больше не видно ничего, кроме бегущих ног.
  И вот Одиночки уже в городе. Их грозные дубинки, утыканные гвоздями, вращаются вокруг, как стальные чудовища. Слышен треск ломаемых вещей в домах. Наступают промежутки тишины, а затем снова раздаются громкие крики. От одного конца улицы до другого происходит непрерывное движение людей в состоянии ужаса. Некоторые вооружены пиками. Иногда две группы встречаются и сливаются в одну; и эта толпа, промчавшись по тротуарам, разделяется, и те, кто ее составляет, продолжают сбивать друг друга с ног. Но мужчины с длинными волосами всегда появляются снова.
  Из-за углов зданий вырываются тонкие струйки дыма. Створки дверей разлетаются на куски, края стен проваливаются внутрь, наличники опрокидываются.
  Антоний встречает всех своих врагов одного за другим. Он узнает людей, которых забыл. Прежде чем убить их, он оскорбляет их. Он разрывает им животы, перерезает горло, сбивает с ног, таскает стариков за бороды, наезжает на детей и избивает раненых. Люди мстят за роскошь. Те, кто не умеет читать, рвут книги на куски; другие разбивают и уничтожают статуи, картины, мебель, шкафы - тысячи изящных предметов, об использовании которых они ничего не знают и которые именно по этой причине выводят их из себя. Время от времени они останавливаются, запыхавшись, а затем начинают снова. Жители, укрывшиеся во дворах, издают причитания. Женщины поднимают глаза к Небу, плача, с обнаженными руками. Чтобы расшевелить Отшельников, они хватают их за колени; но последние только отбрасывают их в сторону, и кровь хлещет к потолку, падает на льняные одежды, которыми увешаны стены, стекает с туловищ обезглавленных трупов, заполняет акведуки и большими красными лужами растекается по земле.
  Антоний погружен в это по самую середину. Он входит в нее, всасывает губами и дрожит от радости, ощущая ее на своих конечностях и под волосами, которые от нее совсем намокли.
  Наступает ночь. Ужасный шум стихает.
  Одиночки исчезли.
  Внезапно на внешних галереях, окаймляющих девять ступеней Фароса, Антоний замечает толстые черные линии, как будто там опустилась стая ворон. Он спешит туда и вскоре оказывается на вершине.
  В огромном медном зеркале, повернутом к морю, отражаются проплывающие мимо корабли.
  Антоний развлекается, глядя на них; и по мере того, как он продолжает смотреть на них, их количество увеличивается.
  Они собраны в заливе, имеющем форму полумесяца. Позади, на мысе, раскинулся новый город, построенный в римском архитектурном стиле, с каменными куполами, коническими крышами, мраморной отделкой красного и синего цветов и обилием бронзы, прикрепленной к спиралям капителей, верхушкам домов и углам карнизов. Над ним нависает кипарисовый лес. Цвет моря более зеленый; воздух более холодный. На горах у горизонта лежит снег.
  Антоний собирается продолжить свой путь, когда к нему подходит мужчина и говорит:
  “ Пойдем! они ждут тебя!
  Он пересекает форум, входит во внутренний двор, наклоняется под воротами и оказывается перед фасадом дворца, украшенного восковой группой, изображающей императора Константина, повергающего дракона на землю. Порфировый сосуд поддерживает в центре золотую раковину, наполненную фисташками. Его проводник сообщает ему, что он может взять несколько из них. Он так и делает.
  Затем он как бы теряется в череде квартир.
  Вдоль стен можно увидеть мозаичные изображения генералов, предлагающих императору завоеванные города на ладонях своих рук. Со всех сторон - базальтовые колонны, решетки серебряной филиграни, сиденья из слоновой кости и гобелены, расшитые жемчугом. Свет падает со сводчатого потолка, и Антоний продолжает свой путь. Вокруг разносятся прохладные испарения; время от времени он слышит тихое постукивание сандалий. Дежурившие в вестибюлях сторожа, похожие на автоматы, несут на плечах алые дубинки.
  Наконец он оказывается в нижней части зала с гиацинтовыми занавесками в дальнем конце. Они раздвигаются, и открывается вид на императора, сидящего на троне, одетого в фиолетовую тунику и красные козырьки с черными лентами.
  
  
  
  Его волосы, уложенные симметричными пучками, украшены жемчужной диадемой. У него опущенные веки, прямой нос и тяжелое и хитрое выражение лица. По углам помоста, возвышающегося над его головой, помещены четыре золотых голубя, а у подножия трона на корточках сидят два эмалированных льва. Голуби начинают ворковать, львы рычать. Император закатывает глаза; Антоний выходит вперед; и сразу, без предисловий, они приступают к изложению событий.
  “В городах Антиохии, Эфесе и Александрии храмы были разграблены, а статуи богов превращены в горшки и миски для каши”.
  Император от души смеется над этим. Антоний упрекает его в терпимости к новацианам. Но император приходит в ярость. “Новациане, ариане, мелетиане — его от них всех тошнит!” Однако он восхищается епископатом, ибо христиане создают епископов, которые зависят от пяти или шести лиц, и в его интересах одержать верх над последним, чтобы остальные были на его стороне. Более того, он не преминул снабдить их значительными суммами. Но он ненавидит отцов Никейского собора. - Пойдемте, давайте взглянем на них.
  Энтони следует за ним. И они находятся на том же этаже под террасой, с которой открывается вид на ипподром, полный людей, и увенчанный портиками, по которым взад и вперед прогуливается остальная часть толпы. В центре поля для гольфа есть узкая платформа, на которой стоит миниатюрный храм Меркурия, статуя Константина и три бронзовые змеи, переплетенные друг с другом; на одном конце - три огромных деревянных яйца, а на другом - семь дельфинов с поднятыми хвостами.
  За императорским павильоном с интервалами до первого этажа церкви, вдоль всех окон которой выстроились женщины, расположены префекты палат, вельможи и патриции. Справа находится галерея Синей фракции, слева - Зеленой, а внизу - пикет солдат и, на одном уровне с ареной, ряд коринфских колонн, образующих вход в партер.
  
  Скачки вот-вот начнутся; лошади выстраиваются в линию. Высокие перья, закрепленные между их ушами, раскачиваются на ветру, как деревья; и в своих прыжках они сотрясают колесницы в форме раковин, которыми управляют кучера, одетые в нечто вроде разноцветных кирас с рукавами, узкими у запястий и широкими в плечах, с непокрытыми ногами, окладистой бородой и волосами, выбритыми надо лбом по моде гуннов.
  Антония оглушает гул голосов. Вверху и внизу он не видит ничего, кроме раскрашенных лиц, пестрых одежд и золотых пластин; а песок арены, совершенно белый, сияет, как зеркало.
  Император беседует с ним, доверяет ему некоторые важные секреты, сообщает ему об убийстве его собственного сына Криспа и заходит так далеко, что советуется с Антонием о его здоровье.
  Тем временем Антоний замечает рабов в конце партера. Это отцы Никейского собора, в лохмотьях, униженные. Мученик Пафнутий расчесывает гриву лошади; Феофил скребет ноги другой; Иоанн красит копыта третьей; в то время как Александр собирает их помет в корзину.
  Антоний проходит среди них. Они приветствуют его, умоляют заступиться за них и целуют ему руки. Вся толпа улюлюкает им вслед, а он безмерно радуется их унижению. И теперь он стал одним из самых влиятельных людей при Дворе, доверенным лицом императора, первым министром! Константин надевает диадему себе на лоб, и Антоний сохраняет ее, как будто эта честь была для него вполне естественной.
  И вскоре из темноты открывается огромный зал, освещенный золотыми канделябрами.
  Колонны, наполовину теряющиеся в тени, настолько они высоки, тянутся в ряд за столами, которые тянутся до горизонта, где в светящейся дымке проступают расположенные одна над другой лестницы, чередование арок, колоссов, башен; а на заднем плане - незанятое крыло дворца, над которым возвышаются кедры, выделяющиеся в темноте еще более черными громадами.
  Гости, увенчанные фиалками, опираются на локти на низких диванчиках. Рядом с каждым из них поставлены амфоры, из которых наливают вино; и в самом конце, в одиночестве, украшенный тиарой и покрытый карбункулами, ест и пьет царь Навуходоносор. Справа и слева от него две группы священников в остроконечных шапочках размахивают кадильницами. По земле ползают плененные короли без ног и рук, которым он бросает кости, чтобы они их подобрали. Чуть дальше стоят его братья в темных очках на глазах, потому что они совершенно слепы.
  Из глубин эргастула доносится постоянный плач. Мягкие и монотонные звуки гидравлического органа чередуются с хором голосов, и возникает ощущение, что вокруг зала раскинулся огромный город, океан человечества, волны которого бьются о стены.
  Рабы спешат вперед с тарелками. Женщины суетятся, предлагая гостям напитки. Корзины стонут под грузом хлеба, и верблюд, нагруженный кожаными бутылками, ходит взад и вперед, разбрызгивая вербену по полу, чтобы охладить ее.
  Беллуарии выводят львов; танцовщицы с завитыми волосами кувыркаются, выпуская огонь из ноздрей; негры-жонглеры показывают фокусы; голые дети бросаются снежками, которые, падая, разбиваются о блестящее серебряное блюдо. Шум настолько ужасен, что его можно было бы описать как бурю, и пар от яств, так же как и дыхание гостей, распространяется, так сказать, облаком над пиршеством. Время от времени хлопья от огромных факелов, уносимые ветром, рассекают ночь, как летящие звезды.
  Король рукой стирает духи со своего лица. Он ест из священных сосудов, а затем разбивает их и мысленно перечисляет свои флоты, армии, народы. Вскоре, по прихоти, он сожжет свой дворец вместе со своими гостями. Он рассчитывает восстановить Вавилонскую башню и свергнуть Бога с престола.
  Энтони на расстоянии читает у него на лбу все его мысли. Они овладевают им самим — и он становится Навуходоносором.
  Сразу же он пресыщается завоеваниями и истреблениями, и им овладевает страстное желание окунуться во всевозможную мерзость. Более того, унижение, которого боятся люди, является оскорблением, нанесенным их душам, средством еще большего их одурманивания; и поскольку нет ничего ниже грубого животного, Антоний опускается на стол четырьмя лапами и ревет, как бык.
  Он чувствует боль в руке — случилось так, что его задел камешек, — и он снова оказывается в своей камере.
  Скалистая ограда пуста. Сияют звезды. Кругом тишина.
  “Я снова был обманут. Почему все это? Они возникают из-за бунта плоти! Ах, какой я несчастный человек!”
  Он бросается в свою камеру, вынимает оттуда связку веревок с железными гвоздями на концах, раздевается до пояса и, подняв глаза к Небу, говорит:
  Прими мое покаяние, о мой Бог! Не презирай его из-за его недостаточности. Сделай его острым, продолжительным, чрезмерным. Время пришло! За работу!”
  Он продолжает энергично хлестать себя плетью.
  “ Ах! нет! нет! Никакой жалости!
  Он начинает снова.
  “О! О! О! Каждый удар рвет мне кожу, режет конечности. Это ужасно больно! Ах! это не так уж страшно! К этому привыкаешь. Мне кажется, даже...”
  Энтони останавливается.
  “ Тогда давай, трус! Тогда давай! Хорошо! хорошо! На руках, на спине, на груди, на животе, везде! Шипи, стринги! кусай меня! разорви меня! Я бы хотел, чтобы капли моей крови хлынули к звездам, сломали мне хребет, обнажили мои нервы! Клешни! деревянные кони! расплавленный свинец! Мученики вынесли нечто большее! Не так ли, Аммонария?”
  Тени дьявольских рогов появляются снова.
  “Я мог бы быть привязан к колонне рядом с твоей, лицом к лицу с тобой, на твоих глазах, отвечая на твои крики своими вздохами, и наши горести слились бы воедино, и наши души смешались бы”.
  Он яростно пороет себя.
  “Держись! держись! ради тебя! еще раз! … Но это всего лишь щекотка, которая проходит по моему телу. Какая пытка! Какой восторг! Это как поцелуи. Мой мозг тает! Я умираю!”
  И перед собой он видит трех всадников верхом на диких ослах, одетых в зеленые одежды, держащих в руках лилии и похожих друг на друга фигурами.
  Антоний оборачивается и видит трех других кавалеров того же вида, верхом на таких же диких ослах, в такой же позе.
  Он отступает. Затем дикие ослы, все одновременно, делают шаг или два вперед и трутся о него мордами, пытаясь прокусить его одежду. Голоса восклицают: “Сюда! сюда! Вот это место!” И между расселинами горы появляются знамена с головами верблюдов в красных шелковых поводьях, мулами, нагруженными поклажей, и женщинами, покрытыми желтыми вуалями, верхом на пегих лошадях.
  Запыхавшиеся животные ложатся; рабы бросаются на тюки с товарами, раскатывают пестрые ковры и усыпают землю блестящими предметами.
  Белый слон в золотой шапочке бежит, потрясая букетом страусовых перьев, прикрепленным к его повязке на голове.
  На спине, лежа на подушках из голубой шерсти, скрестив ноги, с полузакрытыми веками и высоко поднятой головой, лежит женщина, одетая так великолепно, что от нее исходят лучи света. Слуги падают ниц, слон преклоняет колени, и царица Савская, соскользнув с его плеча, легко ступает по ковру и приближается к Антонию. Ее платье из золотой парчи, равномерно разделенное поясами из жемчуга, гагата и сапфиров, туго стянуто на талии облегающим корсажем, украшенным множеством цветов, представляющих двенадцать знаков Зодиака. На ней туфли на высоком каблуке, одна из которых черная и усыпана серебряными звездами и полумесяцем, а другая белая и покрыта золотыми каплями с солнцем посреди них.
  Свободные рукава, украшенные изумрудами и птичьими перьями, открывают взору ее маленькие округлые ручки, украшенные на запястьях браслетами из черного дерева; а кисти, унизанные кольцами, заканчиваются ногтями, такими заостренными, что кончики пальцев почти похожи на иглы.
  Цепочка из пластинчатого золота, проходящая у нее под подбородком, проходит по щекам, пока не закручивается спиралью вокруг головы, по которой рассыпается голубая пудра; затем, опускаясь, она скользит по плечам и застегивается над грудью бриллиантовым скорпионом, который высовывает язык между ее грудями. Из ее ушей свисают две большие белые жемчужины. Края ее век выкрашены в черный цвет. На левой скуле у нее естественное коричневое пятно, и когда она открывает рот, то дышит с трудом, как будто ей мешал корсаж.
  Выходя вперед, она размахивает зеленым зонтиком с ручкой из слоновой кости, окруженной алыми колокольчиками; а двенадцать кудрявых негритянских мальчиков несут длинный шлейф ее халата, конец которого держит обезьяна, которая время от времени приподнимает его.
  Она говорит:
  “ Ах! красивый отшельник! красивый отшельник! У меня замирает сердце! Из-за нетерпеливого топота мои каблуки затвердели, и я сломала ноготь на одном из пальцев. Я разослал пастухов, которые расположились в горах с повязками на глазах, и поисковиков, которые выкрикивали твое имя в лесах, и разведчиков, которые бегали по разным дорогам, спрашивая каждого прохожего: "Ты видел его?"
  “По ночам я плакала, отвернувшись лицом к стене. Мои слезы, в конце концов, проделали две маленькие дырочки в мозаике — как лужицы воды в камнях - потому что я люблю тебя! О! да, очень сильно!”
  Она хватает его за бороду.
  “ Тогда улыбнись мне, красивый отшельник! Тогда улыбнись мне! Ты увидишь, что я очень веселый! Я играю на лире, танцую, как пчелка, и могу рассказать множество историй, каждая из которых интереснее предыдущей.
  “Вы не можете себе представить, какое долгое путешествие мы совершили. Посмотрите на диких ослов одетых в зеленое курьеров - они умерли от усталости!”
  Дикие ослы неподвижно распростерты на земле.
  В течение трех великих лун они двигались ровным шагом, с камешками в зубах, чтобы рассекать ветер, их хвосты всегда были подняты, бедра всегда согнуты, и всегда они скакали полным галопом. Ты не найдешь равных им. Они достались мне от моего деда по материнской линии, императора Сахарила, сына Яхшаба, сына Джаараба, сына Кастана. Ах! если бы они были еще живы, мы бы положили их под носилки, чтобы быстрее добраться домой. Но … как теперь? … О чем ты думаешь?”
  Она осматривает его.
  “ Ах! когда ты станешь моим мужем, я буду одевать тебя, я буду умащивать тебя духами, я буду подбирать тебе волосы.
  Антоний остается неподвижным, тверже кола, бледный, как труп.
  “У тебя меланхоличный вид: это из-за того, что ты покидаешь свою камеру? Ведь я отказался от всего ради тебя — даже от царя Соломона, у которого, без сомнения, много мудрости, двадцать тысяч боевых колесниц и прекрасная борода! Я привез тебе свои свадебные подарки. Выбирай”.
  Она ходит взад-вперед между рядами рабов и товарами.
  “ Вот дженесаретский бальзам, ладан с мыса Гардефан, ладанум, корица и сильфиум, их хорошо добавлять в соусы. Внутри есть ассирийские вышивки, слоновая кость с берегов Ганга и пурпурная ткань Элиссы; а в этом ящике со снегом находится бутылка Халибона, вина, предназначенного для ассирийских царей, которое пьют чистым из рога единорога. Здесь представлены воротнички, застежки, накладки, зонтики, золотая пыль из Баасы, олово из Тартесса, синее дерево из Пандиона, белые меха из Исидонии, карбункулы с острова Палезимунд и зубочистки, сделанные из шерсти тахаса - вымершего животного, найденного под землей. Эти подушки из Эматии, а эти накидки с бахромой из Пальмиры. Под этим вавилонским ковром есть ... но тогда пойдем! Тогда идем!”
  Она тянет святого Антония за бороду. Он сопротивляется. Она продолжает:
  “Эта легкая ткань, которая потрескивает под пальцами с шумом искр, - знаменитое желтое полотно, привезенное купцами из Бактрианы. Во время путешествия им потребовалось не менее сорока трех переводчиков. Я сошью для тебя одежду из этого материала, которую ты наденешь дома.
  - Нажми на застежки этого платанового ящика и дай мне шкатулку из слоновой кости в моем слоновьем футляре!
  Они достают из шкатулки какие-то круглые предметы, накрытые вуалью, и приносят ей маленькую шкатулку, покрытую резьбой.
  “Хотите щит Диана-бен-Диана, строителя Пирамид? Вот он! Он состоит из семи драконьих шкур, наложенных одна на другую, соединенных алмазными винтами и выделанных в желчи отцеубийцы. Она представляет собой, с одной стороны, все войны, которые происходили с момента изобретения оружия, а с другой - все войны, которые будут происходить до конца света. Вверху "тандерболт" отскакивает, как пробковый шарик. Я собираюсь надеть его тебе на руку, и ты понесешь его в погоню.
  “ Но если бы вы знали, что у меня в чемоданчике! Попробуйте открыть его! Никому это не удавалось. Обними меня, и я расскажу тебе”.
  Она берет святого Антония за обе щеки. Он отталкивает ее вытянутыми руками.
  “Однажды ночью царь Соломон лишился головы. В конце концов, мы заключили сделку. Он встал и вышел волчьей походкой...”
  Она танцует пируэт.
  “ Ах! ах! красивый отшельник! ты этого не узнаешь! ты этого не узнаешь!
  Она встряхивает зонтиком, и все маленькие колокольчики начинают звенеть.
  “ У меня есть много других вещей, кроме того — вот, сейчас! У меня есть сокровища, запертые в галереях, где они затеряны, как в лесу. У меня есть летние дворцы из решетчатого тростника и зимние дворцы из черного мрамора. Посреди великих озер, похожих на моря, у меня есть острова, круглые, как кусочки серебра, все покрытые перламутром, чьи берега издают музыку биением жидких волн, набегающих на песок. Рабы моей кухни ловят птиц в моих вольерах и ловят рыбу в моих прудах. У меня постоянно сидят граверы, чтобы запечатлеть мое изображение на твердых камнях, запыхавшиеся бронзовщики, отливающие мои статуи, и парфюмеры, смешивающие сок растений с уксусом и взбивающие пасту. У меня есть портнихи, которые кроят для меня ткани, ювелиры, которые делают для меня драгоценности, женщины, в чьи обязанности входит выбирать для меня головные уборы, и внимательные маляры, поливающие мои панели кипящей смолой, которую они охлаждают веерами. У меня есть слуги для моего гарема, евнухов достаточно, чтобы создать армию. И потом, у меня есть армии, подданные! У меня в вестибюле стоит стража из карликов, несущих на спинах трубы из слоновой кости.
  Энтони вздыхает.
  “У меня есть упряжки газелей, квадриги слонов, сотни верблюдов и кобыл с такими длинными гривами, что их ноги запутываются в них, когда они скачут галопом, и стада с такими огромными рогами, что перед ними вырубают леса, когда они пасутся. У меня есть жирафы, которые гуляют в моих садах и поднимают головы над краем моей крыши, когда я выхожу подышать свежим воздухом после обеда. Сидя в раковине, которую влекут дельфины, я хожу вверх и вниз по гротам, слушая, как вода стекает со сталактитов. Я отправляюсь в алмазную страну, где мои друзья-волшебники позволяют мне выбрать самую красивую; затем я снова поднимаюсь на землю и возвращаюсь домой”.
  Она издает пронзительный свист, и большая птица, спускаясь с неба, садится на верхушку ее головного убора, с которого рассыпает голубой порошок. Его оперение оранжевого цвета, кажется, состоит из металлических чешуек. Его изящная голова, украшенная серебристым хохолком, имеет человеческий облик. У него четыре крыла, когти стервятника и огромный павлиний хвост, который он держит кольцом позади себя. Он хватает клювом зонтик Королевы, немного пошатывается, прежде чем обрести равновесие, затем расправляет все свои перья и остается неподвижным.
  Спасибо, прекрасная Симорг-анка! Ты, которая привела меня туда, где спрятан возлюбленный! Спасибо! Спасибо! посланник моего сердца! Он летает, как желание. Он путешествует по всему миру. Вечером он возвращается; он ложится в ногах моего ложа; он рассказывает мне о том, что видел: о морях, над которыми он пролетал, с их рыбами и кораблями, о великих пустынях, на которые он смотрел со своей воздушной высоты в небесах, обо всех урожаях, собранных на полях, и о растениях, которые прорастают на стенах заброшенных городов ”.
  Она с томным видом заламывает руки.
  “ О! если бы ты захотел! если бы ты только захотел! … У меня есть павильон на мысе, посреди перешейка между двумя океанами. Он обшит стеклянными пластинами, пол выложен черепаховым панцирем и открыт всем четырем небесным ветрам. Сверху я наблюдаю за возвращением моих флотов и за людьми, которые поднимаются на холм с грузом на плечах. Мы должны спать на пуху мягче облаков; мы должны пить прохладный напиток из кожуры фруктов и смотреть на солнце сквозь изумрудный полог. Приходи!”
  Энтони отшатывается. Она придвигается к нему и раздраженным тоном говорит:
  “ Как же так? Богатый, кокетливый и влюбленный? — тебе этого недостаточно, а? Но должна ли она быть похотливой, грубой, с хриплым голосом, копной огненных волос и упругой плотью? Ты предпочитаешь тело, холодное, как змеиная кожа, или, может быть, большие черные глаза, более мрачные, чем таинственные пещеры? Тогда посмотри в мои глаза!”
  Энтони невольно смотрит на них.
  “Все женщины, которых ты когда-либо встречал, от дочери с перекрестка, поющей под своим фонарем, до прекрасной патриции, разбрасывающей листья с верхушки своих носилок, все формы, которые ты мельком увидел, все образы твоего желания, проси их! Я не женщина - я целый мир. Стоит только моим одеждам упасть, и вы откроете передо мной череду тайн”.
  У Энтони застучали зубы.
  “ Если бы ты положила палец мне на плечо, это было бы подобно огненному потоку в твоих венах. Обладание малейшей частичкой моего тела наполнит тебя радостью более неистовой, чем завоевание империи. Приблизь свои губы! У моих поцелуев вкус фруктов, который растает в твоем сердце. Ах! как ты потеряешься в моих волосах, будешь ласкать мою грудь, восхищаться моим телом и быть обожженной моими глазами, в моих объятиях, в вихре ... ”
  Антоний осеняет себя Крестным знамением.
  “ Значит, ты презираешь меня! Прощай!
  Она с плачем отворачивается, потом возвращается.
  “ Вы совершенно уверены? Такая милая женщина?
  Она смеется, и обезьяна, держащая край ее халата, поднимает его.
  “Ты раскаешься, мой прекрасный отшельник! ты будешь стонать; тебе будет тошно от жизни! но я буду насмехаться над тобой! la! la! la! о! о! о!”
  Она уходит, положив руки на талию, подпрыгивая на одной ноге.
  Рабы гуськом проходят перед ликом Святого Антония вместе с лошадьми, дромадерами, слоном, слугами, мулами, снова увешанными своей поклажей, мальчиками-неграми, обезьяной и одетыми в зеленое курьерами, держащими в руках сломанные лилии, — и царица Савская удаляется, издав судорожный возглас, который может быть либо рыданием, либо смешком.
  OceanofPDF.com
  Глава III.
   Ученик Иларион.
  Содержание
  КОГДА она исчезает, Антоний замечает ребенка на пороге своей кельи.
  “Это один из слуг королевы”, - думает он.
  Этот ребенок маленький, как карлик, и в то же время коренастый, как один из кабири, искаженный и с жалким видом. Седые волосы покрывают его необычайно большую голову, и он дрожит под жалкой туникой, сжимая в руке свиток папируса. На него падает свет луны, по которой пробегает облако.
  Антоний наблюдает за ним издали и боится его.
  - Кто вы? - спросил я.
  Ребенок отвечает:
  - Твой бывший ученик, Иларион.
  Антоний — ”Ты лжешь! Иларион много лет живет в Палестине”.
  Илларион — ”Я вернулся оттуда! Уверяю вас, это я!”
  Антонийподходит ближе и осматривает его— ”Да ведь его фигура была яркой, как утренняя заря, открытой, радостной. Этот довольно мрачный и выглядит постаревшим”.
  Илларион — ”Я измучен постоянным трудом”.
  Энтони — ”Голос тоже другой. В нем есть интонация, от которой бросает в дрожь”.
  Илларион — ”Это потому, что я питаюсь горькой пищей”.
  Энтони — А эти белые локоны?
  Илларион — ”У меня было так много горестей”.
  Энтони, в сторону: ”Возможно ли это? …”
  Илларион — Я был не так далеко, как ты себе представлял. Отшельник Пол посетил вас в этом году в месяце Шабар. Прошло всего двадцать дней с тех пор, как кочевники принесли вам хлеб. Позавчера ты попросил матроса прислать тебе три ”бодкинса".
  Антоний — ”Он знает все!”
  Илларион - ”Узнай также, что я никогда не покидал тебя. Но ты проводишь долгие промежутки времени, не замечая меня.
  Энтони — ”Как же так? Без сомнения, у меня голова разболелась! Особенно сегодня вечером ...”
  Илларион — ”Прибыли все смертные грехи. Но их жалкие ловушки бесполезны против такого святого, как ты!
  Энтони — ”О! нет! нет! Каждую минуту я уступаю! Если бы я был одним из тех, чьи души всегда бесстрашны, а разум тверд — как, например, великий Афанасий!”
  Илларион — ”Он был незаконно рукоположен семью епископами!”
  Антоний — ”Какое это имеет значение? Если его добродетель...”
  Илларион — ”Ну же! Надменный, жестокий человек, вечно замешанный в интригах и, в конце концов, изгнанный за то, что был монополистом.
  Антоний — ”Клевета!”
  Илларион — Вы не будете отрицать, что он пытался подкупить Евстафия, казначея фонда щедрот?
  Антоний — ”Так утверждается, и я это признаю”.
  Илларион — ”Он сжег из мести дом Арсения”.
  Антоний — ”Увы!”
  Иларион — ”На Никейском соборе он сказал, говоря об Иисусе, “Человек Господень".
  Антоний — ”Ах! это богохульство!”
  Илларион — ”Он тоже настолько ограничен, что признает, что ничего не знает о природе Этого Слова”.
  Энтони, улыбающийся от удовольствия: ”На самом деле, у него не очень высокий интеллект”.
  Иларион — ”Если бы они поставили тебя на его место, это было бы большим удовлетворением как для твоих братьев, так и для тебя самого. Эта жизнь, отделенная от других, - плохая штука”.
  Антоний — ”Напротив! Человек, будучи духом, должен избегать бренных вещей. Любое действие унижает его. Я бы хотел не цепляться за землю — даже подошвами ног”.
  Илларион — Лицемер! который погружается в одиночество, чтобы лучше освободиться от вспышек своей похоти! Вы лишаете себя мяса, вина, печей, рабов и почестей; но как вы позволяете своему воображению предлагать вам пиры, благовония, обнаженных женщин и аплодирующие толпы! Твое целомудрие - всего лишь более тонкий вид разврата, а твое презрение к миру - всего лишь бессилие твоей ненависти к нему! Вот почему такие люди, как вы, так печальны, или, возможно, это потому, что им не хватает веры. Обладание истиной доставляет радость. Был ли Иисус печален? Он обычно ходил в окружении друзей; Он отдыхал в тени оливы, входил в дом трактирщика, умножал чаши, прощал падшую женщину, исцеляя все печали. Что касается тебя, то у тебя нет жалости, если не считать твоего собственного несчастья. Вы настолько охвачены своего рода раскаянием и свирепым безумием, что оттолкнули бы ласку собаки или улыбку ребенка”.
  Энтониразражается рыданиями— ”Хватит! Хватит! Ты слишком трогаешь мое сердце”.
  Илларион — ”Стряхни паразитов со своих лохмотьев! Избавься от своей грязи! Ваш Бог - не Молох, требующий плоти в качестве жертвы!”
  Антоний — И все же страдание благословенно. Херувимы склоняются, чтобы принять кровь исповедников”.
  Илларион — ”Тогда восхищайтесь монтанистами! Они превосходят всех остальных”.
  Антоний — ”Но именно истинность учения делает мученика”.
  Илларион — ”Как он может доказать его превосходство, учитывая, что он в равной степени свидетельствует в пользу заблуждения?”
  Антоний — ”Молчи, гадюка!”
  Илларион — ”Возможно, это не так уж и сложно. Увещевания друзей, удовольствие от возмущения народных чувств, приносимая ими клятва, определенное головокружительное возбуждение — на самом деле, тысячи вещей идут им на помощь”.
  Антоний отстраняется от Илариона. Иларион следует за ним— ”Кроме того, такой стиль умирания вносит большие беспорядки. Дионисий, Киприан и Григорий избегали этого. Петр Александрийский не одобрил этого, а Совет Эльвиры ...”
  Антонийзатыкает уши: ”Я больше ничего не буду слушать!”
  Илларион, повышая голос— ”Вот ты снова впадаешь в свой обычный грех - лень. Невежество - это пена гордыни. Вы говорите: ‘Мое убеждение сформировано; зачем обсуждать этот вопрос?’ - и вы презираете врачей, философов, традицию и даже текст закона, о котором вы ничего не знаете. Ты думаешь, что держишь мудрость в своих руках?”
  Энтони — ”Я всегда слышу его! Его шумные слова наполняют мою голову”.
  Иларион — ”Усилия по постижению Бога лучше, чем ваше умерщвление плоти с целью тронуть его. У нас нет никаких достоинств, кроме нашей жажды истины. Религия сама по себе не объясняет всего; и решение проблем, которые вы проигнорировали, могло бы сделать его более неопровержимым и возвышенным. Следовательно, для спасения каждого человека важно, чтобы он поддерживал общение со своими братьями — в противном случае Церковь, собрание верующих, была бы всего лишь словом — и чтобы он прислушивался к каждому аргументу и не брезговал ничем и никем. Прорицатель Валаам, поэт Эсхил и кумская сивилла возвестили о Спасителе. Дионисий Александрийский получил с Небес повеление читать все книги. Святой Климент предписывает нам изучать греческую литературу. Ермий был обращен иллюзией женщины, которую он любил!”
  Энтони — ”Какой властный вид! Мне кажется, ты становишься выше...”
  На самом деле рост Илариона постепенно увеличивается, и, чтобы не видеть его, Антоний закрывает глаза.
  Илларион — Успокойся, добрый отшельник. Давайте присядем здесь, на этом большом камне, как в былые времена, когда на рассвете я обычно приветствовал вас, называя ‘Яркой утренней звездой’; и вы сразу же начинали давать мне наставления. Это еще не закончено. Луна дает нам достаточно света. Я весь внимание”.
  Он достал из-за пояса аир и, скрестив ноги на земле, со свитком папируса в руке поднимает голову к Антонию, который сидит рядом с ним, склонив голову набок.
  “Разве слово Божье не подтверждается для нас чудесами? И все же чародеи фараона творили чудеса. Другие самозванцы могли бы сделать то же самое; так что здесь мы можем быть обмануты. Что же тогда такое чудо? Явление, которое кажется нам выходящим за пределы Природы. Но знаем ли мы все силы Природы? И из простого факта, что вещь обычно нас не удивляет, следует ли, что мы ее понимаем?”
  Антоний — ”Это не имеет большого значения; мы должны верить в Священное Писание”.
  Илларион — ”Святой Павел, Ориген и некоторые другие не истолковывали это буквально; но, если мы объясняем это аллегорически, это становится достоянием ограниченного числа людей, и доказательства его истинности исчезают. Что же нам тогда делать?
  Антоний — ”Предоставьте это Церкви”.
  Илларион — ”Значит, Писание бесполезно?”
  Антоний — Вовсе нет. Хотя в Ветхом Завете, я признаю, есть... ну, неясности … Но Новое сияет чистым светом”.
  Илларион — ”И все же Ангел Благовещения у Матфея является Иосифу, в то время как у Луки - Марии. Согласно Первому Евангелию, помазание Иисуса женщиной произошло в начале его общественной жизни, но, согласно трем другим, за несколько дней до его смерти. Напиток, который они предлагают ему на Кресте, у Матфея - это уксус и желчь, у Марка - вино и смирна. Если мы следуем за Лукой и Матфеем, апостолам не следовало брать с собой ни денег, ни сумки — фактически, даже сандалий или посоха; в то время как у Марка, напротив, Иисус запрещает им носить с собой что-либо, кроме сандалий и посоха. Вот тут-то я и заблудился ...”
  Антоний, в изумлении: ”На самом деле ... на самом деле...”
  Иларион — ”При соприкосновении женщины с кровотечением Иисус обернулся и сказал: ‘Кто прикоснулся ко мне?’ Значит, Он не знал, кто прикоснулся к Нему? Это противоречит всеведению Иисуса. Если за гробницей следили стражники, женщинам не приходилось беспокоиться о помощнике, который поднял бы камень с могилы. Следовательно, там не было стражи — или, скорее, святых женщин там вообще не было. В Эммаусе Он ест со Своими учениками и заставляет их ощупывать Его раны. Это человеческое тело, материальный объект, который можно взвесить и который, тем не менее, проходит сквозь каменные стены. Возможно ли это?”
  Энтони — ”Чтобы ответить тебе, потребовалось бы много времени”.
  Илларион — ”Почему Он получил Святого Духа, хотя и был Сыном? Зачем Ему было крещение, если Он был Словом? Как мог дьявол искушать Его — Бога?
  - Неужели эти мысли никогда не приходили тебе в голову?
  Антоний — ”Да! часто! Вялые или безумные, они живут в моем сознании. Я подавляю их; они возникают снова, они душат меня; и иногда мне кажется, что я проклят”.
  Илларион — ”Значит, тебе ничего не остается, кроме как служить Богу?”
  Энтони — ”Мне всегда нужно было обожать Его”.
  После продолжительного молчания Иларион продолжает:
  “Но, помимо догмы, нам разрешена полная свобода исследований. Вы хотите познакомиться с иерархией Ангелов, достоинством Чисел, объяснением микробов и метаморфоз?”
  Антоний — ”Да! да! Мой разум пытается вырваться из своей тюрьмы. Мне кажется, что, собрав свои силы, я смогу добиться этого. Иногда — даже на короткий, как вспышка молнии, промежуток времени - я чувствую себя, так сказать, подвешенным в воздухе; затем я снова падаю обратно!”
  Илларион - ”Тайну, которой вы стремитесь овладеть, охраняют мудрецы. Они живут в далекой стране, сидя под гигантскими деревьями, одетые в белое, и спокойные, как боги. Теплая атмосфера питает их. Повсюду по равнинам разгуливают леопарды. Журчание фонтанов смешивается с ржанием единорогов. Вы услышите их; и лицо Неизвестного откроется!”
  Антоний, вздыхая: ”Дорога долгая, а я стар!”
  Илларион — ”О! о! ученые люди не редкость! Некоторые из них даже очень близки вам здесь! Впустите нас!”
  OceanofPDF.com
  Глава IV.
   Испытание огнем.
  Содержание
  И Антоний видит перед собой огромную базилику. Свет проецируется из нижнего конца с магическим эффектом многоцветного солнца. Он освещает бесчисленные головы толпы, заполняющей неф, и устремляется между колоннами к боковым проходам, где в деревянных отсеках можно различить алтари, кровати, цепочки из маленьких голубых камешков и нарисованные на стенах созвездия.
  Посреди толпы тут и там стоят группы; мужчины, стоя на табуретках, беседуют, подняв пальцы; другие молятся, скрестив руки на груди, или лежа на земле, или поют гимны, или пьют вино. Вокруг стола верующие празднуют любовь; мученики перевязывают свои конечности, чтобы показать свои раны; старики, опираясь на свои посохи, рассказывают о своих путешествиях.
  Среди них есть люди из страны германцев, из Фракии, Галлии, Скифии и Индии — со снегом на бородах, перьями в волосах, шипами в бахроме одежды, сандалиями, покрытыми пылью, и кожей, обожженной солнцем. Все костюмы перемешаны — пурпурные мантии и льняные мантии, вышитые далматики, шерстяные куртки, матросские шапочки и епископские митры. Их глаза странно блестят. Они похожи на палачей или евнухов.
  Илларион проходит мимо них. Антоний, прижавшись к его плечу, наблюдает за ними. Он замечает очень много женщин. Некоторые из них одеты как мужчины, с коротко подстриженными волосами. Он их боится.
  Илларион — ”Это женщины-христианки, которые обратили своих мужей. Кроме того, женщины всегда за Иисуса — даже идолопоклонницы, — о чем свидетельствуют Прокула, жена Пилата, и Поппея, наложница Нерона. Не трепещите больше! Давай!”
  Каждую минуту прибывают новые участники.
  Они множатся; они разделяются, быстрые, как тени, все время производя сильный шум или смешивая крики ярости, возгласы любви, песнопения и упреки.
  Энтони, понизив голос: ”Чего они хотят?”
  Иларион — ”Господь сказал: "Возможно, мне все еще придется поговорить с тобой о многих вещах’. Они обладают этими вещами”.
  И он подталкивает его к золотому трону в пяти шагах от него, где в окружении девяноста пяти учеников, все помазанные елеем, бледные и истощенные, сидит пророк Манес — прекрасный, как архангел, неподвижный, как статуя, - одетый в индийское одеяние, с карбункулами в заплетенных волосах, с книгой цветных картинок в левой руке и глобусом в правой. На рисунках изображены существа, дремлющие в хаосе. Энтони наклоняется вперед, чтобы рассмотреть его. Затем Манес заставляет свой глобус вращаться и, настраивая свои слова на музыку лиры, из которой вырываются кристальные звуки, он говорит:
  “Небесная земля находится на верхней оконечности, смертная земля - на нижней. Его поддерживают два ангела, Сплендитененс и Омофор, с шестью лицами.
  “На вершине Небес Бесстрастное Божество занимает высочайшее место; внизу, лицом к лицу, находятся Сын Божий и Князь Тьмы.
  “Когда тьма проникла в Его царство, Бог извлек из Его сущности добродетель, которая произвела первого человека; и Он окружил его пятью элементами. Но демоны тьмы лишили его одной части, и эта часть - душа.
  “Есть только одна душа, распространяющаяся по вселенной, подобно воде ручья, разделенного на множество каналов. Это то, что вздыхает на ветру, скрежещет в распиленном мраморе, воет голосом моря; и это то, что проливает молочные слезы, когда листья срывают со смоковницы.
  “Души, покидающие этот мир, эмигрируют к звездам, которые являются одушевленными существами”.
  Энтони начинает смеяться:
  “ Ах! ах! что за абсурдная галлюцинация!
  Мужчина, безбородый и сурового вида... ”Почему?”
  Энтони собирается ответить. Но Илларион говорит ему вполголоса, что этот человек - могущественный Ориген; и Манес продолжает:
  “Сначала они остаются на Луне, где проходят очищение. После этого они восходят к солнцу”.
  Энтонимедленно: ”Я не знаю ничего, что могло бы помешать нам поверить в это”.
  Манес — ”Целью каждого создания является освобождение небесного луча, заключенного в материи. Ему легче вырваться наружу через духи, специи, аромат старого вина, легкие субстанции, напоминающие мысль. Но действия повседневной жизни удерживают его. Убийца родится заново в теле евнуха; тот, кто убьет животное, станет этим животным. Если вы посадите виноградную лозу, вы будете привязаны к ее ветвям. Пища поглощает тех, кто ее употребляет. Поэтому умерщвляйте себя! поститесь!”
  Илларион — ”Как видите, они умеренны!”
  Гривы — В мясе его много, в травах - меньше. Кроме того, Чистые, в силу своих заслуг, лишают овощи этой светящейся искры, и она летит к своему источнику. Животные путем зарождения заключают ее в плоть. Поэтому избегайте женщин!”
  Илларион — ”Полюбуйся на их физиономии!”
  Гривы — Или, скорее, действуют настолько хорошо, что могут не плодиться. Лучше для души опуститься на землю, чем томиться в плотских оковах”.
  Антоний — ”Ах! мерзость!”
  Илларион — ”Какое значение имеет иерархия беззаконий? Церковь сделала все возможное, чтобы превратить брак в таинство!”
  Сатурнинв сирийском костюме - ”Он пропагандирует мрачный порядок вещей! Отец, чтобы наказать мятежных ангелов, повелел им сотворить мир. Христос пришел для того, чтобы Бог евреев, который был одним из этих ангелов... ”
  Антоний — Ангел? Он! Творец?
  Гердон — Разве Он не хотел убить Моисея и обмануть пророков? и разве Он не ввел народ в заблуждение, распространяя ложь и идолопоклонство?”
  Маркион — ”Конечно, Творец не является истинным Богом!”
  Святой Климент Александрийский — ”Материя вечна!”
  Бардесанес, как один из вавилонских магов, ”Был сформирован семью планетарными духами”.
  Эрнианцы — ”Ангелы создали души!”
  Присциллианисты — ”Мир был создан дьяволом”.
  Антонийпадает навзничь — ”Ужас!”
  Илларион, поддерживающий его— ”Ты слишком быстро доводишь себя до отчаяния! Ты неправильно понимаешь их доктрину. Вот тот, кто получил свое от Феодаса, друга святого Павла. Слушайте его!”
  И по сигналу Иллариона Валентин в тунике из серебристой ткани, с шипящим голосом и заостренным черепом кричит:
  “Мир - это творение безумствующего Бога!”
  Антонийопускает голову: ”Дело рук безумствующего Бога!”
  После долгого молчания:
  - Как это? - спросил я.
  Валентин — ”Самый совершенный из Эонов, Бездна, покоился на лоне Глубины вместе с Мыслью. От их союза произошел Разум, у которого была для своей супруги Истина.
  “Разум и Истина породили Слово и Жизнь, которые, в свою очередь, породили Человека и Церковь; и это составляет восемь Эонов”.
  Он считает на пальцах:
  “Слово и Истина произвели на свет десять других Эонов, то есть пять пар. Человек и Церковь произвели на свет двенадцать других, среди которых были Утешитель и Вера, Надежда и Милосердие, Совершенство и Мудрость, София.
  “Все эти тридцать Эонов составляют Плерому, или Универсальность Бога. Таким образом, подобно эху затихающего голоса, подобно испаряющемуся аромату, подобно огню заходящего солнца, Силы, исходившие от Высших Сил, всегда ослабевают.
  Но София, желая познать Отца, выбежала из Плеромы; и тогда Слово создало другую пару, Христа и Святого Духа, которые связали воедино все Эоны, и все вместе они образовали Иисуса, цветок Плеромы. Тем временем попытка Софии сбежать оставила в пустоте ее образ, злую субстанцию, Ачарамот. Спаситель сжалился над ней и избавил ее от страстей; и из улыбки Ахарамот, когда она была освобождена, родился Свет; ее слезы создали воды, а ее печаль породила мрачную Материю. От Ахарамота произошел Демиург, создатель миров, небес и Дьявола. Он обитает гораздо ниже Плеромы, даже не видя ее, так что воображает себя истинным Богом и повторяет устами своих пророков: ‘Кроме меня, нет Бога’. Затем он создал человека и вложил в его душу нематериальное семя, которым была Церковь, отражение другой Церкви, помещенной в Плерому.
  “Ахарамот, однажды, достигнув высшей области, соединится со Спасителем; огонь, скрытый в мире, уничтожит всю материю, затем поглотит сам себя, и люди, став чистыми духами, вступят в союз с ангелами!”
  Ориген — ”Тогда демон будет побежден, и начнется царствование Бога!”
  Антоний сдерживает восклицание, и тут же Василид хватает его за локоть:
  “Высшее Существо с его бесконечными эманациями называется Абраксас, а Спаситель со всеми его добродетелями - Каулакау, иначе говоря, ранг за рангом, прямота за прямотой. Сила Каулакау достигается с помощью определенных слов, начертанных на этом кальцедоне, чтобы облегчить запоминание”.
  И он показывает у себя на шее маленький камешек, на котором выгравированы фантастические линии.
  Тогда ты перенесешься в невидимое; и, не связанный законом, ты будешь презирать все, включая саму добродетель. Что касается нас, Чистых, то мы должны избегать печали по примеру Каулакау”.
  Антоний — Что? а Крест?
  Элхесаиты в гиацинтовых одеждах отвечают ему:
  “Печаль, мерзость, осуждение и угнетение моих отцов исчезли благодаря новому Евангелию. Мы можем отрицать низшего Христа, человека-Иисуса; но мы должны поклоняться другому Христу, рожденному в его личности под крылом Голубя. Почитайте брак! Святой Дух женского рода!”
  Иларион исчез; и Антоний, теснимый толпой, оказывается лицом к лицу с Карпократианами, растянувшимися с женщинами на алых подушках:
  “Прежде чем снова войти в центр единства, вам придется пройти через ряд условий и действий. Чтобы освободиться от Сил Тьмы, творите их дела в настоящее время! Муж идет к своей жене и говорит: ‘Прояви милосердие к своему брату’, - и она поцелует тебя”.
  Николаиты, собравшиеся вокруг дымящегося блюда:
  “Это мясо, предлагаемое идолам; давайте возьмем его! Вероотступничество разрешено, когда сердце чисто. Насыщайте свою плоть тем, чего она просит. Попытайтесь разрушить это с помощью разврата. Пруника, мать Небес, погрязла в беззаконии”.
  Маркозианцы в золотых кольцах, истекающие бальзамом:
  “Приди к нам, чтобы соединиться с Духом! Приди к нам, чтобы испить бессмертия!”
  И один из них указывает ему на спрятанное за каким-то гобеленом тело человека с головой осла. Это изображение Саваофа, отца дьявола. В знак ненависти он плюет на нее.
  Другой показывает очень низкую клумбу, усыпанную цветами, говоря при этом:
  “Духовное бракосочетание вот-вот завершится”.
  Третий протягивает стеклянный кубок, произнося заклинание. В нем появляется кровь:
  “ А! вот и она! вот и она! кровь Христа!”
  Энтони отворачивается, но на него брызгает вода, которая выплескивается из ванны.
  Гельвидийцы бросаются в бой с головой, бормоча:
  “Человек, возрожденный крещением, неспособен ко греху!”
  Затем он проходит рядом с большим костром, где адамиты греются совершенно обнаженными, имитируя чистоту Рая; и он наталкивается на мессалийцев, валяющихся на каменном полу в полусне, глупых:
  “ О! задавите нас, если хотите; мы не сдвинемся с места! Работа - грех; всякое занятие - зло!”
  Позади них презренные патернианцы, мужчины, женщины и дети, сидящие на куче грязи, поднимают свои отвратительные лица, перепачканные вином:
  “Низшие части тела, созданные дьяволом, принадлежат ему. Давайте есть, пить и наслаждаться!”
  Аэций — ”Преступления происходят из-за потребности здесь, внизу, в любви Божьей!”
  Но вдруг среди них появляется человек, одетый в карфагенскую мантию, со связкой ремней в руке и яростно наносит удары направо и налево от себя:
  “ Ах! самозванцы, разбойники, симоняки, еретики и демоны! паразиты школ! отбросы Ада! Этот парень, Маркион, - моряк из Синопы, отлученный от церкви за кровосмешение. Карпокрас был изгнан как чародей; Аэций украл его наложницу; Николай развратил собственную жену; а с Манеса, который называет себя Буддой и которого зовут Кубрик, содрали кожу острым концом трости, так что его загорелая кожа развевается на воротах Ктесифона”.
  Антоний узнал Тертуллиана и бросается ему навстречу.
  “ Помоги, учитель! помоги!
  Тертуллиан, продолжая— ”Разбейте изображения! Покройте девственниц! Молитесь, поститесь, плачьте, умерщвляйте себя! Никакой философии! никаких книг! После Иисуса наука бесполезна!”
  Все разбежались; и Антоний видит вместо Тертуллиана женщину, сидящую на каменной скамье. Она рыдает, прислонившись головой к колонне, ее волосы распущены, а тело завернуто в длинный коричневый плащ.
  Затем они оказываются рядом друг с другом, вдали от толпы; и наступает тишина, необычайное умиротворение, подобное тому, которое ощущаешь в лесу, когда стихает ветер и листья больше не трепещут. Эта женщина очень красива, хотя и увядшая и бледная как смерть. Они смотрят друг на друга, и их взгляды обмениваются потоком мыслей, так сказать, тысячью воспоминаний о прошлом, сбивающих с толку и глубоких. Наконец Присцилла начинает говорить:
  “Я был в самой нижней камере бань, и меня убаюкивал сбивчивый ропот, доносившийся до меня с улиц. Внезапно я услышал громкие восклицания. Люди кричали: ‘Это волшебник! это дьявол!’ И толпа остановилась перед нашим домом напротив храма Эскулапа. Я приподнялся на запястьях до высоты вентиляционного отверстия. На перистиле храма стоял человек с железным ошейником на шее. Он положил горящие угли на жаровню и сделал ими большие борозды у себя на груди, восклицая: ‘Иисус! Иисус!’ Люди сказали: ‘Это незаконно! давайте побьем его камнями!’ Но он не остановился. Происходящее было неслыханным, поразительным. Цветы, большие, как солнце, закружились у меня перед глазами, и я услышала, как в воздухе завибрировала золотая арфа. День подходил к концу. Мои руки выпустили железные прутья, силы мои были на исходе, и когда он унес меня к себе домой ...
  Энтони — О ком ты говоришь?
  Присцилла — Да ведь из Монтана!
  Антоний — Но Монтанус мертв.
  Присцилла — Это неправда.
  Голос: ”Нет, Монтанус не умер!”
  Возвращается Энтони; а рядом с ним, с другой стороны, на скамейке сидит вторая женщина — белокурая, но еще более бледная, с припухлостями под веками, как будто она долго плакала. Не дожидаясь, пока он задаст ей вопрос, она говорит:
  Максимилла — ”Мы возвращались из Тарса горами, когда на повороте дороги увидели человека под смоковницей. Он закричал издалека: ‘Стойте!’ - и бросился вперед, осыпая нас бранью. Рабы бросились защищать нас. Он расхохотался. Лошади гарцевали. Все мастифы начали выть. Он встал. Пот струился по его лицу. Ветер развевал его плащ.
  Обращаясь к нам по имени, он упрекал нас в тщеславии наших поступков, нечистоте наших тел; и он поднял кулак в сторону дромадеров из-за серебряных колокольчиков, которые они носили под челюстями. Его ярость наполнила ужасом все мои внутренности; тем не менее, это было сладострастное ощущение, которое успокаивало, опьяняло меня. Сначала приблизились рабы. ‘Господин, ’ сказали они, ‘ наши животные устали’; потом были женщины: ‘Мы напуганы’; и рабы убежали. После этого дети начали плакать: ‘Мы голодны’. И, поскольку женщинам никто не ответил, они исчезли. И теперь он начал говорить. Я почувствовала, что рядом со мной кто-то есть. Это был мой муж: я прислушалась к другому. Первый прополз между камнями, восклицая: ‘Ты покидаешь меня?’ и я ответил: ‘Да! убирайся!”, чтобы сопровождать Монтана".
  Антоний — Евнух!
  Присцилла — Ах! грубое сердце, ты поражаешься этому! И все же Магдалина, Джейн, Марта и Сусанна не взошли на ложе Спасителя. Души легче поддаются безумному объятию, чем тела. Чтобы безнаказанно удержать Евстолию, епископ Леонтий изувечил себя, дорожа своей любовью больше, чем мужественностью. И, значит, это не моя вина. Дух заставляет меня сделать это; Эотас не может вылечить меня. Тем не менее, он жесток. Какое это имеет значение? Я последняя из пророчиц, и после меня наступит конец света”.
  Максимилла — Он осыпал меня своими подарками. Никто другой не любил меня так сильно, и никто из них не любим так сильно”.
  Присцилла — ”Ты лжешь! Я тот человек, которого он любит!”
  Максимилла — ”Нет, это я!”
  Они сражаются.
  Между их плечами появляется голова негра.
  Монтанус, покрытый черным плащом, скрепленным костями двух мертвецов:
  “Успокойтесь, мои голубки! Неспособные к земному счастью, мы благодаря этому союзу достигаем духовной полноты. После эпохи Отца наступает эпоха Сына; и Я открываю третью, эпоху Утешителя. Его свет приходил ко мне в течение сорока ночей, когда небесный Иерусалим сиял на небосводе над моим домом в Пепузе.
  “ Ах! как ты кричишь от боли, когда стринги терзают тебя! Как твои ноющие конечности подставляются моим жгучим ласкам! Как ты томишься на моей груди от непостижимой любви! Она настолько сильна, что открыла тебе новые миры, и теперь ты можешь созерцать духов своими смертными глазами”.
  Энтони делает жест удивления.
  Тертуллианвплотную подходит к Монтану: ”Без сомнения, поскольку душа имеет тело, то то, что не имеет тела, не существует”.
  Монтанус — ”Чтобы сделать это менее материальным, я ввел многочисленные меры умерщвления плоти — три Великих поста каждый год и на каждую ночь молитвы, при произнесении которых рот держат закрытым, опасаясь, что дыхание, вырываясь, запятнает ментальный акт. Необходимо воздерживаться от вторых браков — или, скорее, от брака вообще! Ангелы грешили с женщинами”.
  Архонты в власяницах:
  “Спаситель сказал: “Я пришел разрушить дело женщины".
  Татианисты в тростниковых повязках:
  “Она - древо зла! Наши тела - это одежды из кожи”.
  И, все время продвигаясь с одной и той же стороны, Антоний встречает валезианцев, распростертых на земле, с красными пластинами под животами, под туниками.
  Они вручают ему нож.
  “Поступай как Ориген и как мы! Ты боишься боли, трус? Неужели тебя сдерживает любовь к твоей плоти, лицемер?
  И пока он наблюдает, как они борются, распростертые на спинах, плавающие в собственной крови, каиниты с вцепившимися в их волосы гадюками проходят рядом с ним, крича ему в уши:
  “Слава Каину! Слава Содому! Слава Иуде!
  “Каин породил расу сильных; Содом ужаснул землю своим наказанием, и именно через Иуду Бог спас мир! Да, Иуда! без него нет смерти и нет Искупления!”
  Они проходят сквозь строй Цирконцеллионов, одетые в волчьи шкуры, увенчанные терновниками, с железными дубинками в руках.
  “Раздавите плод! Атакуйте источник! Утопите ребенка! Ограбьте богатого человека, который счастлив и который слишком много ест! Порази бедняка, который бросает завистливый взгляд на попону осла, собачью еду, птичье гнездо и который огорчается из-за того, что не видит других такими же несчастными, как он сам.
  Что касается нас, Святых, то, чтобы ускорить конец света, мы травим, сжигаем, убиваем. Единственное спасение - в мученичестве. Мы обрекаем себя на мученичество. Мы сдираем клещами кожу с наших голов; мы подставляем свои члены под плуги; мы бросаемся в жерла печей. Позор крещению! Позор Евхаристии! Позор браку! Всеобщее проклятие!”
  Затем по всей базилике вновь нарастает неистовство. Аудийцы направляют стрелы против дьявола; коллиридийцы поднимают к потолку голубые покрывала; аскитийцы падают ниц перед бурдюком с вином; маркиониты крестят труп маслом. Рядом с Апеллесом женщина, чтобы лучше объяснить свою идею, показывает круглую буханку хлеба в бутылке; другая, окруженная Сампсианами, по-хозяйски рассыпает пыль от своих сандалий. На кровати Маркозианцев, усыпанной розами, двое влюбленных обнимают друг друга. Цирконцеллионы перерезают друг другу глотки; велесианцы издают грохочущий звук; Бардесанес поет; Карпокрас танцует; Максимилла и Присцилла издают громкие стоны; а лжепророчица из Каппадокии, совершенно обнаженная, опирающаяся на льва и размахивающая тремя факелами, выкрикивает Ужасный Призыв.
  Колонны возвышаются подобно стволам деревьев; на амулетах на шеях ересиархов пересекаются линии пламени; созвездия в часовнях движутся взад и вперед, а стены отступают под попеременным движением толпы, в которой каждая голова - это волна, которая подпрыгивает и ревет.
  Тем временем из самой гущи шума поднимается песня со взрывами смеха, в которой повторяется имя Иисуса. Эти взрывы исходят от простых людей, которые все хлопают в ладоши, чтобы попасть в такт музыке. Посреди них Арий в одежде дьякона:
  “Глупцы, которые выступают против меня, притворяются, что объясняют абсурд; и, чтобы полностью уничтожить их, я сочинил маленькие стихотворения, настолько комичные, что их знают наизусть на фабриках, в тавернах и портах.
  “Тысячу раз нет! Сын не совечен Отцу и не имеет той же сущности. Иначе Он не сказал бы: ‘Отче, подними от Меня эту чашу! Почему ты называешь Меня добрым? Один Бог добр! Я иду к моему Богу, к вашему Богу!’ и другие выражения, доказывающие, что Он был сотворенным существом. Кроме того, это демонстрируется нам всеми Его именами: агнец, пастырь, источник, мудрость, Сын Человеческий, пророк, добрый путь, краеугольный камень”.
  Сабеллий — ”Что касается меня, я утверждаю, что оба они идентичны”.
  Арий — ”Антиохийский собор принял другое решение”.
  Антоний — ”Кто же тогда Слово? Кем был Иисус?”
  Валентиниане — ”Он был мужем Ахарамот, когда она раскаялась!”
  Сифианцы — ”Это был Сем, сын Ноя!”
  Феодотийцы — ”Это был Мелхисидех!”
  Меринтийцы — ”Он был всего лишь человеком!”
  Аполлонисты — ”Он принял облик одного из них! Он симулировал Страсть!”
  Марцелл Анкирский — ”Он - продолжение Отца!”
  Папа Каликст — ”Отец и Сын - это две ипостаси единого Бога!”
  Метадиус — ”Сначала Он был в Адаме, а потом в человеке!”
  Керинтус — ”И Он снова вернется к жизни!”
  Валентин — ”Невозможно — У него небесное тело”.
  Павел из Самосты — ”Он Бог только со времени Своего крещения”.
  Гермоген — ”Он обитает на солнце”.
  И все ересиархи образуют круг вокруг Антония, который плачет, обхватив голову руками.
  Еврей с рыжей бородой и кожей, покрытой проказой, приближается к нему и, жутко хихикая, говорит:
  “Его душа была душой Исава. Он страдал болезнью Беллерофонта, а его мать, продавщица духов, сдалась Пантеру, римскому солдату, под кукурузными снопами в один из уборочных вечеров”.
  Энтони нетерпеливо поднимает голову и смотрит на них, не произнося ни слова; затем, переступая прямо через них:
  “ Доктора, маги, епископы и дьяконы, люди и призраки, назад! назад! Вы все лжецы!”
  Ересиархи — ”У нас есть мученики, больше мучеников, чем у вас, молитвы более трудные, более высокие порывы любви и экстазы столь же продолжительные”.
  Антоний — ”Но никакого откровения. Никаких доказательств”.
  Затем все размахивают в воздухе свитками папируса, деревянными табличками, кусками кожи и полосками ткани и толкают их друг перед другом:
  Коринфянам — ”Вот Евангелие от евреев!”
  Маркиониты — ”Евангелие Господа! Евангелие Евы!”
  Энкратиты — ”Евангелие от Фомы”!
  Каиниты — ”Евангелие от Иуды”!
  Василид — ”Трактат о пришедшем духе”
  Манес — ”Пророчество Баркуфа”!
  Антоний пытается вырваться и ускользает от них, и он замечает в углу, полном теней, старых эбионитов, высохших, как мумии, с тусклыми взглядами и побелевшими бровями.
  Они говорят дрожащим голосом:
  “ Мы знали, мы сами знали, сына плотника. Мы были его ровесниками; мы жили на его улице. Он забавлялся тем, что лепил маленьких птичек из глины; не боясь вырезать скамейки, он помогал отцу в работе или скатывал для матери клубки крашеной шерсти. Затем он совершил путешествие в Египет, откуда привез удивительные секреты. Мы были в Иерихоне, когда он обнаружил пожирателя кузнечиков. Они разговаривали друг с другом вполголоса, так, чтобы их никто не мог услышать. Но именно после этого случая он наделал шуму в Галилее и о нем ходило много историй”.
  Они с трепетом повторяют:
  “Мы познали, мы сами; мы познали его”.
  Энтони — ”Минуточку! Скажи мне! умоляю, скажи мне, каким было его лицо?”
  Тертуллиан — ”Свирепый и отталкивающий в своем облике; ибо он был обременен всеми преступлениями, всеми горестями и всеми уродствами мира”.
  Антоний — О! нет! нет! Напротив, я полагаю, что во всей его фигуре была сверхчеловеческая красота”.
  Евсевий Кесарийский — ”В Панеаде, рядом со старыми развалинами, посреди густых зарослей сорняков, стоит каменная статуя, воздвигнутая, как утверждается, женщиной с кровотечением. Но время изгрызло лицо, а дождь стер надпись”.
  Из группы карпократиан выходит женщина.
  Марселлина — ”Раньше я была дьяконицей в маленькой церкви в Риме, где я показывала верующим серебряные изображения святого Павла, Гомера, Пифагора и Иисуса Христа.
  - Я сохранил только его.
  Она расправляет складки своего плаща.
  - Ты хочешь этого? - спросил я.
  Голос - ”Он появляется сам, когда мы призываем его. Пробил час. Приди!”
  И Антоний чувствует, как на него ложится жестокая рука, которая тащит его за собой.
  Он поднимается по лестнице в полной темноте и, пройдя некоторое время, оказывается перед дверью. Затем его проводник (это Илларион? он не может сказать) говорит на ухо третьему лицу: “Господь вот-вот придет”, — и их вводят в квартиру с низким потолком и без мебели. Первое, что бросается ему в глаза, - это длинная куколка цвета крови напротив него с головой человека, из которой выходят лучи, и словом Knouphis, написанным по-гречески по всему периметру. Он возвышается над стержнем колонны, установленной посреди пьедестала. На других стенах квартиры висят медальоны из полированной меди, изображающие головы животных — быка, льва, орла, собаки и снова ослиную голову! Глиняные лампы, подвешенные под этими изображениями, отбрасывают мерцающий свет. Энтони сквозь дыру в стене видит луну, которая сияет далеко на волнах, и он даже может различить их монотонную рябь с глухим звуком удара корабельного киля о камни причала.
  Мужчины, сидящие на корточках, их лица скрыты плащами, время от времени издают что-то вроде сдавленного лая. Женщины спят, обхватив свои лбы обеими руками, которые опираются на колени, настолько полностью укрытые вуалями, что можно было бы сказать, что это груды одежды, разложенные вдоль стены. Рядом с ними полуголые дети, наполовину объеденные паразитами, с идиотским видом наблюдают за горящими лампами; и они ничего не делают; они чего-то ждут.
  Они вполголоса рассказывают о своих семьях или делятся друг с другом лекарствами от своих болезней. Многие из них собираются отправиться в путь в конце дня, поскольку преследования стали слишком суровыми. Язычников, однако, нетрудно обмануть. “Они верят, дураки, что мы обожаем Ноуфиса!”
  Но один из братьев, внезапно вдохновленный, становится перед колонной, где они положили буханку хлеба, которая лежит поверх корзины, полной фенхеля и сердолика.
  Остальные заняли свои места, образовав три параллельные шеренги.
  Вдохновленный разворачивает бумагу, покрытую соединенными вместе цилиндрами, и затем начинает:
  “На тьму опустился луч Слова, и раздался яростный крик, который казался голосом света”.
  Все отвечают, раскачиваясь из стороны в сторону:
  “Kyrie eleison!”
  Боговдохновенный — ”Итак, человек был создан печально известным Богом Израиля с помощью тех, кто находится здесь”, — указывая на медальоны, — ”Аристофей, Орайос, Саваоф, Адонай, Элои и Иао!
  “И он лежал в грязи, отвратительный, немощный, бесформенный, лишенный способности мыслить”.
  Все, жалобным тоном:
  “Kyrie eleison!”
  Вдохновенный— ”Но София, сжалившись над ним, оживила его частицей своего духа. Тогда, увидев человека таким прекрасным, Бог был охвачен гневом и заточил его в Своем царстве, запретив ему вкушать от древа познания. И все же, еще раз, другой пришел ему на помощь. Она послала змею, которая своими извилистыми выпадами убедила его не подчиняться этому закону ненависти. И человек, когда он вкусил знания, понял небесные дела”.
  Все, с энергией:
  “Kyrie eleison!”
  Вдохновенный — ”Но Ялдалаоф, чтобы отомстить, погрузил человека в материю, и змея вместе с ним!”
  Все, очень тихо:
  “Kyrie eleison!”
  Они закрывают рты и затем замолкают.
  Запахи гавани смешиваются в теплом воздухе с дымом ламп. Их фитили, потрескивая, вот-вот погаснут, и вокруг них порхают длинные комары. Энтони задыхается от боли. У него такое чувство, что вокруг него витает какое—то чудовище - ужас перед готовящимся преступлением.
  Но вдохновенный, притопывая ногами, щелкая пальцами, вскидывая голову, поет псалом с диким припевом под звуки кимвалов и пронзительной флейты:
  “Приди! приди! приди! выходи из своей пещеры!
  “Стремительный, который бегает без ног, похититель, который берет без рук! Извилистый, как волны, круглый, как солнце, потемневший от золотых пятен; как небесный свод, усыпанный звездами! как изгибы виноградной лозы и извивы внутренностей!
  “Нерожденный! пожиратель земли! вечно молодой! проницательный! почитаемый в Эпидавре! полезен для мужчин! кто вылечил царя Птолемея, воинов Моисея и Главка, сына Миноса!
  “Приди! приди! приди! выйди из своей пещеры!”
  Все повторяют:
  “Приди! приди! приди! выйди из своей пещеры!”
  Однако никакого проявления нет.
  - Но что с ним такое? - спросил я.
  Они приступают к обсуждению и делают предложения. Один старик предлагает пучок травы. Затем в корзине появляется рост. Зеленые травы встрепенулись, цветы опали, и показалась голова питона.
  Он медленно проходит по краю буханки, подобно кругу, вращающемуся вокруг неподвижного диска; затем он развивается, удлиняется; он приобретает огромный вес. Чтобы он не касался земли, мужчины поддерживают его грудью, женщины - головой, а дети - кончиками пальцев; а его хвост, появляющийся из отверстия в стене, тянется бесконечно, даже до морских глубин. Его кольца раскрываются сами собой и заполняют квартиру. Они обвиваются вокруг Энтони.
  Верующие, прижимаясь ртами к его коже, хватают хлеб, который он откусил.
  “Это ты! это ты!
  “Сначала воздвигнутый Моисеем, сокрушенный Езекией, восстановленный Мессией. Он пил тебя в водах крещения; но ты оставила его в Масличном саду, и тогда он почувствовал всю свою слабость.
  “Корчась на перекладине Креста, выше его головы, истекая слюной над терновым венцом, ты видел, как он умирал; ибо ты - Иисус! да, Ты - Слово! ты - Христос!”
  Антоний теряет сознание от ужаса и падает в своей камере на щепки, где слабо горит факел, выскользнувший у него из руки. Это волнение заставляет его приоткрыть глаза; и он видит Нил, волнистый и чистый, при свете луны, похожий на огромную змею посреди песков - настолько, что галлюцинация снова овладевает им. Он не покинул офитов; они окружают его, обращаются к нему по имени, забирают багаж и спускаются в порт. Он садится вместе с ними.
  Проходит короткий промежуток времени. Затем его окружает свод тюрьмы. Перед ним железные прутья образуют черные линии на синем фоне; а по бокам, в тени, плачут и молятся люди, окруженные другими, которые увещевают и утешают их.
  Снаружи человека привлекает гул толпы, а также великолепие летнего дня. Пронзительные голоса предлагают арбузы, воду, напитки со льдом и травяные подушки, на которые можно присесть. Время от времени раздаются аплодисменты. Он наблюдает за людьми, ходящими на головах.
  Внезапно раздается непрерывный рев, сильный и пещерообразный, похожий на шум воды в акведуке: и напротив себя он замечает за прутьями другой клетки льва, который расхаживает взад-вперед; затем ряд сандалий с обнаженными ногами и пурпурной бахромой.
  Над головой группы людей, расположенные симметрично, расширяются от нижнего круга, который окружает арену, до самого высокого, где подняты мачты, поддерживающие гиацинтовую вуаль, подвешенную в воздухе на веревках. Лестницы, расходящиеся лучами к центру, пересекают на равных расстояниях эти огромные каменные круги. Их шаги исчезают из виду из—за огромной аудитории, сидящей там, - рыцарей, сенаторов, солдат, простых людей, весталок и куртизанок, в шерстяных капюшонах, в шелковых мантиях, в рыжевато-коричневых туниках с эгретками из драгоценных камней, пучками перьев и ликторскими жезлами; и все это сборище, бормочущее, восклицающее, шумное и неистовое, ошеломляет его, как огромная кипящая бадья. Посреди арены, на алтаре, дымится сосуд с благовониями.
  Люди, которые его окружают, - христиане, отданные на съедение диким зверям. Мужчины носят красные плащи верховных жрецов Сатурна, женщины - повязки Цереры. Их друзья раздают фрагменты их одежды и кольца. Говорят, что для того, чтобы попасть в тюрьму, им требуется много денег; но какое это имеет значение? Они останутся до конца.
  Среди этих утешителей Антоний замечает лысого мужчину в черной тунике, часть лица которого отчетливо видна. Он беседует с ними о ничтожестве мира и счастье Избранных. Антоний переполнен восторгом Божественной любви. Он жаждет возможности пожертвовать своей жизнью ради Спасителя, не зная, является ли он сам одним из этих мучеников. Но, за исключением длинноволосого фригийца, который держит руки поднятыми, все они имеют меланхоличный вид. Старик рыдает на скамейке, а молодой человек, который стоит, задумчиво опустив глаза.
  Старик отказался отдать дань уважения на перекрестке, перед статуей Минервы; и он смотрит на своих спутников взглядом, который означает:
  “Вы должны помочь мне! Общины иногда принимают меры, благодаря которым их могут оставить в покое. Многие из вас даже получили письма, в которых ложно утверждается, что вы приносили жертвы идолам”.
  Он спрашивает:
  “Разве не Петр Александрийский установил, что человек должен делать, когда его одолевают пытки?”
  Затем, про себя:
  “ Ах! это очень тяжело в моем возрасте! мои немощи делают меня таким слабым! Может быть, я дожил бы еще до одной зимы!”
  Воспоминание о своем маленьком саду трогает его до слез; и он созерцает край алтаря.
  Молодой человек, нарушивший насилием праздник Аполлона, бормочет:
  “Моим единственным шансом было улететь в горы!”
  “Солдаты поймали бы тебя”, - говорит один из братьев.
  “О! Я мог бы поступить, как Киприан; я должен был вернуться; и во второй раз у меня было бы больше сил, вы можете быть уверены!”
  Затем он думает о бесчисленных днях, которые ему следовало бы прожить, со всеми удовольствиями, которых он не познает; и он точно так же созерцает сторону алтаря.
  Но к нему подбегает человек в черной тунике:
  “Какой скандал! Что? Ты жертва выборов? Подумай обо всех этих женщинах, которые смотрят на тебя! И потом, Бог иногда совершает чудо. Пионий лишил силы руки своих палачей, и кровь Поликарпа погасила пламя его погребального костра”.
  Он поворачивается к старику. “Отец, отец! Ты должен назидать нас своей смертью. Откладывая это, вы, без сомнения, совершите какой-нибудь дурной поступок, который уничтожит плоды ваших добрых дел. Кроме того, сила Бога безгранична. Возможно, ваш пример обратит весь народ”.
  А в логове напротив львы расхаживают взад-вперед, не останавливаясь, быстро, в непрерывном движении. Самый крупный из них сразу же устремляет взгляд на Энтони и издает рев, а из его пасти вырывается масса пара.
  Женщины прижаты к мужчинам.
  Утешитель переходит от одного к другому:
  Что бы вы сказали — что бы сказал любой из вас, — если бы они сожгли вас железными пластинами; если бы лошади разорвали вас на части; если бы ваше тело, покрытое медом, пожирали насекомые? Тебя ждет только смерть охотника, застигнутого врасплох в лесу”.
  Антоний предпочел бы все это ужасным диким зверям; ему кажется, что он чувствует их зубы и когти и слышит, как хрустит его спина под их челюстями.
  В темницу входит беллуарий; мученики трепещут. Один из них непоколебим - фригиец, отошедший в угол помолиться. Он сжег три храма. Теперь он движется с поднятыми руками, открытым ртом и головой к Небу, ничего не видя, как сомнамбула.
  Утешитель восклицает:
  “Отойдите! Отойдите! Дух Монтануса уничтожит вас!”
  Все отступают, крича:
  “Проклятие монтанисту!”
  Они оскорбляют его, плюют в него, хотели бы ударить его. Львы, скача, кусают друг друга за гривы. Люди кричат:
  “ К зверям! К зверям!
  Мученики, разражаясь рыданиями, хватаются друг за друга. Им предлагается кубок наркотического вина. Они быстро передают его из рук в руки.
  У двери логова другой беллуарий ожидает сигнала. Она открывается; выходит лев.
  Он пересекает арену большими неровными шагами. Позади него в ряд появляются другие львы, затем медведь, три пантеры и леопарды. Они разбегаются, как стая в прерии.
  Слышен щелчок кнута. Христиане шатаются, и, чтобы положить этому конец, их братья подталкивают их вперед.
  Энтони закрывает глаза.
  
  
  Он снова открывает их. Но его окутывает тьма. Вскоре снова становится светло, и он может проследить очертания равнины, засушливой и покрытой холмами, какие можно увидеть вокруг заброшенного карьера. Тут и там среди плит возвышаются группы кустарников, которые находятся на одном уровне с почвой и над которыми склоняются белые фигуры, более неопределенные, чем облака. Быстро появляются другие. Глаза сияют сквозь прорези длинных вуалей. По их ленивой походке и исходящим от них ароматам Антоний догадывается, что это дамы патрицианского звания. Есть также люди, но более низкого положения, ибо у них лица одновременно простые и грубые.
  Одна из женщин, тяжело вздохнув:
  “ Ах! как приятен воздух прохладной ночи среди могил! Я так устала от мягкости диванов, дневного шума и палящего солнца!”
  Женщина, тяжело дышащая— ”Ах! наконец-то я здесь! Но как досадно выходить замуж за идолопоклонника!”
  Другой: ”Посещения тюрем, беседы с нашими братьями - все это вызывает подозрения у наших мужей! И мы должны даже прятаться от них, когда осеняем себя Крестным знамением; они приняли бы это за магическое заклинание”.
  Другой - ”С моим ничего, кроме ссор, не было весь день. Мне не хотелось подчиняться злоупотреблениям, которым он подверг меня, и в отместку он подверг меня преследованиям как христианина”.
  Другой— ”Вспомните того юношу такой поразительной красоты, которого, подобно Гектору, тащили за пятки за колесницей от Эсквилинских ворот до Тибурских гор; и его кровь обагрила кусты по обе стороны дороги. Я собрал капли — вот они!”
  Она достает из-за пазухи совершенно черную губку, покрывает ее поцелуями, а затем бросается на плиту с криком:
  “ Ах! мой друг! мой друг!
  Мужчина... — Сегодня исполнилось всего три года со дня смерти Домитиллы. Ее побили камнями у подножия Леса Прозерпины. Я собрал ее кости, которые светились в траве, как светлячки. Теперь их покрывает земля.
  Он бросается на надгробную плиту.
  “ О моя нареченная! моя нареченная!
  И все остальные, разбросанные по равнине:
  “О моя сестра!” “О мой брат!” “О моя дочь!” “О моя мать!”
  Они стоят на коленях, обхватив лоб руками, или лежат ничком, вытянув вперед обе руки; и рыдания, которые они сдерживают, заставляют их груди раздуваться так, что они вот-вот разорвутся. Они смотрят в небо, говоря:
  “Сжалься над ее душой, о мой Бог! Она томится в обители теней. Соблаговоли впустить ее в Воскресение, чтобы она могла возрадоваться Твоему свету!”
  Или, не отрывая глаз от каменных плит, они бормочут:
  “Успокойся, не страдай больше! Я принес тебе вина и мяса!”
  Вдова — ”Вот пудинг, приготовленный мной по его вкусу, с большим количеством яиц и двойной порцией муки. Мы будем есть вместе, как и раньше, не так ли?”
  Она наносит немного на губы и вдруг начинает экстравагантно, неистово смеяться.
  Остальные, как и она, откусывают кусочек и отпивают по глоточку; они рассказывают друг другу историю своих мучеников; их скорбь становится неистовой; их возлияния увеличиваются; их глаза, наполненные слезами, устремлены друг на друга; они заикаются от опьянения и отчаяния. Постепенно их руки соприкасаются, их губы встречаются, их покрывала срываются, и они обнимают друг друга на могилах, среди чаш и факелов.
  Небо начинает светлеть. Туман пропитывает их одежды, и, словно чужие друг другу, они расходятся по разным дорогам в глубь страны.
  Светит солнце. Трава стала выше; равнина преобразилась. За бамбуком Антоний видит лес колонн голубовато-серого цвета. Это стволы деревьев, произрастающие из одного ствола. От каждой из его ветвей отходят другие, которые проникают в почву; и все эти горизонтальные и перпендикулярные линии, бесконечно множащиеся, можно было бы сравнить с гигантским каркасом, если бы тут и там не появлялись маленькие фиговые деревца с темной листвой, похожей на листву платана. Между ветвями он различает пучки желтых цветов и фиалок, а также папоротники величиной с птичье оперение. Под самыми нижними ветвями в разных местах можно разглядеть рога буйвола или сверкающие глаза антилопы. Попугаи сидят на насестах, бабочки порхают, ящерицы ползают по земле, мухи жужжат; и как бы посреди тишины можно услышать трепет всепроникающей жизни.
  У входа в лес, на чем-то вроде кучи, представляет собой странное зрелище — человек, покрытый коровьим навозом, совершенно голый, более высохший, чем мумия. Его суставы образуют узлы на концах костей, которые похожи на палочки. В ушах у него скопления раковин, лицо очень длинное, а нос похож на клюв стервятника. Его левая рука поднята высоко в воздух, скрюченная и негнущаяся, как кол; и он оставался там так долго, что птицы свили гнездо у него в волосах.
  По четырем углам его штабеля пылают четыре костра. Солнце светит ему прямо в лицо. Он смотрит на это большими открытыми глазами, не глядя на Энтони.
  “Брахман с берегов Нила, что скажешь ты?”
  Языки пламени вырываются со всех сторон из-под разделяющих балок, и гимнософ продолжает:
  “Подобно носорогу, я погружен в одиночество. Я жил на дереве, которое росло у меня за спиной”.
  На самом деле, большое фиговое дерево представляет в своих развевающихся ветвях естественное изображение фигуры человека.
  “И я питался цветами и фруктами с таким соблюдением правил, что даже собака не видела, как я ем.
  “Поскольку существование проистекает из порчи, порча - из желания, желание - из ощущения, а ощущение - из контакта, я избегал всякого рода действий, всякого рода контактов и — не шевелясь больше, чем колонна надгробия — выдыхал дыхание через две ноздри, устремляя взгляд на свой нос; и, наблюдая эфир в моем духе, мир в моих конечностях, луну в моем сердце, я размышлял о сущности великой души, откуда постоянно вылетают, подобно искрам огня, принципы жизни. Я, наконец, постиг высшую душу во всех существах, всех существ в высшей душе; и мне удалось заставить свою душу проникнуть туда, куда раньше проникали мои чувства.
  “Я получаю знание непосредственно с Небес, подобно птице Чатака, которая утоляет свою жажду только дождевыми каплями. Из самого факта моего обладания знанием о вещах следует, что вещей больше не существует. Для меня теперь нет ни надежды, ни тоски, ни добра, ни добродетели, ни дня, ни ночи, ни тебя, ни меня — абсолютно ничего.
  “Мои ужасные аскезы сделали меня выше Сил. Сокращение моего мозга может убить сотню королевских сыновей, свергнуть богов, захватить весь мир”.
  Он произносит все это монотонным голосом. Листья вокруг него пожухли. Крысы летают над землей.
  Он медленно опускает глаза на разгорающееся пламя, затем добавляет:
  “Я испытываю отвращение к форме, отвращение к восприятию, отвращение даже к самому знанию — ибо мысль не переживает преходящего факта, который ее порождает; а дух, как и все остальное, всего лишь иллюзия.
  “Все, что рождено, погибнет; все, что мертво, снова оживет. Существа, которые действительно исчезли, будут пребывать в еще не сформированных утробах и вернутся на землю, чтобы с горечью служить другим созданиям. Но, поскольку я принял решение на протяжении бесконечного числа существований под видом богов, людей и животных, я отказываюсь от путешествий и больше не желаю этой усталости. Я покидаю грязную гостиницу своего тела, окруженного плотью, покрасневшего от крови, покрытого отвратительной кожей, полного нечистоты; и, в награду за это, я, наконец, усну в самых глубинах абсолюта, в уничтожении”.
  Пламя поднимается к его груди, затем окутывает его. Его голова вытягивается, словно сквозь дыру в стене. Его глаза постоянно устремлены в пустоту.
  Антоний снова встает. Факел на земле поджег щепки, и пламя опалило его бороду. Разразившись восклицанием, Антоний затаптывает огонь; и, когда остается только кучка золы:
  “Где же тогда Илларион? Он только что был здесь. Я видел его! Ах! нет, это невозможно! Я ошибаюсь! Как это? Моя камера, эти камни, песок, возможно, больше не имеют реальности. Должно быть, я схожу с ума. Останься! на чем я остановился? Что здесь происходило?
  “ Ах! гимнософ! Эта смерть обычна среди индийских мудрецов. Каланос сжег себя перед Александром; другой сделал то же самое во времена Августа. Какая ненависть к жизни, должно быть, была у них! — если, конечно, их не толкнула на это гордыня. Неважно, это бесстрашие мучеников! Что касается остальных, то теперь я верю всему, что мне рассказывали о тех эксцессах, которые они учинили.
  “ А до этого? Да, я припоминаю! толпа ересиархов … Какие вопли! какие глаза! Но почему так много вспышек плоти и странствий духа?
  “Они притворяются, что направляют свои мысли к Богу всеми этими разными путями. Какое право имею я проклинать их, я, кто спотыкается на своем собственном пути? Когда они исчезнут, я, возможно, узнаю больше. Этот человек убежал слишком быстро; у меня не было времени ответить ему. Именно сейчас у меня в интеллекте как будто стало больше пространства и света. Я спокоен. Я чувствую себя способным. … Но что это сейчас? Я думал, что потушил пожар.
  Между скалами трепещет пламя, и вскоре с гор вдалеке доносится отрывистый голос.
  - Это лай гиены или причитания заблудившегося путника?
  Энтони прислушивается. Пламя приближается.
  
  
  И он видит приближающуюся женщину, которая плачет, опираясь на плечо мужчины с белой бородой. На ней пурпурная одежда, вся в лохмотьях. Он, как и она, с непокрытой головой, в тунике того же цвета и несет бронзовую вазу, из которой вырывается маленькое голубое пламя.
  Антоний полон страха, и все же ему хотелось бы узнать, кто эта женщина.
  Незнакомец (Саймон) — ”Это молодая девушка, бедный ребенок, которого я повсюду беру с собой”.
  Он поднимает бронзовую вазу. Антоний осматривает ее при свете этого мерцающего пламени. У нее на лице следы укусов, а на руках - следы ударов. Ее растрепанные волосы запутались в обрывках лохмотьев; глаза, кажется, нечувствительны к свету.
  Саймон — ”Иногда она подолгу остается в таком состоянии, не разговаривая и не принимая пищи, и произносит удивительные вещи”.
  Энтони — Неужели?
  Саймон - ”Эвнойя! Эвнойя! расскажи, что ты хочешь сказать!”
  Она поворачивает глаза, словно пробуждаясь ото сна, медленно проводит пальцами по векам и печальным голосом произносит:
  Елена (Эвнойя) - ”У меня есть воспоминание о далеком крае изумрудного цвета. Там есть только одно дерево.
  Энтони вздрагивает.
  “На каждой ступеньке его огромных ветвей стоит пара духов. Ветви вокруг них пересекают друг друга, как вены тела, и они наблюдают, как вечная жизнь циркулирует от корней, где она теряется в тени, до вершины, которая простирается за пределы солнечного света. Я, на второй ветке, озарял своим лицом летние ночи”.
  Антоний, дотрагиваясь до своего лба— ”Ах! ах! Я понимаю! голова!”
  Саймон, приложив палец к губам— ”Тише! Тише!”
  Елена — ”Судно оставалось выпуклым: его киль рассекал пену. Он сказал мне: "Какая разница, если я потревожу свою страну, если я потеряю свое королевство! Ты будешь моей, в моем собственном доме!"
  “Как приятны были верхние покои его дворца! Он ложился на ложе из слоновой кости и, гладя меня по волосам, напевал любовные мотивы. В конце дня я мог видеть два лагеря и фонари, которые они зажигали; Улисса на краю его палатки; Ахилла, вооруженного с головы до ног, едущего на колеснице по берегу моря”.
  Антоний — Да ведь она совсем сумасшедшая! Почему? …”
  Саймон — Тише! Тише!
  Елена — Они натерли меня мазями и продали людям, чтобы позабавить их. Однажды вечером, стоя с систром в руке, я уговаривал греческих моряков потанцевать. Дождь, подобный водопаду, обрушился на таверну, и кубки с горячим вином дымились. Мужчина вошел, не открыв дверь”.
  Саймон — ”Это был я! Я нашел тебя. Вот она, Антоний; та, кого зовут Сигех, Эвнойя, Барбело, Пруникос! Духи, управляющие миром, позавидовали ей и заключили в женское тело. Она была Еленой Троянской, память о которой поэт Стесихор опорочил. Она была Лукрецией, патрицианкой, над которой надругались цари. Она была Далилой, отрезавшей волосы Самсону. Она была той дочерью Израиля, которая отдалась козлам. Она любила прелюбодеяние, идолопоклонство, ложь и безумие. Ее проституировали все народы. Она пела на всех перекрестках. Она целовала каждое лицо. В Тире она, сирийка, была повелительницей воров. Она пила с ними по ночам и прятала убийц среди паразитов своей теплой постели”.
  Антоний — ”Ах! что на меня нашло?”
  Саймон, с яростным видом —
  - Говорю вам, я искупил ее и восстановил во всем великолепии, в которое влюбился Гай Цезарь Агрикола, когда пожелал спать с Луной!
  Антоний — -”Ну! ну!”
  Саймон — ”Но она действительно Луна! Разве папа Климент не написал, что она была заключена в башню?" Триста человек собрались, чтобы окружить башню; и над каждым из убийц в одно и то же время была замечена луна, хотя в мире не так много лун и не так много Эвной!”
  Энтони — ”Да! … Кажется, я припоминаю...”
  И он впадает в задумчивость.
  Саймон — Невинная, как Христос, умершая за мужчин, она посвятила себя женщинам. Ибо бессилие Иеговы продемонстрировано преступлением Адама, и мы должны стряхнуть с себя старый закон, который, как он есть, противоречит порядку вещей. Я проповедовал новое Евангелие в Ефреме и Иссахаре, вдоль потока Бизор, за озером Хуле, в долине Магеддо и за горами, в Бостре и Дамасе. Пусть те, кто покрыт винными отбросами, те, кто покрыт грязью, те, кто покрыт кровью, придут ко мне; и я смою их скверну Святым Духом, называемым греками Минервой. Она - Минерва! Она - Святой Дух! Я - Юпитер Аполлон, Христос, Утешитель, великая сила Божья, воплощенная в личности Симона!”
  Антоний — А! это ты! … это ты! Но я знаю твои преступления! Ты родился в Гитте, на границе Самарии. Досифей, твой первый учитель, уволил тебя! Вы проклинаете святого Павла за то, что он обратил одну из ваших женщин; и, побежденный святым Петром, в ярости и ужасе вы бросили в волны сумку, в которой были ваши магические инструменты!”
  Саймон — Ты желаешь их?
  Энтони смотрит на него, и внутренний голос шепчет в его груди: “Почему бы и нет?”
  Саймон продолжает:
  “Тот, кто понимает силы Природы и сущность духов, должен творить чудеса. Это мечта всех мудрецов — и желание, которое гложет вас; признайтесь в этом!
  “Среди римлян в цирке я взлетел так высоко, что они меня больше не видели. Нерон приказал обезглавить меня; но на землю упала голова барана, а не моя. В конце концов, они похоронили меня заживо; но я вернулся к жизни на третий день. Доказательством этого является то, что я здесь!”
  Он дает ему понюхать свои руки. От них пахнет трупом. Энтони отшатывается.
  “ Я могу заставить двигаться бронзовых змей, смеяться мраморные статуи и говорить собак. Я покажу вам огромное количество золота, я поставлю королей, вы увидите народы, обожающие меня. Я могу ходить по облакам и по волнам; проходить сквозь горы; принимать облик молодого человека или старика; тигра или муравья; принимать твое лицо, отдавать тебе свое; и поражать молнией. Ты слышишь?”
  Раздается раскат грома, сопровождаемый вспышками молний.
  “Это голос Всевышнего: ‘ибо Вечный, Бог твой, есть огонь’, и все творения действуют благодаря эманациям этого центрального огня. Вы вот—вот получите крещение этим - то второе крещение, объявленное Иисусом, которое обрушилось на апостолов в один ненастный день, когда окно было открыто!”
  И все это время медленно помешивал пламя рукой, как бы сбрызгивая им Антония:
  “Матерь Милосердия, ты, открывающая тайны, чтобы мы могли обрести покой в восьмом доме...”
  Антоний восклицает:
  “ Ах! если бы у меня была святая вода!
  Пламя гаснет, образуя много дыма.
  Эвнойя и Саймон исчезли.
  
  
  Чрезвычайно холодный туман, непрозрачный и тусклый, заполняет атмосферу.
  Антоний, простирающий руки, как слепой ...
  “Где я?... Я боюсь упасть в бездну. И крест, без сомнения, слишком далеко от меня. Ах! что за ночь! что за ночь!”
  Внезапный порыв ветра рассеивает туман, и он видит двух мужчин, одетых в длинные белые туники. Первый - высокого роста, с милым выражением лица и серьезными манерами. Его седые волосы, расчесанные на прямой пробор, как у Христа, ниспадают на плечи. Он бросил волшебную палочку, которую держал в руке, и которую его спутник поднял, отвесив почтительный поклон на манер жителей Востока. Другой - маленький, грубоватый на вид, с плоским носом, толстой шеей, вьющимися волосами и аурой простоты. Оба они босиком, с непокрытой головой и покрыты пылью, как люди, отправившиеся в долгое путешествие.
  Антоний, вздрогнув— ”Чего ты ищешь? Говори! Продолжай!”
  Дамис — Он маленький человечек —
  “La, la! … достойный отшельник! что ты говоришь? Я ничего об этом не знаю. Вот Мастер!”
  Он садится; другой остается стоять. Тишина.
  Энтонипродолжает— ”Вы пришли в таком виде? …”
  Дамис — ”О! большое расстояние— очень большое расстояние!”
  Антоний — И ты уходишь? …”
  Дамис, указывая на своего спутника: ”Куда он пожелает”.
  Антоний — Кто же тогда он?
  Дэмис — Посмотри на него.
  Антоний — ”У него вид святого. Если бы я осмелился...”
  Туман к этому времени совсем рассеялся. Атмосфера стала совершенно прозрачной. Светит луна.
  Дамис — О чем ты думаешь сейчас, когда больше ничего не говоришь?
  Энтони — ”Я думаю о... О, ни о чем”.
  Дамис приближается к Аполлонию, часто поворачивается вокруг него, согнувшись и не поворачивая головы.
  “Учитель, это галилейский отшельник, который желает познать источники твоей мудрости”.
  Аполлоний — Пусть он приблизится.
  Энтони колеблется.
  Дамис — Приблизься!
  Аполлонийгромовым голосом —
  “ Подойдите! Вы хотели бы знать, кто я, что я сделал, о чем я думаю? Разве это не так, дитя мое?
  Антоний — ” … Если в то же время эти вещи способствуют моему спасению”.
  Аполлоний — ”Радуйся! Я собираюсь рассказать их тебе!”
  Дамис, вполголоса обращаясь к Антонию :
  “ Возможно ли это? Он, должно быть, с первого взгляда распознал ваши необычайные склонности к философии! Я и сам извлеку из этого пользу”.
  Аполлоний — ”Сначала я опишу тебе долгий путь, который я прошел, чтобы обрести учение; и, если ты найдешь во всей моей жизни хоть один дурной поступок, ты остановишь меня — ибо тот должен возмутить своими словами того, кто оскорбил своими действиями”.
  Дамис Антонию:
  “ Какой справедливый человек! а?
  Энтони — Решительно, я верю, что он искренен.
  Аполлоний — ”В ночь моего рождения моей матери показалось, что она собирает цветы на берегу озера. Сверкнула молния, и она произвела меня на свет под крики лебедей, которые пели в ее сне. До моего пятнадцатилетия они трижды в день окунали меня в источник Асбадеус, воды которого вызывают у клятвопреступников отек; и они натирали мое тело листьями кни-зы, чтобы сделать меня целомудренной. Однажды вечером принцесса из Пальмиры разыскала меня и предложила сокровища, которые, как она знала, были спрятаны в гробницах. Жрец храма Дианы в отчаянии перерезал себе горло жертвенным ножом; а губернатор Киликии, после неоднократных обещаний, заявил перед моей семьей, что предаст меня смерти; но именно он умер три дня спустя, убитый римлянами”.
  Дамисобратился к Энтони, ударив его по локтю— ”А? Как я тебе и говорил! Что за человек!”
  Аполлоний — ”Я четыре года подряд наблюдал полное молчание пифагорейцев. Самое непредвиденное бедствие не вырвало у меня ни единого вздоха; и в театре, когда я входил, они отворачивались от меня, как от призрака”.
  Дамис — ”Ты бы сделал это — ты?”
  Аполлоний — ”Время моего испытания закончилось, я взялся наставлять священников, утративших традицию”.
  Антоний — Какая традиция?
  Дамис — ”Пусть продолжает. Замолчи!”
  Аполлоний — ”Я беседовал с саманийцами с берегов Ганга, с халдейскими астрологами, с вавилонскими магами, с галльскими друидами, со жрецами негров. Я взошел на четырнадцать Олимпий; я исследовал озера Ситии; я измерил просторы пустыни!”
  Дамис — ”Все это, несомненно, правда. Я сам там был!”
  Аполлоний — ”Сначала я дошел до Гирканского моря. Я обошел его кругом и прошел через страну Бараомат, где похоронен Буцефал. Я спустился в Ниневию. У городских ворот ко мне подошел человек.
  Дамис — Я! Я! мой добрый Хозяин! Я любил тебя с самого начала. Ты была милее девушки и прекраснее бога!”
  Апполлоний, не слушая его: ”Он пожелал сопровождать меня, чтобы выступить моим переводчиком”.
  Дамис ” Но ты ответил, что понимаешь все языки и что ты угадываешь все мысли. Потом я поцеловал край твоей мантии и пошел за тобой.
  Аполлоний — ”После Ктесифона мы вошли в землю Вавилонскую”.
  Дамис — И сатрап издал восклицание, увидев такого бледного человека.
  Антоний, обращаясь к самому себе: ”Что означает ? ..”
  Аполлоний — ”Король принял меня, стоя возле серебряного трона в круглом зале, усыпанном звездами, а с купола свисали на невидимых нитях четыре большие золотые птицы с распростертыми крыльями”.
  Антоний, размышляющий: ”Есть ли такие вещи на земле?”
  Дамис — ”Это действительно город — Вавилон! Там все богаты! Дома выкрашены в синий цвет, ворота из бронзы, а лестницы ведут вниз, к реке”.
  Делает набросок своей палкой на земле:
  “Вот так, видишь? А еще есть храмы, площади, бани, акведуки! Дворцы покрыты медью! а потом интерьер, если бы вы только видели его!”
  Аполлоний — ”На северной стене возвышается башня, которая поддерживает вторую, третью, четвертую, пятую; и кроме них есть еще три! Восьмой - часовня с кроватью в ней. Туда не входит никто, кроме женщины, выбранной жрецами в честь Бога Бела. Царь Вавилона заставил меня поселиться в нем”.
  Дамис - Они почти не обращали на меня внимания. Я тоже был брошен бродить по улицам в одиночестве. Я интересовался обычаями местных жителей; я посетил мастерские; я осмотрел огромные машины, которые доставляют воду в сады. Но меня раздражала разлука с Мастером”.
  Аполлоний — ”Наконец, мы покинули Вавилон; и при свете луны мы внезапно увидели дикую кобылу”.
  Дамис - Да, действительно! она вскочила на свои железные копыта; она заржала, как ослица; она поскакала галопом среди скал. Он разразился гневной бранью в ее адрес, и она исчезла”.
  Энтони, в сторону: ”Откуда они могли взяться?”
  Аполлоний — ”В Таксилле, столице пяти тысяч крепостей, Фраорт, царь Ганга, показал нам свою охрану из высоких чернокожих мужчин ростом в пять локтей, а в садах своего дворца, под павильоном из зеленой парчи, огромного слона, которого царицы любили надушивать. Это был слон Поруса, который сбежал после смерти Александра”.
  Дамис — ”И который снова был найден в лесу”.
  Энтони — ”Они много болтают, как пьяные”.
  Аполлоний — Фраорт усадил нас за свой стол.
  Дамис — ”Какая странная страна! Дворяне, выпивая, развлекаются тем, что бросают стрелы под ноги танцующему ребенку. Но я не одобряю...”
  Аполлоний — ”Когда я был готов к отъезду, царь подарил мне зонтик и сказал: ‘У меня на берегу Инда стадо белых верблюдов. Когда они тебе больше не понадобятся, подуй им в уши, и они вернутся.’ Мы продолжили путь вдоль реки, шагая ночью по мерцанию светлячков, которые испускали свое сияние сквозь бамбук. Раб просвистел какой-то мотив, отгоняя змей, и наши верблюды натянули поводья, проходя под деревьями, как будто под слишком низкими дверями. Однажды чернокожий ребенок, державший в руке золотой кадуцей, повел нас в Колледж Мудрецов. Иархас, их вождь, рассказал мне о моих предках, обо всех моих мыслях, обо всех моих поступках и обо всем моем существовании. Он был рекой Инд, и он напомнил мне, что я водил лодки по Нилу во времена царя Сесостриса”.
  Дамис — ”Что касается меня, то мне ничего не сказали, так что я не знаю, кем я был”.
  Энтони — ”У них невещественный вид теней”.
  Аполлоний — ”Мы встретили на берегу моря киноцефалов, наевшихся молока, которые возвращались из своей экспедиции на остров Тапробане. Прохладные волны гоняли перед нами белые жемчужины. Янтарь трескался под нашими шагами. В расщелинах скал белели скелеты китов. Короче говоря, земля сжалась сильнее сандалии; и, бросив в сторону солнца капли из океана, мы повернули направо, чтобы идти обратно. Мы возвращались через область Ароматов, через страну Гангаридов, мыс Комария, земли сахалитов, арамитов и гомеритов; затем через Кассанские горы, Красное море и остров Топазес мы проникли в Эфиопию через царство пигмеев”.
  Антоний, в сторону: ”Как велика земля!”
  Дамис — ”А когда мы снова вернулись домой, все те, кого мы знали в прежние дни, были мертвы”.
  Энтони опускает голову. Молчание.
  Аполлоний продолжает:
  “Тогда обо мне заговорили во всем мире. Чума опустошила Эфес; я заставил их побить камнями старого нищего”.
  Дамис — ”И чума исчезла!”
  Антоний — Что? Он изгоняет болезни?
  Аполлоний — ”В Книде я вылечил возлюбленного Венеры”.
  Дамис — Да, безумец, который даже обещал жениться на ней. Любить женщину уже само по себе плохо; но статую - какой идиотизм! Мастер положил руку на сердце этого человека, и любовь немедленно погасла”.
  Антоний — Что? Он изгоняет демонов?
  Аполлоний — ”В Таренте они привели на костер молодую девушку, которая была мертва”.
  Дамис... — Учитель коснулся ее губ, и она встала, призывая свою мать.
  Антоний — ”Может ли это быть? Он возвращает мертвых к жизни?”
  Аполлоний — ”Я предсказал, что Веспасиан станет императором”.
  Антоний — Что? Он предсказывает будущее?
  Дамис — ” В Коринфе был ... ”
  Аполлоний — Когда я ужинал с ним у вод Байи ...
  Антоний — ”Извините меня, незнакомцы, уже поздно!”
  Дамис — Молодой человек по имени Менипп.
  Антоний — ”Нет! нет! уходи!”
  Аполлоний — ” ... Вошла собака, держа в пасти отрезанную руку”.
  Дамис: ”... Однажды вечером в одном из пригородов он встретил женщину”.
  Антоний — ”Вы меня не слышите. Убирайтесь!”
  Дамис... — Он рассеянно прошелся вокруг диванов.
  Энтони — Хватит!
  Аполлоний — ... Они хотели прогнать его.
  Дамис — ... Тогда Менипп отдался ей, и они стали любовниками.
  Аполлоний... — ... И, постучав хвостом по мозаичному полу, он положил эту руку на колени Флавия.
  Дамис — ... Но утром, на школьных лекциях, Менипп был бледен.
  Энтони, вскочив— ”Все еще занимаешься этим! Что ж, пусть продолжают, раз уж нет...”
  Дамис — ”Мастер сказал ему: ‘О прекрасный юноша, ты ласкаешь змею, а змея ласкает тебя. Как долго длится это бракосочетание?’ Каждый из нас был на свадьбе”.
  Энтони — ”Я, конечно, поступаю неправильно, слушая это!”
  Дамис — ”В вестибюле хлопотали слуги; двери распахнулись; тем не менее, не было слышно ни шума шагов, ни звука открывающихся дверей. Учитель сел рядом с Мениппом. Невесту немедленно охватил гнев против философов. Но золотые сосуды, виночерпии, повара, слуги исчезли; крыша рухнула; стены обрушились; и Аполлоний остался один, стоя с этой женщиной, заливающейся слезами, у его ног. Это был вампир, который удовлетворял красивых молодых людей, чтобы пожирать их плоть — потому что для призраков такого рода нет ничего лучше крови влюбленных”.
  Аполлоний — Если ты хочешь познать искусство ...
  Антоний — Я ничего не желаю знать.
  Аполлоний — Вечером , когда мы прибыли к воротам Рима ...
  Антоний — ”О! да, расскажи мне о Городе пап”.
  Аполлоний— — К нам подошел пьяный мужчина, который пел сладким голосом. Это была эпиталама Нерону, и он обладал способностью вызывать смерть любого, кто слушал его с безразличием. Он нес на спине в ящике струну, снятую с кифары Императора. Я пожал плечами. Он швырнул нам в лица грязью. Затем я расстегнула свой пояс и вложила его ему в руки.
  Дамис — ”В данном случае вы были совершенно неправы!”
  Аполлоний — Император ночью заставил меня зайти в его резиденцию. Он играл в косточки со Спорусом, облокотившись левой рукой на агатовый столик. Он обернулся и, нахмурив светлые брови, спросил: "Почему ты меня не боишься?" - спросил он. ”Потому что Бог, который сделал тебя ужасным, сделал меня бесстрашным", - ответил я.
  Энтони, про себя: ”Что—то необъяснимое наполняет меня страхом”.
  Тишина.
  Дамис продолжает пронзительным голосом: ”Более того, вся Азия могла бы сказать вам...”
  Антоний, вскакивая— ”Я болен. Оставь меня!”
  Дэмис — Послушай теперь. В Эфесе он был свидетелем смерти Домициана, который находился в Риме”.
  Энтони пытается рассмеяться: ”Возможно ли это?”
  Дамис — Да, в театре, средь бела дня, четырнадцатого октября, он внезапно воскликнул: ‘Они убивают Цезаря!’ - и время от времени добавлял: ‘Он катается по земле! О! как он борется! Он снова встает; он пытается бежать; ворота закрыты. Ах! все кончено. Он мертв!’ И в тот самый день, как вам известно, был убит Тит Флавий Домициан.
  Антоний — ”Без помощи дьявола" … Без сомнения...
  Аполлоний — Он хотел предать меня смерти, этот Домициан. Дамис сбежал по моему указанию, и я остался один в своей тюрьме.
  Дамис — ”Должен признаться, это была ужасная смелость!”
  Аполлоний: ”Примерно в пятом часу солдаты привели меня в трибунал. У меня была совершенно готова речь, которую я держал под плащом.
  Дамис — Остальные из нас были на берегу Пуццоли! Мы видели, как ты умирал; мы плакали; когда около шестого часа внезапно появился ты и сказал нам: “Это я".
  Энтони, в сторону — ”Совсем как Он!”
  Дамис, очень громко: ”Абсолютно!”
  Энтони — ”О нет! ты лжешь, не так ли? Ты лжешь!”
  Аполлоний — ”Он сошел с Небес — я возношусь туда благодаря моей добродетели, которая вознесла меня даже на высоту Всевышнего!”
  Дамис — ”Тиана, его родной город, воздвиг храм со священниками в его честь!”
  Аполлоний приближается к Антонию и, наклонившись к его уху, говорит:
  “ Правда в том, что я знаю всех богов, все обряды, все молитвы, всех оракулов. Я проник в пещеру Трофония, сына Аполлона. Я испек для сиракузян лепешки, которые они употребляют в горах. Я прошел восемьдесят испытаний Митры. Я прижал к своему сердцу змею Сабациуса. Я получил шарф кабири. Я купал Кибелу в волнах Кампанского залива и провел три луны в пещерах Самофракии!”
  Дамис, глупо смеясь— ”Ах! ах! ах! к тайнам Bona Dea!”
  Аполлоний — А теперь мы возобновляем наше паломничество. Мы направляемся на Север, в сторону лебедей и снегов. На белой равнине слепые гиппопотамы ломают кончиками своих лап ультрамариновое растение”.
  Дамис — Пойдем! уже утро! Пропел петух, заржал конь, корабль готов”.
  Антоний — Петух еще не пропел. Я слышу стрекотание сверчка в песках и вижу луну, которая остается на своем месте”.
  Аполлоний — ”Мы отправляемся на Юг, за горы и огромные волны, искать в ароматах причину любви. Ты вдохнешь аромат мирродиона, от которого умирают слабые. Ты омоешь свое тело в озере розового масла на острове Юнона. Вы увидите спящую под первоцветами ящерицу, которая просыпается все века, когда в зрелом возрасте у нее со лба спадает карбункул. Звезды сверкают, как глаза, каскады водопадов поют, как лиры, от раскрывающихся цветов исходит опьяняющий аромат. Ваш дух расцветет в этой атмосфере, и это отразится как на вашем сердце, так и на вашем лице”.
  Дамис - ”Учитель, пора! Вот-вот поднимется ветер; ласточки пробуждаются; миртовый лист опадает”.
  Аполлоний — Да, пойдем!”
  Антоний — ”Нет— не я! Я остаюсь!”
  Аполлоний — Хочешь, я покажу тебе растение Балис, которое воскрешает мертвых?
  Дамис — ”Лучше попроси у него кровавик, который притягивает серебро, железо и бронзу!”
  Энтони — ”О! как мне плохо! как мне плохо!”
  Дамис — ”Ты поймешь голоса всех существ, их рев, воркование!”
  Аполлоний — ”Я заставлю тебя сесть верхом на единорогов, драконов и дельфинов!”
  Антонийплачет— ”О! о! о!”
  Аполлоний — ”Ты узнаешь демонов, обитающих в пещерах, тех, кто говорит в лесах, тех, кто движется в волнах, тех, кто управляет облаками”.
  Дамис — ”Затяни пояс! завяжи сандалии!”
  Аполлоний — ”Я объясню вам причины формы божеств; почему Аполлон прямой, Юпитер сидящий, Венера черная в Коринфе, квадратная в Афинах, коническая в Пафосе”.
  Антоний, всплеснув руками: ”Я бы хотел, чтобы они ушли! Я бы хотел, чтобы они ушли!”
  Аполлоний — ”Я сорву с тебя на твоих глазах доспехи богов; мы вторгнемся в святилища; Я заставлю тебя надругаться над пифией!”
  Антоний — ”Помоги, Господи!”
  Он бросается на крест.
  Аполлоний — ”Чего ты хочешь? твоя мечта? Едва ли есть время подумать об этом ...”
  Антоний — ”Иисус, Иисус, приди мне на помощь!”
  Аполлоний — ”Ты хочешь, чтобы я заставил Иисуса явиться?”
  Энтони — Что? Как?
  Аполлоний — Это будет Он, и никто другой! Он сбросит Свою корону, и мы поговорим с глазу на глаз!”
  Дамис, тихо: ”Скажи, чего ты больше всего хочешь! Скажи, чего ты больше всего хочешь!”
  Антоний, стоящий у подножия креста, бормочет молитвы. Дамис продолжает бегать вокруг него с заискивающими жестами.
  “Смотри, достойный отшельник, дорогой святой Антоний! чистый человек, прославленный человек! человек, которого невозможно похвалить! Не пугайтесь; это преувеличенный стиль речи, заимствованный у жителей Востока. Это никоим образом не мешает... ”
  Аполлоний — Оставь его в покое, Дамис! Он верит, как животное, в реальность вещей. Страх, который он испытывает перед богами, мешает ему понять их; и он глотает свои собственные слова, совсем как ревнивый король! Но ты, сын мой, не покидай меня!”
  Он отступает к краю утеса, переваливает через него и остается там, повиснув в воздухе:
  “Над всеми формами, дальше земли, за небесами обитает Мир Идей, полностью наполненный Словом. Одним прыжком мы преодолеем Пространство, и ты постигнешь в его бесконечности Вечное, Абсолютное Бытие! Приди! дай мне руку. Пойдем!”
  Пара, бок о бок, мягко поднимается в воздух.
  Антоний, обнимая крест, наблюдает за их восхождением.
  Они исчезают.
  OceanofPDF.com
  Глава V.
   Все боги, все религии.
  Содержание
  Медленно идущий ЭНТОНИ: ”Это был настоящий Ад!
  “Навуходоносор не ослепил меня так сильно. Царица Савская не околдовала меня так основательно. То, как он говорил о богах, наполнило меня страстным желанием познать их.
  “ Я припоминаю, что видел сотни таких одновременно на острове Элефантинум, во времена правления Диоклесиана. Император уступил кочевникам обширную территорию с условием, что они будут защищать границы; и договор был заключен от имени невидимых Сил. Ибо боги каждого народа ничего не знали о других людях. Варвары выдвинули своих. Они заняли песчаные холмы, которые тянутся вдоль реки. Можно было видеть, как они держат своих идолов в вытянутых руках, как больших парализованных детей, или же, проплывая среди водопадов на стволах пальм, они издали указывали на амулеты у себя на шее и татуировки на груди; и это не более преступно, чем религия греков, азиатов и римлян.
  “Когда я жил в храме Гелиополиса, я часто созерцал все предметы на стенах: стервятников со скипетрами в руках, крокодилов, играющих на лирах, мужские лица, соединенные с телами змей, женщин с головами коров, простертых ниц перед итифаллическими божествами; и их сверхъестественные формы уносили меня в другие миры. Я хотел знать, на что смотрели эти спокойные глаза. Чтобы материя обладала такой силой, в ней должен быть дух. Души богов прикреплены к их изображениям. Те, кто обладает внешней красотой, могут очаровывать нас; но другие, которые низки или ужасны ... Как в них верить? …”
  И он видит движущиеся мимо, близко к земле, листья, камни, ракушки, ветви деревьев, смутные изображения животных, затем разновидность водяных карликов. Это боги. Он разражается смехом.
  Позади себя он слышит еще один взрыв смеха; и появляется Илларион, одетый как отшельник, гораздо крупнее, чем раньше — фактически, колоссальный.
  Энтони не удивлен, увидев его снова.
  “Каким надо быть грубияном, чтобы обожать подобную вещь!”
  Илларион — ”О! да, очень грубый!”
  Затем предстаньте перед ними, один за другим, идолы всех народов и всех эпох, из дерева, металла, гранита, из перьев и сшитых вместе кож. Самые старые из них, существовавшие до Потопа, скрыты из виду под водорослями, которые свисают с них, как волосы. У некоторых, слишком длинных для нижней части тела, трескаются суставы и ломаются поясницы при ходьбе. У других песок вытекает через отверстия в животах.
  Антоний и Иларион чрезвычайно удивлены. Они держатся за бока от смеха.
  После этого проходят идолы с лицами, похожими на овечьи. Они шатаются на своих кривых ногах, широко открывают веки и блеют, как бессловесные животные: “Ба! ба! ба!”
  По мере того, как они приближаются к человеческому типу, они раздражают Антония все больше. Он бьет их кулаком, пинает ногами, бешено бросается на них. Они начинают приобретать ужасный вид, с высокими хохолками, глазами, как у быков, руками, заканчивающимися когтями, и челюстями акулы. И перед этими богами людей закалывают на каменных алтарях, в то время как других толкут в чанах, раздавливают колесницами или прибивают гвоздями к деревьям. Есть один из них, весь в раскаленном железе, с рогами быка, который пожирает детей.
  Антоний — ”Ужас!”
  Илларион — ”Но боги всегда требуют страданий. Даже ваши собственные пожелали... ”
  Антоний, плачущий: ”Ни слова больше — придержи язык!”
  Ограда из скал переходит в долину. Там, на скошенной траве, пасется стадо быков. Пастух, который присматривает за ними, замечает облако и резким голосом пронзает воздух словами настоятельной мольбы.
  Илларион — ”Желая дождя, он пытается своим напряжением заставить Царя Небесного раскрыть плодоносящее облако”.
  Энтони, смеясь: ”Это слишком глупая форма самонадеянности!”
  Илларион — ”Зачем же тогда вы проводите экзорцизмы?”
  Долина превращается в молочное море, неподвижное и безграничное.
  Посреди него плавает длинная колыбель, образованная кольцами змей, все головы которых, одновременно наклоняясь вперед, осеняют бога, который лежит там и спит. Он молод, безбород, красивее девушки и покрыт прозрачной вуалью. Жемчуга его тиары мягко сияют, как луны; венок из звезд многократно обвивается над его грудью, и, подложив одну руку под голову, а другую вытянув, он отдыхает с мечтательным и опьяненным видом. Женщина, присевшая на корточки у его ног, ждет его пробуждения.
  Илларион — ”Это изначальная двойственность брахманов — абсолют, не выражающий себя ни в какой форме”.
  На пупке бога вырос стебель лотоса, а в его чашечке появляется другой бог с тремя лицами.
  Антоний — Постой! что за выдумка!”
  Илларион — ”Отец, Сын и Святой Дух, таким же образом создают только одного человека!”
  Три головы поворачиваются в сторону, и появляются три огромных бога. Первый, розового оттенка, кусает кончик пальца на ноге. Второй, синий, размахивает четырьмя руками. Третий, зеленый, плетет ожерелье из человеческих черепов. Непосредственно перед ними возвышаются три богини, одна завернута в сеть, другая предлагает чашу, а третья размахивает луком.
  И эти боги, эти богини множатся, становятся десятикратными. На их плечах возвышаются руки, а на концах их предплечий - руки, держащие знамена, топоры, щиты, мечи, зонтики и барабаны. Из их голов бьют фонтаны, из ноздрей торчит трава.
  Верхом на птицах, в паланкинах, восседая на золотых тронах, стоя в нишах из слоновой кости, они мечтают, путешествуют, повелевают, пьют вино и вдыхают аромат цветов. Танцовщицы кружатся вокруг; великаны преследуют чудовищ; у входов в гроты медитируют одиночки. Мириады звезд и облака лент сливаются в неразличимую толпу. Павлины пьют из потоков золотой пыли. Вышивка павильонов сливается с пятнами леопардов. Цветные лучи пересекаются друг с другом в голубом воздухе, среди полета стрел и размахивания кадильницами. И все это разворачивается, подобно высокому фризу, опирающемуся своим основанием на скалы и поднимающемуся к самому небу.
  Энтони, пораженный: ”Как же их много! Чего они хотят?”
  Илларион — ”Тот, кто чешет свой живот слоновьим хоботом, - это солнечный бог, вдохновитель мудрости. Тот другой, чьи шесть голов увенчаны башнями и четырнадцатью рукоятями дротиков, - это князь армий, пожиратель огня. Старик верхом на крокодиле собирается искупать души умерших на берегу моря. Их будет мучить эта черная женщина с гнилыми зубами, правительница ада. Колесница, запряженная рыжими кобылами, которой управляет безногий кучер, средь бела дня везет владыку солнца. Бог луны сопровождает его в носилках, запряженных тремя газелями. Стоя на коленях, на спине попугая, богиня красоты подставляет свою круглую грудь Любви, своему сыну. Вот она, дальше; она прыгает от радости в прериях. Смотрите! смотрите! С сияющей митрой на голове она бегает по кукурузным полям, над волнами, поднимается в воздух и проявляет себя повсюду. Между этими богами восседают гении ветров, планет, месяцев, дней и сотни тысяч других! И их аспекты множатся, их трансформации быстры. Вот тот, кто из рыбы превратился в черепаху, у него голова дикого кабана, рост карлика!”
  Энтони — С какой целью?
  Илларион — Для установления равновесия, для борьбы со злом. Жизнь исчерпана, ее формы израсходованы, и необходимо прогрессировать путем их метаморфозирования”.
  Внезапно появляется обнаженный мужчина, сидящий посреди песка со скрещенными ногами. Большой круг вибрирует, подвешенный позади него. Маленькие завитки его черных волос, приобретающие лазурный оттенок, симметрично закручиваются вокруг выступа на макушке. Его руки большой длины ниспадают прямо по бокам. Обе его руки с открытыми ладонями равномерно лежат на бедрах. Нижние части его ступней представляют собой фигуры двух солнц; и он остается совершенно неподвижным перед Антонием и Иларионом, а все боги вокруг него расставлены через равные промежутки времени на камнях, словно на скамьях цирка. Его губы приоткрываются, и глубоким голосом он произносит:
  “Я - мастер великого милосердия, помощи созданиям, и я разъясняю закон как верующим, так и нечестивцам. Чтобы спасти мир, я хотел родиться среди людей; боги плакали, когда я уходил. Сначала я искал женщину, подходящую для этой цели, — из воинственной расы, супругу короля, чрезвычайно добродетельную и красивую, с глубоким пупком, телом, твердым, как алмаз; и во время полнолуния, без вмешательства мужчины, я вошел в ее лоно. Я вышел через ее правую сторону. Затем звезды прекратили свое движение”.
  Илларион бормочет сквозь зубы:
  “И когда они увидели, что звезды остановились, они испытали великую радость!“
  Антоний внимательнее присматривается к Будде, который продолжает:
  “Со дна Гималаев ко мне отправился религиозный долгожитель”.
  Илларион — ”Человек по имени Симеон, которому не суждено было умереть, пока он не увидел Христа!“
  Будда — ”Они приводили меня в школы. Я знал больше, чем врачи”.
  Илларион ... … “Среди врачей; и все те, кто слушал его, были восхищены его мудростью".
  Антоний делает знак Илариону хранить молчание.
  Будда — ”Я постоянно ходил медитировать в сады. Тени деревьев обычно двигались, но тень того, кто приютил меня, не двигалась. Никто не мог сравниться со мной в знании Священных Писаний, перечислении атомов, обращении со слонами, восковых фигурах, астрономии, поэзии, боксе, всех упражнениях и всех искусствах. В соответствии с обычаем я взял жену; и я проводил дни в своем королевском дворце, украшенный жемчугами, под душем из благовоний, обмахиваемый мухобойками тридцати трех тысяч женщин и взирающий на мой народ с вершин моих террас, украшенных звонкими колокольчиками. Но вид страданий мира заставил меня отвернуться от удовольствий. Я бежал. Я ходил просить милостыню по дорогам, прикрытый тряпьем, собранным в могилах; и так как там был очень ученый отшельник, я предложил себя в качестве его слуги. Я охранял его дверь; я омыл ему ноги. Все ощущения, вся радость, вся истома были уничтожены. Затем, сосредоточив свои мысли на более широкой области медитации, я познал сущность вещей, иллюзию форм. Я быстро отказался от науки брахманов. Под их суровой внешностью скрывается похоть; они мажут себя грязью и спят на терниях, веря, что обретут счастье путем смерти!”
  Илларион — ”Фарисеи, лицемеры, белые гробницы, раса гадюк!”
  Будда — ”Я тоже совершал удивительные вещи — съедал в течение дня всего одно рисовое зернышко — а в то время рисовые зернышки были не крупнее, чем сейчас, — у меня выпали волосы; мое тело почернело; мои глаза, запавшие в глазницы, казались звездами, которые можно увидеть на дне колодца. В течение шести лет я не двигался с места, оставаясь незащищенным от мух, львов и змей; и я подвергал себя палящим солнцам, проливным дождям, снегу, молнии, граду и буре, даже не прикрываясь рукой. Проходившие мимо путники, решив, что я мертв, издали бросали в меня комьями земли.
  “Мне оставалось только подвергнуться искушению дьявола.
  - Я призвал его.
  Пришли его сыновья — отвратительные, покрытые чешуей, отвратительные, как древесный уголь, воющие, шипящие, ревущие, швыряющие друг в друга доспехами и костями мертвецов. Некоторые из них извергали пламя через ноздри; другие распространяли тьму вокруг своими крыльями; третьи несли венки из отрезанных пальцев; третьи пили змеиный яд из впадин на ладонях. У них есть головы свиней, носорогов или жаб — всевозможные фигурки, рассчитанные на то, чтобы внушать уважение или ужас”.
  Антоний, в сторону: ”Я сам это пережил в прежние времена”.
  Будда - ”Затем он прислал мне своих дочерей — красивых, хорошо одетых, с золотыми поясами, зубами, белыми, как жасмин, и конечностями, круглыми, как хобот слона. Некоторые из них вытягивали руки, когда зевали, чтобы показать ямочки на локтях; другие моргали глазами; третьи начинали смеяться, а третьи расстегивали друг на друге одежду. Среди них были краснеющие девственницы, преисполненные гордости матроны и королевы с огромными вереницами багажа и слуг”.
  Энтони, в сторону — ”Ах! и это тоже!”
  Будда— Победив демона. Я провел двенадцать лет, питаясь исключительно благовониями, — и, поскольку я приобрел пять добродетелей, пять способностей, десять сил, восемнадцать субстанций и проник в четыре сферы невидимого мира, Разум стал моим, и я стал Буддой!”
  Все боги склоняются, те, у кого много голов, опускают их все одновременно. Он поднимает руку высоко в воздух и продолжает:
  “Ради освобождения существ Я принес сотни тысяч жертв; Я раздал бедным шелковые одежды, кровати, колесницы, дома, груды золота и бриллиантов. Я отдал свои руки одноруким, свои ноги хромым, свои глаза слепым; я отрубил свою голову обезглавленным. В то время, когда я был королем, я распределял провинции; в то время, когда я был Брахманом, я никого не презирал. Когда я был одиночкой, я говорил нежные слова вору, который пытался перерезать мне горло. Когда я был тигром, я позволил себе умереть от голода. И на этой последней стадии существования, проповедовав закон, Мне больше нечего делать. Великий период завершен. Люди, животные, боги, бамбук, океаны, горы, песчинки Ганга с мириадами мириад звезд - все должно погибнуть; и до новых рождений пламя будет танцевать на руинах падения мира”.
  Затем богов охватывает головокружение. Они шатаются, бьются в конвульсиях и извергают свое существование. Их короны разлетаются на куски, их штандарты улетают прочь. Они избавляются от своих атрибутов и своего пола, перекидывают через плечо чаши, из которых пьют бессмертие, душат себя своими змеями и исчезают в дыму; и, когда все они исчезают:
  Илларион, медленно: ”Вы только что увидели кредо многих сотен миллионов людей!”
  Антоний лежит на земле, закрыв лицо руками. Стоя рядом с ним и повернувшись спиной к кресту, Иларион наблюдает за ним.
  Проходит довольно длительный период.
  Затем появляется необычное существо с головой человека и телом рыбы. Он движется прямо по воздуху, разбрасывая хвостом песок; и его патриархальное лицо и маленькие ручки заставляют Энтони смеяться.
  Оаннесжалобным голосом— ”Относитесь ко мне с уважением! Я современник начала всего сущего.
  “Я жил в бесформенном мире, где дремали животные—гермафродиты, под тяжестью непрозрачной атмосферы, в глубинах мрачных волн - когда пальцы, плавники и крылья были перепутаны, а глаза без голов плавали подобно моллюскам среди быков с человеческими лицами и собаконогих змей.
  “Поверх всех этих существ Оморока, изогнутая подобно обручу, растянула свое женское тело. Но Бел расчленил ее на две половины, сотворил землю из одной, а небеса из другой; и два мира одинаково созерцают друг друга. Я, первое сознание хаоса, Я восстал из бездны, чтобы придавать твердость материи, регулировать формы; и я научил людей ловле рыбы, посеву семян, Священному Писанию и истории богов. С тех пор я живу в прудах, оставшихся после Всемирного потопа. Но пустыня вокруг них становится все больше; ветер забрасывает их песком; солнце пожирает их; и я умираю на своей лимонной подушке, глядя через воду на звезды. Туда я и возвращаюсь”.
  Он ныряет и исчезает в Ниле.
  Илларион — ”Это древний бог халдеев!”
  Антоний, иронизируя: ”Кем же тогда были боги Вавилона?”
  Илларион — ”Ты можешь их видеть!”
  И они оказываются на платформе четырехугольной башни, возвышающейся над другими башнями, которые, становясь все уже по мере подъема, образуют чудовищную пирамиду. Внизу вы можете различить огромную черную массу — без сомнения, город, — раскинувшийся вдоль равнины. Воздух холодный, небо мрачно-голубое, мерцают многочисленные звезды.
  Посреди платформы возвышается колонна из белого камня. Священники в льняных одеждах проходят и возвращаются по кругу, описывая в своих эволюциях движущийся круг, и, подняв головы, созерцают звезды.
  Иларион указывает святому Антонию на некоторые из них:
  “Есть тридцать первосвященников. Пятнадцать смотрят на область над землей, а пятнадцать - на область под ней. Через равные промежутки времени один из них устремляется из верхних областей в нижние, в то время как другой покидает нижние, чтобы подняться в эмпиреи.
  “Из семи планет две доброжелательны, две зловредны и три неоднозначны; все в мире зависит от этих вечных огней. В соответствии с их положением и движениями можно делать прогнозы, и сейчас вы ступаете по самому священному месту на земле. Там можно встретить Пифагора и Зороастра. Две тысячи лет эти люди наблюдали за небом, чтобы лучше понять богов”.
  Антоний — ”Звезды - это не боги!”
  Илларион — ”Да! говорят они; ибо, в то время как вокруг нас постоянно что-то происходит, небо, подобно вечности, остается неизменным!”
  Антоний — ”Тем не менее, у него есть хозяин”.
  Илларион, указывая на колонну— ”Это Бел, первый луч, солнце, мужчина! — другой, который плодотворен, находится под ним!”
  Антоний осматривает сад, освещенный фонарями. Он стоит посреди толпы на кипарисовой аллее. Направо и налево узкие тропинки ведут к хижинам, возведенным в роще гранатовых деревьев, которые защищают заросли тростника. Мужчины, по большей части, в остроконечных шапочках с кружевными мантиями, похожими на оперение павлинов. Есть люди с Севера, одетые в медвежьи шкуры; кочевники в коричневых шерстяных плащах; бледные гангариды с длинными серьгами; и классы, как и национальности, кажутся смешанными, поскольку моряки и камнерезы сталкиваются с принцами в диадемах из карбункулов и с большими тростями с резными набалдашниками. Все спешат вперед с расширенными ноздрями, наполненные одним и тем же желанием.
  Время от времени они отходили в сторону, чтобы пропустить длинную крытую колесницу, запряженную волами, а может быть, это осел, трясущий на спине женщину, плотно закрытую вуалью, которая тоже исчезает в направлении хижин.
  Антоний напуган. Он хочет повернуть назад. Однако невыразимое любопытство ведет его дальше.
  Под кипарисами женщины рядами сидят на корточках на оленьих шкурах, у каждой из них вместо диадемы коса из шнуров. Некоторые из них, великолепно одетые, громко обращаются к прохожим. Самые робкие прячут лицо в ладонях, в то время как сзади надзирательница — без сомнения, их мать - подбадривает их. Другие, с головами, закутанными в черные шали, и с совершенно обнаженными телами, на расстоянии кажутся статуями из плоти. Как только мужчина бросает им на колени деньги, они встают. И можно услышать поцелуи среди листвы, а иногда и громкий, горький плач.
  Илларион — ”Это вавилонские девственницы, которые занимаются проституцией перед богиней”.
  Антоний — Какая богиня?
  Илларион — ”Вот она!”
  И он показывает Антонию в самом конце аллеи, на пороге освещенного грота, каменную глыбу, изображающую женщину.
  Антоний — ”Позор! Какая мерзость посвящать Богу секс!”
  Илларион — Вы, конечно, воспринимаете Его как живого человека!”
  Антоний снова оказывается во тьме.
  Он замечает в воздухе светящийся круг, расположенный на горизонтальных крыльях. Это своеобразное кольцо окружает, подобно слишком свободному поясу, фигуру маленького человека с митрой на голове и короной в руке, нижнюю часть тела которого скрывают огромные перья, украшающие его килт.
  Это Ормуз, Бог персов. Он трепещет, восклицая:
  “ Я в ужасе! Я мельком вижу его рот. Я победил тебя, Ариман! Но ты начинаешь все сначала!
  “Сначала, восстав против меня, ты уничтожил старейшее из созданий, Кайоморца, человека-быка. Затем ты соблазнил первую человеческую пару, Месхию и Мешиану, и наполнил их сердца тьмой, и устремил свои батальоны к Небесам.
  - У меня были свои, обитатели звезд, и я взирал со своего трона на все планеты в их различных сферах.
  “Митра, сын мой, жил в недоступном месте. Там он принимал души и отправлял их дальше, и каждое утро он вставал, чтобы излить свое богатство.
  Великолепие небесного свода отразилось от земли. Огонь сиял на горах — образ другого огня, с помощью которого Я сотворил все существа. Чтобы обезопасить его от осквернения, они не сжигали умерших, которых возносили на Небеса на клювах птиц.
  “Я регламентировал пастбища, труд, древесину для жертвоприношений, формы чаш, слова, которые следует произносить при бессоннице; и мои священники постоянно молились, чтобы их богослужение соответствовало вечности Бога. Они очищались водой; они приносили хлебы на алтари; они громко исповедовались в своих грехах.
  “Хома напоил людей, чтобы передать им свою силу.
  “Пока гении Небес сражались с демонами, дети Ирана преследовали змей. Король, которому бесчисленная свита придворных прислуживала, преклонив колени, был одет так, чтобы походить на меня лично, и носил мой головной убор. Его сады обладали великолепием небесной земли, а его могила изображала его убивающим чудовище — эмблему добра, истребляющего зло. Ибо однажды случилось так - благодаря бесконечному течению времени — что я одержал победу над Ариманом. Но промежуток, разделяющий нас, исчезает; наступает ночь! Помогите, Амшаспанды, Ирзеды, Феруэры! Приди ко мне на помощь, Митра! возьми свой меч! Каосиак, который должен вернуться, чтобы спасти мир, защити меня! Как это? … Никто!
  “Ах! Я умираю! Ариман, ты - мастер!”
  Илларион, стоящий позади Антония, сдерживает радостный возглас, и Ормуз погружается во тьму.
  Затем появляется великая Диана Эфесская, черная, с глазами цвета эмали, локти прижаты к бокам, предплечья вывернуты наружу, ладони раскрыты.
  Львы сидят у нее на плечах; фрукты, цветы и звезды пересекают друг друга на ее груди; ниже видны три ряда грудей, а от живота до ног она заключена в тесные ножны, из которых в центре ее тела вырастают быки, олени, грифоны и пчелы. Ее можно увидеть в белом сиянии, создаваемом серебряным диском, круглым, как полная луна, помещенным у нее за головой.
  “Где мой храм? Где мои амазонки? Как случилось, что я — я, неподкупный, — оказался таким бессильным?”
  Ее цветы увядают; перезрелые плоды обвисают; львы и быки склоняют шеи; измученные олени начинают тяжело дышать; пчелы со слабым жужжанием падают, умирая, на землю. Она прижимает груди одну за другой. Они пусты! Но, уступая отчаянному давлению, ее влагалище раскрывается. Она хватается за его конец, как за подол платья, бросает в него своих животных и цветочные венки, затем возвращается в темноту; а вдалеке слышатся голоса, бормотание, рев, плач или мычание. Плотность ночи увеличивается из-за ветра. Начинает лить теплый дождь тяжелыми каплями.
  Антоний — ”Как приятен этот аромат пальм, этот шелест зеленых листьев, эта прозрачность фонтанов! Я хотел бы лечь плашмя на землю, чтобы почувствовать ее близко к своему сердцу, и моя жизнь обновилась бы в вечной молодости!”
  Он слышит звук кастаньет и цимбал, и посреди деревенской толпы мужчины, одетые в белые туники с красными перевязями, выводят осла, богато запряженного, с ободранным хвостом и раскрашенными копытами. Ящик, покрытый желтой льняной попоной, раскачивается взад-вперед на спине осла между двумя корзинами, в одну из которых кладут подношения — яйца, виноград, груши, сыры, домашнюю птицу и мелкие монеты, — а вторая полна роз, которые погонщики осла разбрасывают перед ним по пути. Последние носят подвески в ушах, широкие плащи, заплетенные в косы волосы и раскрашивают щеки. У каждого из них оливковая корона, закрепленная на лбу фигурным медальоном. За поясами они носят кинжалы и размахивают хлыстами с рукоятками из черного дерева, к каждому из которых прикреплены три ремешка с косточками. Последние в процессии вкалывают в землю, воздвигая, как канделябр, огромную сосну, вершина которой горит, а нижние ветви осеняют маленькую овцу.
  Осел останавливается. Чепрак снимается, и под ним оказывается второе покрытие из черного войлока. Затем один из мужчин в белой тунике начинает танцевать, играя на кастаньетах; в то время как другой, стоя на коленях перед ложей, бьет в тамбурин; и начинает самый старший из оркестра:
  “Вот Бона Деа, божество гор, великая мать Сирии! Подойдите сюда, честные люди! Она приносит радость, исцеляет больных, дарует богатство и удовлетворяет влюбленных. Это мы выводим ее на прогулку за город в хорошую погоду и в ненастье. Мы часто спим под открытым небом, и у нас не каждый день хорошо сервированный стол. Воры обитают в лесах. Звери выбегают из своих берлог. Скользкие тропинки тянутся вдоль пропастей. Посмотри сюда! посмотри сюда!”
  Они приподнимают покрывало и обнаруживают коробочку, инкрустированную мелкими камешками.
  “Выше кедров она парит в голубом эфире. Более совершенная, чем ветры, она окружает мир. Ее дыхание вырывается через ноздри тигров; ее голос рычит под сводами вулканов; ее гнев подобен буре; и бледность ее лица сделала луну белой. От нее созревает урожай, от нее набухает кожура, от нее растет борода. Дай ей что-нибудь, ибо она ненавидит жадных!”
  Шкатулка распахивается, и под навесом из голубого шелка виднеется маленькое изображение Кибелы, сверкающей блестками, увенчанной башнями и восседающей на колеснице из красного камня, запряженной двумя львами с поднятыми лапами.
  Толпа устремляется вперед, чтобы посмотреть.
  Архигалл продолжает:
  “Она любит звуки цимбал, топот ног, вой волков, гулкие горы и глубокие ущелья, цветы миндального дерева, гранат и зеленый инжир, кружащийся танец, высоко звучащую флейту, сладкий сок, соленую слезу — кровь! Помоги! помоги! Мать гор!”
  Они бьют себя кнутами, и удары отдаются в их груди. Кожа бубнов вибрирует так, что они почти лопаются. Они хватают свои ножи и наносят себе порезы на руках:
  “Она печальна: давайте печалиться нам! Тот, кто обречен страдать, должен плакать! Таким образом, ваши грехи будут отпущены. Кровь смывает все: тогда пролейте ее капли вокруг, как цветы. Она требует этого от другого — от того, кто чист!”
  Архигалл заносит свой нож над овцой,
  Антоний, охваченный ужасом: ”Не закалывай ягненка!”
  Хлещет пурпурный поток. Священники окропляют им толпу, и все, включая Антония и Илариона, выстраиваются вокруг горящего дерева, молча наблюдая за последним учащением сердцебиения жертвы. Из среды жрецов выходит женщина, в точности похожая на изображение, заключенное в маленькую коробочку. Она останавливается, увидев молодого человека во фригийском колпаке.
  Его бедра обтянуты облегающими бриджами, кое-где открывающимися ромбиками, скрепленными цветными бантиками. Он прислоняется локтями к одной из ветвей дерева, держа в руке флейту, в томной позе.
  Кибела, обнимающая его своими руками —
  “Чтобы воссоединиться с тобой, я объехал все края - и поля опустошил голод. Ты обманул меня! Неважно, я люблю тебя! Согрей мое тело! Давайте объединимся!”
  Атис — ”Весна больше не вернется, о вечная Мать! Несмотря на мою любовь, невозможно проникнуть в твою сущность. Я хотел бы накинуть на себя цветное одеяние, подобное твоему. Я завидую твоим грудям, набухшим от молока, длине твоих волос, твоим могучим бокам, из которых вырастают живые существа. Если бы я был таким, как ты! Если бы я был женщиной! Но нет! этого никогда не может быть! Моя мужественность наполняет меня ужасом!”
  Острым камнем он калечит себя; затем начинает бешено бегать вокруг.
  Священники подражают богу; верующие - священникам. Мужчины и женщины меняются одеждами и обнимают друг друга; и этот вихрь окровавленной плоти спешит прочь, в то время как голоса, не умолкая, становятся все более громкими и пронзительными, как те, что слышишь на похоронах.
  Огромный катафалк, увешанный пурпуром, несет на своей вершине ложе из черного дерева, окруженное факелами и корзинами серебряной филиграни, в которых хранятся зеленые листья салата, мальвы и фенхеля. На сиденьях, вверху и внизу, сидят женщины, все в черном, с расстегнутыми поясами и голыми ногами, и с меланхолическим видом держат огромные букеты цветов.
  На земле, по углам платформы, из алебастровых урн, наполненных миррой, поднимаются легкие струйки дыма. На кровати виден труп мужчины. Из его бедра сочится кровь. Его рука свисает вниз, а собака, которая воет, облизывает свои ногти. Ряд факелов, расположенных слишком близко друг к другу, не позволяет полностью разглядеть его фигуру. Антония охватывает тоска. Он боится увидеть лицо кого-то, кого он знал.
  Женщины перестают рыдать, и после некоторого молчания все одновременно разражаются псалмом:
  “Прекрасен! прекрасен! он прекрасен! Хватит спать — подними ему голову! Выше! Вдохни наши букеты! Это нарциссы и анемоны, собранные в твоих садах, чтобы доставить тебе удовольствие. Вернись к жизни! ты наполняешь нас страхом!
  “ Говори! Что тебе нужно? Ты хочешь выпить вина? Ты хочешь спать в наших постелях? Хочешь ли ты съесть медовые лепешки, которые имеют форму маленьких птичек?
  “ Давай прижмемся к его бедрам! давай поцелуем его грудь! Держись! держись! почувствуй ты наши пальцы, покрытые кольцами, которые крадутся по твоему телу, и наши губы, которые ищут твоего рта, и наши волосы, которые касаются твоих ног, бесчувственный бог, глухой к нашим молитвам!”
  Они разражаются визгом, раздирая себе лица ногтями, затем замолкают, и слышен только собачий вой.
  “ Увы! увы! Темная кровь заливает его белоснежную плоть. Посмотри, как подкашиваются его колени, как подкашиваются бока! Цветы на его лице пропитались кровью. Он мертв! Давайте плакать! давайте оплакивать!”
  Они подходят все в ряд, чтобы бросить вниз между факелами свои развевающиеся локоны, издали напоминающие черных или желтых змей; и катафалк мягко опускается на уровень пещеры — мрачного склепа, зияющего на заднем плане.
  Затем над трупом склоняется женщина. Ее волосы, которые никогда не стригли, покрывают ее с головы до ног. Она проливает так много слез, что ее горе кажется не таким, как у других, а сверхчеловеческим, бесконечным.
  Антоний думает о матери Иисуса.
  Она говорит:
  “Ты сбежал с Востока и сжал меня в своих объятиях, всю трепещущую от росы, о солнце! Голуби порхали над лазурью твоей мантии, наши поцелуи вызывали дуновение ветерка среди листвы, и я отдалась твоей любви, наслаждаясь изысканным ощущением собственной слабости.
  “Увы! увы! Почему ты собираешься броситься прочь через горы? В день осеннего равноденствия дикий кабан ранил тебя! Ты мертв, и фонтаны плачут, и деревья поникли, и зимний ветер свистит в голых ветвях.
  “Мои глаза вот-вот закроются, когда я увижу, что тьма окутывает тебя. К этому времени ты живешь на другом конце света, рядом с моим более могущественным соперником.
  “О Персефона, все прекрасное нисходит к тебе и больше не возвращается!”
  Пока она говорила, ее спутники унесли мертвое тело, чтобы опустить его в гробницу. Оно остается в их руках. Это был всего лишь восковой труп!
  Антоний испытывает своего рода облегчение. Вся сцена исчезает, и снова появляются келья, камни и крест! И вот теперь он различает на другом берегу Нила женщину, стоящую посреди пустыни. Она придерживает рукой конец длинной черной вуали, скрывающей ее фигуру, а на левой руке несет маленького ребенка, которого кормит грудью. Рядом с ней на песке сидит на корточках огромная обезьяна. Она поднимает голову к небу, и, несмотря на расстояние, слышен ее голос.
  Исида — ”О Нейт, начало всего! Амон, владыка вечности! Пта, демиург! Тот, его разум! Боги Аменти! Особые Триады номов! Ястребы-перепелятники в лазури! Сфинксы снаружи храмов! Ибисы, стоящие между бычьими рогами! Планеты! Созвездия! Берега рек! Шум ветра! Отражения света! Скажи мне, где найти Осириса!
  “Я искал его по всем водотокам и озерам, и, еще дальше, в Никийском Библе. Анубис, навострив уши, прыгал вокруг меня, лаял и нюхом чуял комочки тамаринда. Спасибо, добрый Киноцефал, спасибо!”
  Она дружески хлопает обезьяну по голове два или три раза.
  “ Отвратительный рыжеволосый Тифон убил его и разорвал на куски. Мы нашли все его члены. Но у меня нет того, что сделало меня плодотворным!”
  Она издает горькие стенания.
  Антония охватывает ярость. Он оскорбительно бросает в нее камешками:
  “ Нечистый! прочь, прочь!”
  Илларион — ”Уважайте ее! Это религия ваших предков! Ты носила ее амулеты в своей колыбели!”
  Изида — ”В прежние времена, когда возвращалось лето, наводнение гнало в пустыню нечистых зверей. Дамбы распахнулись; лодки налетели друг на друга; тяжело дышащая земля пила поток, пока не пресытилась. О боже! с бычьими рогами ты распростерся на моей груди, и было слышно мычание вечной коровы!
  “Свежесеянные культуры, сбор урожая, обмолот кукурузы и сбор винограда регулярно сменяли друг друга в унисон со сменой времен года. Ночами, всегда ясными, огромные звезды проливали свои лучи. Дни были погружены в неизменное великолепие. Солнце и луна были видны как королевская пара по обе стороны горизонта.
  “Мы воссели на трон в мире более возвышенном — монархи-близнецы, супруги из лона вечности; он держал скипетр с головой раковины, а я — скипетр с цветком лотоса, мы стояли, соединив руки; и крушение империй не изменило нашего отношения.
  Египет простирался под нами, монументальный и торжественный, длинный, как коридор храма, с обелисками справа, пирамидами слева, лабиринтом посередине; и повсюду аллеи чудовищ, леса колонн, массивные арки по бокам ворот, вершиной которых является земной шар между двумя крыльями.
  “Животные ее зодиака находили своих двойников на ее равнинах, и их формы и цвета наполняли ее таинственные письмена. Разделенная на двенадцать областей, как год на двенадцать месяцев — каждый месяц, каждый день, имеющий своего бога, — она воспроизводила неизменный порядок небес; и человек, хотя и умер, не утратил своих черт, но, напоенный благоуханиями и ставший нетленным, уснул на три тысячи лет в безмолвном Египте.
  “Последнее, более великое, чем другое, простирается под землей. Туда спускались по лестницам, ведущим в залы, где воспроизводились радости добрых, муки злых, все, что происходит в третьем невидимом мире. Выстроенные вдоль стен мертвецы в раскрашенных гробах ожидали каждый своей очереди; и душа, свободная от переселений, продолжала свой сон, пока не пробудилась в другой жизни.
  “Тем временем Осирис иногда навещал меня. Его тень сделала меня матерью Гарпократа”.
  Она пристально смотрит на ребенка:
  “Это он! Это его глаза; это его волосы, вьющиеся, как бараньи рога. Ты снова начнешь его дела. Мы расцветем заново, как лотос. Я всегда буду великой Исидой! Никто еще не поднимал моего покрывала! Мое детище - солнце!
  “Весеннее солнце, пусть облака скроют твой лик! Дыхание Тифона пожирает пирамиды. Только что я видел, как улетел Сфинкс. Он ускакал галопом, как шакал.
  “Я ищу своих священников — моих священников в их льняных одеждах, с большими арфами, несущих мистическую лодку, украшенную серебряными патерами. Больше никаких праздников на озерах! больше никаких иллюминаций в моей Дельте! больше никаких чашек молока в Филе! Долгое время Апис не появлялся.
  “ Египет! Египет! Плечи твоих великих непоколебимых богов побелели от птичьего помета, а ветер, проносящийся над пустыней, уносит с собой прах умерших! — Анубис, покровитель теней, не покидай меня!”
  Киноцефал исчезает.
  Она встряхивает своего ребенка.
  “ Но что с тобой? … руки у тебя холодные, голова запрокинута!
  Гарпократ только что умер. Затем она издает крик, такой горький, скорбный и душераздирающий, что Энтони отвечает на него другим криком, раскрывая объятия, чтобы поддержать ее.
  Ее там больше нет. Он опускает голову, охваченный стыдом.
  Все, что он только что видел, путается в его сознании. Это похоже на ошеломляющий эффект путешествия, неприятное ощущение опьянения. Он охотно возненавидел бы; и все же смутная жалость смягчает его сердце. Он начинает обильно плакать.
  Илларион — ”Что тебя сейчас огорчает?”
  Антоний, после долгих расспросов самого себя: ”Я думаю обо всех душах, потерянных из—за этих ложных богов!”
  Илларион — ”Не находите ли вы, что они имеют — в некоторых отношениях — сходство с истиной?”
  Антоний — ”Это уловка дьявола, чтобы лучше соблазнять верующих. Он нападает на сильных духом, а на остальных - плотью”.
  Илларион — ”Но похоть, в своей ярости, обладает бескорыстием раскаяния. Неистовая любовь к телу ускоряет его разрушение — и своей слабостью провозглашает масштабы невозможного”.
  Энтони — ”Как это влияет на меня? Мое сердце бунтует от отвращения к этим жестоким богам, всегда занятым резней и кровосмешением”.
  Иларион — ”Вспомните про себя в Священных Писаниях все то, что вас возмущает, потому что вы не можете их понять. Точно так же эти боги под внешним обликом преступников могут содержать истину. Некоторым из них еще предстоит увидеть. Отвернись!”
  Антоний — ”Нет! нет! это опасно!”
  Илларион — ”Минуту назад вы хотели познакомиться с ними. Поколебляет ли ложь вашу веру? Чего ты боишься?”
  Скалы перед Антонием превратились в гору.
  Гряда облаков пересекает его на полпути от вершины; и над головой появляется другая гора, огромная, совершенно зеленая, которая неровно врезается в долину, а на ее вершине, в лавровом лесу, стоит бронзовый дворец с изразцами из золота и капителями из слоновой кости.
  Посреди перистиля на троне Юпитер, колоссальный, с обнаженным торсом, держит в одной руке победу, а в другой молнию; а его орел, зажатый между его ног, поднимает голову.
  Юнона, стоящая рядом с ним, закатывает свои огромные глаза, увенчанные диадемой, с которой срывается, как пар, развевающаяся на ветру вуаль.
  Позади Минерва, стоящая на пьедестале, опирается на свое копье. Кожа Горгоны покрывает ее грудь, а льняная баска спускается правильными складками даже до ногтей на ногах. Ее серые глаза, поблескивающие из-под визора, пристально смотрят вдаль.
  Справа от дворца престарелый Нептун восседает на дельфине, взбивая плавниками бескрайнее лазурное пространство, которое является небом или морем, поскольку перспектива океана продлевает голубой эфир; два элемента сливаются в один.
  С другой стороны, Плутон, свирепый, в черной, как ночь, мантии, с бриллиантовой тиарой и скипетром из черного дерева, находится посреди острова, окруженного изгибами Стикса; и этот призрачный поток устремляется во тьму, которая образует под скалой огромную черную щель, бесформенную пропасть.
  Марс, закованный в бронзу, яростно размахивает своим огромным мечом и щитом.
  Геркулес, стоящий ниже, смотрит на него снизу вверх, опираясь на свою дубинку.
  Аполлон с сияющим лицом, вытянув правую руку, ведет галопом четверку белых лошадей; а Церера в колеснице, запряженной волами, приближается к нему с серпом в руке.
  Бахус едет перед ней на очень низкой колеснице, медленно запряженной рысями. Прямой, безбородый, с виноградными ветками на лбу, он проходит мимо, держа кубок, из которого льется вино. Силен рядом с ним, повиснув на осле. Пан с заостренными ушами дует в свою свирель; мимальоны бьют в барабаны; Менады разбрасывают цветы; вакханки запрокидывают головы с растрепанными волосами.
  Диана, подоткнув тунику, выходит из леса со своими нимфами.
  На дне пещеры Вулкан кует железо между кабири; тут и там древние речные боги, отдыхая на зеленых камнях, поливают водой свои урны; и Музы, встав, поют в долинах.
  Часы одинаковой высоты держатся друг за друга стрелками; Меркурий стоит в наклонной позе на радуге со своей волшебной палочкой, крылатыми сандалиями и широкополой шляпой.
  Но на вершине лестницы богов, среди мягких, как перья, облаков, из складок которых, обвиваясь, падают розы, Венера Анадиомена смотрит на свое отражение в зеркале; ее зрачки бросают томные взгляды из-под довольно густых ресниц. У нее длинные светлые локоны, ниспадающие на плечи, изящная грудь, стройная фигура, бедра, расширяющиеся, как изгибы лиры, два округлых бедра, ямочки вокруг коленей и изящные ступни. Недалеко от ее рта порхает бабочка. Великолепие ее тела окружает ее ореолом сверкающего перламутра; и весь остальной Олимп купается в розовом рассвете, который незаметно достигает высот лазурного неба.
  Антоний — Ах! моя грудь расширяется. Радость, которую я не могу описать, проникает в глубины моей души. Как это прекрасно! как это прекрасно!”
  Илларион — ”Они наклонились с высоты облаков, чтобы направить мечи. Вы могли встретить их на обочинах дорог. Вы держали их в своем доме, и эта близость делала жизнь божественной.
  “Ее единственной целью было быть свободной и красивой. Просторные одежды делали ее движения более грациозными. Голос оратора, звучавший на берегу моря, отражался от мраморных портиков в унисон со звучными волнами. Юноша, натертый маслом, боролся совершенно обнаженным при полном свете дня. Самым религиозным действием было обнажать чистые формы.
  Эти мужчины тоже были уважаемыми супругами, престарелыми и просителями. За Храмом Геркулеса был воздвигнут алтарь Сострадания.
  “Они приносили в жертву жертвы с цветами на пальцах. Память даже не тревожило разложение мертвых, ибо от них оставалась лишь горстка пепла. Душа, смешавшись с безграничным эфиром, вознеслась к богам!”
  Склонившись к уху Энтони:
  “ И они живут вечно! Император Константин обожает Аполлона. Вы найдете Троицу в мистериях Самофракии, крещение в случае с Исидой, искупление в случае с Митрой, мученическую смерть бога на праздниках Вакха. Прозерпина - Девственница; Аристей, Иисус!”
  Антоний опускает глаза; затем внезапно он повторяет символ веры Иерусалима — так, как он его помнит, — испуская после каждой фразы долгий вздох:
  “Я верю в единого Бога, Отца; — и в единого Господа Иисуса Христа, первородного сына Божьего, который воплотился и стал человеком; который был распят и погребен; который вознесся на небеса; который придет судить живых и мертвых; царству которого не будет конца; - и в единого Святого Духа; — и в единое крещение покаяния; — и в единую святую католическую Церковь; — и в воскресение плоти; — и в жизнь вечную!“
  Тотчас же крест становится больше и, пронзая облака, отбрасывает тень на небеса богов.
  Все они тускнеют. Олимп исчезает.
  Антоний различает у его основания, наполовину затерянных в пещерах или поддерживающих камни на плечах, огромные тела, закованные в цепи. Это титаны, Гиганты, Гекатонхиры и Циклопы.
  Раздается голос, неясный и грозный, — как рокот волн, как звук, слышимый в лесу во время бури, как рев ветра над пропастью:
  “ Мы знали это, мы, как никто другой! Боги были обречены на смерть. Уран был искалечен Сатурном, а Сатурн - Юпитером. Он сам будет уничтожен. Каждый в свою очередь. Это судьба!”
  И постепенно они погружаются в гору и исчезают.
  Тем временем крыша золотого дворца улетает прочь.
  Юпитер спускается со своего трона. Гром у его ног дымится, как почти потухшая головня; и орел, вытянув шею, собирает клювом падающие перья.
  “Итак, я больше не владыка вещей, всеблагой, всемогущий, бог фратрий и греческих народов, прародитель всех царей, Агамемнон Небесный!
  “Орел апофеозов, какое дыхание Эреба привело тебя ко мне? или, улетая с Марсова поля, ты приносишь мне душу последнего из Императоров?
  “Я больше не желаю того, что принадлежит людям! Пусть земля хранит их, и пусть они поднимутся на уровень своей низости. Теперь у них сердца рабов; они забывают обиды, предков, клятвы; и повсюду безраздельно царят безумие толпы, посредственность личности и уродство рас!”
  От дыхания его бока раздуваются так, что готовы лопнуть, и он корчится, размахивая руками. Хиби в слезах протягивает ему чашку. Он хватает его:
  “ Нет! нет! До тех пор, пока будет существовать, где бы то ни было, голова, вмещающая мысль, ненавидящая беспорядок и осознающая идею Закона, дух Юпитера будет жить!”
  Но чашка пуста. Он медленно крутит ее на ногтях.
  “ Ни капли! Когда амброзия кончается, Бессмертным приходит конец!
  Она выскальзывает у него из рук, и он прислоняется к колонне, чувствуя, что умирает.
  Юнона — Не было нужды в стольких любовях! Орел, бык, лебедь, золотой дождь, облако и пламя, ты принимал все формы, рассеивал свой свет в каждой стихии, прятал свою голову на каждом ложе! На этот раз развод бесповоротен — и наше влияние, само наше существование прекращено!”
  Она взмывает в воздух!
  У Минервы больше нет ее копья, и вороны, устроившиеся на скульптурах фриза, кружатся вокруг нее и кусают ее шлем.
  “Позвольте мне посмотреть, вернулись ли мои корабли, рассекающие сияющее море, в мои три порта, почему опустели поля и что сейчас делают дочери Афин.
  “В месяц Гекатомбеон весь мой народ пришел ко мне во главе со своими магистратами и священниками. Затем, в белых одеждах, с золотыми хитонами, длинными рядами двинулись девственницы, держа в руках кубки, корзины и зонтики; затем триста быков для жертвоприношения, старики, потрясающие зелеными ветками, солдаты, бряцающие друг о друга доспехами, юноши, поющие гимны, играющие на флейте и лире, рапсодки и танцовщицы - и, наконец, на мачте триремы, поддерживаемой мотками веревок, висело мое большое покрывало, вышитое девственницами, которые в течение года питались особым образом; и, наконец, на мачте триремы висело мое большое покрывало, вышитое девственницами, которые в течение года получали особое питание. , когда его показали на каждой улице, на каждой площади и перед каждым храмом, посреди процессии, непрерывно скандирующей, он поднялся на Акрополь, миновал Пропилеи и вошел в Парфенон.
  “Но передо мной стоит трудность — передо мной, гениальным! Что! что! ни единой идеи! Здесь я напуган больше, чем женщина”.
  Она замечает позади себя руины, вскрикивает и, получив удар по лбу, падает навзничь на землю.
  Геракл сбросил свою львиную шкуру и, стоя на ногах, согнув спину и кусая губы, предпринимает отчаянные усилия, чтобы удержать рушащийся Олимп.
  “ Я победил церкопов, Амазонок и Кентавров. Я убил многих царей, я разбил рог Ахелоя, великой реки. Я прорубался сквозь горы; Я соединял океаны. Я освобождал порабощенные народы; я населял необитаемые страны. Я путешествовал по Галлии. Я пересек пустыню, где чувствуешь жажду. Я защитил богов и освободился от Омфалы. Но Олимп слишком тяжел. Мои руки слабеют. Я умираю!”
  Он раздавлен руинами.
  Плутон — ”Это твоя собственная вина, Амфитрионад! Зачем ты спустился в мои царства? Стервятник, пожирающий внутренности Тития, поднял голову; губы Тантала увлажнились; и колесо Иксиона остановилось.
  Тем временем кересы протягивают свои когти, чтобы удержать души; фурии в отчаянии вплетают змей в свои локоны; а у Цербера, прикованного тобою цепью, хрипит в горле, в то время как он истекает кровью из трех своих пастей.
  “Ты оставил врата приоткрытыми. Пришли другие. Свет человеческого дня проник в Тартар!”
  Он погружается во тьму.
  Нептун — ”Мой трезубец больше не вызывает бурь. Монстры, наводившие ужас, сгнили на дне моря.
  “Амфитрита, чьи белые ноги скользили по пене; зеленые нереиды, которых можно было увидеть на горизонте; чешуйчатые сирены, которые останавливали корабли, чтобы рассказать истории; и старые тритоны, которые дули в раковины, - все мертвы! Веселье моря исчезло!
  “Я этого не переживу! Пусть безбрежный океан накроет меня”.
  Он исчезает в лазури.
  Диана, одетая в черное, среди своих собак, превратившихся в волков —
  “Свобода больших лесов опьяняла меня запахом оленя и болотными испарениями. Женщины, за беременностью которых я наблюдал, производят на свет мертвых детей. Луна дрожит под заклинаниями колдунов. Я полон неистовых и безграничных желаний. Я жажду выпить яда, раствориться в парах или в мечтах! …”
  И проплывающее облако уносит ее прочь.
  Марсс непокрытой головой и в пятнах крови —
  Сначала я сражался в одиночку, провоцируя оскорблениями целую армию, безразличный к странам, ради удовольствия от резни. Потом у меня появились товарищи. Они маршировали под звуки флейт, в хорошем строю, ровным шагом, дыша на свои щиты, с высокими плюмажами и наклоненными копьями. Мы бросились в бой с громкими криками, подобными крикам орлов. Война была такой же радостной, как пир. Триста человек выстояли по всей Азии.
  “ Но они вернулись, эти варвары! и десятками тысяч, нет, миллионами! Поскольку численность, военные машины и стратегия более могущественны, лучше покончить с этим, как подобает храброму человеку!”
  Он убивает себя.
  Вулкан, вытирающий пот с конечностей губкой —
  “В мире становится холодно. Необходимо нагревать источники, вулканы и реки, которые текут из металлов под землей! — Бей сильнее! сильной рукой! изо всех сил!”
  Кабири бьют себя молотками, ослепляют себя искрами и, пробираясь ощупью, теряются в тени.
  Церера, стоящая в своей колеснице, запряженной колесами с крыльями в нефах— ”Остановись! Остановись!
  “У них были веские причины исключить чужаков, атеистов, эпикурейцев и христиан! Тайна корзины раскрыта, святилище осквернено — все потеряно!”
  Она стремительно падает вниз, разражаясь возгласом отчаяния и увлекая за собой лошадей.
  “Ах! ложь! Дайра не отдана мне. Медный колокол зовет меня к мертвым. Это другой вид Тартара. Из этого нет возврата. Ужас!”
  Бездна поглощает ее.
  Бахус, неистово смеясь:
  “Какое это имеет значение! Жена Архонта - моя супруга! Даже закон отступает перед пьянством. Для меня новая песня и умноженные формы!
  “Огонь, поглотивший мою мать, течет в моих венах. Пусть он горит сильнее, даже если я погибну!
  “Мужчина и женщина, хорошие для обоих, я отдаю себя вам, Вакханки! Я отдаю себя вам, Вакханки! и виноградная лоза обвьется вокруг стволов деревьев! Войте! танцуйте! извивайтесь! Развяжите тигра и рабыню! вгрызайся в плоть свирепыми зубами!”
  И Пан, Силен, сатиры, Вакханки, Мимальоны и Менады со своими змеями, факелами и в черных масках разбрасывают цветы, затем потрясают цимбалами, бьют по тирсам, забрасывают друг друга ракушками, грызут виноград, душат козла и растерзают Бахуса.
  Аполлон, хлещущий своих скакунов, чьи блестящие волосы разлетаются во все стороны —
  “Я оставил позади каменистый Делос, такой пустой, что все там теперь кажется мертвым; и я стремлюсь добраться до дельфийского оракула прежде, чем его вдохновляющий аромат полностью исчезнет. Мулы щиплют лавровый лист. Пифию, сбившуюся с пути, там больше не найти.
  “При более сильной концентрации у меня будут возвышенные стихи, вечные памятники; и вся материя будет пронизана вибрациями моей кифары”.
  Он перебирает струны. Они ломаются и бьются о его лицо. Он бросает инструмент и яростно правит своей колесницей, запряженной четверкой лошадей:
  “Нет! Довольно форм! Еще дальше — на самую вершину — в мир чистой мысли!”
  Но лошади, отступая, начинают гарцевать так, что колесница разбивается вдребезги; и, запутавшись в обломках шеста и лошадиных узлах, он падает головой вперед в пропасть.
  Небо потемнело. Венера, синяя, как фиалка, от холода, дрожит.
  “Я покрыл своим поясом весь горизонт Эллады. Его поля сияли розами моих щек; его берега были вырезаны в соответствии с формой моих губ; и его горы, белее моих голубей, трепетали под руками скульпторов. Мой дух проявлялся в порядке проведения праздников, в расстановке головных уборов, в диалогах философов и в устройстве республик. Но я слишком сильно любила мужчин. Это Любовь обесчестила меня!”
  Она снова заливается слезами.
  “Мир отвратителен. В моей груди не хватает воздуха.
  “О меркурий, изобретатель лиры и проводник душ, унеси меня отсюда!”
  Она прикладывает палец ко рту и, описав огромную параболу, падает в пропасть.
  И теперь ничего не видно. Темнота полная.
  Тем временем из зрачков Иллариона, кажется, вырываются две красные стрелы.
  Наконец Антоний замечает его высокий рост:
  “Уже много раз, пока ты говорил, мне казалось, что ты становишься выше; и это не было иллюзией. Как это происходит? Объясни мне это. Твой вид ужасает меня!”
  Приближаются шаги.
  - Что это еще такое? - спросил я.
  Илларион простирает руки:
  -Смотрите! -воскликнуля.
  Затем, при бледном свете луны, Энтони различает бесконечный караван, который переваливает через гребень скал; и каждый пассажир, один за другим, падает со скалы в пропасть.
  Во—первых, здесь изображены три великих бога Самофракии — Аксиерос, Аксиокерос и Аксиокерса, объединенные в группу, в пурпурных масках и с поднятыми руками.
  Эскулапий приближается с меланхолическим видом, даже не замечая Самоса и Телесфора, которые с тоской расспрашивают его. Сосиполис, элеанец, имеющий форму питона, раскатывает свои кольца по направлению к бездне. Доп [оэ] на, преодолевая головокружение, бросается туда по собственной воле. Бритомартис, визжа от страха, сжимает складки своего филе. Кентавры прибывают громким галопом и бросаются, мелькая, в черную дыру.
  За ними, прихрамывая, идет печальная группа нимф. Те, что на лугах, покрыты пылью; те, что в лесах, стонут и истекают кровью, израненные топорами дровосеков.
  Геллуды, стриги, Эмпусы, все адские богини, переплетая свои крючья, факелы и змей, образуют пирамиду; а на вершине, на шкуре стервятника, Эврином, синеватый, как мухи-мясоеды, пожирает собственные руки.
  Затем в вихре исчезают одновременно Ортия кровавая, Гимния Орхоменская, Сапфрия патрийская, Афия Эгинская, Бендис Фракийская и Стимфалия с птичьей ногой. У Триопаса вместо трех глазных яблок не более трех орбит. Эрихтоний с веретенообразными черенками ползает на запястьях, как калека.
  Илларион — ”Какое счастье, не правда ли, видеть их всех в состоянии унижения и агонии? Взойди со мной на этот камень, и ты будешь подобен Ксерксу, смотрящему свою армию.
  “Там, на большом расстоянии, среди тумана, видишь ли ты того великана с желтой бородой, который опускает меч, обагренный кровью? Он — скиф Залмоксис между двумя планетами - Артимпасой, Венерой; и Орсилоче, Луной.
  “Еще дальше, выходя из бледных облаков, находятся боги, которым поклоняются киммерийцы, даже за пределами Туле!
  В их огромных залах было тепло, и при свете обнаженных мечей, покрывавших свод, они пили гидромель в рогах из слоновой кости. Они ели китовую печень на медных тарелках, выкованных демонами, или слушали, как плененные колдуны водят руками по каменным арфам. Они устали! им холодно! Снег протерл их медвежьи шкуры, и сквозь прорехи в сандалиях видны ноги.
  “Они скорбят о лугах, где на холмиках травы они обычно восстанавливали дыхание в битве, о длинных кораблях, носы которых прорезали горы льда, и о коньках, на которых они передвигались по орбите полюсов, неся на концах своих рук небесный свод, который вращался вместе с ними”.
  На них обрушивается дождь из инея. Энтони опускает взгляд в противоположную сторону и видит — очерчивающих себя черным на красном фоне — странных персонажей с подбородками и латными перчатками, которые бросают друг в друга мячи, запрыгивают один на другого, корчат гримасы и неистово танцуют.
  Илларион — ”Это боги Этрурии, бесчисленные асы. Вот Тагес, изобретатель предсказаний. Он пытается одной рукой увеличить границы небес, в то время как другой опирается на землю. Пусть он вернется к этому!
  Нортия рассматривает стену, в которую она вбила гвозди, чтобы отметить количество лет. Ее поверхность покрыта, и ее последний период завершен. Подобно двум путешественникам, гонимым бурей, Кастур и Полутук находят убежище под одним плащом”.
  Энтонизакрывает глаза— ”Хватит! Хватит!”
  Но теперь по воздуху с громким шумом крыльев пролетают все Победители Капитолия, пряча свои лбы в ладонях и теряя трофеи, подвешенные к их рукам.
  Янус, повелитель сумерек, улетает на черном баране, и из двух его лиц одно уже разложилось, в то время как другое оцепенело от усталости.
  Сумманус — бог мрачного неба, у которого больше нет головы, — прижимает к сердцу старую лепешку в форме колеса.
  Веста под разрушенным куполом пытается снова зажечь свою погасшую лампу.
  Беллона рассекает себе щеки, не давая вытекнуть крови, которая раньше очищала ее приверженцев.
  Антоний — ”Простите! Они утомляют меня!”
  Илларион — ”Раньше они были развлекательными!”
  И он указывает Антонию на совершенно обнаженную женщину в буковой роще - с четырьмя лапами, как у зверя, — которую оседлали чернокожие мужчины, держащие в каждой руке по факелу.
  “Это богиня Ариция с демоном Вирбием. Ее священник, повелитель лесов, оказался наемным убийцей; и беглые рабы, расхитители трупов, разбойники с саларианской дороги, калеки сублисийского моста, вся нечисть с чердаков Субурры не имели большей преданности!
  - Патрицианки времен Марка Антония предпочитали Либитину.
  И он показывает ему под кипарисами и розовыми деревьями другую женщину, одетую в газ. Она улыбается, хотя ее окружают кирки, носилки, черные портьеры и все похоронные принадлежности. Ее бриллианты сверкают издалека среди паутины. Личинки, похожие на скелеты, выставляют свои кости напоказ среди ветвей, а лемуры, которые являются призраками, расправляют крылья летучих мышей.
  На краю поля бог Терма согнут, разорван на части и покрыт грязью.
  Посреди горного хребта рыжие собаки пожирают огромный труп Вертумнуса. Деревенские боги уходят, рыдая: Сартор, Сарратор, Вервактор, Эоллина, Валлона и Враждебен — все в маленьких плащах с капюшонами, и у каждого в руках мотыга, вилы, барьерная доска и кабанье копье.
  Илларион — ”Именно благодаря их духу вилла процветала с ее голубятнями, парком для сони, птичьими дворами, защищенными силками, и горячими конюшнями, забальзамированными кедром.
  “Они защищали всех несчастных, которые волочили оковы своими ногами по гальке Сабины, тех, кто звал свиней звуком трубы, тех, кто собирал виноград на верхушках вязов, тех, кто гнал по проселочным дорогам ослов, нагруженных навозом. Земледелец, тяжело дыша над рукоятью своего плуга, молился, чтобы они укрепили его руки; а пастухи в тени лип, рядом с тыквенными бутылками с молоком, по очереди пели свои хвалебные гимны на флейтах из тростника”.
  Энтони вздыхает.
  И посреди комнаты, на возвышении, обнаруживается ложе из слоновой кости, окруженное людьми, поднимающими сосновые факелы.
  “ Это боги брака. Они ожидают невесту.
  Домидука должен отвести ее внутрь, Дева - расстегнуть пояс, Субиго - уложить ее на кровать, а Према - завести ее руки назад, шепча ей на ухо ласковые слова.
  “ Но она не придет! и они увольняют остальных — Нону и Дециму, кормилиц; трех Никсий, которые должны принять у нее роды; двух кормилиц, Эдуку и Потину; и Карну, качалку в колыбели, чей букетик боярышника отгоняет от младенца дурные сны. Позже Ossipago укрепит свои колени, Barbatus отрастит бороду, Stimula - первые желания, а Volupia - первое наслаждение; Fabulinus научит его говорить, Numera - считать, Cam [oe] na - петь, а Consus - думать ”.
  Комната пуста, и у кровати больше не остается никого, кроме Нении — столетней старухи, — бормочущей себе под нос причитания, которые она изливала по поводу смерти стариков.
  Но вскоре ее голос теряется среди горьких криков, которые доносятся от домашних ларов, сидящих на корточках в конце атриума, одетых в собачьи шкуры, с цветами вокруг тела, прижимающих сомкнутые руки к щекам и рыдающих так сильно, как только могут.
  “Где та порция еды, которую нам дают за каждым приемом пищи, доброе внимание служанок, улыбка надзирательницы и веселость маленьких мальчиков, играющих в кости на мозаике внутреннего двора? Затем, когда они вырастают большими, они вешают нам на грудь свои золотые или кожаные булавы.
  “Какое счастье, когда в вечер триумфа мастер, возвращаясь домой, обратил к нам свои влажные глаза! Он рассказал историю своих состязаний, и узкий дом стал более величественным, чем дворец, и более священным, чем храм.
  “Какими приятными были семейные трапезы, особенно на следующий день после "Фералии"! Чувство нежности к умершим рассеяло все разногласия, и люди обняли друг друга, выпивая за славу прошлого и за надежды на будущее.
  “Но предки, нарисованные воском, запертые позади нас, постепенно покрывались плесенью. Новые расы, чтобы наказать нас за свой собственный обман, сломали нам челюсти, и под зубами крыс наши деревянные тела рассыпались”.
  И бесчисленные боги, дежурившие у дверей, на кухне, в погребе и у печей, разбегаются во все стороны под видом убегающих огромных муравьев или взлетающих огромных бабочек.
  Затем раздался удар грома.
  Голос — ”Я был Богом воинств, Господом, Господом Богом!
  “Я раскинул на холмах шатры Иакова и вскормил в песках мой беглый народ. Это я сжег Содом! Это я поглотил землю Потопом! Это я утопил фараона вместе с царственными принцами, боевыми колесницами и возничими. Будучи ревнивым Богом, я проклинал других богов. Я сокрушал нечистых, я низвергал гордецов, и мое опустошение бросалось направо и налево, подобно верблюду, выпущенному на волю в кукурузном поле.
  “Чтобы освободить Израиль, я выбрал простое. Ангелы с огненными крыльями говорили с ними в кустах.
  “Надушенные нардом, корицей и миррой, в прозрачных одеждах и туфлях на высоких каблуках, женщины с бесстрашными сердцами вышли убивать капитанов. Попутный ветер унес пророков.
  “Я начертал свой закон на каменных скрижалях. Он заперся в моем народе, как в цитадели. Они были моим народом. Я был их Богом! Земля была моей, и люди были моими, с их мыслями, их делами, орудиями, которыми они обрабатывали землю, и их потомством.
  “Мой ковчег покоился в тройном святилище, за пурпурными занавесями и пылающими лампадами. Для моего служения у меня было целое племя, которое размахивало кадильницами, и первосвященник в гиацинтовом одеянии с драгоценными камнями на груди, расположенными в правильном порядке.
  “Горе! горе! Святая Святых распахнута; завеса разорвана; запахи холокоста разнесены по всем ветрам. Шакалы воют в гробницах; мой храм разрушен; мой народ рассеян!
  “ Они задушили священников шнурами от их облачений. Женщины - пленницы; все священные сосуды переплавлены!”
  Голос, затихающий вдали:
  “Я был Богом воинств, Господом, Господом Богом!” Затем наступает ужасающая тишина, глубокая тьма.
  Антоний — ”Они все ушли!”
  “Я остаюсь!” - говорит кто-то.
  И лицом к лицу с ним стоит Илларион, но преображенный — прекрасный, как архангел, сияющий, как солнце, и такой высокий, что Антоний поднимает голову, чтобы увидеть его: ”Кто же ты тогда?”
  Илларион — ”Мое царство обширно, как вселенная, и мое желание не имеет границ. Я всегда стремлюсь предоставить избирательные права разуму и взвесить миры без ненависти, без страха, без любви и без Бога. Меня называют Наукой”.
  Антоний, отпрянув назад: ”Ты, должно быть, Дьявол!”
  Илларион, пристально глядя на него: ”Ты хочешь его видеть?”
  Антоний больше не избегает его взгляда. Его охватывает любопытство относительно дьявола. Его ужас возрастает; его тоска становится безмерной.
  “ Однако, если бы я его увидел — Если бы я его увидел? … Затем в приступе ярости:
  “Ужас, который я испытываю перед ним, избавит меня от него навсегда. Да!”
  Показывается раздвоенная ступня. Антония переполняет сожаление. Но дьявол осеняет его своими рогами и уносит прочь.
  OceanofPDF.com
  Глава VI.
   Тайна космоса.
  Содержание
  ОН пролетает под телом Антония, вытянувшись, как пловец; два его огромных распростертых крыла, полностью скрывающие его, напоминают облако.
  Антоний — ”Куда я иду? Только что я мельком увидел фигуру Проклятого. Нет! облако уносит меня прочь. Может быть, я мертв и поднимаюсь к Богу? ..
  “Ах! как хорошо мне дышится! Чистый воздух наполняет мою душу. Нет больше тяжести! нет больше страданий!
  “Подо мной проносится молния, горизонт расширяется, реки пересекают друг друга. Это светлое пятно - пустыня; этот водоем - океан. И появляются другие океаны — огромные области, о которых я ничего не знал. Есть черные земли, которые дымятся, как тлеющие угли, снежный пояс, вечно скрытый туманами. Я пытаюсь открыть для себя горы, где каждый вечер солнце ложится спать”.
  Дьявол — ”Солнце никогда не засыпает!”
  Антония не пугает этот голос. Он кажется ему отголоском его мыслей — откликом его памяти.
  Тем временем земля принимает форму шара, и он видит ее посреди лазури, вращающейся вокруг своих полюсов, пока она вращается вокруг солнца.
  Дьявол — ”Значит, это не центр мира? Гордыня человека, смирись!”
  Антоний — Сейчас я едва различаю его. Он смешался с другими огнями. Небесный свод - всего лишь ткань из звезд”.
  Они продолжают подниматься.
  “ Никакого шума! даже крика орлов! Ничего! … и я наклоняюсь, чтобы послушать музыку сфер.
  Дьявол — Ты их не слышишь! Вы больше не увидите антихтона Платона, средоточия Филолая, сфер Аристотеля или семи небес иудеев с великими водами над хрустальным сводом!”
  Антоний — ” Снизу он казался твердым, как стена. Но сейчас, наоборот, я проникаю в это, я погружаюсь в это!”
  И он оказывается перед луной, которая похожа на кусок льда, совершенно круглая, наполненная неподвижным светом.
  Дьявол — ”Раньше это было обителью душ. Добрый Пифагор даже снабдил его птицами и великолепными цветами”.
  Антоний — ”Я не вижу там ничего, кроме пустынных равнин с потухшими кратерами под черным небом.
  “Придите к этим звездам с более мягким сиянием, чтобы мы могли взглянуть на ангелов, которые держат их концами своих рук, как факелы!”
  Дьявол уносит его к звездам.
  “Они притягивают друг друга в то же время, что и отталкивают друг друга. Действие каждого оказывает влияние на других и помогает производить их движения — и все это без посредства вспомогательных средств, силой закона, просто в силу порядка”.
  Антоний — ”Да ... да! мой разум понимает это! Это радость большая, чем сладость привязанности! Я задыхаюсь от оцепенения перед необъятностью Бога!”
  Дьявол — ”Подобно небосводу, который поднимается пропорционально вашему восхождению, Он будет становиться больше по мере того, как ваше воображение поднимается все выше; и вы почувствуете, что ваша радость возрастает пропорционально раскрытию вселенной, в этом расширении Бесконечности”.
  Антоний — Ах! выше! еще выше!”
  Звезды множатся и рассыпают вокруг себя свои мерцания. Млечный Путь в зените простирается подобно огромному поясу, с просветами тут и там; в этих расщелинах, среди его яркости, проступают темные участки. Звездный дождь, шлейфы золотой пыли, светящиеся пары, которые всплывают, а затем растворяются.
  Иногда внезапно проносится комета; тогда спокойствие бесчисленных огней возобновляется.
  Антоний с распростертыми объятиями опирается на два рога Дьявола, занимая таким образом все пространство, прикрытое его крыльями. Он с презрением вспоминает невежество прежних дней, ограниченность своих идей. Итак, здесь, совсем рядом с ним, были те светящиеся шары, на которые он привык смотреть снизу. Он прослеживает пересечение их путей, сложность их направлений. Он видит, как они приближаются издалека и, подвешенные, как камни в праще, описывают свои орбиты и продвигают вперед свои параболы.
  Одним взглядом он видит Южный Крест и Большую Медведицу, Рысь и Кентавра, туманности Золотых Рыбок, шесть солнц в созвездии Ориона, Юпитер с его четырьмя спутниками и тройное кольцо чудовищного Сатурна! все планеты, все звезды, которые люди должны будут открыть в будущем! Он наполняет свои глаза их светом; он перегружает свой разум подсчетом расстояний до них; затем он снова опускает голову.
  -Какова цель всего этого? - спросил я.
  Дьявол — Нет никакого объекта!
  “Как у Бога могла быть цель? Какой опыт мог просветить Его, какое размышление позволило Ему судить? До начала событий это не работало бы, а теперь было бы бесполезно”.
  Антоний — ”Тем не менее, Он создал мир в определенный период времени одним Своим словом!”
  Дьявол — ”Но существа, населяющие землю, приходили туда последовательно. Точно так же на небе возникают новые звезды — различные следствия различных причин”.
  Антоний — ”Разнообразие причин - это воля Божья!”
  Дьявол — ”Но признавать в Боге несколько актов воли - значит признавать несколько причин и, таким образом, разрушать Его единство!
  “Его воля неотделима от Его сущности. У Него не может быть второй воли, поскольку у Него не может быть второй сущности — и, поскольку Он существует вечно, Он действует вечно.
  “Посмотри на солнце! От его границ вырываются огромные языки пламени, выбрасывающие искры, которые сами собой рассеиваются, становясь новыми мирами; и дальше, чем предыдущий, за теми глубинами, где видна только ночь, кружатся другие солнца, а за ними снова другие, и еще другие, до бесконечности ...”
  Антоний — Хватит! хватит! Я в ужасе! Я вот-вот упаду в пропасть”.
  Дьявол останавливается и, осторожно балансируя, —
  “Небытия не существует! Вакуума не существует! Повсюду есть тела, движущиеся в неизменных сферах пространства — и, как если бы у него были какие-то границы, это было бы не пространство, а тело, следовательно, у него нет границ!”
  Энтони, разинув рот: ”Никаких ограничений!”
  Дьявол - ”Возносись в небо во веки веков, и ты никогда не достигнешь вершины! Спускайтесь под землю миллионы и миллионы веков, и вы никогда не доберетесь до дна — поскольку нет ни дна, ни верха, ни конца, ни вверху, ни внизу; а пространство, по сути, состоит из Бога, который является не частью пространства, величиной, которую можно измерить, но необъятностью!”
  Антоний, медленно: ”Материя, в таком случае, была бы частью Бога?”
  Дьявол — Почему бы и нет? Ты можешь сказать, где Он заканчивается?
  Антоний — ”Напротив, я падаю ниц, я стираюсь перед Его властью!”
  Дьявол - И ты притворяешься, что двигаешь Им! Вы разговариваете с Ним, вы даже украшаете Его добродетелями — добротой, справедливостью, милосердием, — вместо того чтобы признать тот факт, что Он обладает всеми совершенствами!
  “Постичь что-либо запредельное - значит постичь Бога вне Бога. Бытие вне Бытия. Но тогда Он - единственное Существо, единственная Субстанция.
  “Если бы субстанцию можно было разделить, она потеряла бы свою природу — она не была бы самой собой; Бог больше не существовал бы. Следовательно, Он неделим так же, как и бесконечен, и если бы у Него было тело, Он состоял бы из частей. Он больше не был бы единым; Он больше не был бы бесконечным. Следовательно, Он не человек!”
  Энтони — Что? Мои молитвы, мои рыдания, страдания моей плоти, порывы моего рвения — все это было бы не лучше лжи ... в пространстве ... бесполезно - как крик птицы, как вихрь опавших листьев!”
  Он плачет.
  “ О! нет! Есть кто-то превыше всего, Великий Дух, Господь, Отец, которого мое сердце обожает и который должен любить меня!”
  Дьявол — ”Вы желаете, чтобы Бог не был Богом; ибо, если бы Он испытывал любовь, гнев или жалость, Он перешел бы от Своего совершенства к большему или меньшему совершенству. Он не может опуститься до чувства или быть заключен в форму”.
  Антоний — ”Однако однажды я увижу Его!”
  Дьявол — С Благословения Божьего, не так ли? Когда конечное будет наслаждаться Бесконечным, заключая Абсолют в ограниченное пространство!”
  Антоний — ”Неважно! Должен быть Рай для добрых, так же как и Ад для нечестивых!”
  Дьявол — ”Является ли настоятельность вашего разума законом вещей? Без сомнения, Богу безразлично зло, поскольку им покрыта земля!
  “Он терпит это из бессилия или из жестокости сохраняет?
  “Неужели вы думаете, что Он может постоянно приводить мир в порядок, как несовершенную работу, и что Он наблюдает за всеми движениями всех существ, от полета бабочки до мысли человека?
  “Если Он создал вселенную, Его провидение излишне. Если Провидение существует, творение несовершенно.
  Но добро и зло касаются только вас — как день и ночь, удовольствие и боль, смерть и рождение, которые имеют отношение всего лишь к уголку пространства, к особой среде, к определенному интересу. Поскольку постоянно только то, что бесконечно, Бесконечное существует; и это все!”
  Дьявол постепенно расправил свои огромные крылья, и теперь они покрывают пространство.
  Энтони больше ничего не видит. Он на грани обморока:
  “Ужасный холод пронизывает меня до глубины души. Это превосходит предельную степень боли. Это, так сказать, смерть, более глубокая, чем смерть. Я несусь сквозь необъятность тьмы. Она входит в меня. Мое сознание разлетается на атомы под этим расширением небытия”.
  Дьявол - ”Но все происходит только через посредство вашего разума. Подобно вогнутому зеркалу, оно искажает объекты, и вам нужны все ресурсы, чтобы проверить факты.
  “Вы никогда не поймете вселенную во всей ее полноте; следовательно, вы не можете составить представление о ее причине, чтобы иметь справедливое представление о Боге, или даже сказать, что вселенная бесконечна, ибо вы должны сначала постичь Бесконечность!
  “Форма, возможно, является ошибкой ваших органов чувств, а субстанция - иллюзией вашего интеллекта. Если только мир, будучи постоянным потоком вещей, видимостей, в силу своего рода противоречия, не был бы критерием истины, и иллюзия была бы единственной реальностью.
  “ Но ты уверен, что видишь? Ты уверен, что живешь? Возможно, вообще ничего не существует!
  Дьявол схватил Антония и, держа его за руки, смотрит на него с открытой пастью, готовый проглотить его.
  “Приди, поклоняйся мне! и проклинай призрак, который ты называешь Богом!”
  Энтони поднимает глаза с последним движением затаенной надежды.
  Дьявол покидает его.
  OceanofPDF.com
  Глава VII.
   Химера и Сфинкс.
  Содержание
  ЭНТОНИ обнаруживает, что лежит на спине на краю обрыва. Небо начинает белеть.
  “Это яркость зари? или это отражение луны?” Он пытается подняться, потом опускается обратно и, стуча зубами, произносит:
  “Я чувствую усталость ... Как будто у меня переломаны все кости!
  -Почему?
  “ Ах! это дьявол! Я помню; и он даже повторил мне все, что я узнал от старого Дидима относительно мнений Ксенофана, Гераклита, Мелисса и Анаксагора, а также относительно Бесконечного, творения и невозможности познать что-либо!
  “И я вообразил, что могу соединиться с Богом!”
  Горько смеясь:
  “Ах! безумие! безумие! Разве это моя вина? Молитва невыносима для меня! Мое сердце суше камня! Раньше она была переполнена любовью!...
  “Песок по утрам обычно испускал на горизонте клубы дыма, похожие на дым кадильницы. На закате солнца с креста срывались огненные цветы, и посреди ночи мне часто казалось, что все создания и все сущее, собравшись в одной тишине, были со мной, поклоняясь Господу. О, очарование молитвы, блаженство экстаза, дары Небес, что с тобой стало?
  “Я помню путешествие, которое мы совершили с Амоном в поисках уединения, в котором мы могли бы основать монастыри. Это был последний вечер, и мы ускорили шаги, бормоча гимны бок о бок, не произнося ни слова. По мере того, как садилось солнце, тени наших тел удлинялись, подобно двум обелискам, которые всегда увеличивались и маршировали перед нами. С помощью обломков наших посохов мы установили крест тут и там, чтобы отметить место расположения кельи. Медленно надвигалась ночь, и черные волны растекались по земле, в то время как огромное красное полотнище все еще занимало небо.
  “Когда я был ребенком, я забавлялся тем, что строил убежища из гальки. Моя мать, стоя рядом со мной, обычно наблюдала за тем, что я делаю.
  “ Она собиралась проклинать меня за то, что я бросил ее, рвала свои седые локоны. И ее труп остался распростертым посреди камеры, под крышей из тростника, между шатающимися стенами. Через дыру гиена, принюхиваясь, выставляет вперед свои челюсти! … Ужас! ужас!”
  Он всхлипывает.
  - Нет, Аммонария не оставила бы ее!
  - Где сейчас Аммонария?
  Возможно, в горячей ванне она снимает с себя одежду одну за другой, сначала плащ, затем пояс, затем верхнюю тунику, затем внутреннюю, затем повязки на шее; и аромат корицы окутывает ее обнаженные конечности. Наконец она засыпает на теплом полу. Ее волосы, ниспадающие на бедра, похожи на черную шерсть — и, почти задыхаясь в перегретой атмосфере, она делает вдох, наклонившись вперед и выпятив грудь. Стой! вот моя плоть восстает. Посреди страданий я терзаюсь сладострастием. Два наказания одновременно — это слишком! Я больше не могу выносить собственное тело!”
  Он наклоняется и смотрит над пропастью.
  “Человек, который упадет через это, будет убит. Нет ничего проще, просто перевернувшись на левый бок: необходимо сделать только один шаг! только один!”
  Затем появляется пожилая женщина.
  Антоний встает, вздрогнув от ошибки. Ему кажется, что он видит свою мать воскресшей из мертвых.
  Но этот гораздо старше и чрезмерно истощен. Простыня, обернутая вокруг ее головы, свисает вместе с ее белыми волосами до самых кончиков тонких, как палочки, ног. Блеск ее зубов, похожих на слоновую кость, делает ее глинистую кожу более темной. Впадины ее глаз полны мрака, и в их глубине мерцают два огня, как светильники в гробнице.
  “Выходи вперед, - говорит она. - что тебя удерживает?”
  Антоний, заикаясь: ”Я боюсь совершить грех!”
  Она продолжает:
  “Но царь Саул был убит! Разий, праведный человек, был убит! Святой Пелагий Антиохийский был убит! Доминиус Алеппский и две его дочери, еще трое святых, были убиты; — и вспомните всех исповедников, которые в своем стремлении умереть бросились навстречу своим палачам. Чтобы скорее вкусить смерть, милетские девственницы душили себя веревками. Философ Гегесий в Сиракузах так хорошо проповедовал на эту тему, что люди покидали публичные дома, чтобы повеситься в полях. Римские патриции искали смерти, как если бы это был разврат”.
  Антоний — ”Да, это сильная страсть! Многие отшельники поддавались ей”.
  Старуха - Совершить поступок, который делает тебя равной Богу, — подумай об этом! Он создал тебя; ты собираешься разрушить Его дело, ты, своей смелостью, добровольно. Наслаждение Эрострата не было большим. И тогда твое тело подвергается таким насмешкам твоей души, чтобы ты мог в конце концов отомстить за себя. Тебе не будет больно. Скоро все закончится. Чего ты боишься? Большая черная дыра! Возможно, она пуста!”
  Антоний слушает, ничего не говоря в ответ; — и с другой стороны появляется другая женщина, удивительно молодая и красивая. Сначала он принимает ее за Аммонарию. Но она выше, белокурая, как мед, довольно пухленькая, с румянцем на щеках и розами на голове. Ее длинное платье, усыпанное блестками, украшено металлическими зеркалами. Ее мясистые губы выглядят запекшимися, а несколько густые ресницы настолько пропитаны томностью, что можно подумать, что она слепая. Она бормочет:
  “Тогда приходи и наслаждайся. Соломон рекомендует получать удовольствие. Иди туда, куда ведет тебя твое сердце, и согласно желанию твоих глаз”.
  Антоний — ”Найти какое удовольствие? Мое сердце болит; мои глаза затуманились!”
  Она отвечает:
  “Поспешите в пригород Ракотис; толкните дверь, выкрашенную в голубой цвет; и когда вы окажетесь в атриуме, где журчит струя воды, появится женщина — в баске из белого шелка, отороченной золотом, с растрепанными волосами и смехом, похожим на звуки, издаваемые гремучими змеями. Она умна. В ее ласках ты почувствуешь гордость посвящения и удовлетворение желания. Прижимал ли ты к своей груди девушку, которая любила тебя? Вспомните ее раскаяние, которое исчезло под потоком сладких слез. Вы можете представить себя — не так ли? — гуляющей по лесу при свете луны. От прикосновения ваших рук, соединенных с ее, дрожь пробегает по вам обоим; ваши глаза, сведенные близко друг к другу, переливаются от одного к другому, как нематериальные волны, и ваше сердце переполнено; оно разрывается; это восхитительный вихрь, всепоглощающее опьянение”.
  Старая женщина — ”Тебе не нужно испытывать радости, чтобы почувствовать их горечь! Вам стоит только увидеть их издалека, и вами овладевает отвращение. Вы, должно быть, устали от однообразия одних и тех же действий, продолжительности дней, уродства мира и глупости солнца!”
  Энтони — ”О! да, все, что в нем освещается, мне неприятно”.
  Молодая женщина — Отшельник! отшельник! ты найдешь алмазы среди гальки, фонтаны под песком, радость от опасностей, которые ты презираешь; и даже на земле есть места настолько прекрасные, что тебя переполняет страстное желание обнять их”.
  Старуха — ”Каждый вечер, ложась спать на землю, ты надеешься, что она вскоре накроет тебя”.
  Молодая женщина — ”Тем не менее, вы верите в воскресение плоти, которое является переносом жизни в вечность”.
  Старуха, пока говорила, становилась все более истощенной, и над ее черепом, на котором не было волос, летучая мышь описывала круги в воздухе.
  Молодая женщина пополнела. Ее платье меняет цвет; ноздри раздуваются; глаза слегка закатываются.
  Первая говорит, раскрывая объятия:
  “Приди! Я есмь утешение, покой, забвение, вечный покой!”
  И вторая, предлагающая свою грудь:
  “Я - утешитель, радость, жизнь, неиссякаемое счастье!”
  Энтони разворачивается на каблуках, чтобы улететь. Каждый из них кладет руку ему на плечо.
  Покрывало распахивается и обнажает скелет Смерти. Халат распахивается и являет взору все тело Похоти, имеющее стройную фигуру, с огромной развитой спиной и огромной волнистой массой волос, исчезающих к концу.
  Энтони неподвижно стоит между ними, созерцая их.
  Смерть говорит ему :
  “В этот момент или чуть позже — какая разница? Ты принадлежишь мне, как солнца, нации, города, короли, снег на горах и трава на полях. Я летаю выше ястреба-перепелятника, я бегаю быстрее газели; я иду в ногу даже с надеждой; Я победил Бога!”
  Похоть — ”Не сопротивляйся; Я всемогущ. Леса отзываются эхом на мои вздохи; волны волнуются от моих волнений. Добродетель, мужество, благочестие растворены в аромате моего дыхания. Я сопровождаю человека на каждом шагу, который он делает; и на пороге могилы он возвращается ко мне”.
  
  Смерть — ”Я открою вам то, что вы пытались уловить при свете факелов на чертах мертвых - или когда вы бродили за пирамидами по этим огромным кучам песка, состоящим из человеческих останков. Время от времени кусок черепа закатывался тебе под сандалию. Ты извлек его из пыли; ты заставил его проскользнуть между твоими пальцами; и твой разум, погрузившись в это, погрузился в небытие”.
  Похоть — ”Моя пропасть еще глубже! Мраморные плиты вдохновили на нечистую любовь. Люди спешат на собрания, которые их пугают, и заковывают те самые цепи, которые они проклинают. Откуда колдовство куртизанок, экстравагантность мечтаний, безмерность моей печали?”
  Смерть — Моя ирония превосходит иронию всего остального. Бывают приступы радости на похоронах королей и при истреблении народов; и они воюют с музыкой, плюмажами, флагами, золотой сбруей и демонстрацией церемоний, чтобы выразить мне еще большее почтение ”.
  Похоть — ”Мой гнев так же силен, как и твой. Я вою, я кусаюсь, меня бросает в пот от агонии, и я выгляжу как труп”.
  Смерть — ”Это я делаю тебя серьезной; давай обнимем друг друга!”
  Смерть хихикает; Похоть рычит. Они обнимают друг друга и поют вместе:
  “Я ускоряю растворение материи”.
  “Я способствую распространению микробов!”
  “Ты разрушаешь, чтобы я мог обновить!”
  “Ты порождаешь то, что я могу уничтожить!”
  “Активируй мою силу!”
  “Плодотворный мой упадок!”
  И их голоса, эхо которых, раскатываясь, заполняет горизонт, становятся такими мощными, что Энтони падает навзничь.
  Время от времени толчок заставляет его приоткрывать глаза; и он видит посреди темноты перед собой какое-то чудовище.
  Это мертвая голова в короне из роз. Она возвышается над туловищем женщины, белой, как перламутр. Снизу вьющаяся простыня, усеянная золотыми точками, образует своего рода шлейф; и все тело колышется, как у гигантского червя, держащегося прямо.
  Видение становится все более тусклым, а затем исчезает.
  Антонийвоскресает снова — ”На этот раз, еще раз, это был дьявол, причем в его двойном обличье — духа сладострастия и духа разрушения. Ни то, ни другое меня не пугает. Я отвергаю счастье и чувствую, что я вечен.
  Таким образом, смерть - это всего лишь иллюзия, вуаль, скрывающая в определенные моменты непрерывность жизни. Но поскольку субстанция едина, почему существует разнообразие форм? Где-то должны быть изначальные фигуры, чьи тела - всего лишь образы. Если бы кто-то мог видеть, он бы познал связь между разумом и материей, из которой состоит Бытие!
  “Вот те фигуры, которые были нарисованы в Вавилоне на стене храма Бела, и они покрывали мозаику в порту Карфагена. Я сам иногда видел в небе то, что казалось формами духов. Те, кто пересекает пустыню, встречают животных, превосходящих всякое представление ...”
  И напротив него, на другом берегу Нила, о чудо! появляется Сфинкс.
  Он вытягивает лапы, встряхивает филе на лбу и ложится на брюхо.
  Прыгая, летая, извергая огонь из ноздрей и ударяя по крыльям драконьим хвостом, Химера с зелеными глазами петляет и лает. Кудри его головы, откинутой на одну сторону, сливаются с шерстью на его задних лапах; а с другой стороны, они свисают над песком и колышутся взад и вперед вместе с покачиванием всего его тела.
  Сфинкс неподвижен и пристально смотрит на Химеру:
  - Сюда, Химера, стой!
  Химера — ”Нет, никогда!”
  Сфинкс — ”Не бегай так быстро; не летай так высоко; не лай так громко!”
  Химера — ”Не обращайся ко мне, больше не обращайся, раз уж ты навсегда замолчал!”
  Сфинкс — ”Перестань швырять свое пламя мне в лицо и отдавать свои вопли в мои уши; тебе не расплавить мой гранит!”
  Химера — ”Ты не достанешь меня, ужасный Сфинкс!”
  Сфинкс — ”Ты слишком глуп, чтобы жить со мной!”
  Химера — ”Ты слишком неуклюж, чтобы следовать за мной!”
  Сфинкс — ”И куда ты направляешься, что так быстро бежишь?”
  Химера — ”Я несусь галопом по коридорам лабиринта; я парю над горами; Я скольжу по волнам; Я визжу на дне пропастей; Я цепляюсь челюстями за края облаков. Своим волочащимся хвостом я царапаю берега, и холмы принимают свои очертания в соответствии с формой моих плеч. Но что касается тебя, я нахожу тебя вечно неподвижным; или, скорее, ты выводишь кончиком когтя буквы на песке.
  Сфинкс — ”Это потому, что я храню свой секрет! Я размышляю и вычисляю. Море возвращается на свое ложе; колосья колосьев балансируют на ветру; проходят караваны; пыль улетает прочь; города рушатся; но мой взгляд, который ничто не может отвратить, остается сосредоточенным на предметах, закрывающих недоступный горизонт”.
  Химера — ”Что касается меня, то я легок и радостен! Я открываю в мужчинах ослепительные перспективы, с райскими кущами в облаках и далеким счастьем. Я вливаю в их души вечное безумие, мечты о счастье, планы на будущее, мечты о славе и клятвы в любви, а также добродетельные решения. Я веду их в опасные путешествия и на великие предприятия. Я вырезал своими когтями чудеса архитектуры. Это я повесил маленькие колокольчики на гробнице Порсенны и окружил стеной из коринфской меди набережные Атлантиды.
  “Я ищу свежие духи, большие цветы, неизведанные доселе удовольствия. Если я где-нибудь найду человека, чья душа покоится в мудрости, я наброшусь на него и задушу”.
  Сфинкс — ”Всех тех, кого мучает желание Бога, Я поглотил.
  “Самые сильные, чтобы взобраться на мой царственный лоб, взбираются по полоскам моих лат, как по ступеням лестницы. Ими овладевает усталость, и они отступают сами по себе”.
  Энтони начинает дрожать. Он находится не перед своей камерой, а в пустыне, по обе стороны от него стоят два чудовищных зверя, чьи челюсти впиваются ему в плечи.
  Сфинкс — ”О Фантазия, унеси меня на своих крыльях, чтобы развеять твою печаль!”
  Химера - ”О Неведомый, я влюблен в твои глаза! Я кружусь вокруг тебя, требуя расплаты за то, что пожирает меня!”
  Сфинкс — ”Мои ноги не могут подняться сами. Лишайник, похожий на стригущий лишай, вырос у меня во рту. Поразмыслив, я понял, что мне больше нечего сказать”.
  Химера — ”Ты лжешь, лицемерный Сфинкс! Как так получается, что ты всегда обращаешься ко мне и отрекаешься от меня?”
  Сфинкс — ”Это ты, неуправляемый каприз, проходишь мимо и кружишься”.
  Химера — ”Это моя вина? Ну же, просто оставь меня в покое!”
  Он лает.
  Сфинкс — ”Ты уходишь; ты избегаешь меня!”
  Сфинкс ворчит.
  Химера — ”Давай попробуем! Ты раздавишь меня!”
  Сфинкс — ”Нет, невозможно!”
  И, мало-помалу погружаясь, он исчезает в песке, в то время как Химера, ползая, высунув язык, удаляется извилистым движением.
  От дыхания, вырывающегося у него изо рта, образуется туман.
  В этом тумане Антоний прослеживает массы облаков и несовершенные изгибы. Наконец, он различает то, что кажется человеческими телами.
  И первой продвигается группа астоми, подобно воздушным шарам, пролетающим по солнцу.
  “Не затягивайтесь слишком сильно! Капли дождя ранят нас; фальшивые звуки раздражают нас; темнота ослепляет нас. Сотканные из дуновений ветерка и ароматов, мы кружимся, мы плывем — немного больше, чем мечты, не совсем живые существа”.
  У нисна есть только один глаз, одна щека, одна рука, одна нога, половина тела и половина сердца. И они говорят очень громко:
  “Мы живем вполне непринужденно на наших половинах домов, с нашими половинами жен и нашими половинами детей”.
  Блеммайцы, абсолютно безголовые —
  “Наши плечи самые большие; и ни один бык, носорог или слон не способен нести то, что несем мы.
  “Стрелки и какие-то неясные очертания отпечатываются на нашей груди — вот и все! Мы сводим пищеварение к мысли; мы утончаем выделения. Для нас Бог мирно парит во внутреннем мире.
  “Мы идем прямым путем, проходя через все трясины, пробегая по краю каждой пропасти; и мы самые трудолюбивые, счастливые и добродетельные люди”.
  Пигмеи — ”Маленькие добрые люди, мы кишим по всему миру, как паразиты на горбу верблюда.
  “Мы сгораем, тонем или попадаем под колеса; но мы всегда появляемся более полными жизни и более многочисленными — ужасными от того множества нас, которое существует!”
  Сциаподы — ”Удерживаемые на земле нашими ниспадающими локонами, длинными, как ползучие растения, мы растем под прикрытием наших ног, которые размером с зонтики; и свет достигает нас через промежутки между нашими широкими пятками. Никакого беспорядка и тяжелого труда! Держать голову как можно ниже — вот секрет счастья!”
  Их приподнятые бедра, напоминающие стволы деревьев, увеличиваются в количестве. И вот появляется лес, по которому на четырех лапах носятся огромные обезьяны. Это люди с собачьими головами.
  Киноцефалы — ”Мы прыгаем с ветки на ветку, чтобы пососать яйца, и ощипываем маленьких птичек; затем мы надеваем их гнезда себе на голову на манер шапочек.
  “ Мы не преминем отобрать самых худших коров и уничтожим глаза рысям. Срывая цветы, сокрушая плоды, взбаламучивая источники, мы становимся хозяевами — благодаря силе наших рук и пылкости наших сердец.
  “Будьте смелее, товарищи, и щелкайте челюстями!”
  Кровь и молоко текут у них изо рта. Дождь струится по их волосатым спинам.
  Энтони вдыхает свежесть зеленых листьев, которые трепещут, когда ветви деревьев ударяются друг о друга. Внезапно появляется большой черный олень с головой быка, несущий между двумя ушами массу белых рогов.
  Садхузаг — ”Мои семьдесят четыре рога полые, как флейты. Когда я поворачиваюсь навстречу южному ветру, из них доносятся звуки, которые привлекают ко мне растерзанных зверей. Змеи, извиваясь, подбираются к моим ногам, осы застревают в моих ноздрях, а попугаи, голуби и ибисы садятся на мои ветви. Слушайте!”
  Он загибает назад свои рожки, из которых доносится невыразимо сладкая музыка.
  Антоний прижимает обе руки к сердцу. Ему кажется, что эта мелодия вот-вот унесет его душу.
  Садхузаг — ”Но когда я поворачиваюсь навстречу северному ветру, мои рога, более густые, чем батальон копий, издают воющий звук. Леса трепещут, реки вздуваются, кожура плодов лопается, а травинки встают дыбом, как волосы у труса. Слушайте!”
  Он склоняет свои ветви, из которых теперь доносятся нестройные крики. Антоний чувствует себя так, словно его разрывают на части, и его ужас усиливается при виде Мантихора, гигантского красного льва с человеческой фигурой и тремя рядами зубов:
  Шелковистая текстура моих алых волос смешивается с желтизной песков. Я вдыхаю ноздрями ужас одиночества. Я извергаю чуму. Я пожираю армии, когда они отправляются в пустыню. Мои ногти скручены, как буравчики; мои зубы обрезаны, как пила; а мои волосы, растрепавшиеся, ощетинились дротиками, которые я разбрасываю направо и налево позади себя. Стой! держись!”
  Мантихор выпускает из своего хвоста шипы, которые расходятся, как стрелы, во все стороны. Текут капли крови, разбрызгиваясь по листве.
  Появляется Катоблепас, черный буйвол, со свисающей до земли свиной головой, соединенной с плечами тонкой шеей, длинной и дряблой, как пустой живот. Он валяется на земле, и его ноги исчезают под огромной гривой жестких волос, которые ниспадают ему на лицо:
  “Толстый, меланхоличный, дикий, я по-прежнему постоянно ощущаю грязь у себя под животом. Мой череп такой тяжелый, что я не в состоянии нести его. Я медленно переворачиваю его и, раскрыв челюсти, хватаю языком ядовитые травы, увлажненные моим дыханием. Однажды я сожрал свои лапы, сам того не замечая.
  “Никто, Энтони, никогда не видел моих глаз, или те, кто их видел, мертвы. Если бы я только поднял веки — мои веки покраснели и распухли, — ты бы в тот же миг умерла”.
  Энтони — ”О! эта штука! … Так! так! Как будто у меня было такое желание! Его глупость привлекает меня. Нет! Нет! Я не буду! Он пристально смотрит в землю. Но трава загорается, и в извивах пламени выпрямляется Василиск, огромная фиолетовая змея с трехлопастным гребнем и двумя зубами — одним сверху, другим снизу:
  “Берегись! Ты сейчас упадешь мне в пасть! Я пью огонь. Я сам огонь; и я впитываю его отовсюду — из облаков, из гальки, из мертвых деревьев, из шерсти животных и с поверхности болот. Моя температура поддерживает работу вулканов. Я создаю блеск драгоценных камней и цвет металлов”.
  Грифон, лев с клювом стервятника, белыми крыльями, красными лапами и синей шеей — ”Я повелитель бездонного великолепия. Я знаю тайну гробниц, где спят старые короли. Цепь, выступающая из стены, удерживает их головы прямо. Рядом с ними, в порфировых бассейнах, женщины, которых они любили, плавают в черной жидкости. Их сокровища расположены в залах, в лепешках, на холмах и в пирамидах; а ниже, далеко под гробницами, после долгих странствий среди удушливой тьмы, находятся золотые реки с алмазными лесами, карбункуловыми лугами и ртутными озерами. Прислонившись спиной к двери хранилища и подняв когти в воздух, я наблюдаю своими пылающими глазами за теми, кто, возможно, сочтет нужным прийти туда. Необъятная равнина, простирающаяся до самой дальней точки горизонта, совершенно голая и побелевшая от костей путешественников. Для вас откроются бронзовые двери, и вы вдохнете пары рудников; вы спуститесь в пещеры... Быстрее! быстрее!”
  Он роет землю когтями, кукарекая, как петух.
  Тысячи голосов отвечают ему. Лес дрожит.
  И появляются всевозможные ужасные звери: Трагелаф, наполовину олень, наполовину бык; Мирмеколео, лев спереди, муравей сзади, чьи гениталии вывернуты назад; питон Аксар шестидесяти локтей ростом, напугавший Моисея; большая ласка Пастинака, которая своим запахом убивает деревья; Престерос, который сводит с ума тех, кто к нему прикасается; Мираг, рогатый заяц, обитающий на морских островах. Копардский фалмант воем разрывает себе брюхо; сенад, медведь с тремя головами, рвет пасти своих детенышей; собака Цепус разбрызгивает по камням голубое молоко своих выделений. Начинают жужжать комары, прыгать жабы и шипеть змеи. Сверкают молнии; обрушивается град.
  Затем бывают шквалы, которые являют анатомические чудеса. Здесь есть головы аллигаторов с лапами косули, совы со змеиными хвостами, свиньи с мордами тигров, козы с задницами ослов, лягушки, покрытые шерстью, как медведи, хамелеоны размером с гиппопотама, телята с двумя головами, одна из которых плачет, а другая ревет, четыре пальца, держащих друг друга за пупок и вращающихся, как волчки, и крылатые животы, которые трепещут, как мошки.
  Они льются дождем с неба; они прорастают из земли; они скользят по скалам. Повсюду сверкают глаза, рты рычат; груди выпячиваются; когти удлиняются; зубы скрежещут; плоть дрожит. Некоторые из них производят на свет детенышей; другие, откусив один кусочек, пожирают друг друга.
  Задыхаясь от самого их количества, умножающегося при соприкосновении, они взбираются друг на друга; и все они продолжают двигаться вокруг Энтони равномерными раскачивающимися движениями, как будто почва - это палуба корабля.
  Он чувствует у своих икр шлейф слизняков, а на руках холодное прикосновение гадюк; и пауки, плетущие свою паутину, опутывают его своей сетью.
  Но круг монстров начинает размыкаться; небо внезапно становится голубым, и появляется единорог:
  “ Прочь, я скачу! Прочь, я скачу!
  - У меня копыта из слоновой кости, зубы из стали, голова фиолетового цвета, тело как снег, а рог у меня на лбу переливается всеми оттенками радуги.
  “Я путешествую из Халдеи в пустыню Тартар, на берега Ганга, и в Месопотамию. Я обгоняю страусов. Я бегу так быстро, что увлекаю за собой ветер. Я трусь спиной о пальмы; я переворачиваюсь в бамбуковых зарослях. Одним прыжком я перепрыгиваю реки. Голуби летают над моей головой. Только девственница может обуздать меня.
  “Прочь, я скачу! Прочь, я скачу!”
  Энтони смотрит, как он улетает.
  И, не поднимая глаз, он видит всех птиц, которых кормит ветер: гуитов, ахути, альфалимов, джукнет с гор Кафф и хомаи арабов, которые являются душами убитых людей. Он слышит, как попугаи произносят человеческую речь, затем огромных перепончатоногих пеласгов, которые рыдают, как дети, или хихикают, как старухи.
  Соленое дуновение воздуха касается его ноздрей. Теперь перед ним морской берег.
  Вдалеке вздымаются водяные смерчи, поднимаемые китами; а на краю горизонта морские звери, круглые, как кожаные бутылки, плоские, как металлические полосы, или зазубренные, как пилы, наступают, ползут по песку:
  “Ты собираешься отправиться с нами в наши непостижимые глубины, куда никогда прежде не проникал человек. В стране океана обитают разные расы. Одни живут в обители бурь; другие открыто плавают в прозрачных холодных волнах, бродят, как быки, по коралловым равнинам, нюхают ноздрями отлив или несут на плечах тяжесть океанских источников”.
  На волосках тюленей и чешуе рыб вспыхивают фосфоресценции. Морские ежи вертятся, как колеса; рога Аммона разматываются, как тросы; устрицы издают звуки застежками своих раковин; полипы расправляют щупальца; медузы дрожат, как хрустальные шары; губки плавают; анемоны выбрасывают воду; мхи и водоросли поднимаются ввысь.
  И все виды растений распускаются в ветви, скручиваются в усики, удлиняются в кончики и становятся круглыми, как веера. Тыквы имеют вид пазух, а ползучие растения обвиваются подобно змеям.
  У дедаймов Вавилона, которые являются деревьями, плодами являются человеческие головы; мандрагоры поют; а корень Баарас уходит в траву.
  И теперь растения уже невозможно отличить от животных. Многоножки, имеющие вид платанов, носят руки на своих ветвях. Энтони воображает, что он может проследить гусеницу между двумя листьями; это бабочка, которая улетает. Он уже собирается перешагнуть через какую-то гальку, когда взлетает серый кузнечик. Насекомые, как лепестки роз, украшают куст; остатки эфемеры покрывают почву снежным покровом.
  И, далее, растения неотличимы от камней.
  Камешки похожи на мозги, сталактиты - на вымя, а железная пыль - на гобелены, украшенные фигурами. На кусочках льда он может проследить высолы, отпечатки кустов и ракушек - так что невозможно сказать, являются ли они отпечатками этих предметов или самими предметами. Бриллианты блестят, как глаза, а минералы трепещут.
  И он больше не боится! Он ложится ничком, опираясь на два локтя, и, затаив дыхание, оглядывается по сторонам.
  Насекомые без желудка продолжают питаться; высохшие папоротники начинают цвести заново; и ветви, которых не хватало, снова прорастают.
  Наконец, он различает маленькие шаровидные тела величиной с булавочную головку, украшенные со всех сторон ресницами. Их приводит в движение вибрация.
  Антоний, в экстазе —
  “О блаженство! блаженство! Я видел зарождение жизни; я видел начало движения. Кровь так сильно бьется в моих венах, что, кажется, вот-вот разорвет их. Я чувствую страстное желание летать, плавать, лаять, мычать, выть. Я хотел бы иметь крылья, черепаховый панцирь, кожуру, выпускать дым, носить хобот, изгибаться всем телом, распространяться повсюду, быть во всем, источать запахи, расти как растения, течь как вода, вибрировать как звук, сиять как свет, быть очерченным в каждой форме, проникать в каждый атом, опускаться до самых глубин материи — быть материей!”
  Наконец-то появляется рассвет; и, подобно приподнятым занавесям скинии, золотые облака, завиваясь в большие спирали, открывают небо.
  В самой середине его, на самом солнечном диске, сияет лик Иисуса Христа.
  Антоний осеняет себя Крестным знамением и возобновляет свои молитвы.
  OceanofPDF.com
  Короткие рассказы:
  Содержание
  OceanofPDF.com
  Ноябрь
  Содержание
  Фантастическая Мелочь
  Я.
  ВНЕЗАПНО, в отчаянии, снедаемый жгучими страстями, вино жизни бешено пульсирует в моих жилах, и обезумевший от сладости, от тайных таинств любви, вздыхающий по великолепным, но исчезнувшим мечтам, искушаемый сладострастными устремлениями пылкого ума, стремящийся постичь всю поэзию, всю гармонию и искусство, но шатающийся под сокрушительной тяжестью тяжелого сердца и безграничной гордости, я, сбитый с толку, рухнул в бездну горя, прилившая кровь залила мое лицо, мои вены затрепетали, а грудь наполнилась радостью. вздыхает. Я больше ничего не видел, я больше ничего не чувствовал; я был опьянен, безумен. Иллюзия сделала меня великим и сказала мне, что я содержу в себе высшее воплощение, которое, будучи раскрыто, ослепит людей; и даже предположила, что сами мои сны являются эманациями бога, обитающего внутри меня.
  Этому самообожествлению были отданы все часы юности. Мне снилось, что мое тело стало храмом, в котором можно поклоняться божественному. Святилище пусто; между камнями пробивается крапива; его колонны теперь рухнули, и в их запустении совы свили свои гнезда.
  Наконец-то я больше не беспокоился о своей жизни; существование теперь поглощало меня. Мои сны утомляли меня больше, чем самый тяжелый труд; целое творение, неподвижное, неизвестное даже самому себе, составляло тайное течение жизни внутри меня. Моя душа была хаосом, в котором кружились тысячи импульсов, которые не знали, как проявить себя, но всегда искали новые способы превратить себя в некую могущественную силу.
  Различные фазы моего характера были сродни индийским джунглям, где природа трепещет во всех растениях, чудовищных или восхитительных, где бы их ни освещало солнце. Джунгли, где воздух наполнен одновременно благовониями и ядами; где тигры выходят на охоту, а в тени гордо вышагивают слоны, похожие на живые черные пагоды; где извилистые змеи скользят по бамбуковым зарослям, а таинственные и уродливые боги прячутся в полых пещерах среди груд золота. Через этот странный регион протекает широкий ручей, где зевающие крокодилы развлекаются ужасными играми и волочат свою чешую среди цветов лотоса, растущих у берегов, и по цветущим островкам, часто усеянным гниющими трупами жертв чумы.
  Тем не менее, я любил свою жизнь, но просил, чтобы она расширялась и излучала свет. Я любил это в наслаждении бешеными скачками на огненном скакуне; я любил это в мерцании звезд и в убаюкивающем движении волн. Я любил это в трепете этих прекрасных, гладких грудей, трепещущих под влюбленными взглядами; в вибрации скрипок; в трепете дубовых листьев; в заходящем солнце, золочащем оконные стекла и навевающем мечты о террасных балконах в Вавилоне, на которые царицы опирались прекрасными руками и смотрели на Азию.
  
  II.
  
  
  Шел дождь. Я слушал звук падающих капель и дыхание моей спящей Мари.
  Свечи, почти догоревшие, мерцали в хрустальных подсвечниках. Теперь появился рассвет, желтая полоса, которая ползла по краю горизонта, затем быстро распространялась вверх, с каждым мгновением становясь все более похожей на отблески золотистого вина. Он бросал в комнату слабый свет, окрашивая тени в пурпурные тона и смешиваясь в зеркале с лучами гаснущих ламп.
  А Мари лежала навзничь, одни части ее тела были на свету, другие - в тени. Ее поза была небрежной; голова лежала ниже груди; правая рука с браслетом свисала с края кровати и почти касалась пола. На маленьком столике рядом с ней стояла ваза с фиалками. Я протянула руку, взяла цветы и разорвала шнурок, которым они были перевязаны; затем вдохнула их аромат. Они были немного увядшими; возможно, в комнате было тепло, или, возможно, прошло какое-то время с тех пор, как их сорвали. Я нашел их аромат изысканно сладким и проникающим. Я пил их аромат, один за другим, и, поскольку они все еще были влажными, я приложил их к своим ноющим векам, потому что кровь моя горела, а усталые конечности отпрянули от прикосновения драпировок, как от огня.
  Затем, не зная, что делать, не желая будить Мари — ибо мне доставляло странную радость наблюдать, как она спит, — я осторожно, одну за другой, положил фиалки на ее круглую белую шею, пока они не закрыли ее. Каким-то образом увядающие цветы, под которыми она спала, напомнили Мари о себе. Как и они, несмотря на ушедшую молодость — возможно, из—за этого - она, казалось, источала более острый, более провокационный аромат. Печали, которые она испытала, придали ее губам некоторую горечь, не лишенную красоты, которая оставалась на ее губах даже во сне. На ее шее были две морщинки, которые, без сомнения, когда-нибудь скроются под волосами. Глядя на эту девушку, такую печальную среди ласк, в самих объятиях которой была какая-то меланхолическая радость, я понимал, что мириады страстей, должно быть, опаляли ее прошлое, поглощая ее, как ремни Левина.
  В этот момент она слегка вздрогнула; все фиалки упали с ее прекрасной шеи. Она улыбнулась с полузакрытыми глазами; обвив руками мою шею, она запечатлела на моих губах долгий-долгий поцелуй утреннего приветствия, подобный поцелую просыпающейся голубки.
  OceanofPDF.com
  Простое Сердце
  Содержание
  Глава I
  Глава II
  Глава III
  Глава IV
  Глава V
  OceanofPDF.com
  Глава I
  Содержание
  В течение полувека домохозяйки Пон-л'Эвека завидовали мадам Обен, ее служанке Фелиситэ.
  За сто франков в год она готовила и выполняла работу по дому, стирала, гладила, чинила, запрягала лошадь, откармливала птицу, варила масло и оставалась верной своей хозяйке, хотя последняя отнюдь не была приятным человеком.
  Мадам Обен вышла замуж за миловидного юношу без всяких денег, который умер в начале 1809 года, оставив ее с двумя маленькими детьми и множеством долгов. Она продала все свое имущество, за исключением ферм Тук и Жефосс, доход от которых едва достигал 5000 франков; затем она покинула свой дом в Сен-Мелене и переехала в менее претенциозный дом, принадлежавший ее предкам и стоявший за рыночной площадью. Этот дом с шиферной крышей был построен между проходом и узкой улочкой, ведущей к реке. Внутренняя отделка была настолько неравномерной, что люди спотыкались. Узкий коридор отделял кухню от гостиной, где мадам Обен целыми днями просиживала в соломенном кресле у окна. Восемь стульев красного дерева стояли в ряд на фоне белых деревянных панелей. Старое пианино, стоявшее под барометром, было завалено пирамидой старых книг и шкатулок. По обе стороны от каминной полки из желтого мрамора в стиле Людовика XV. Стояли обтянутые гобеленом кресла. Часы изображали храм Весты, и во всей комнате пахло плесенью, так как она находилась на более низком уровне, чем сад.
  На втором этаже находилась спальня мадам, большая комната, оклеенная обоями в цветочек и содержащая портрет месье, одетого в костюм денди. Она сообщалась с комнатой поменьше, в которой стояли две маленькие кроватки без матрасов. Затем шла гостиная (всегда закрытая), заставленная мебелью, покрытой простынями. Затем коридор, который вел в кабинет, где книги и бумаги были сложены стопками на полках книжного шкафа, занимавшего три четверти большого черного письменного стола. Две панели были полностью скрыты зарисовками пером и тушью, пейзажами гуашью и гравюрами Одрана, реликвиями лучших времен и исчезнувшей роскоши. На втором этаже чердачное окно освещало комнату Фелисите, выходившую окнами на луга.
  Она вставала на рассвете, чтобы отслужить мессу, и работала без перерыва до ночи; затем, когда ужин заканчивался, посуда убиралась, а дверь надежно запиралась, она закапывала полено под золу и засыпала перед очагом с четками в руке. Никто не мог торговаться с большим упорством, а что касается чистоты, то блеск ее медных кастрюль вызывал зависть и отчаяние других слуг. Она была очень экономной и, когда ела, собирала крошки кончиком пальца, чтобы ничего не пропало даром из буханки хлеба весом в двенадцать фунтов, которую испекли специально для нее и которой хватило на три недели.
  Летом и зимой она носила темно-синюю косынку, заколотую сзади булавкой, шапочку, скрывавшую волосы, красную юбку, серые чулки и фартук с нагрудником, какие носят больничные медсестры.
  У нее было худое лицо и пронзительный голос. В двадцать пять лет она выглядела на сорок. После того как ей перевалило за пятьдесят, никто не мог определить ее возраст; всегда прямая и молчаливая, она напоминала деревянную фигурку, работающую автоматически.
  OceanofPDF.com
  Глава II
  Содержание
  Как и у любой другой женщины, у нее был сердечный роман. Ее отец, который был каменщиком, погиб, упав со строительных лесов. Потом ее мать умерла, и сестры разошлись в разные стороны; фермер взял ее к себе и, пока она была совсем маленькой, разрешил ей пасти коров в полях. Ее одели в жалкие лохмотья, избивали за малейший проступок и, наконец, уволили за кражу на тридцать су, которую она не совершала. Она устроилась работать на другую ферму, где ухаживала за домашней птицей; и поскольку хозяин был о ней хорошего мнения, ее товарищи по работе вскоре стали ей завидовать.
  Однажды августовским вечером (ей тогда было восемнадцать лет) они уговорили ее поехать с ними на ярмарку в Кольвиль. Она сразу же была ослеплена шумом, огнями на деревьях, яркостью платьев, кружев и золотых крестиков, а также толпой людей, которые подпрыгивали одновременно. Она скромно стояла поодаль, когда вскоре к ней подошел молодой человек состоятельной наружности, который стоял, облокотившись на стойку фургона и покуривая трубку, и пригласил ее на танец. Он угостил ее сидром и пирожным, купил шелковую шаль, а затем, думая, что она догадалась о его намерениях, предложил проводить ее до дома. Когда они дошли до конца поля, он грубо сбил ее с ног. Но она испугалась и закричала, и он ушел.
  Однажды вечером на дороге, ведущей в Бомон, она наткнулась на повозку, груженную сеном, и, поравнявшись с ней, узнала Теодора. Он спокойно поприветствовал ее и попросил забыть о том, что между ними произошло, поскольку “во всем виноват напиток”.
  Она не знала, что ответить, и хотела убежать.
  Вскоре он заговорил об урожае и о знати деревни; его отец уехал из Кольвиля и купил ферму Ле Экот, так что теперь они будут соседями. “Ах!” - воскликнула она. Затем он добавил, что его родители подыскивали ему жену, но сам он не был так озабочен и предпочел дождаться девушку, которая ему подходила. Она опустила голову. Затем он спросил ее, думала ли она когда-нибудь о замужестве. Она с улыбкой ответила, что с его стороны было неправильно смеяться над ней. “О! нет, я серьезно, ” сказал он и обнял ее левой рукой за талию, пока они неторопливо шли вперед. Воздух был мягким, звезды яркими, и огромная охапка сена колыхалась перед ними, влекомая четверкой лошадей, чьи тяжелые копыта поднимали клубы пыли. Не сказав ни слова водителю, они повернули направо. Он снова поцеловал ее, и она отправилась домой. На следующей неделе Теодор добился встреч.
  Они встречались во дворах, за стенами или под отдельными деревьями. Она не была невежественна, как девушки из зажиточных семей, — ведь животные научили ее этому, — но разум и инстинкт чести удержали ее от падения. Ее сопротивление возмутило любовь Теодора, и поэтому, чтобы удовлетворить ее (или, возможно, простодушно), он предложил ей жениться. Сначала она ему не поверила, поэтому он дал торжественные обещания. Но вскоре он упомянул о трудностях; в прошлом году его родители купили ему замену; но в любой день его могли призвать в армию, и перспектива службы в армии сильно его встревожила. Фелисите его трусость казалась доказательством его любви к ней, и ее преданность ему становилась все сильнее. Когда она встречала его, он мучил ее своими страхами и мольбами. Наконец он объявил, что сам идет к префекту за информацией и сообщит ей все в следующее воскресенье, между одиннадцатью часами и полуночью.
  Когда время приблизилось, она побежала навстречу своему возлюбленному.
  Но вместо Теодора на месте встречи был один из его друзей.
  Он сообщил ей, что она больше никогда не увидит своего возлюбленного, потому что, чтобы избежать призыва в армию, он женился на богатой пожилой женщине, мадам Леуссе из Тука.
  Горе бедной девушки было ужасным. Она бросилась на землю, плакала и взывала к Господу, и в отчаянии бродила вокруг до восхода солнца. Затем она вернулась на ферму, объявила о своем намерении уехать, а в конце месяца, получив жалованье, упаковала все свои пожитки в носовой платок и отправилась в Пон-л'Эвек.
  Перед гостиницей она встретила женщину во вдовьем хламиде и, расспросив ее, узнала, что та ищет кухарку. Девушка знала не так уж много, но казалась такой доброй и скромной в своих требованиях, что г-жа Обен наконец сказала:
  “Очень хорошо, я дам тебе испытание”.
  И полчаса спустя Фелисите была водворена в свой дом.
  Сначала она жила в постоянном беспокойстве, вызванном “стилем ведения домашнего хозяйства” и воспоминанием о “месье”, которое витало над всем. Поль и Вирджиния, одному из которых было семь лет, а другой едва исполнилось четыре, казались сделанными из какого-то драгоценного материала; она носила их на руках и была очень огорчена, когда мадам Обен запретила ей целовать их каждую вторую минуту.
  Но, несмотря на все это, она была счастлива. Комфорт нового окружения развеял ее печаль.
  Каждый четверг друзья мадам Обен заходили поиграть в карты, и в обязанности Фелисите входило накрывать на стол и разогревать грелки для ног. Они прибыли ровно в восемь часов и уехали еще до одиннадцати.
  Каждое утро в понедельник торговец подержанными товарами, живший под переулком, раскладывал свой товар на тротуаре. Тогда город наполнялся гулом голосов, в котором можно было различить ржание лошадей, блеяние ягнят, хрюканье свиней, смешанное с резким стуком колес по булыжнику. Около двенадцати часов, когда рынок был в самом разгаре, в дверях появился высокий крестьянин средних лет с крючковатым носом и в кепке, сдвинутой на затылок; это был Робелен, фермер из Джеффосса. Вскоре появился Либар, фермер из Тука, невысокий, полный и румяный, в серой куртке и сапогах со шпорами.
  Оба мужчины приносили своей хозяйке либо цыплят, либо сыр. Фелисите неизменно срывала их уловки, и они относились к ней с большим уважением.
  В разное время мадам Обен навещал маркиз де Греманвиль, один из ее дядей, который разорился и жил в Фалезе на остатках своих поместий. Он всегда приходил к обеду и приводил с собой уродливого пуделя, чьи лапы пачкали мебель. Несмотря на его усилия казаться воспитанным человеком (он даже заходил так далеко, что приподнимал шляпу каждый раз, когда произносил “Мой покойный отец”), его привычки взяли верх над ним, и он слишком часто наполнял свой бокал и рассказывал пространные истории. Фелисите очень вежливо провожала его и говорила: “На этот раз с вас достаточно, господин де Греманвиль! Надеюсь увидеть тебя снова!” - и закрывал дверь.
  Она с радостью открыла его месье Буре, адвокату на пенсии. Его лысая голова и белый галстук, оборки на рубашке, ниспадающий коричневый сюртук, манера нюхать табак, вся его внешность, в сущности, вызывали у нее тот благоговейный трепет, который мы испытываем, когда видим выдающихся людей. Управляя имуществом мадам, он часами проводил с ней в кабинете месье; он постоянно боялся быть скомпрометированным, с большим уважением относился к магистратуре и некоторыми претензиями на ученость.
  Чтобы облегчить детям учебу, он подарил им выгравированную географию, на которой были изображены различные сцены мира: каннибалы в головных уборах из перьев, горилла, похищающая молодую девушку, арабы в пустыне, кит, которого загарпунили гарпуном, и т.д.
  Поль объяснил Фелисите рисунки. И, по сути, это было ее единственное литературное образование.
  Учебой детей руководил бедняга, служивший в ратуше, который точил перочинный нож о ботинки и славился своим чистописанием.
  В хорошую погоду они ездили в Джеффосс. Дом был построен в центре двора, и море вдали казалось серым пятном. Фелисите брала ломтики холодного мяса из корзины для ланча, и они садились за стол в комнате рядом с молочной. Эта комната была всем, что осталось от снесенного коттеджа. Ветхие обои дрожали на сквозняке. Г-жа Обен, подавленная воспоминаниями, опускала голову, а дети боялись открыть рот. Затем: “Почему бы тебе не пойти поиграть?” - говорила их мать, и они убегали.
  Пол ходил в старый амбар, ловил птиц, бросал камешки в пруд или колотил палкой по стволам деревьев, пока они не звучали, как барабаны. Вирджиния кормила кроликов и бегала собирать полевые цветы в поле, и ее летящие ножки обнажали маленькие вышитые панталончики. Однажды осенним вечером они отправились домой через луга. Молодая луна осветила часть неба, и туман, словно вуаль, висел над извилинами реки. Быки, лежавшие на пастбищах, кротко смотрели на проходящих мимо людей. Однако на третьем поле несколько из них встали и окружили их. “ Не бойся! - воскликнула Фелисите и, пробормотав что-то вроде причитания, провела рукой по спине ближайшего быка; он повернулся, и остальные последовали за ним. Но когда они подошли к следующему пастбищу, то услышали страшный рев.
  Это был бык, которого скрыл от них туман. Он направился к двум женщинам, и мадам Обен приготовилась спасаться бегством. “ Нет, нет! не так быстро, ” предупредила Фелисите. Они все еще спешили, потому что слышали шумное дыхание быка позади себя. Его копыта стучали по траве, как молотки, и вскоре он перешел на галоп! Фелисите обернулась и бросила ему в глаза пучки травы. Он опустил голову, потряс рогами и яростно взревел. Мадам Обен и дети, сгрудившись в конце поля, пытались перепрыгнуть через канаву. Фелисите продолжала пятиться перед быком, забрызгивая его грязью, и кричала им, чтобы они поторапливались.
  Мадам Обен наконец съехала в канаву, столкнув туда сначала Вирджинию, а затем Поля, и, хотя она несколько раз спотыкалась, ей удалось, собравшись с духом, перебраться на другую сторону.
  Бык прижал Фелисите к забору; пена с его морды летела ей в лицо, и еще минута - и он выпотрошил бы ее. Она как раз успела проскользнуть между двумя прутьями, и огромное животное, сбитое с толку, остановилось.
  В течение многих лет это происшествие было темой для разговоров в Пон-л'Эвеке. Но Фелисите не ставила себе в заслугу и, вероятно, никогда не подозревала, что вела себя героически.
  Вирджиния была занята исключительно своими мыслями, так как пережитое ею потрясение вызвало у нее нервное расстройство, и врач г-н Пупар прописал ей в Трувиле купание в соленой воде. В те дни Трувиль не пользовался большим покровительством. Мадам Обен собирала информацию, консультировалась с Буре и готовилась так, словно они собирались в длительную поездку.
  Багаж был отправлен накануне на тележке Либарда. На следующее утро он привел двух лошадей, на одной из которых было женское седло с вельветовой спинкой, а на крупе другой лежала свернутая шаль, которую предполагалось использовать в качестве сиденья. Мадам Обен вскочила на вторую лошадь, позади Либара. Фелисите взяла на себя заботу о маленькой девочке, а Поль поехал верхом на осле месье Лешаптуа, которого одолжили специально для этого случая с условием, что они будут с ним осторожны.
  Дорога была настолько плохой, что на преодоление восьми миль ушло два часа. Обе лошади увязали по колено в грязи и спотыкались о канавы; иногда им приходилось перепрыгивать через них. В определенных местах кобыла Либара резко останавливалась. Он терпеливо ждал, пока она не заговорит снова, и рассказывал о людях, чьи поместья граничили с дорогой, добавляя свои собственные моральные размышления к изложению их историй. Так, когда они проезжали через Тукк и подошли к окнам, занавешенным настурциями, он пожал плечами и сказал: “Есть женщина, мадам Леуссе, которая вместо того, чтобы взять с собой молодого человека ... ” Фелисите не расслышала, что последовало дальше; лошади перешли на рысь, осел — на галоп, и они свернули в переулок; затем ворота распахнулись, появились двое батраков, и все они спешились у самого порога фермы.
  Матушка Либар, увидев свою госпожу, не скупилась на радостные демонстрации. Она приготовила обед, состоявший из бараньей ноги, рубца, сосисок, куриного фрикасе, сладкого сидра, фруктового пирога и консервированного чернослива; затем ко всему этому добрая женщина добавила вежливые замечания о мадам, у которой, казалось, улучшилось здоровье, мадемуазель, которая стала “превосходной”, и Поле, который стал необычайно крепким; она рассказала также об их покойных бабушке и дедушке, которых Либарды знали, поскольку они были на службе у семьи на протяжении нескольких поколений.
  Как и у ее владельцев, ферма имела древний вид. Потолочные балки покрылись плесенью, стены почернели от дыма, а окна посерели от пыли. Дубовый буфет был заставлен всевозможной посудой: тарелками, кувшинами, жестяными мисками, волчьими капканами. Дети засмеялись, увидев огромный шприц. Во дворе не было ни одного дерева, у подножия которого не росли бы грибы или на ветвях не висел бы пучок омелы. Несколько деревьев было повалено ветром, но они начали расти в середине, и все были усыпаны большим количеством яблок. Соломенные крыши, которые были неодинаковой толщины, выглядели как коричневый бархат и могли выдержать самые свирепые порывы ветра. Но сарай для фургонов быстро превращался в руины. Мадам Обен сказала, что позаботится об этом, а затем распорядилась оседлать лошадей.
  Потребовалось еще тридцать минут, чтобы добраться до Трувиля. Маленький караван спешился, чтобы миновать Les Ecores, утес, нависающий над заливом, и через несколько минут, в конце причала, они въехали во двор гостиницы "Золотой ягненок", которую держала мать Дэвида.
  В течение первых нескольких дней Вирджиния чувствовала себя лучше благодаря перемене воздуха и действию морских ванн. Она приняла их в своей маленькой сорочке, так как у нее не было купального костюма, а потом няня переодела ее в каюте таможенника, которой пользовались для этой цели другие купальщики.
  Во второй половине дня они садились на осла и отправлялись в Рош-Нуар, недалеко от Хеннеквиля. Тропинка вела сначала по холмистой местности, а оттуда на плато, где чередовались пастбища и возделанные поля. По краю дороги, смешиваясь с зарослями ежевики, росли кусты остролиста, и тут и там стояли большие засохшие деревья, ветви которых зигзагами прочерчивали голубое небо.
  Обычно они отдыхали на поле с видом на океан, слева от них был Довиль, а справа - Гавр. Море ярко сверкало на солнце, было гладким, как зеркало, и таким спокойным, что они едва различали его журчание; радостно чирикали воробьи, и над всем этим раскинулся необъятный небесный покров. Мадам Обен достала свое шитье, Вирджиния забавлялась плетением из тростника; Фелиситэ плела цветы лаванды, а Поль скучал и хотел пойти домой.
  Иногда они переплывали Тукки на лодке и отправлялись на охоту за морскими раковинами. Уходящий прилив обнажил морских звезд и ежей, и дети пытались поймать хлопья пены, которые уносил ветер. Сонные волны, плещущиеся о песок, раскинулись вдоль берега, который простирался насколько хватало глаз, но там, где начиналась суша, она была ограничена холмами, отделявшими ее от “Болота”, большого луга в форме ипподрома. Когда они возвращались домой этим путем, Трувиль, расположенный на склоне холма внизу, становился все больше и больше по мере того, как они приближались, и, казалось, со всеми его домами разной высоты, расстилался перед ними в каком-то головокружительном беспорядке.
  Когда жара становилась невыносимой, они оставались в своих комнатах. Ослепительный солнечный свет отбрасывал полосы света между ставнями. Ни звука в деревне, ни души на тротуаре. Эта тишина усиливала всеобщее спокойствие. Вдалеке молотки каких-то калькуляторов стучали по корпусу корабля, и знойный бриз доносил до них запах смолы.
  Основное развлечение состояло в наблюдении за возвращением рыболовных судов. Как только они миновали маяки, они начали курсировать с наветренной стороны. Паруса были спущены до трети мачт, и, надув передние паруса, как воздушные шары, они заскользили по волнам и встали на якорь посреди гавани. Затем они подползли к причалу, и матросы выбросили трепещущую рыбу за борт лодки; их ждала вереница тележек, и женщины в белых чепцах бросились вперед, чтобы принять корзины и обнять своих мужчин.
  Однажды одна из них заговорила с Фелисите, которая через некоторое время радостно вернулась в дом. Она нашла одну из своих сестер, и вскоре появилась Настасья Баретт, жена Леру, с младенцем на руках, держа за руку другого ребенка, а слева от нее стоял маленький юнга, засунув руки в карманы и сдвинув кепку на уши.
  Через пятнадцать минут г-жа Обен отпустила ее.
  Они всегда околачивались на кухне или подходили к Фелисите, когда она с детьми гуляла. Муж, однако, не показывался.
  Фелисите прониклась к ним большой нежностью; она купила им плиту, несколько рубашек и одеяло; было очевидно, что они эксплуатируют ее. Ее глупость разозлила мадам Обен, которой, кроме того, не понравилась фамильярность племянника, поскольку он называл ее сына на “ты”; и когда Вирджиния начала кашлять, а сезон закончился, она решила вернуться в Пон—л'Эвек.
  Месье Буре помог ей с выбором колледжа. Колледж в Кане считался лучшим. Итак, Пола отослали, и он храбро попрощался со всеми, потому что был рад переехать жить в дом, где у него будут мальчики-компаньоны.
  Мадам Обен смирилась с разлукой с сыном, потому что это было неизбежно. Вирджиния все меньше и меньше размышляла об этом. Фелисите пожалела о поднятом им шуме, но вскоре новое занятие отвлекло ее мысли; начиная с Рождества, она каждый день сопровождала маленькую девочку на урок катехизиса.
  OceanofPDF.com
  Глава III
  Содержание
  Сделав реверанс у порога, она шла по проходу между двойными рядами стульев, открывала скамью мадам Обен, садилась и оглядывалась по сторонам.
  Девочки и мальчики, первые справа, вторые слева от церкви, заполнили партеры хора; священник стоял у письменного стола; на одном витражном окне бокового придела Святой Дух витал над Богородицей; на другом Мария преклонила колени перед Младенцем Иисусом, а за алтарем деревянная группа изображала Святого Михаила, поражающего дракона.
  Священник сначала прочитал краткий урок священной истории. Фелисите вспоминала Рай, Всемирный потоп, Вавилонскую башню, пылающие города, вымирающие народы, разбитых вдребезги идолов; и из этого у нее возникло огромное уважение к Всемогущему и великий страх перед Его гневом. Затем, выслушав Страстную Песню, она заплакала. Почему они распяли Того, кто любил маленьких детей, кормил людей, прозревал слепых и кто из смирения пожелал родиться среди бедняков, в хлеву? Посевы, жатва, виноделие - все те знакомые вещи, о которых упоминается в Священных Писаниях, составляли часть ее жизни; слово Божье освятило их; и она любила агнцев с еще большей нежностью ради Агнца, а голубей - благодаря Святому Духу.
  Однако ей было трудно думать о последнем как о человеке, ибо разве это не было птицей, пламенем, а иногда и просто дыханием? Возможно, именно его свет по ночам парит над болотами, его дыхание разгоняет облака, его голос придает гармоничность церковным колоколам. И Фелисите благоговейно молилась, наслаждаясь прохладой и тишиной церкви.
  Что же касается догмы, то она не могла ее понять и даже не пыталась. Священник произнес речь, дети продекламировали, и она уснула, но тут же вздрогнула и проснулась, когда они выходили из церкви и их деревянные башмаки застучали по каменной мостовой.
  Таким образом, она выучила катехизис, поскольку в юности пренебрегала своим религиозным образованием; и с тех пор она подражала всем религиозным обычаям Вирджинии, постилась, когда та это делала, и ходила с ней на исповедь. В День Тела Христова они оба украсили алтарь.
  Она заранее беспокоилась о первом причастии Вирджинии. Она хлопотала о туфлях, четках, книге и перчатках. С какой нервозностью она помогала матери одевать ребенка!
  В течение всей церемонии она чувствовала боль. Месье Буре скрывал от нее часть хора, но прямо перед ней стайка девушек в белых венках поверх опущенных вуалей образовывала белоснежное поле, и она узнала свою любимицу по стройности шеи и благочестивой позе. Звякнул колокольчик. Все склонили головы, и наступила тишина. Затем, при звуках органа, певцы и верующие заиграли "Agnes Dei"; процессия мальчиков тронулась; за ними последовали девочки. Взявшись за руки, они шаг за шагом продвигались к освещенному алтарю, преклоняли колени на первой ступеньке, принимали одного за другим Хозяина и возвращались на свои места в том же порядке. Когда подошла очередь Вирджинии, Фелисите наклонилась вперед, чтобы посмотреть на нее, и благодаря воображению, которое рождается от истинной привязанности, она сразу же превратилась в ребенка, чье лицо и платье стали ее собственными, чье сердце билось в груди, и когда Вирджиния открыла рот и закрыла веки, она сделала то же самое и была близка к обмороку.
  На следующий день она рано пришла в церковь, чтобы причаститься у кюре. Она восприняла это с должным чувством, но не испытала такого восторга, как в предыдущий день.
  Мадам Обен хотела сделать из своей дочери образованную девушку, а поскольку Гийо не мог преподавать английский или музыку, она решила отправить ее к урсулинам в Онфлер.
  Девочка не возражала, но Фелисите вздохнула и подумала, что мадам бессердечна. Затем она подумала, что, возможно, ее госпожа права, поскольку подобные вещи выходят за рамки ее компетенции. Наконец, однажды перед дверью остановился старый фиакр, и из него вышла монахиня. Фелисите положила багаж Вирджинии на крышу экипажа, дала кучеру несколько указаний и тайком спрятала под сиденье шесть банок джема, дюжину груш и букетик фиалок.
  В последнюю минуту у Вирджинии случился приступ рыданий; она снова и снова обнимала свою мать, а та целовала ее в лоб и приговаривала: “Ну же, будь храброй, будь храброй!” Подножка была поднята, и фиакр с грохотом отъехал.
  Затем с мадам Обен случился обморок, и в тот вечер все ее друзья, включая двух Лормо, мадам Лешаптуа, дам Рошфей, господ де Упвиль и Буре, навестили ее и выразили свое сочувствие.
  Поначалу разлука оказалась для нее очень болезненной. Но дочь писала ей три раза в неделю, а в остальные дни она сама писала Вирджинии. Потом она прогулялась по саду, немного почитала и таким образом сумела заполнить пустоту часов.
  Каждое утро Фелисите по привычке входила в комнату Вирджинии и разглядывала стены. Она скучала по расчесыванию ее волос, зашнуровыванию туфель, укладыванию ее в постель, по радостному личику и маленькой ручке, когда они выходили на прогулку. Чтобы занять себя, она попробовала плести кружева. Но ее неуклюжие пальцы порвали нити; у нее ни к чему не лежало сердце, она потеряла сон и “зачахла”, как она выразилась.
  Чтобы немного отвлечься, она попросила разрешения навестить своего племянника Виктора.
  Он приходил по воскресеньям, после церкви, с румяными щеками и обнаженной грудью, принося с собой запах сельской местности. Она накрывала на стол, они садились друг напротив друга и ужинали; сама она ела как можно меньше, чтобы избежать лишних расходов, но так напичкала его едой, что он в конце концов засыпал. С первым ударом вечерни она будила его, чистила ему брюки, завязывала галстук и шла с ним в церковь, опираясь на его руку с материнской гордостью.
  Родители всегда говорили ему, чтобы он взял у нее что-нибудь: либо упаковку коричневого сахара, либо мыло, либо бренди, а иногда даже деньги. Он принес ей свою одежду для починки, и она с радостью взялась за это дело, потому что это означало еще один его визит.
  В августе отец взял его с собой на каботажное судно.
  Наступило время каникул, и приезд детей утешил Фелисите. Но Пол был капризен, а Вирджиния становилась слишком взрослой, чтобы быть "ты и я", и этот факт, казалось, вносил некоторую неловкость в их отношения.
  Виктор последовательно ездил в Морле, в Дюнкерк и в Брайтон; всякий раз, возвращаясь из поездки, он привозил ей подарок. В первый раз это была коробка с ракушками, во второй - кофейная чашка, в третий - большая лепешка из имбирного хлеба. Он становился все красивее, у него была хорошая фигура, крошечные усики, добрые глаза и маленькая кожаная кепочка, лихо сидевшая на затылке. Он забавлял свою тетю, рассказывая ей истории вперемешку с морскими выражениями.
  Однажды в понедельник, 14 июля 1819 года (она никогда не забывала дату), Виктор объявил, что нанят на торговое судно и что через два дня он сядет на пароход в Онфлере и присоединится к своему паруснику, который очень скоро отправится из Гавра. Возможно, его не будет два года.
  Перспектива его отъезда приводила Фелисите в отчаяние, и, чтобы попрощаться с ним, в среду вечером, после ужина у мадам, она надела шлепанцы и устало преодолела четыре мили, отделявшие Пон-л'Эвек от Онфлера.
  Когда она достигла Голгофы, вместо того чтобы повернуть направо, она повернула налево и заблудилась на угольных складах; ей пришлось возвращаться по своим следам; некоторые люди, с которыми она разговаривала, советовали ей поторопиться. Она беспомощно бродила по гавани, заполненной судами, и натыкалась на тросы. Вскоре земля резко пошла под уклон, огоньки замелькали взад и вперед, и она вдруг подумала, что сошла с ума, когда увидела в небе каких-то лошадей.
  Другие, стоявшие на краю причала, заржали при виде океана. Буровая вышка подняла их в воздух и сбросила в лодку, где пассажиры суетились среди бочек с сидром, корзин с сыром и мешков с мукой; кудахтали куры, капитан ругался, а юнга облокотился на поручни, явно безразличный к окружающему. Фелисите, которая не узнала его, продолжала кричать: “Виктор!” Внезапно он поднял глаза, но пока она готовилась броситься к нему, они убрали трап.
  Пакетбот, буксируемый поющими женщинами, выскользнул из гавани. Его корпус скрипел, и тяжелые волны били в борта. Парус развернулся, и никого не было видно; и на океане, посеребренном светом луны, судно образовало черное пятно, которое становилось все тусклее и тусклее и, наконец, исчезло.
  Когда Фелисите снова прошла Голгофу, она почувствовала, что должна доверить Господу то, что было для нее дороже всего; и долго молилась, подняв глаза и с лицом, мокрым от слез. Город спал; несколько таможенников вышли подышать свежим воздухом; вода продолжала с оглушительным ревом выливаться через отверстия в плотине. Городские часы пробили два.
  Монастырская гостиная откроется только утром, и, конечно, задержка разозлила бы мадам, поэтому, несмотря на ее желание повидаться с другим ребенком, она отправилась домой. Служанки в гостинице как раз вставали, когда она добралась до Пон-л'Эвека.
  Значит, бедный мальчик будет месяцами плавать по океану! Его предыдущие поездки не встревожили ее. Можно вернуться из Англии и Бретани; но Америка, колонии, острова - все было затеряно в неопределенном регионе на самом краю света.
  С этого времени Фелисите думала только о своем племяннике. В теплые дни она боялась, что он будет страдать от жажды, а когда бушевал шторм, она боялась, что в него ударит молния. Когда она прислушивалась к ветру, который шумел в трубе и расшатывал черепицу на крыше, она представляла, что он подвергается такому же шторму, взгромоздившись на верхушку обломанной мачты, откинувшись назад всем телом и покрытый морской пеной; или, — это были воспоминания о выгравированной географии, — его пожирают дикари, или захватывают в лесу обезьяны, или он умирает на каком-нибудь пустынном побережье. Однако она никогда не упоминала о своих тревогах.
  Мадам Обен беспокоилась о своей дочери.
  Сестры считали Вирджинию нежной, но деликатной. Малейшее волнение лишало ее сил. Ей пришлось бросить уроки игры на фортепиано. Ее мать настаивала на регулярных письмах из монастыря. Однажды утром, когда почтальон не пришел, она потеряла терпение и начала расхаживать взад-вперед от своего кресла к окну. Это было действительно необыкновенно! Никаких новостей уже четыре дня!
  Чтобы утешить свою госпожу собственным примером, Фелисите сказала:
  — Ах, мадам, я не получал никаких известий уже полгода!..
  “ От кого? — ”
  Слуга мягко ответил:
  — Почему же - от моего племянника.
  “ О да, ваш племянник! Пожав плечами, мадам Обен продолжила расхаживать по комнате, как бы говоря: “Я об этом не подумала. — Кроме того, мне все равно, юнга, нищий! — но моя дочь — какая разница! только подумайте об этом! — ”
  Фелисите, хотя и была грубо воспитана, была очень возмущена. Потом она забыла об этом.
  Ей казалось вполне естественным, что кто-то теряет голову из-за Вирджинии.
  Эти двое детей имели равное значение; они были едины в ее сердце, и их судьба была одинаковой.
  Аптекарь сообщил ей, что судно Виктора прибыло в Гавану. Он прочитал информацию в газете.
  Фелисите представляла себе, что Гавана - это место, где люди только и делают, что курят, и что Виктор разгуливает среди негров в облаке табака. Может ли человек в случае необходимости вернуться по суше? Как далеко это от Пон-л'Эвека? Чтобы узнать все это, она расспросила месье Буре. Он потянулся к своей карте и начал что-то объяснять относительно долгот, с превосходством улыбаясь недоумению Фелисите. Наконец он взял карандаш и указал на незаметную черную точку в гребешках овального пятна, добавив: “Вот она”. Она склонилась над картой; лабиринт цветных линий резал ей глаза, но ничего не прояснял; и когда Буре спросил ее, что ее озадачило, она попросила его показать ей дом, в котором жил Виктор. Буре всплеснул руками, чихнул, а затем громко расхохотался; такое невежество радовало его душу; но Фелисите не смогла понять причину его веселья, она, чей интеллект был настолько ограничен, что, возможно, ожидала увидеть даже фотографию своего племянника!
  Две недели спустя Либар пришел на кухню в рыночное время и вручил ей письмо от ее шурина. Поскольку ни один из них не умел читать, она обратилась к своей госпоже.
  Г-жа Обен, считавшая петли на своем вязании, отложила свою работу рядом с собой, развернула письмо, вздрогнула и тихим голосом с испытующим видом сказала: “Они говорят вам о — несчастье. Ваш племянник ...
  Он умер. Больше в письме ничего не говорилось.
  Фелисите опустилась на стул, откинула голову на спинку и закрыла веки; вскоре они порозовели. Затем, с опущенной головой, неподвижными руками и вытаращенными глазами, она время от времени повторяла:
  “ Бедный малыш! бедный малыш!
  Либар посмотрел на нее и вздохнул. Мадам Обен дрожала.
  Она предложила девушке съездить навестить ее сестру в Трувиле.
  Одним движением Фелисите ответила, что в этом нет необходимости.
  Наступило молчание. Старый Либар подумал, что ему пора уходить.
  Тогда Фелисите произнесла:
  “У них нет сочувствия, им все равно!”
  Ее голова снова склонилась вперед, и время от времени она машинально перебирала длинные вязальные спицы на рабочем столе.
  Несколько женщин прошли через двор с корзиной мокрого белья.
  Увидев их в окно, она вдруг вспомнила о своем собственном белье; поскольку она замочила его накануне, то должна пойти и прополоскать сейчас. Поэтому она встала и вышла из комнаты.
  Ее корыто и доска стояли на берегу реки Тукк. Она бросила ворох одежды на землю, закатала рукава и схватила биту, и ее громкий стук был слышен в соседних садах. Луга были пусты, легкий ветерок морщил ручей, на дне которого росли длинные травы, похожие на волосы плавающих в воде трупов. Она сдерживала свою печаль и была очень храброй до ночи; но, уйдя к себе в комнату, она дала волю чувствам, зарывшись лицом в подушку и прижав кулаки к вискам.
  Спустя много времени она узнала от капитана "Виктора" об обстоятельствах его смерти. В больнице ему пустили слишком много крови, леча от желтой лихорадки. Четыре врача поддерживали его одновременно. Он умер почти мгновенно, и главный хирург сказал:
  “А вот и еще один!”
  Его родители всегда обращались с ним по-варварски; она предпочитала их больше не видеть, и они не делали никаких авансов ни по забывчивости, ни из врожденной жестокости.
  Вирджиния становилась все слабее.
  Кашель, постоянная лихорадка, затрудненное дыхание и пятна на щеках указывали на серьезные проблемы. Месье Попар посоветовал ей остановиться в Провансе. Мадам Обен решила, что они поедут, и она немедленно отправила бы свою дочь домой, если бы не климат Пон-л'Эвека.
  Она договорилась с конюхом, который каждый вторник отвозил ее в монастырь. В саду была терраса, с которой открывался вид на Сену. Вирджиния шла по нему, опираясь на руку матери и ступая по засохшим виноградным листьям. Иногда солнце, пробивающееся сквозь облака, заставляло ее моргать веками, когда она смотрела на паруса вдалеке, и позволяла своему взгляду блуждать по горизонту от замка Танкарвиль до гаврских маяков. Потом они отдохнули в беседке. Ее мать купила небольшой бочонок прекрасного малагского вина, и Вирджиния, смеясь при мысли о том, что может опьянеть, выпивала несколько капель, но не больше.
  К ней вернулись силы. Прошла осень. Фелисите принялась успокаивать мадам Обен. Но однажды вечером, вернувшись домой по делам, она встретила перед дверью карету г-на Бупара; сам г-н Бупар стоял в вестибюле, а г-жа Обен завязывала тесемки своей шляпки. - Дай мне грелку для ног, сумочку и перчатки, и побыстрее, - сказала она.
  У Вирджинии был застой в легких; возможно, это было от отчаяния.
  “Пока нет”, - сказал врач, и оба сели в карету, в то время как снег падал густыми хлопьями. Была почти ночь и очень холодно.
  Фелисите бросилась в церковь, чтобы поставить свечу. Затем она побежала за каретой, которую догнала после часовой погони, вскочила сзади и ухватилась за ремни. Но внезапно ей в голову пришла мысль: “Двор был оставлен открытым; предположим, что внутрь проникли грабители!” И она спрыгнула вниз.
  На следующее утро, на рассвете, она зашла к врачу. Он был дома, но снова ушел. Затем она подождала в гостинице, думая, что незнакомые люди могут принести ей письмо. Наконец, на рассвете она отправилась в дилижансе в Лизье.
  Монастырь находился в конце крутой и узкой улочки. Дойдя примерно до середины, она услышала странные звуки, похоронный звон. “Должно быть, это для кого-то другого”, - подумала она и яростно дернула дверной молоток.
  По прошествии нескольких минут она услышала шаги, дверь приоткрылась и появилась монахиня. Добрая сестра с видом раскаяния сказала ей, что “она только что скончалась”. И в то же время звон в церкви Святого Леонарда усилился.
  Фелисите поднялась на второй этаж. Уже на пороге она увидела Вирджинию, лежащую на спине со сцепленными руками, открытым ртом и запрокинутой головой, под наклоненным к ней черным распятием и жесткими занавесками, которые были менее белыми, чем ее лицо. Мадам Обен лежала в ногах кушетки, обхватив ее руками и издавая стоны агонии. Мать-настоятельница стояла с правой стороны кровати. Три свечи на бюро отбрасывали красные пятна, а окна были затемнены туманом снаружи. Монахини вынесли мадам Обен из комнаты.
  В течение двух ночей Фелисите не отходила от трупа. Она повторяла те же молитвы, окропляла святой водой простыни, вставала, возвращалась в кровать и созерцала тело. В конце первого бдения она заметила, что лицо приобрело желтый оттенок, губы посинели, нос заострился, глаза ввалились. Она несколько раз поцеловала их и не была бы сильно удивлена, если бы Вирджиния открыла их; для таких душ сверхъестественное всегда довольно просто. Она омыла ее, завернула в саван, положила в гроб, возложила ей на голову венок из цветов и расправила локоны. Они были светлыми и необычайно длинными для ее возраста. Фелисите отрезала большую прядь и положила половину себе за пазуху, решив никогда с ней не расставаться.
  Тело было доставлено в Пон-л'Эвек, согласно желанию мадам Обен; она следовала за катафалком в закрытом экипаже.
  После церемонии потребовалось три четверти часа, чтобы добраться до кладбища. Поль, рыдая, возглавлял процессию; г-н Буре следовал за ним, а затем шли знатные жители города, женщины, закутанные в черные накидки, и Фелисите. Воспоминание о племяннике и мысль о том, что она не смогла оказать ему этих почестей, сделали ее вдвойне несчастной, и она чувствовала себя так, словно его хоронили вместе с Вирджинией.
  Горе мадам Обен было неконтролируемым. Сначала она восстала против Бога, думая, что он был несправедлив, отняв у нее ребенка — у нее, которая никогда не делала ничего плохого и чья совесть была так чиста! Но нет! ей следовало отвезти ее на юг. Другие врачи спасли бы ее. Она обвиняла себя, молилась, чтобы иметь возможность присоединиться к своему ребенку, и плакала посреди своих снов. Из последних одно особенно преследовало ее. Ее муж, одетый как моряк, вернулся из долгого плавания и со слезами на глазах сообщил ей, что получил приказ увезти Вирджинию. Затем они оба посоветовались о месте, где можно спрятаться.
  Однажды она вернулась из сада, вся расстроенная. За мгновение до этого (и она показала это место) отец и дочь явились ей один за другим; они ничего не делали, только смотрели на нее.
  В течение нескольких месяцев она оставалась неподвижной в своей комнате. Фелисите мягко пожурила ее; она должна заботиться о своем сыне, а также о другом, о “своей памяти”.
  “ Память о ней! - воскликнула г-жа Обен, словно только что проснувшись. “ О! да, да, вы не забыли ее! Это был намек на кладбище, куда ей было категорически запрещено ходить.
  Но Фелисите ходила туда каждый день. Ровно в четыре часа она проходила через город, взбиралась на холм, открывала ворота и подходила к могиле Вирджинии. Это была небольшая колонна из розового мрамора с плоским камнем в основании, и она была окружена небольшим участком, огороженным цепями. Клумбы пестрели цветами. Фелисите полила их листья, обновила гравий и опустилась на колени, чтобы как следует вспахать землю. Когда мадам Обен смогла посетить кладбище, она почувствовала огромное облегчение и утешение.
  Проходили одинаковые годы, не отмеченные никакими другими событиями, кроме возвращения великих церковных праздников: Пасхи, Успения, Дня всех святых. События в семье были единственными данными, на которые в последующие годы они часто ссылались. Так, в 1825 году рабочие покрасили вестибюль; в 1827 году часть крыши чуть не убила человека, упав во двор. Летом 1828 года настала очередь мадам предлагать освященный хлеб; в это время Буре таинственным образом исчез, а старые знакомые - Гийо, Либар, мадам Лешаптуа, Робелен, старый Греманвиль, долгое время парализованный, - скончались один за другим. Однажды ночью возница почты в Пон-л'Эвеке объявил об Июльской революции. Несколько дней спустя был назначен новый супрефект, барон де Ларсоньер, бывший консул в Америке, с которым, помимо жены, были его невестка и три ее взрослые дочери. Их часто видели на лужайке, одетыми в свободные блузы, у них были попугай и слуга-негр. Мадам Обен позвонили, и она быстро перезвонила. Как только Фелисите замечала их, она бежала сообщить об этом своей госпоже. Но только одно могло ее возбудить: письмо от сына.
  Он не мог выбрать какую-либо профессию, так как был поглощен пьянством. Мать заплатила его долги, и он заработал новые; и вздохи, которые она испускала, когда вязала у окна, достигли ушей Фелисите, которая пряла на кухне.
  Они вместе гуляли по саду, постоянно говоря о Вирджинии и спрашивая друг друга, понравилось ли бы ей то-то и то-то и что бы она, вероятно, сказала по тому или иному поводу.
  Все ее маленькие пожитки были убраны в шкаф в комнате, где стояли две маленькие кровати. Но мадам Обен старалась как можно реже заглядывать в них. Однако однажды летним днем она смирилась с этой задачей, и когда открыла шкаф, оттуда вылетели мотыльки.
  Платья Вирджинии были развешаны под полкой, где стояли три куклы, несколько обручей, кукольный домик и основа, которой она пользовалась. Фелисите и мадам Обен тоже достали юбки, носовые платки и чулки и разложили их на кроватях, прежде чем снова убрать. Солнце падало на жалкие предметы, обнажая их пятна и складки, образованные движениями тела. Атмосфера была теплой и голубой, в саду щебетал черный дрозд; казалось, все живет счастливо. Они нашли маленькую шляпку из мягкого коричневого плюша, но она была полностью изъедена молью. Фелисите сама напросилась на это. Их глаза встретились и наполнились слезами; наконец хозяйка раскрыла объятия, служанка бросилась ей на грудь, и они обнялись, дав выход своему горю в поцелуе, который на мгновение уравнял их.
  Такое случилось впервые, поскольку мадам Обен не отличалась экспансивной натурой. Фелисите была так благодарна за это, как если бы это было какое-то одолжение, и с тех пор любила ее с животной преданностью и религиозным почитанием.
  Ее добросердечие росло. Когда она слышала барабаны марширующего полка, проходящего по улице, она стояла в дверях с кувшином сидра и угощала солдат. Она ухаживала за больными холерой. Она защищала польских беженцев, и один из них даже заявил, что хочет жениться на ней. Но они поссорились, потому что однажды утром, вернувшись с "Ангелуса", она застала его на кухне невозмутимо поедающим блюдо, которое он приготовил для себя во время ее отсутствия.
  После польских беженцев пришел Колмич, старик, которому приписывали совершение ужасных злодеяний в 93-м году. Он жил недалеко от реки, в развалинах свинарника. Мальчишки подглядывали за ним сквозь щели в стенах и бросали камни, которые падали на его жалкую постель, где он лежал, задыхаясь от катара, с длинными волосами, воспаленными веками и опухолью размером с его голову на одной руке.
  Она достала ему немного белья, попыталась прибраться в его лачуге и мечтала пристроить его в пекарню так, чтобы он не мешал мадам. Когда рак лопался, она перевязывала его каждый день; иногда она приносила ему немного пирога и клала на солнышко на охапку сена; и бедное старое создание, дрожа и пуская слюни, прерывистым голосом благодарило ее и протягивало руки всякий раз, когда она уходила от него. Наконец он умер, и она отслужила мессу за упокой его души.
  В тот день ее постигла великая радость: во время обеда пришла служанка мадам де Ларсоньер с попугаем, клеткой, насестом, цепью и замком. В записке от баронессы мадам Обен сообщалось, что, поскольку ее мужа повысили до должности в префектуре, они уезжают этой ночью, и она умоляла ее принять птицу на память и в знак ее уважения.
  С давних пор Фелисите вспоминала о попугае, потому что он был родом из Америки и напоминал ей Виктора, и она обратилась к негру по этому поводу.
  Однажды она даже сказала:
  - Как была бы рада мадам заполучить его!
  Мужчина повторил это замечание своей хозяйке, которая, не имея возможности оставить птицу, воспользовалась этим способом, чтобы избавиться от нее.
  OceanofPDF.com
  Глава IV
  Содержание
  Его звали Лулу. Тело у него было зеленое, голова голубая, кончики крыльев розовые, а грудка золотистая.
  Но у него были такие утомительные трюки, как кусание своего насеста, выдергивание перьев, разбрасывание мусора и расплескивание воды из ванны. Мадам Обен устала от него и навсегда отдала Фелисите.
  Она взялась за его образование, и вскоре он смог повторять: “Прелестный мальчик! Ваш слуга, сэр! Я приветствую вас, Мари!” Его насест поставили возле двери, и несколько человек были удивлены, что он не откликается на имя “Жако”, потому что каждого попугая зовут Жако. Они называли его гусем и бревном, и эти насмешки были для Фелисите подобны ударам кинжала. Странное упрямство птицы, которая не разговаривала, когда люди смотрели на нее!
  Тем не менее он искал общества; ибо в воскресенье, когда леди Рошфей, месье де Юппевиль и новые завсегдатаи, аптекарь Онфруа, месье Варин и капитан Матье, зашли поиграть в карты, он ударил крыльями по оконным стеклам и поднял такой шум, что невозможно было разговаривать.
  Лицо Бури, должно быть, казалось Лулу очень забавным. Как только он видел его, то начинал реветь. Его голос эхом отдавался во дворе, и соседи подходили к окнам и тоже начинали смеяться; и чтобы попугай его не увидел, месье Буре крался вдоль стены, надвигал шляпу на глаза, чтобы скрыть свой профиль, и входил через садовую дверь, и во взглядах, которые он бросал на птицу, не было нежности. Лулу, сунув голову в корзину мальчика-мясника, получил пощечину, и с тех пор он всегда старался укусить своего врага. Фабу пригрозил свернуть ему шею, хотя не был склонен к жестокости, несмотря на свои большие бакенбарды и татуировки. Напротив, ему скорее понравилась птица, и он, из корысти, попытался научить его клятвам. Фелисите, которую встревожило его поведение, отвела Лулу на кухню, сняла с него цепь и пустила гулять по всему дому.
  Спустившись вниз, он положил клюв на ступеньки, поднял правую лапу, затем левую; но его хозяйка опасалась, что от таких подвигов у него закружится голова. Он заболел и не мог есть. У него под языком был небольшой нарост, похожий на те, которыми иногда болеют цыплята. Фелисите удалила его ногтями и вылечила его. Однажды Поль был настолько неосторожен, что выпустил дым своей сигары ему в лицо; в другой раз мадам Лормо дразнила его кончиком своего зонтика, и он проглотил его. В конце концов он заблудился.
  Она положила его на траву, чтобы остудить, и отошла всего на секунду; когда она вернулась, то не нашла попугая! Она охотилась в кустах, на берегу реки и на крышах, не обращая никакого внимания на мадам Обен, которая кричала ей: “Берегись! ты, должно быть, сошла с ума!” Затем она обыскала все сады Пон-л'Эвека и останавливала прохожих, чтобы спросить их: “Может быть, вы не видели моего попугая?” Тем, кто никогда не видел попугая, она подробно описала его. Внезапно ей показалось, что она увидела что-то зеленое, порхающее за мельницами у подножия холма. Но когда она оказалась на вершине холма, то не смогла ее разглядеть. Разносчик хлама сказал ей, что только что видел птицу в Сен-Мелене, в магазине матушки Симон. Она бросилась туда. Люди не понимали, о чем она говорит. Наконец она вернулась домой, измученная, в изношенных тапочках и с отчаянием в сердце. Она села на скамейку рядом с мадам и рассказывала о своих поисках, когда вдруг на ее плечо опустилась легкая тяжесть — Лулу! Что, черт возьми, он делал? Возможно, он просто немного прогулялся по городу!
  Ей было нелегко забыть свой испуг; на самом деле, она так и не оправилась от него. Из-за простуды у нее заболело горло, а некоторое время спустя у нее заболело ухо. Три года спустя она совсем оглохла и говорила очень громким голосом даже в церкви. Хотя ее грехи могли быть объявлены по всей епархии без какого-либо стыда для нее самой или пагубных последствий для общества, кюре сочла целесообразным принять ее исповедь в ризнице.
  Воображаемое жужжание также усиливало ее замешательство. Ее хозяйка часто говорила ей: “Боже мой, какая же вы глупая!”, а она отвечала: “Да, мадам”, - и что-то искала.
  Узкий круг ее мыслей стал еще более ограниченным, чем был раньше; мычание волов, звон колокольчиков больше не доходили до ее сознания. Все предметы двигались бесшумно, как призраки. Только один звук достигал ее ушей: голос попугая.
  Словно для того, чтобы отвлечь ее, он воспроизводил щелканье вертела на кухне, пронзительные крики продавцов рыбы, стук пилы плотника, у которого была лавка напротив, а когда звонил дверной звонок, он подражал мадам Обен: “Фелисите! иди к входной двери.
  Они вели беседы вместе, Лулу снова и снова повторял три фразы из своего репертуара, Фелисите отвечала словами, которые не имели большего значения, но в которых она изливала свои чувства. В ее изоляции попугай был почти сыном, любовью. Он забирался к ней на пальцы, клевал в губы, цеплялся за ее шаль, и когда она качала головой взад-вперед, как медсестра, большие крылья ее чепца и крылья птицы хлопали в унисон. Когда на горизонте собирались тучи и гремел гром, Лулу кричал, возможно, потому, что помнил бури в своих родных лесах. Капающий дождь доводил его до исступления; он хлопал крыльями по потолку, все переворачивал и, наконец, улетал в сад поиграть. Затем он возвращался в комнату, зажигал одну из лампочек и прыгал вокруг, чтобы обсохнуть.
  Однажды утром ужасной зимы 1837 года, когда она посадила его перед камином из-за холода, она нашла его мертвым в своей клетке, подвешенным к проволочным прутьям головой вниз. Вероятно, он умер от застойных явлений. Но она считала, что его отравили, и, хотя у нее не было никаких доказательств, ее подозрение пало на Фабю.
  Она так горько плакала, что ее хозяйка спросила: “Почему ты не сделаешь из него чучело?”
  Она обратилась за советом к аптекарю, который всегда был добр к птице.
  Он написал для нее в Гавр. Некий человек по имени Феллашер согласился выполнить эту работу. Но, поскольку водитель "Дилижанса" часто терял доверенные ему посылки, Фелисите решила сама отвезти своего питомца в Онфлер.
  По краям дороги росли безлистные яблони. Канавы были покрыты льдом. На соседних фермах залаяли собаки, и Фелисите, засунув руки под накидку, в своих маленьких черных сабо и корзинке, проворно затрусила посередине тротуара. Она пересекла лес, миновала О-Шен и добралась до Сен-Гатьена.
  Позади нее, в облаке пыли, подгоняемая крутым спуском, подобно вихрю мчалась почтовая карета, запряженная галопирующими лошадьми. Когда он увидел женщину посреди дороги, которая не убралась с дороги, кучер привстал со своего места и крикнул ей, то же самое сделал форейтор, в то время как четыре лошади, которых он не мог сдержать, ускорили шаг; двое вожаков были почти рядом с ней; рывком поводьев он отбросил их в сторону, но, разъяренный случившимся, поднял свой большой кнут и хлестнул ее с головы до ног с такой силой, что она упала на землю без сознания.
  Ее первой мыслью, когда она пришла в себя, было открыть корзину. Лулу была невредима. Она почувствовала укол в правую щеку; когда она убрала руку, та была красной, потому что текла кровь.
  Она села на груду камней и промокнула щеку носовым платком; потом съела корку хлеба, которую положила в корзинку, и утешилась, глядя на птицу.
  Добравшись до вершины Экв-Манвиля, она увидела огни Онфлера, сияющие вдалеке, как множество звезд; дальше беспорядочной массой расстилался океан. Затем ею овладела слабость; невзгоды ее детства, разочарование в первой любви, отъезд племянника, смерть Вирджинии; все это разом вернулось к ней и, подступая к горлу, почти душило ее.
  Затем она пожелала поговорить с капитаном судна и, не сообщив, что именно она отправляет, дала ему некоторые инструкции.
  Феллахер держал попугая у себя долгое время. Он всегда обещал, что все будет готово к следующей неделе; через шесть месяцев он объявил об отправке ящика, и на этом все закончилось. Действительно, казалось, что Лулу никогда не вернется в свой дом. “Они украли его”, - подумала Фелисите.
  Наконец он появился, сидя прямо на ветке, которую можно было ввинтить в подставку из красного дерева, задрав ногу в воздух, склонив голову набок и держа в клюве орех, который натуралист из любви к роскоши позолотил. Она поселила его в своей комнате.
  Это место, куда допускались лишь избранные, выглядело как часовня и букинистическая лавка, настолько заполнено оно было религиозными и разнородными вещами. Дверь было нелегко открыть из-за наличия большого шкафа-купе. Напротив окна, выходившего в сад, окно выходило во двор; у детской кроватки был поставлен столик, на котором стояли умывальник, две расчески и кусок синего мыла в разбитом блюдце. На стенах висели четки, медали, несколько изображений Святых Дев и чаша для святой воды, сделанная из кокосового ореха; на бюро, накрытом салфеткой, как на алтаре, стояла коробка с ракушками, которую подарил ей Виктор; также лейка и воздушный шарик, тетради, география с гравировкой и пара туфель; на гвозде, на котором висело зеркало, висела маленькая плюшевая шляпка Вирджинии! Фелисите прониклась к нему таким уважением, что даже сохранила одно из старых пальто месье. Все вещи, которые выбросила мадам Обен, Фелисите выпросила для себя в отдельную комнату. Так, на краю бюро у нее стояли искусственные цветы, а в нише окна - портрет графа д'Артуа. С помощью доски Лулу посадили на ту часть дымохода, которая выходила в комнату. Каждое утро, просыпаясь, она видела его в тусклом свете зари и вспоминала ушедшие дни и мельчайшие детали незначительных поступков, без какого-либо чувства горечи или горя.
  Поскольку она не могла общаться с людьми, она жила в каком-то сомнамбулическом оцепенении. Процессии в День Тела Христова, казалось, разбудили ее. Она ходила к соседям выпрашивать подсвечники и циновки, чтобы украсить временные алтари на улице.
  В церкви она всегда смотрела на Святого Духа и замечала, что в нем есть что-то похожее на попугая. Сходство казалось еще более поразительным на цветной картине Эспиналя, изображающей крещение нашего Спасителя. С его алыми крыльями и изумрудным телом это действительно был образ Лулу. Купив картину, она повесила ее рядом с портретом графа д'Артуа, чтобы иметь возможность окинуть их одним взглядом.
  В ее сознании они ассоциировались с тем, что попугай освящается благодаря присутствию Святого Духа, и последний становится в ее глазах более живым и понятным. По всей вероятности, Отец никогда не выбирал в качестве посланника голубя, поскольку у последнего нет голоса, а скорее одного из предков Лулу. И Фелисите помолилась перед цветной картинкой, хотя время от времени слегка поворачивалась к птице.
  Ей очень хотелось вступить в ряды "Дочерей Пресвятой Девы”. Но мадам Обен отговорила ее от этого.
  Произошло самое важное событие: женитьба Пола.
  Побывав сначала клерком нотариуса, затем в бизнесе, затем на таможне, сборщиком налогов и даже подав заявление на должность в управлении лесами, он, наконец, когда ему было тридцать шесть лет, по божественному наитию нашел свое призвание: регистратуру! и он проявил такие высокие способности, что инспектор предложил ему свою дочь и свое влияние.
  Пол, который уже вполне остепенился, привез свою невесту навестить мать.
  Но она свысока смотрела на обычаи Пон-л'Эвека, важничала и задела чувства Фелисите. Мадам Обен почувствовала облегчение, когда она ушла.
  На следующей неделе они узнали о смерти месье Буре в гостинице. Ходили слухи о самоубийстве, которые подтвердились; возникли сомнения в его честности. Мадам Обен просмотрела свои счета и вскоре обнаружила его многочисленные хищения: продажу древесины, которая была скрыта от нее, фальшивые квитанции и т.д. Более того, у него был незаконнорожденный ребенок, и он питал дружбу к “человеку в Дозуле”.
  Эти низменные поступки очень сильно повлияли на нее. В марте 1853 года у нее появилась боль в груди; ее язык выглядел так, словно был покрыт дымом, и пиявки, которые они ставили, не облегчали ее угнетения; и на девятый вечер она умерла, когда ей было всего семьдесят два года.
  Люди думали, что она моложе, потому что ее волосы, которые она носила лентами, обрамляющими бледное лицо, были каштановыми. Мало кто из друзей сожалел о ее потере, поскольку ее манеры были настолько надменными, что она их не привлекала. Фелисите оплакивала ее, как слуги редко оплакивают своих хозяев. Тот факт, что мадам должна была умереть раньше самой себя, приводил ее в замешательство и казался противоречащим порядку вещей, абсолютно чудовищным и недопустимым. Десять дней спустя (время выезда из Безансона) прибыли наследники. Ее невестка перерыла ящики, оставила часть мебели себе, а остальное продала; затем они вернулись в свой собственный дом.
  Кресло мадам, грелка для ног, рабочий стол, восемь стульев - все исчезло! Места, занятые картинами, образовали на стенах желтые квадраты. Они забрали две маленькие кровати, а из шкафа выгребли вещи Вирджинии! Фелисите поднялась наверх, охваченная горем.
  На следующий день на двери была вывешена табличка; аптекарь прокричал ей в ухо, что дом выставлен на продажу.
  На мгновение она пошатнулась, и ей пришлось сесть.
  Больше всего ей было больно отказаться от своей комнаты, что было так мило для бедняжки Лулу! Она смотрела на него в отчаянии и молила Святого Духа, и именно так у нее появилась идолопоклонническая привычка произносить свои молитвы, стоя на коленях перед птицей. Иногда солнце падало через окно на его стеклянный глаз и зажигало в нем искру, которая приводила Фелисите в экстаз.
  Хозяйка оставила ей доход в триста восемьдесят франков. Огород снабжал ее овощами. Что касается одежды, то ее хватило бы до конца дней, и она экономила на свете, ложась спать с наступлением сумерек.
  Она редко выходила на улицу, чтобы не проходить мимо магазина подержанных вещей, где стояла кое-какая старая мебель. После обморока она подволакивала ногу, и поскольку силы ее быстро убывали, старая мать Саймон, потерявшая все свои деньги в бакалейной лавке, пришла рано утром, чтобы наколоть дров и откачать воду.
  Ее зрение затуманилось. После этого она не открывала ставни. Прошло много лет. Но дом не продавался и не сдавался в аренду. Опасаясь, что ее потушат, Фелисите не стала просить о ремонте. Планки крыши прогнили, и в течение целой зимы ее валик был мокрым. После Пасхи она сплевывала кровь.
  Затем матушка Симон отправилась за врачом. Фелисите пожелала узнать, что у нее за жалоба. Но, будучи слишком глухой, чтобы слышать, она уловила только одно слово: “Пневмония”. Оно было ей знакомо, и она мягко ответила: ”Ах! как мадам”, считая вполне естественным, что она следует за своей госпожой.
  Приближалось время возведения алтарей на улицах.
  Первый всегда возводился у подножия холма, второй - перед почтовым отделением, а третий - посреди улицы. Это положение вызвало некоторое соперничество между женщинами, и в конце концов они остановили свой выбор на дворе мадам Обен.
  Лихорадка Фелисите усилилась. Ей было жаль, что она ничего не может сделать для алтаря. Если бы она могла, по крайней мере, внести в него свой вклад! Потом она вспомнила о попугае. Ее соседи возразили, что это было бы неприлично. Но кюре дал свое согласие, и она была так благодарна за это, что умоляла его принять после ее смерти ее единственное сокровище, Лулу. Со вторника по субботу, за день до мероприятия, она кашляла чаще. Вечером ее лицо сморщилось, губы прилипли к деснам, и ее начало рвать; а на следующий день она почувствовала себя настолько подавленной, что позвала священника.
  Трое соседей окружили ее, когда священник совершал Соборование. После этого она сказала, что хотела бы поговорить с Фабу.
  Он прибыл в своей воскресной одежде, чувствуя себя очень неловко среди траурной обстановки.
  - Простите меня, - сказала она, пытаясь вытянуть руку. - Я думала, что это вы убили его!
  Что означали подобные обвинения? Подозревать такого человека, как он, в убийстве! Фабу разволновался и был готов устроить скандал.
  - Разве ты не видишь, что она не в своем уме?
  Время от времени Фелисите заговаривала с тенями. Женщины оставили ее, и мать Симон села завтракать.
  Чуть позже она взяла Лулу и протянула его Фелисите:
  - Попрощайся с ним, сейчас же! - приказала она.
  Хотя он и не был трупом, его съели черви; одно из его крыльев было сломано, и из тела торчала вата. Но Фелисите уже ослепла, и она взяла его и прижала к своей щеке. Затем мать Симон унесла его, чтобы положить на алтарь.
  OceanofPDF.com
  Глава V
  Содержание
  Трава источала аромат лета; в воздухе жужжали мухи, солнце отражалось в реке и согревало шиферную крышу. Старая мать Симона вернулась к Фелисите и мирно засыпала.
  Ее разбудил звон колоколов; люди выходили из церкви. Бред Фелисите утих. Думая о процессии, она могла видеть ее так, как будто сама принимала в ней участие. Все школьники, певчие и пожарные шли по тротуарам, в то время как на середину улицы вышел сначала церковный смотритель со своей алебардой, затем бидл с большим крестом, учитель, отвечающий за мальчиков, и сестра, сопровождающая маленьких девочек; трое самых маленьких, с кудрявыми головками, подбрасывали в воздух листья роз; дьякон с вытянутыми руками дирижировал музыкой; и двое несущих благовония поворачивались при каждом шаге к Святому Причастию, которое нес месье ле Кюре, священник, священник и священнослужитель. облаченный в свою красивую ризу и прогуливающийся под балдахином из красного бархата, поддерживаемый четырьмя мужчинами. За ними следовала толпа людей, протискиваясь между стенами домов, завешанных белыми простынями; наконец процессия достигла подножия холма.
  На лбу Фелисите выступил холодный пот. Матушка Саймон вытерла это тряпкой, сказав про себя, что когда-нибудь ей самой придется пройти через то же самое.
  Ропот толпы стал громче, на мгновение стал очень отчетливым, а затем затих. От мушкетного залпа задрожали оконные стекла. Это были почтальоны, приветствовавшие Причастие. Фелисите закатила глаза и сказала так громко, как только могла:
  “С ним все в порядке?” - имея в виду попугая.
  Началась ее предсмертная агония. Хрип, который становился все более и более частым, сотрясал ее тело. В уголках рта выступила пена, и все ее тело задрожало. Вскоре послышалась музыка басовых рожков, чистые голоса детей и более глубокие ноты мужчин. Время от времени все затихало, и их ботинки стучали, как стадо крупного рогатого скота, проходящее по траве.
  Во дворе появились священнослужители. Мать Симона взобралась на стул, чтобы дотянуться до яблочка, и таким образом могла видеть алтарь. Он был накрыт кружевной тканью и задрапирован зелеными венками. Посередине стояла небольшая рамка с реликвиями; по углам стояли два маленьких апельсиновых деревца, а по краям - серебряные подсвечники, фарфоровые вазы с подсолнухами, лилиями, пионами и пучками гортензий. Эта гора ярких цветов спускалась по диагонали с первого этажа к ковру, покрывавшему тротуар. Редкие предметы притягивали взгляд. Золотую сахарницу венчали фиалки, на зеленом мху красовались серьги с алансонскими камнями, а рядом стояли две китайские ширмы с яркими пейзажами. Лулу, спрятанный под розами, не показывал ничего, кроме своей синей головы, похожей на кусок лазурита.
  Певчие, несущие балдахин и дети выстроились вдоль стен двора. Священник медленно поднялся по ступенькам и поместил свое сияющее солнце на кружевную скатерть. Все преклонили колени. Наступила глубокая тишина; кадильницы, соскальзывающие с цепочек, взмыли высоко в воздух. В комнате Фелисите поднялся голубой пар. Она раскрыла ноздри и вдохнула с мистической чувственностью; затем закрыла веки. Ее губы улыбнулись. Удары ее сердца становились все слабее и отдаленнее, как бьющий фонтан, как затихающее эхо; и когда она испустила свой последний вздох, ей показалось, что она увидела в полуоткрытых небесах гигантского попугая, парящего над ее головой.
  OceanofPDF.com
  Святой Юлиан Госпитальер
  Содержание
  Глава I ПРОКЛЯТИЕ
  Глава II ПРЕСТУПЛЕНИЕ
  Глава III ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА
  OceanofPDF.com
  Глава I
   ПРОКЛЯТИЕ
  Содержание
  Отец и мать Джулиана жили в замке, построенном на склоне холма, в глубине леса.
  Башни по четырем углам имели остроконечные крыши, покрытые свинцовой черепицей, а фундамент покоился на прочных камнях, которые круто спускались ко дну рва.
  Во внутреннем дворе каменные плиты были безупречны, как пол в церкви. Длинные водосточные трубы, изображавшие драконов с разинутой пастью, направляли воду в цистерну, а на каждом подоконнике замка в расписных горшках цвели кусты базилика или гелиотропа.
  Вторая ограда, окруженная забором, включала фруктовый сад, сад, украшенный фигурками из ярких цветов, беседку с несколькими беседками и аллею для развлечения пажей. С другой стороны находились псарня, конюшни, пекарня, винный пресс и амбары. Вокруг них раскинулось пастбище, также окруженное прочной изгородью.
  Мир царил так долго, что опускную решетку так и не опустили; рвы наполнились водой; ласточки свили гнезда в щелях зубчатых стен, и как только солнце стало светить слишком ярко, лучник, который весь день расхаживал взад-вперед по завесе, удалился на сторожевую башню и крепко уснул.
  Внутри замка замки на дверях ярко блестели; в покоях висели дорогие гобелены, защищавшие от холода; шкафы были битком набиты бельем, погреб был забит бочонками с вином, а дубовые сундуки буквально стонали под тяжестью мешков с деньгами.
  В оружейной палате, между знаменами и головами диких зверей, можно было увидеть оружие всех народов и всех эпох, от пращей амаликитян и дротиков гарамантов до широких мечей сарацин и кольчуг норманнов.
  На самом большом вертеле на кухне мог поместиться бык; часовня была великолепна, как королевская молельня. В уединенной части замка была даже римская баня, хотя добрый хозяин поместья воздерживался от ее использования, поскольку считал это языческой практикой.
  Всегда кутаясь в плащ из лисьих шкур, он бродил по замку, вершил правосудие среди своих вассалов и улаживал ссоры соседей. Зимой он мечтательно смотрел на падающий снег или ему читали сказки вслух. Но как только возвращалась хорошая погода, он садился на своего мула и совершал вылазку по проселочным дорогам, окаймленным созревающей пшеницей, чтобы поговорить с крестьянами, которым давал советы. После ряда приключений он взял себе жену из знатного рода.
  Она была бледна, серьезна и немного надменна. Рога ее головного убора касались верхней части дверей, а подол платья волочился далеко за ней. Она вела свое хозяйство, как в монастыре. Каждое утро она раздавала работу служанкам, наблюдала за приготовлением варенья и мазей, а после проводила время за прядением или вышиванием алтарных покрывал. В ответ на ее горячие молитвы Бог даровал ей сына!
  Тогда было великое ликование; и они устроили пир, который длился три дня и четыре ночи, с иллюминацией и тихой музыкой. Подавались цыплята величиной с овцу и редчайшие специи; для развлечения гостей из пирога выползал карлик; а когда мисок становилось слишком мало, поскольку толпа постоянно росла, вино пили из шлемов и охотничьих рогов.
  Молодая мать не появилась на празднике. Она спокойно отдыхала в постели. Однажды ночью она проснулась и увидела в лунном луче, проникавшем в окно, что-то похожее на движущуюся тень. Это был старик, одетый во вретище и похожий на отшельника. На боку у него болтались четки, а на плече он нес мешок нищего. Он подошел к изножью кровати и, не разжимая губ, сказал: “Радуйся, о мать! Твой сын будет святым”.
  Она хотела закричать, но старик, скользя по лунному лучу, поднялся в воздух и исчез. Песни пирующих становились все громче. Она слышала голоса ангелов, и ее голова откинулась на подушку, увенчанную костью мученика, обрамленной драгоценными камнями.
  На следующий день слуги, будучи допрошены, заявили какому-то мужчине, что никакого отшельника они не видели. Тогда, будь то сон или реальность, это, несомненно, было послание с небес; но она позаботилась не говорить об этом, чтобы ее не обвинили в самонадеянности.
  Гости разъехались на рассвете, и отец Джулиана стоял у ворот замка, где он только что попрощался с последним из них, когда из тумана внезапно появился нищий и встал перед ним. Он был цыганом, потому что у него была заплетенная борода и серебряные браслеты на каждой руке. Его глаза горели, и он вдохновенно бормотал какие-то бессвязные слова: “Ах! Ах! твой сын! — великое кровопролитие — великая слава — всегда счастливая — семья императора”.
  Затем он наклонился, чтобы поднять брошенную ему милостыню, и исчез в высокой траве.
  Хозяин поместья оглядел дорогу и позвал так громко, как только мог. Но ему никто не ответил! Только завывал ветер, а утренний туман быстро рассеивался.
  Он объяснил свое зрение притуплением внимания к мозгу, вызванным слишком долгим сном. “Если бы я заговорил об этом, - сказал он, - люди посмеялись бы надо мной”. И все же слава, которая должна была достаться его сыну, ослепила его, хотя смысл пророчества был ему неясен, и он даже сомневался, что слышал его.
  Родители хранили свой секрет друг от друга. Но оба лелеяли ребенка с одинаковой преданностью, и поскольку они считали его отмеченным Богом, они с большим уважением относились к его личности. Его колыбель была выстлана мягчайшими перьями, и над ней постоянно горела лампа в виде голубя; три няньки качали его день и ночь, и со своими розовыми щеками и голубыми глазами, в парчовом плаще и расшитой шапочке он был похож на маленького Иисуса. Он прорезал себе все зубы, даже не заскулив.
  Когда ему было семь лет, мать научила его петь, а отец посадил его на высокого коня, чтобы вселить в него мужество. Ребенок радостно улыбнулся и вскоре познакомился со всем, что касается зарядных устройств. Старый и очень образованный монах научил его Евангелию, арабским цифрам, латинским буквам и искусству нанесения изящных узоров на пергамент. Они работали на вершине башни, вдали от всякого шума и помех.
  Когда урок заканчивался, они спускались в сад и рассматривали цветы.
  Иногда по долине внизу проходило стадо крупного рогатого скота под присмотром человека в восточной одежде. Хозяин поместья, узнав в нем купца, посылал за ним слугу. Незнакомец, обретя уверенность в себе, останавливался по пути и, после того как его вводили в зал замка, демонстрировал куски бархата и шелка, безделушки и странные предметы, использование которых было неизвестно в этих краях. Затем, в свое время, он взял бы отпуск, не подвергаясь приставаниям и с солидной прибылью.
  В другое время в дверь стучала группа паломников. Их мокрую одежду вешали перед очагом, и после того, как они подкреплялись едой, они рассказывали о своих путешествиях и обсуждали ненадежность судов в открытом море, свои долгие путешествия по раскаленным пескам, свирепость неверных, пещеры Сирии, Ясли и Гроб Господень. Они подарили юному наследнику красивые раковины, которые носили в своих плащах.
  Хозяин поместья очень часто устраивал пир со своими братьями по оружию, и за вином старые воины рассказывали о битвах и атаках, о боевых машинах и об ужасных ранах, которые они получили, так что Джулиан, который был слушателем, кричал от восторга; тогда его отец убедился, что когда-нибудь он станет завоевателем. Но вечером, после богослужения, когда он проходил сквозь толпу нищих, столпившихся у церковных дверей, он раздавал свою милостыню с такой скромностью и благородством, что его мать вполне ожидала увидеть, как он со временем станет архиепископом.
  Его место в часовне было рядом с родителями, и сколько бы ни длилась служба, он оставался коленопреклоненным на своей скамье подсудимых, сложив руки, а его бархатная шапочка лежала рядом с ним на полу.
  Однажды, во время мессы, он поднял голову и увидел маленькую белую мышку, выползающую из дырки в стене. Она вскарабкалась на первую ступеньку алтаря, а затем, сделав несколько прыжков, побежала обратно в том же направлении. В следующее воскресенье мысль о том, что он снова увидит мышь, встревожила его. Оно вернулось; и с тех пор каждое воскресенье он ждал его; и это так раздражало его, что он возненавидел его и решил покончить с ним.
  Итак, закрыв дверь и насыпав немного крошек на ступени алтаря, он встал перед отверстием с палкой. Спустя долгое время показалась розовая мордочка, а затем оттуда выползла целая мышь. Он легонько ударил по ней палкой и замер, ошеломленный видом маленького безжизненного тельца. На полу выступила капля крови. Он поспешно вытер ее рукавом и, подобрав мышь, выбросил ее, никому не сказав об этом ни слова.
  Всевозможные птицы клевали семена в саду. Он насыпал несколько горошин в полый тростник и, услышав щебет птиц на дереве, осторожно подходил, поднимал трубочку и надувал щеки; затем, когда маленькие существа во множестве рассыпались вокруг него, он не мог удержаться от смеха и восхищался собственной сообразительностью.
  Однажды утром, возвращаясь через занавеску, он увидел жирного голубя, греющегося на солнышке на верхушке стены. Он остановился, чтобы взглянуть на нее; там, где он стоял, крепостной вал треснул, и под рукой оказался кусок камня; он дернул рукой, и меткий снаряд попал прямо в птицу, отправив ее прямо в ров внизу.
  Он бросился за ней, не обращая внимания на колючки ежевики, и стал рыскать среди кустов с проворством молодой собаки.
  Голубь со сломанными крыльями висел на ветвях живой изгороди из бирючины.
  Настойчивость этой жизни раздражала мальчика. Он начал душить ее, и ее конвульсии заставили его сердце биться быстрее и наполнили его диким, бурным сладострастием, а последний удар ее сердца заставил его почувствовать, что теряет сознание.
  В тот вечер за ужином его отец заявил, что в его возрасте мальчику следует начинать охотиться; он встал и достал старую тетрадь, в которой в вопросах и ответах содержалось все, что относилось к этому занятию. В ней учитель показывал предполагаемому ученику, как дрессировать собак и соколов, ставить капканы, распознавать оленя по запаху, а лису или волка - по следам. Он также рассказал о наилучшем способе обнаружения их следов, о том, как начинать их, где обычно находятся их убежища, какие ветры наиболее благоприятны, а также перечислил различные крики и правила охоты.
  Когда Джулиан смог выучить все эти вещи наизусть, его отец собрал для него свору гончих. Там было двадцать четыре берберийские борзые, более быстрые, чем газели, но склонные выходить из себя; семнадцать пар бретонских собак, великолепных лающих, с широкой грудью и рыжевато-коричневой шерстью с белыми крапинками. Для охоты на диких кабанов и рискованных удвоений было сорок кабаньих гончих, волосатых, как медведи.
  Рыжие мастифы Татарии, почти такие же крупные, как ослы, с широкими спинами и прямыми ногами, были созданы для охоты на дикого быка. Черная шерсть спаниелей блестела, как атлас; лай сеттеров был сравним с лаем биглей. В специальном вольере находились восемь рычащих ищеек, которые дергали свои цепи и закатывали глаза, и эти собаки вцеплялись людям в горло и не боялись даже львов.
  Все ели пшеничный хлеб, пили из мраморных чаш и носили громкие имена.
  Возможно, соколиная охота превзошла стаю, потому что хозяин замка, заплатив большие суммы денег, добыл кавказских ястребов, вавилонских балобанов, немецких соколов-белохвостов и соколов-пилигримов, пойманных на утесах, окаймляющих холодные моря, в далеких землях. Их разместили в сарае с соломенной крышей, и они были прикованы цепью к насесту в порядке возрастания. Перед ними была небольшая лужайка, где время от времени им разрешалось развлекаться.
  Изготавливались подсумки, приманки, капканы и всевозможные силки.
  Часто они выводили пойнтеров, которые садились почти сразу; тогда новички, продвигаясь шаг за шагом, осторожно раскидывали огромную сеть над их неподвижными телами. По команде собаки начинали лаять и вспугивали перепелов, а соседские дамы со своими мужьями, детьми и служанками набрасывались на них и с легкостью захватывали в плен.
  В других случаях они использовали барабан, чтобы загонять зайцев; и часто лисы падали в подготовленные для них канавы, а волки попадали лапами в капканы.
  Но Джулиан презирал эти удобные ухищрения; он предпочитал охотиться вдали от толпы, наедине со своим конем и соколом. Это почти всегда была большая, белоснежная скифская птица. Его кожаный капюшон был украшен пером, а на голубых ногах красовались колокольчики; и он крепко держался за руку своего хозяина, пока они галопировали по равнинам. Тогда Джулиан внезапно отвязывал свою привязь и отпускал ее в полет, и смелая птица проносилась по воздуху, как стрела, можно было заметить, как два пятна кружат вокруг, соединяются, а затем исчезают в голубых высотах. Вскоре сокол возвращался с изувеченной птицей и снова садился на перчатку своего хозяина, трепеща крыльями.
  Джулиан любил трубить в свою трубу и следовать за собаками по холмам и ручьям в леса; и когда олень начинал стонать у них под зубами, он ловко убивал его и наслаждался яростью зверей, которые пожирали куски, разложенные на теплой шкуре.
  В туманные дни он прятался на болотах, наблюдая за дикими гусями, выдрами и утками.
  На рассвете трое конюших ждали его у подножия лестницы, и хотя старый монах высунулся из слухового окна и сделал ему знак вернуться, Джулиан не обернулся.
  Он не обращал внимания ни на палящее солнце, ни на дождь, ни на грозу; он пил родниковую воду и ел лесные ягоды, а когда уставал, ложился под деревом; и ночью он возвращался домой весь в земле и крови, с чертополохом в волосах и пахнущий дикими зверями. Он вырос таким же, как они. И когда мать поцеловала его, он холодно ответил на ее ласку и, казалось, думал о глубоких и серьезных вещах.
  Он убивал медведей ножом, быков топором и диких кабанов копьем; и однажды, не имея ничего, кроме палки, он защищался от нескольких волков, которые обгладывали трупы у подножия виселицы.
  *
  Однажды зимним утром он отправился в путь еще до рассвета, с луком, перекинутым через плечо, и колчаном стрел, прикрепленным к луке седла. Копыта его скакуна размеренно стучали по земле, а две его бигли трусили рядом. Дул сильный ветер, и к его плащу прилипли сосульки. Часть горизонта прояснилась, и он увидел нескольких кроликов, играющих вокруг своих нор. В одно мгновение две собаки набросились на них и, схватив столько, сколько смогли, в мгновение ока сломали им хребты.
  Вскоре он пришел в лес. Вальдшнеп, парализованный холодом, сидел на ветке, спрятав голову под крыло. Юлиан взмахом меча отсек ему ноги и, не останавливаясь, чтобы поднять его, ускакал прочь.
  Три часа спустя он очутился на вершине горы, такой высокой, что небо казалось почти черным. Перед ним над пропастью нависал длинный плоский камень, а в конце его стояли две дикие козы, глядя вниз, в пропасть. Поскольку у него не было стрел (так как он оставил своего коня позади), он решил спуститься туда, где они стояли; и босиком, согнувшись, он наконец добрался до первого козла и вонзил свой кинжал ему под ребра. Но второе животное в ужасе прыгнуло в пропасть. Джулиан бросился вперед, чтобы ударить его, но его правая нога соскользнула, и он упал лицом вниз, раскинув руки, на тело первого козла.
  Вернувшись на равнины, он пошел вдоль ручья, окаймленного ивами. Время от времени низко пролетавшие журавли пролетали над его головой. Он убивал их своим хлыстом, не упуская ни одной птицы. Он увидел вдалеке отблеск озера, которое, казалось, было свинцовым, а посреди него стояло животное, которого он никогда раньше не видел, - бобр с черной мордой. Несмотря на разделявшее их расстояние, стрела закончила свой путь, и Джулиан сожалел только о том, что не смог унести шкуру домой.
  Затем он вступил на аллею высоких деревьев, верхушки которых образовывали триумфальную арку у входа в лес. Олень выскочил из чащи, барсук выполз из своей норы, на дороге появился олень, а павлин расправил свой веерообразный хвост по траве — и после того, как он убил их всех, появились другие олени, другие олени, другие барсуки, другие павлины, а также сойки, дрозды, лисы, дикобразы, хорьки и рыси; фактически, множество зверей, которых становилось все больше и больше с каждым его шагом. Дрожа и с мольбой в глазах, они собрались вокруг Джулиана, но он не переставал убивать их; и он был так сосредоточен на том, чтобы натянуть свой лук, обнажить меч и выхватить нож, что почти не думал ни о чем другом. Он знал, что охотился в какой-то стране с неопределенного времени, самим фактом своего существования, поскольку все, казалось, происходило с легкостью, которую человек испытывает во сне. Но вскоре необычное зрелище заставило его остановиться.
  Он увидел долину, по форме напоминающую цирк, заполненную оленями, которые, сбившись в кучу, согревали друг друга испарениями своего дыхания, смешивавшимися с утренним туманом.
  В течение нескольких минут он почти задыхался от удовольствия при мысли о столь грандиозной бойне. Затем он спрыгнул с лошади, закатал рукава и начал прицеливаться.
  Когда первая стрела просвистела в воздухе, олени одновременно повернули головы. Они сбились теснее, издавали жалобные крики, и сильное волнение охватило все стадо. Край долины был слишком высок, чтобы можно было улететь, и животные носились вокруг загона, пытаясь спастись бегством. Джулиан прицелился, натянул лук, и его стрелы посыпались так же быстро и густо, как дождевые капли в ливне.
  Обезумев от ужаса, олени дрались, вставали на дыбы и взбирались друг на друга; их рога и тела образовывали движущуюся гору, которая разваливалась на куски всякий раз, когда смещалась. Наконец последний из них испустил дух. Их тела лежали, распростертые на песке, из ноздрей хлестала пена, кишки торчали наружу. Вздутие их животов становилось все менее и менее заметным, и вскоре все стихло.
  Наступила ночь, и за деревьями, сквозь ветви, небо стало похоже на кровавую полосу.
  Джулиан прислонился к дереву и расширенными глазами смотрел на чудовищную бойню. Теперь он не мог понять, как ему это удалось.
  На противоположной стороне долины он внезапно увидел большого оленя с самкой и их детенышем. Самец был черным и огромных размеров; у него была белая борода и шестнадцать оленьих рогов. Его подруга была цвета опавших листьев и щипала траву, в то время как олененок, прижавшись к ее вымени, следовал за ней шаг за шагом.
  Снова был натянут лук, и олененок тут же упал замертво, и, увидев это, его мать подняла голову и издала пронзительный, почти человеческий вопль агонии. Взбешенный Джулиан вонзил нож ей в грудь и повалил на землю.
  Огромный олень наблюдал за происходящим и внезапно прыгнул вперед. Джулиан прицелился в зверя последней стрелой. Она попала ему между рогов и застряла там.
  Олень, казалось, не заметил этого; перепрыгивая через тела, он подбирался все ближе и ближе с намерением, как подумал Джулиан, наброситься на него и разорвать на части, и он отшатнулся с невыразимым ужасом. Но вскоре огромное животное остановилось и, с горящими глазами и торжественным видом патриарха и судьи, трижды повторило, пока вдалеке звонил колокол: “Проклят! Проклят! Проклятый! когда-нибудь, свирепая душа, ты убьешь своего отца и свою мать!”
  Затем он опустился на колени, осторожно прикрыл веки и испустил дух.
  Сначала Джулиан был ошеломлен, а затем внезапная усталость и безмерная печаль охватили его. Обхватив голову руками, он долго плакал.
  Его конь заблудился; собаки бросили его; одиночество, казалось, грозило ему неведомыми опасностями. Охваченный чувством тошнотворного ужаса, он побежал через поля и, выбирая дорогу наугад, почти сразу оказался у ворот замка.
  В ту ночь он не мог успокоиться, потому что при мерцающем свете висячей лампы снова увидел огромного черного оленя. Он боролся с навязчивой идеей предсказания и продолжал повторять: “Нет! Нет! Нет! Я не могу убить их!” а потом он подумал: “И все же, предположим, я захочу этого? — ” и он боялся, что дьявол может внушить ему это желание.
  В течение трех месяцев его расстроенная мать молилась у его постели, а отец в отчаянии мерил шагами залы замка. Он консультировался с самыми известными врачами, которые прописывали ему большое количество лекарств. Они заявили, что болезнь Джулиана была вызвана каким-то вредным ветром или любовным влечением. Но в ответ на их вопросы молодой человек только покачал головой. Через некоторое время к нему вернулись силы, и он смог прогуляться по внутреннему двору, поддерживаемый своим отцом и старым монахом.
  Но после того, как он полностью выздоровел, он отказался охотиться.
  Отец, надеясь угодить ему, подарил ему большую сарацинскую саблю. Он был помещен на доспехи, которые висели на колонне, и чтобы добраться до него, требовалась лестница. Однажды Джулиан взобрался на него, но тяжелое оружие выскользнуло у него из рук, и при падении он задел отца и порвал его плащ. Джулиан, полагая, что убил его, упал в обморок.
  После этого он старательно избегал оружия. Вид обнаженного меча заставил его побледнеть, и эта слабость причинила большое огорчение его семье.
  В конце концов старый монах приказал ему во имя Бога и его предков еще раз предаться развлечениям дворянина.
  Конюшие каждый день развлекались метанием дротиков, и
   Джулиан вскоре преуспел в этой практике.
  Он умел метать дротик в бутылки, ломать зубцы флюгеров на замке и забивать дверные гвозди на расстоянии ста футов.
  Однажды летним вечером, в час, когда сумерки делают предметы нечеткими, он был в беседке в саду, и ему показалось, что на заднем плане он увидел два белых крыла, парящих вокруг шпалеры. Ни на мгновение он не усомнился, что это аист, и поэтому метнул в него свое копье.
  Воздух пронзил душераздирающий крик.
  Он ударил свою мать, чья шапка и длинные волосы остались прибитыми к стене.
  Джулиан сбежал из дома и больше не вернулся.
  OceanofPDF.com
  Глава II
   ПРЕСТУПЛЕНИЕ
  Содержание
  Он присоединился к толпе искателей приключений, которые проходили через это место.
  Он узнал, что значит страдать от голода, жажды, болезней и грязи. Он привык к грохоту сражений и виду умирающих людей. Ветер дубил его кожу. Его конечности затвердели от соприкосновения с доспехами, и поскольку он был очень сильным и храбрым, умеренным в общении и обладал хорошим советом, он легко получил командование ротой.
  В начале битвы он возбуждал своих солдат движением меча. Он взбирался на стены цитадели по веревке с узлами ночью, раскачиваемый бурей, в то время как огненные искры прилипали к его кирасе, а расплавленный свинец и кипящая смола лились с зубчатых стен.
  Часто камень разбивал его щит. Мосты, переполненные людьми, рушились под ним. Однажды, повернув свою булаву, он избавился от четырнадцати всадников. Он побеждал всех, кто выходил сразиться с ним на поле чести, и более двадцати раз считалось, что он был убит.
  Однако, благодаря Божественному покровительству, он всегда спасался, ибо защищал сирот, вдов и стариков. Когда он замечал одного из последних, идущего впереди него, он звал его показать свое лицо, как будто боялся, что тот может убить его по ошибке.
  Под его руководством собрались самые разные бесстрашные люди: беглые рабы, крестьянские мятежники и нищие ублюдки; затем он организовал армию, которая увеличилась настолько, что он стал знаменитым и пользовался большим спросом.
  Он по очереди помогал дофину Франции, королю Англии, тамплиерам Иерусалима, генералу Парфян, Негусу Абиссинии и императору Каликута. Он сражался против скандинавов, покрытых рыбьей чешуей, против негров верхом на красных ослах и вооруженных щитами из шкуры гиппопотама, против золотистых индейцев, которые размахивали над головами огромными сверкающими мечами. Он победил троглодитов и каннибалов. Он путешествовал по таким жарким регионам, что от солнечного жара у человека загорались волосы на голове; он путешествовал по таким ледниковым странам, что руки отваливались от тела; и он проходил через места, где туманы были такими густыми, что казалось, будто тебя окружают призраки.
  Республики, попавшие в беду, советовались с ним; когда он совещался с послами, он всегда добивался неожиданных уступок. Кроме того, если монарх вел себя плохо, он появлялся на сцене и упрекал его. Он освобождал народы. Он спасал королев, изолированных в башнях. Именно он, и никто другой, убил миланского змея и обербирбахского дракона.
  Итак, император Окситании, одержав победу над испанскими мусульманами, взял сестру кордовского халифа в наложницы и имел от нее дочь, которую воспитал в учении Христа. Но халиф, притворившись, что хочет обратиться в христианство, нанес ему визит и привел с собой многочисленный эскорт. Он перебил весь гарнизон, бросил императора в темницу и обошелся с ним с большой жестокостью, чтобы завладеть его сокровищами.
  Юлиан пришел ему на помощь, разгромил армию неверных, осадил город, убил халифа, отрубил ему голову и бросил ее над укреплениями, как пушечное ядро.
  В награду за столь великую услугу император преподнес ему большую сумму денег в корзинах, но Юлиан отказался от нее. Тогда император, решив, что сумма недостаточно велика, предложил ему три четверти своего состояния, а получив повторный отказ, предложил разделить свое королевство со своим благодетелем. Но Юлиан только поблагодарил его за это, и императору захотелось заплакать от досады, что он не может выразить свою благодарность, как вдруг он постучал себя по лбу и прошептал несколько слов на ухо одному из своих придворных; гобеленовые занавески раздвинулись, и появилась молодая девушка.
  Ее большие черные глаза сияли, как два мягких огонька. Очаровательная улыбка тронула ее губы. Ее локоны были схвачены драгоценностями на полуоткрытом корсаже, а грация ее юного тела угадывалась под прозрачностью туники.
  Она была маленькой и довольно пухленькой, но талия у нее была тонкой.
  Джулиан был совершенно ослеплен, тем более что он всегда вел целомудренный образ жизни.
  Итак, он женился на дочери императора и одновременно получил замок, который она унаследовала от своей матери; а когда веселье закончилось, он отбыл со своей невестой после того, как обе стороны обменялись многими любезностями.
  Замок был выполнен в мавританском стиле, из белого мрамора, возведен на мысе и окружен апельсиновыми деревьями.
  Террасы цветов тянулись до усыпанных ракушками берегов красивой бухты. За замком раскинулся веерообразный лес. Небо всегда было голубым, и деревья по очереди раскачивались от океанского бриза и от ветров, дувших с гор, закрывавших горизонт.
  Свет проникал в квартиры через инкрустацию стен. Высокие, похожие на тростинки колонны поддерживали потолок куполов, украшенный имитацией сталактитов.
  В просторных залах играли фонтаны; внутренние дворики были выложены мозаикой; украшенные гирляндами перегородки изобиловали архитектурными фантазиями; и повсюду царила такая глубокая тишина, что можно было отчетливо услышать шелест створки или эхо вздоха.
  Теперь Юлиан отказался от войны. Окруженный мирными людьми, он оставался праздным, каждый день принимая толпы подданных, которые приходили, преклоняли перед ним колени и целовали ему руку на восточный манер.
  Одетый в роскошные одежды, он смотрел в окно и думал о своих прошлых подвигах; и ему хотелось снова бегать по пустыне в погоне за страусами и газелями, прятаться среди бамбука, наблюдая за леопардами, скакать верхом по лесам, полным носорогов, взбираться на самые неприступные вершины, чтобы лучше прицеливаться в орлов, и сражаться с белыми медведями на айсбергах северного моря.
  Иногда в своих мечтах он воображал себя Адамом посреди Рая, окруженным всеми животными; простым протягиванием руки он мог убить их; или же они проходили мимо него парами, в порядке возрастания, от львов и слонов до горностаев и уток, как в тот день, когда они вошли в Ноев ковчег.
  Спрятавшись в тени пещеры, он метил в них безошибочными стрелами; затем появились другие и еще третьи, пока он не проснулся с дикими глазами.
  Принцы, его друзья, приглашали его на свои собрания, но он всегда отклонял их приглашения, потому что думал, что таким покаянием он, возможно, предотвратит грозящее несчастье; ему казалось, что судьба его родителей зависит от его отказа убивать животных. Он страдал оттого, что не мог их видеть, и другое его желание становилось почти невыносимым.
  Чтобы отвлечь его, его жена пригласила в замок танцоров и жонглеров.
  Она выезжала с ним за границу в открытых носилках; иногда, растянувшись на краю лодки, они часами наблюдали, как рыбы резвятся в воде, которая была чистой, как небо. Часто она игриво бросала в него цветы или устраивалась у его ног, наигрывала мелодии на старой мандолине; затем, положив руки ему на плечо, она с трепетом спрашивала: “Что беспокоит тебя, мой дорогой господин?”
  Он не отвечал, иначе разрыдался бы; но наконец, однажды, он признался в своем ужасном страхе.
  Его жена отвергла эту идею и мудро рассуждала с ним: вероятно, его отец и мать мертвы; и даже если он когда-нибудь увидит их снова, то каким образом, с какой целью он придет к этой мерзости? Следовательно, его опасения были беспочвенны, и он должен был снова поохотиться.
  Джулиан слушал ее и улыбался, но не мог заставить себя уступить своему желанию.
  Однажды августовским вечером, когда они были в своей спальне, она только что ушла, а он собирался преклонить колени в молитве, он услышал тявканье лисы и легкие шаги под окном; и ему показалось, что он видит в темноте предметы, похожие на животных. Искушение было слишком велико. Он схватился за свой колчан.
  Его жена, казалось, была удивлена.
  “Я повинуюсь тебе, - сказал он, - и вернусь на рассвете”.
  Однако она боялась, что случится какое-нибудь несчастье. Но он успокоил ее и ушел, удивленный ее нелогичным настроением.
  Вскоре после этого пришел паж и сообщил, что двое незнакомцев желают в отсутствие хозяина замка немедленно повидать его хозяйку.
  Вскоре в комнату вошли сутулый старик и пожилая женщина; их грубые одежды были покрыты пылью, и каждый опирался на палку.
  Они набрались смелости и сказали, что принесли Джулиану новости о его родителях. Она наклонилась с кровати, чтобы послушать их. Но, переглянувшись, старики спросили ее, упоминал ли он когда-нибудь о них и по-прежнему ли любит их.
  “ О! да! - сказала она.
  Тогда они воскликнули:
  - Мы его родители! - и они сели, потому что очень устали.
  Но не было ничего, что могло бы показать молодой жене, что ее муж был их сыном.
  Они доказали это, описав ей родимые пятна у него на теле. Затем она вскочила с постели, позвала пажа и приказала подать им угощение.
  Но, хотя они были очень голодны, они едва могли есть, и она украдкой заметила, как дрожали их худые пальцы, когда они поднимали чашки.
  Они задали сотню вопросов об их сыне, и она ответила на каждый из них, но старалась не упоминать о той ужасной мысли, которая их беспокоила.
  Когда он не вернулся, они покинули свой замок и несколько лет скитались, следуя смутным указаниям, но не теряя надежды.
  Так много денег было потрачено на сборы за проезд по рекам и постоялым дворам, чтобы удовлетворить права принцев и требования разбойников с большой дороги, что теперь их кошельки были совершенно пусты, и они были вынуждены просить милостыню. Но какое это имело значение, если они вот-вот снова заключат своего сына в объятия? Они превозносили его счастье иметь такую красивую жену и не уставали смотреть на нее и целовать.
  Роскошь помещения поразила их, и старик, осмотрев стены, поинтересовался, почему на них изображен герб императора Окситании.
  “Он мой отец”, - ответила она.
  И он удивился и вспомнил предсказание цыганки, в то время как его жена размышляла над словами, сказанными ей отшельником. Слава их сына, несомненно, была лишь зарей вечного великолепия, и старики пребывали в благоговейном страхе, пока на них падал свет от канделябров, стоявших на столе.
  В расцвете юности оба были чрезвычайно красивы. Мать не растрепала волосы, и полосы снежной белизны обрамляли ее щеки; а отец, с его рослой фигурой и длинной бородой, был похож на высеченное изваяние.
  Жена Джулиана уговорила их не ждать его. Она уложила их в свою постель и задернула занавески; и они оба уснули. Наступил день, и на улице защебетали маленькие птички.
  Тем временем Джулиан покинул территорию замка и нервно бродил по лесу, наслаждаясь бархатной мягкостью травы и благоуханием воздуха.
  Тень от деревьев упала на землю. Тут и там лунный свет заливал поляны, и Джулиан боялся приближаться, потому что ошибочно принимал серебристый свет за воду, а спокойную поверхность прудов - за траву. Повсюду царила великая тишина, и он не смог разглядеть ни одного из зверей, которые всего мгновение назад рыскали по замку. По мере того как он шел дальше, лес становился все гуще, а тьма - все непроницаемее. Теплый ветер, напоенный дурманящими ароматами, ласкал его; он погрузился в груду опавших листьев и через некоторое время прислонился к дубу, чтобы отдохнуть и отдышаться.
  Внезапно из-за дерева выскочило тело, более черное, чем окружающая темнота. Это был дикий кабан. У Джулиана не было времени натянуть свой лук, и он оплакивал этот факт, как будто это было какое-то большое несчастье. Вскоре, выйдя из леса, он увидел волка, крадущегося вдоль изгороди.
  Он пустил в него стрелу. Волк остановился, повернул голову и спокойно продолжил свой путь. Он бежал рысью, всегда держась на одном и том же расстоянии, время от времени останавливаясь, чтобы оглядеться, и возобновлял свой бег, как только в его сторону летела стрела.
  Таким образом, Джулиан пересек, казалось бы, бесконечную равнину, затем песчаные холмы и, наконец, оказался на плато, господствовавшем над обширным участком суши. Большие плоские камни были вкраплены в осыпающиеся своды; кости и скелеты покрывали землю, и тут и там в запустении стояли заплесневелые кресты. Но вскоре в темноте гробниц зашевелились какие-то фигуры, и из них вышли тяжело дышащие гиены с дикими глазами. Они приблизились к нему и понюхали его, отвратительно ухмыляясь и обнажая десны. Он выхватил свой меч, но они бросились врассыпную и, продолжая свой быстрый, хромающий галоп, исчезли в облаке пыли.
  Некоторое время спустя в овраге он встретил дикого быка с угрожающими рогами, который рыл копытами песок. Джулиан вонзил копье себе между челюстей. Но его оружие сломалось, как будто зверь был сделан из бронзы; затем он закрыл глаза в ожидании своей смерти. Когда он снова открыл их, бык исчез.
  Тогда его душа рухнула от стыда. Какая-то сверхъестественная сила лишила его сил, и он отправился домой через лес. Лес представлял собой заросли ползучих растений, которые ему приходилось разрубать мечом, и пока он был занят этим, ласка проскользнула у него между ног, пантера перепрыгнула через плечо, а вокруг ясеня обвилась змея.
  Среди его листьев сидела чудовищная галка, которая пристально наблюдала за Джулианом, и тут и там, между ветвями, появлялись большие огненные искры, как будто небо осыпало лес дождем из всех своих звезд. Но искры были глазами диких кошек, сов, белок, обезьян и попугаев.
  Джулиан нацелил на них свои стрелы, но оперенное оружие вспыхнуло на листьях деревьев и стало похоже на белых бабочек. Он бросал в них камни, но снаряды не попадали и падали на землю. Тогда он проклял себя, завыл проклятиями и в ярости чуть не ударил самого себя.
  Затем появились все звери, которых он преследовал, и образовали вокруг него узкий круг. Некоторые сидели на задних лапах, в то время как другие стояли во весь рост. А Джулиан оставался среди них, оцепенев от ужаса и абсолютно неспособный пошевелиться. Величайшим усилием воли он сделал шаг вперед; те, что сидели на деревьях, расправили крылья, те, что ступали по земле, пошевелили конечностями, и все последовали за ним.
  Гиены шагали перед ним, волк и дикий кабан замыкали шествие. Справа от него бык качал головой, а слева змея ползла по траве; в то время как пантера, выгнув спину, продвигалась бархатистой поступью и широкими шагами. Джулиан шел как можно медленнее, чтобы не раздражать их, в то время как в глубине кустов он различал дикобразов, лисиц, гадюк, шакалов и медведей.
  Он бросился бежать; звери последовали за ним. Змея шипела, у зловонных зверей шла пена изо рта, дикий кабан терся клыками о пятки, а волк царапал ладони волосами на морде. Обезьяны щипали его и корчили рожи, ласка прыгала у него по ногам. Медведь сбил с него шапку своей огромной лапой, и пантера презрительно уронила стрелу, которую собиралась засунуть себе в пасть.
  Ирония, казалось, подстрекала их к хитрым действиям. Наблюдая за ним краем глаза, они, казалось, обдумывали план мести, и Джулиан, оглушенный жужжанием насекомых, ушибленный крыльями и хвостами птиц, задыхающийся от зловонного дыхания животных, шел с вытянутыми руками и закрытыми веками, как слепой, не имея сил даже молить о пощаде.
  В воздухе раздался крик петуха. Откликнулись другие петухи; наступил день, и Юлиан узнал верхушку своего дворца, возвышавшуюся над апельсиновыми деревьями.
  Затем, на краю поля, он увидел несколько красных куропаток, порхающих по скошенному полю. Он расстегнул свой плащ и накинул его на них, как сеть. Когда он поднял его, то обнаружил только птицу, которая была мертва уже давно и разлагалась.
  Это разочарование раздражало его больше, чем все остальные. Жажда резни с новой силой всколыхнулась в нем; животные подвели его, и он возжелал убивать людей.
  Он поднялся на три террасы и ударом кулака распахнул дверь; но у подножия лестницы воспоминание о любимой жене смягчило его сердце. Без сомнения, она спала, и он поднимется наверх и застигнет ее врасплох. Сняв сандалии, он тихо отпер дверь и вошел.
  Окрашенные окна приглушали бледный свет рассвета. Джулиан споткнулся о какую-то одежду, валявшуюся на полу, и чуть дальше наткнулся на стол, уставленный посудой. “Должно быть, она поела”, - подумал он и осторожно приблизился к кровати, которая была скрыта темнотой в глубине комнаты. Дойдя до края, он наклонился над подушкой, на которой лежали близко друг к другу их головы, и наклонился, чтобы поцеловать жену. Его рот коснулся мужской бороды.
  Он откинулся назад, думая, что сошел с ума; затем снова подошел к кровати, и его ищущие пальцы обнаружили несколько волос, которые казались очень длинными. Чтобы убедить себя, что ошибся, он еще раз медленно провел рукой по подушке. Но на этот раз он был уверен, что это борода и что там мужчина! мужчина, лежащий рядом со своей женой!
  Охваченный неуправляемой страстью, он бросился на них с обнаженным кинжалом, истекая пеной, топая и воя, как дикий зверь. Через некоторое время он остановился.
  Трупы, пронзенные в самое сердце, даже не шелохнулись. Он внимательно прислушался к двум предсмертным хрипам, они были почти похожи, и по мере того, как они становились все тише, другой голос, доносившийся издалека, казалось, продолжал их. Сначала неуверенный, этот жалобный голос раздавался все ближе и ближе, становился все громче и вскоре он с чувством крайнего ужаса узнал рев большого черного оленя.
  И когда он обернулся, ему показалось, что он увидел призрак своей жены, стоящей на пороге со свечой в руке.
  Звук убийства разбудил ее. С первого взгляда она поняла, что произошло, и в ужасе убежала, выронив свечу из рук. Джулиан поднял его.
  Его отец и мать лежали перед ним, распростертые на спине, с зияющими ранами в груди; и их лица, выражение которых было полно нежного достоинства, казалось, скрывали то, что могло быть вечной тайной.
  Брызги крови были на их белой коже, на простынях, на полу и на статуе Христа из слоновой кости, которая висела в алькове. Алый отблеск витража, в который как раз в этот момент ударило солнце, осветил кровавые пятна и, казалось, разбросал их по всей комнате. Джулиан направился к трупам, повторяя про себя и пытаясь поверить, что он ошибся, что это невозможно, что часто бывает необъяснимое сходство.
  Наконец он наклонился, чтобы поближе рассмотреть старика, и увидел между полуопущенными веками мертвый зрачок, который обжег его, как огнем. Затем он подошел к другой стороне кровати, где лежал другой труп, но лицо его было частично скрыто прядями седых волос. Джулиан просунул под них палец и приподнял голову, держа ее на расстоянии вытянутой руки, чтобы изучить черты лица, в то время как другой рукой он поднял факел. Капли крови сочились с матраса и одна за другой падали на пол.
  В конце дня он предстал перед своей женой и изменившимся голосом приказал ей сначала не отвечать ему, не приближаться к нему, даже не смотреть на него и подчиняться, под страхом вечного проклятия, каждому его приказу, который был бесповоротен.
  Похороны должны были состояться в соответствии с письменными инструкциями, которые он оставил на стуле в комнате смерти.
  Он оставил ей свой замок, своих вассалов, все свои мирские блага, не оставив себе даже одежды и сандалий, которые можно было найти наверху лестницы.
  Она подчинилась воле Божьей, совершив его преступление, и, соответственно, должна молиться за его душу, поскольку отныне он должен прекратить свое существование.
  Умершие были пышно похоронены в часовне монастыря, до которого из замка можно было добраться за три дня. Монах в капюшоне, закрывавшем его голову, следовал за процессией один, потому что никто не осмеливался заговорить с ним. И во время мессы он лежал плашмя на полу лицом вниз, вытянув руки по бокам.
  Видели, как после похорон он свернул на дорогу, ведущую в горы. Он несколько раз оглядывался назад и, наконец, скрылся из виду.
  OceanofPDF.com
  Глава III
   ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА
  Содержание
  Он покинул страну и по дороге добывал хлеб насущный.
  Он протягивал руку всадникам, которых встречал на дорогах, и смиренно приближался к жнецам на полях; или же оставался неподвижным перед воротами замков; и лицо его было таким печальным, что его никогда не отворачивали.
  Повинуясь духу смирения, он рассказывал свою историю всем людям, и они убегали от него и крестились. В деревнях, через которые он проезжал раньше, добрые люди запирали двери на засов, угрожали ему и бросали в него камни, как только узнавали его. Те, кто был более милосерден, поставили миску на подоконник и закрыли ставни, чтобы не видеть его.
  Отвергаемый всеми, он избегал своих собратьев и питался кореньями и растениями, случайными плодами и ракушками, которые собирал по берегам.
  Часто на изгибе холма он замечал скопление крыш, каменных шпилей, мостов, башен и узких улочек, с которых доносился непрерывный шум деятельности.
  Желание пообщаться с людьми побудило его войти в город. Но грубое и звериное выражение их лиц, шум их производства и безразличие их замечаний охладили само его сердце. По праздникам, когда соборные колокола звонили на рассвете и наполняли сердца людей радостью, он наблюдал, как жители выходят из своих жилищ, танцуют на площадях, бьют фонтаны с элем, перед домами принцев расстилаются дамастные занавеси; а затем, когда наступала ночь, он вглядывался в окна за длинными столами, за которыми собирались семьи и где бабушки и дедушки держали на коленях маленьких детей; тогда рыдания подступали к его горлу, и он отворачивался и возвращался в свое убежище.
  Он с тоской смотрел на жеребят на пастбищах, на птиц в их гнездах, на насекомых на цветах; но все они разбегались от него при его приближении и прятались или улетали. Поэтому он искал уединения. Но ветер доносил до его ушей звуки, напоминающие предсмертные хрипы; слезы росы напоминали ему более тяжелые капли, и каждый вечер солнце заливало небо кровью, и каждую ночь в своих снах он переживал свое отцеубийство.
  Он сделал себе власяницу, утыканную железными шипами. На коленях он поднимался на каждый холм, увенчанный часовней. Но неумолимая мысль испортила великолепие дарохранительниц и мучила его в разгар покаяния.
  Он не восставал против Бога, который совершил его поступок, но приходил в отчаяние при мысли, что совершил его.
  Он испытывал такой ужас перед самим собой, что шел на любой риск. Он спасал парализованных из огня и детей из волн. Но океан презирал его, а пламя щадило. Время не смягчило его мучений, которые стали настолько невыносимыми, что он решил умереть.
  Однажды, когда он склонился над фонтаном, чтобы оценить его глубину, с другой стороны появился старик. У него была седая борода, и вид его был настолько плачевен, что Джулиан не смог сдержать слез. Старик тоже плакал. Не узнавая его, Джулиан смутно припоминал лицо, похожее на его собственное. Он вскрикнул, потому что перед ним стоял его отец, и оставил всякую мысль о том, чтобы покончить с собой.
  Таким образом, отягощенный своими воспоминаниями, он путешествовал по многим странам и добрался до реки, которая была опасна из-за своей бурности и ила, покрывавшего ее берега. С давних пор никто не отваживался пересечь его.
  Среди камышей виднелся нос старой лодки, корма которой утопала в грязи. Джулиан, внимательно осмотрев его, нашел пару весел и пришел к мысли посвятить свою жизнь служению своим собратьям.
  Он начал с того, что проложил на берегу реки нечто вроде дороги, которая позволила бы людям приближаться к берегу ручья; он ломал ногти, пытаясь поднять огромные камни, которые прижимал к животу, чтобы перенести их из одной точки в другую; он поскользался в грязи, тонул в ней и несколько раз был на грани смерти.
  Затем он занялся ремонтом лодки из обломков судов, а затем построил себе хижину из замазки и стволов деревьев.
  Когда стало известно, что паром открыт, пассажиры устремились к нему. Они приветствовали его с противоположного берега, размахивая флажками, и Джулиан прыгал в лодку и греб к берегу. Судно было очень тяжелым, и люди нагрузили его всевозможным багажом и вьючными животными, которые в испуге попятились, тем самым значительно усилив неразбериху. Он ничего не просил за свои хлопоты; некоторые давали ему остатки еды, которые доставали из своих мешков, или поношенную одежду, которой больше не могли пользоваться.
  Жестокие люди осыпали его проклятиями, а когда он мягко упрекал их, они отвечали оскорблениями, и он был доволен, благословляя их.
  Маленький столик, табурет, постель из сухих листьев и три глиняные миски - вот и все, что у него было. Два отверстия в стене служили окнами. С одной стороны, насколько хватало глаз, простирались бесплодные пустоши, усеянные тут и там лужами воды; а перед ним текли зеленоватые воды широкой реки. Весной от влажного дерна исходил гнилостный запах. Тогда свирепые порывы ветра поднимали облака пыли, которая разносилась повсюду, оседая даже в воде и во рту. Чуть позже появились стаи комаров, чье жужжание и покалывание продолжалось днем и ночью. После этого наступили ужасные морозы, которые придавали всему каменную жесткость и внушали безумную жажду мяса. Прошли месяцы, когда Джулиан ни разу не видел человека. Он часто закрывал веки и пытался вспомнить свою юность; он видел внутренний двор замка с борзыми, растянувшимися на террасе, оружейную комнату, полную камердинеров, и под виноградной лозой белокурого кудрявого юношу, сидящего между закутанным в меха стариком и дамой в высоком чепце; вскоре перед ним вставали трупы, и тогда он бросался лицом вниз на свою койку и рыдал:
  “ О! бедный отец! бедная мать! бедная мама!” - и впадала в прерывистый сон, во время которого повторялись ужасные видения.
  Однажды ночью ему показалось, что кто-то зовет его во сне. Он внимательно прислушался, но не услышал ничего, кроме шума воды.
  Но тот же голос повторил: “Джулиан!”
  Он исходил с противоположного берега, что показалось ему необычным, учитывая ширину реки.
  Голос позвал в третий раз: “Джулиан!”
  И высокие звуки звучали как звон церковного колокола.
  Зажег фонарь и вышел из каюты. Бушевал ужасный шторм. Тьма была полной, и кое-где ее освещали только белые волны, подпрыгивающие и кувыркающиеся.
  После минутного колебания он отвязал веревку. Вскоре вода стала гладкой, и лодка легко заскользила к противоположному берегу, где ее ждал человек.
  Он был завернут в разорванный кусок полотна; его лицо походило на меловую маску, а глаза были краснее раскаленных углей. Когда Джулиан поднял фонарь, он заметил, что незнакомец был покрыт отвратительными язвами; но, несмотря на это, в его позе было что-то похожее на королевское величие.
  Как только Джулиан ступил в лодку, она глубоко погрузилась в воду под его весом; затем снова поднялась, и Джулиан начал грести.
  С каждым взмахом весел сила волн поднимала нос лодки. Вода, которая была чернее чернил, яростно бежала по бортам. Он образовал пропасти, а затем горы, по которым скользила лодка, затем она провалилась в зияющие глубины, где, подгоняемая ветром, кружилась все вокруг и вокруг.
  Джулиан сильно наклонился вперед и, упершись ногами, отклонился назад, чтобы пустить в ход всю свою силу. Градины резали ему руки, дождь стекал по спине, сильный ветер душил его. Он перестал грести и позволил лодке дрейфовать по течению. Но, понимая, что на карту поставлено важное дело, приказ, которым нельзя пренебрегать, он снова взялся за весла, и грохот уключин смешался с ревом шторма.
  Перед ним горел маленький фонарь. Иногда мимо него пролетали птицы и заслоняли свет. Но он мог различить глаза прокаженного, который стоял на корме неподвижно, как колонна.
  И поездка длилась долго-долго.
  Когда они подошли к хижине, Джулиан закрыл дверь и увидел, что мужчина садится на табурет. Нечто вроде савана, которым он был обернут, спадало ниже поясницы, а плечи, грудь и худые руки были скрыты под чешуйчатыми гнойничками. Огромные морщины пересекли его лоб. Как у скелета, у него была дыра вместо носа, а из его синеватых губ вырывалось зловонное дыхание, густое, как туман.
  - Я голоден, - сказал он.
  Джулиан поставил перед ним то, что у него было, - кусок свинины и несколько корок хлеба грубого помола.
  После того, как он их съел, на столе, миске и рукоятке ножа появились те же чешуйки, что покрывали его тело.
  Затем он сказал: “Я жажду!”
  Джулиан принес кувшин с водой и, подняв его, почувствовал аромат, от которого у него расширились ноздри и наполнилось радостью сердце. Это было вино; какое благо! но прокаженный протянул руку и одним глотком осушил кувшин.
  Потом он сказал: “Мне холодно!”
  Джулиан поджег охапку папоротника, лежавшую посреди хижины. Прокаженный подошел к огню и, опустившись на пятки, начал греться; все его тело дрожало, и он заметно слабел; его глаза потускнели, язвы начали лопаться, и слабым голосом он прошептал:
  -Твоя постель!
  Джулиан осторожно помог ему взобраться на борт и даже укрыл его парусом своей лодки, чтобы он не замерз.
  Прокаженный ворочался и стонал. Уголки его рта приподнялись над зубами; учащенный предсмертный хрип сотрясал его грудь, и с каждым его стремлением желудок касался позвоночника. Наконец он закрыл глаза.
  “Я чувствую, как будто лед проник в мои кости! Ляг рядом со мной!” - приказал он. Джулиан снял с себя одежду, а затем, такой же обнаженный, как в день своего рождения, забрался в постель; своим бедром он чувствовал кожу прокаженного, и она была холоднее змеи и грубой, как напильник.
  Он попытался ободрить прокаженного, но тот только прошептал:
  “О! Я сейчас умру! Подойди ко мне поближе и согрей меня! Не руками! Нет! всем своим телом”.
  И Юлиан распростерся на прокаженном, прижался к нему губами к губам, грудь к груди.
  Тогда прокаженный крепко прижал его к себе, и вскоре глаза его засияли, как звезды; волосы удлинились, превратившись в солнечные лучи; дыхание его ноздрей наполнилось ароматом роз; облако благовоний поднялось от очага, и вода начала гармонично журчать; безграничное блаженство, сверхчеловеческая радость наполнили душу потерявшего сознание Джулиана, в то время как тот, кто прижимал его к груди, рос и рос, пока его голова и ноги не коснулись противоположных стен хижины. Крыша поднялась в воздух, открыв небеса, и Юлиан вознесся в бесконечность лицом к лицу с Господом нашим Иисусом Христом, который вознес его прямо на небеса.
  А это история святого Юлиана Госпитальера, как она изображена на витраже церкви на моей родине.
  OceanofPDF.com
  Иродиада
  Содержание
  Глава I
  Глава II
  Глава III
  OceanofPDF.com
  Глава I
  Содержание
  На восточной стороне Мертвого моря возвышалась цитадель Махера. Он был построен на конической вершине из базальта и был окружен четырьмя глубокими долинами, по одной с каждой стороны, еще одной спереди и четвертой сзади. У подножия цитадели, прижавшись друг к другу, стояла группа домов по кругу стены, очертания которой изменялись из-за неровностей почвы. Зигзагообразная дорога, прорезавшая скалы, соединяла город с крепостью, стены которой были высотой около ста двадцати локтей, с многочисленными углами и декоративными башнями, которые выделялись, как драгоценные камни, в этом каменном венце, нависающем над пропастью.
  За высокими стенами стоял дворец, украшенный множеством богато вырезанных арок и окруженный террасой, которая с одной стороны здания простиралась ниже широкого балкона из платанового дерева, на котором были установлены высокие столбы для поддержки навеса.
  Однажды утром, незадолго до восхода солнца, тетрарх Ирод-Антипа вышел один на балкон. Он прислонился к одной из колонн и огляделся.
  Гребни холмов в долине под дворцом были едва различимы в свете ложной зари, хотя их основания, простиравшиеся до самой пропасти, все еще были погружены во тьму. В воздухе витал легкий туман; вскоре он рассеялся, и стали видны берега Мертвого моря. Солнце, встав за Махером, разлилось розовым румянцем по небу, освещая каменистые берега, холмы и пустыню, а также далекие горы Иудеи, суровые и серые в лучах раннего рассвета. Эн-геди, центральная точка группы, отбрасывала глубокую черную тень; Хеврон на заднем плане был круглым, как купол; в Эшоле росли гранаты, в Сореке - виноградники, в Кармеле - поля кунжута; а башня Антонии с ее огромным кубом возвышалась над Иерусалимом. Тетрарх перевел взгляд с него на ладони Иерихона справа от себя; и его мысли обратились к другим городам его любимой Галилеи — Капернауму, Эндору, Назарету, Тверии, — куда, возможно, он никогда не вернется.
  Иордан вился по засушливым равнинам, открывшимся его взору; белый и сверкающий под ясным небом, он ослеплял глаз, как снег в лучах солнца.
  Мертвое море теперь выглядело как лист лазурита; и на его южной оконечности, на побережье Йемена, Антипа ясно разглядел то, что поначалу он мог воспринимать лишь смутно. Теперь можно было ясно разглядеть несколько палаток; люди с копьями в руках расхаживали среди группы лошадей; догорающие лагерные костры слабо светились в лучах восходящего солнца.
  Это был отряд арабского шейха, от дочери которого тетрарх отказался, чтобы жениться на Иродиаде, уже вышедшей замуж за одного из его братьев, жившего в Италии, но не претендовавшего на власть.
  Антипа ждал помощи и подкрепления от римлян, но поскольку Вителлий, наместник Сирии, еще не прибыл, его снедали нетерпение и тревога. Возможно, Агриппа испортил свои отношения с императором, подумал он. Филипп, его третий брат, правитель Батании, тайно вооружался. Евреи становились нетерпимыми к идолопоклонству тетрарха; он знал, что многие устали от его правления; и теперь он колебался, принять ли один из двух проектов: примирить арабов и вернуть им верность или заключить союз с парфянами. Под предлогом празднования своего дня рождения он планировал собрать на грандиозный банкет начальников своих войск, управляющих своими владениями и самых важных людей из региона Галилеи.
  Антипа окинул внимательным взглядом все дороги, ведущие в Махер. Они были пустынны. Высоко над его головой парили орлы; солдаты стражи, расставленные через равные промежутки времени вдоль крепостного вала, спали или дремали, прислонившись к стенам; в замке царила тишина.
  Внезапно он услышал далекий голос, доносившийся, казалось, из самых глубин земли. Его щеки побледнели. После мгновенного колебания он перегнулся через перила балкона, внимательно прислушиваясь, но голос уже затих. Вскоре он снова поднялся в тихом воздухе; Антипа громко хлопнул в ладоши, воскликнув: “Манней! Манней!”
  Мгновенно появился мужчина, обнаженный по пояс, на манер массажиста в бане. Несмотря на истощение и несколько преклонный возраст, он был гиганта роста, а на бедре у него висел кортик в бронзовых ножнах. Его густые волосы, собранные в пучок и удерживаемые на месте чем-то вроде гребня, преувеличивали кажущиеся размеры его массивной головы. Его глаза были тяжелыми от сна, но белые зубы блестели, походка по каменным плитам была легкой, а тело обладало гибкостью обезьяны, хотя лицо было бесстрастным, как у мумии.
  - Где он? - спросил тетрарх этого странного существа.
  Манней сделал движение большим пальцем через плечо, сказав:
  “Вон там — все еще там!”
  - Мне показалось, я слышал, как он закричал.
  И Антипа, глубоко вздохнув, спросил, нет ли новостей об Иокананне, впоследствии известном как святой Иоанн Креститель. Разрешили ли ему увидеться с двумя мужчинами, которые несколько дней назад попросили разрешения посетить его темницу, и с тех пор выяснил ли кто-нибудь, с какой целью эти люди желали его видеть?
  “Они обменялись с ним какими-то странными словами, - ответил Манней, - с таинственным видом разбойников, сговорившихся на перекрестке дорог. Затем они отправились в Верхнюю Галилею, сказав, что принесли великую весть”.
  Антипа на мгновение опустил голову, затем быстро поднял ее и сказал тоном, полным тревоги:
  “ Охраняй его! следи за ним хорошенько! Не позволяй никому другому увидеть его. Держи ворота закрытыми, а вход в темницу - крепко закрытым. Никто не должен даже подозревать, что он все еще жив!”
  Манней уже позаботился обо всех этих деталях, потому что Иокананн был евреем, а Манней, как и все самаряне, ненавидел евреев.
  Их храм на горе Гаризим, которую Моисей задумал сделать центром Израиля, был разрушен со времен правления царя Гиркана; а иерусалимский храм приводил самаритян в ярость; они рассматривали его присутствие как оскорбление против них самих и постоянную несправедливость. Манней действительно насильно проник в него, чтобы осквернить его алтарь костями трупов. Несколько его товарищей, менее проворных, чем он, были пойманы и обезглавлены.
  С балкона тетрарха храм был виден через проход между двумя холмами. Солнце, теперь полностью взошедшее, проливало ослепительный блеск на его стены из белоснежного мрамора и плиты из чистейшего золота, образующие его крышу. Сооружение сияло, как светящаяся гора, и его сияющая чистота указывала на нечто почти сверхчеловеческое, затмевая даже намек на богатство и гордость.
  Манней простер свою мощную руку к Сиону и, сжав кулак и выпрямив свое огромное тело во весь рост, обрушил горькую анафему на город с совершенной верой в то, что в конечном итоге его проклятие должно возыметь действие.
  Антипа слушал, не подавая виду, что шокирован силой оскорблений.
  Когда самарянин немного успокоился, он вернулся к теме пленника.
  “Иногда он приходит в возбуждение, - сказал он, - тогда ему хочется сбежать или он говорит о скором избавлении. В другое время он тих, как больное животное, хотя я часто вижу, как он расхаживает взад-вперед по своей мрачной темнице, бормоча: “Чтобы Его слава могла возрасти, моя должна уменьшиться".
  Антипа и Манней некоторое время молча смотрели друг на друга. Но тетрарх устал размышлять над этим неприятным вопросом.
  Горные вершины, окружающие дворец, похожие на огромные окаменевшие волны, черные глубины среди утесов, необъятность голубого неба, восходящее солнце и мрачная долина бездны наполнили душу Антипы смутным беспокойством; он испытывал непреодолимое чувство подавленности при виде пустыни, чьи неровные груды песка наводили на мысль о разрушающихся амфитеатрах или разрушенных дворцах. Горячий ветер приносил запах серы, как будто он доносился из проклятых городов, погребенных глубже, чем русло медленного течения Иордана.
  Эти явления природы, казавшиеся его беспокойному воображению знаками гнева богов, привели его в ужас, и он тяжело прислонился к перилам балкона, не отрывая взгляда и подперев голову руками.
  Вскоре он почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. Он обернулся и увидел стоящую рядом Иродиаду. Пурпурное одеяние окутывало ее, ниспадая к обутым в сандалии ногам. Поспешно покинув свою комнату, она не надела ни драгоценностей, ни других украшений. Густая прядь волнистых черных волос свисала с ее плеча и спадала на грудь; ее ноздри, немного великоватые для красоты, торжествующе трепетали, а лицо светилось радостью. Она легонько потрясла тетрарха за плечо и ликующе воскликнула:
  “Цезарь - наш друг! Агриппа заключен в тюрьму!”
  -Кто тебе это сказал?
  “Я знаю это!” - ответила она, добавив: “Это потому, что он жаждал короны Калигулы”.
  Живя на милостыню Антипы и Иродиады, Агриппа интриговал, чтобы стать царем - титул, к которому тетрарх стремился так же, как и он сам. Но если эти новости были правдой, то интриг Агриппы больше не стоило опасаться.
  - Подземелья Тивериады трудно открыть, и иногда сама жизнь в их глубинах сомнительна, - сказала Иродиада с мрачной многозначительностью.
  Антипа понимал ее; и, хотя она была сестрой Агриппы, ее чудовищные намеки казались тетрарху вполне оправданными. Убийства и надругательства были неизбежны при ведении политических интриг; они были частью фатального наследия царских домов; и в семье Иродиады не было ничего более обычного.
  Затем она быстро раскрыла тетрарху секреты своих недавних начинаний, сообщив ему, сколько людей было подкуплено, какие письма были перехвачены и сколько шпионов выставлено у городских ворот. Она, не колеблясь, даже рассказала ему о своем успехе в попытке одурачить и соблазнить Евтихия доносчика.
  “ А почему бы и нет? - сказала она. - Мне это ничего не стоило. Разве я не сделала для тебя, мой господин, большего? Разве я даже не бросила своего ребенка?”
  После развода с Филиппом она действительно оставила свою дочь в Риме, надеясь, что, став женой тетрарха, сможет родить других детей. До этого момента она никогда не говорила с Антипасом о своей дочери. Он спросил себя, в чем причина этого внезапного проявления нежности.
  Во время их короткого разговора на балкон вышло несколько слуг; один раб принес несколько больших мягких подушек и разложил их в виде временного ложа на полу позади своей госпожи. Иродиада опустилась на них и, отвернув лицо от Антипы, казалось, беззвучно плакала. Через несколько мгновений она вытерла глаза и заявила, что больше не будет видеть снов и что на самом деле она совершенно счастлива. Она напомнила Антипе об их прежних долгих восхитительных беседах в атриуме; об их встречах в банях; об их прогулках по Священному Пути и о приятных вечерних свиданиях на вилле, среди цветущих рощ, под журчание бьющих фонтанов, в пределах видимости Римской Кампаньи. Ее взгляды были такими же нежными, как и в прежние дни; она приблизилась к нему, прижалась к его груди и нежно приласкала его.
  Но он отверг ее мягкие заигрывания. Любовь, которую она стремилась возродить, умерла давным-давно. Вместо этого он подумал обо всех своих несчастьях и о двенадцати долгих годах, в течение которых продолжалась война. Затянувшееся беспокойство заметно состарило тетрарха. Его плечи были согнуты под тогой с фиолетовой каймой; длинные седеющие локоны сливались с бородой, а солнечный свет высвечивал множество морщин на его лбу, как и на лбу Иродиады. После того как тетрарх отверг нежные попытки своей жены, пара угрюмо уставилась друг на друга.
  На горных тропах начали проявляться признаки жизни. Пастухи гнали свои стада на пастбище; дети погоняли по дорогам тяжело нагруженных ослов; в то время как конюхи, принадлежащие дворцу, вели лошадей к реке напиться. Путники, спускавшиеся с высот на дальней стороне Махеруса, исчезали за замком; другие поднимались из долин и, прибыв во дворец, складывали свою ношу во внутреннем дворе. Многие из них были поставщиками тетрарха; другие были слугами его ожидаемых гостей, прибывшими раньше своих хозяев.
  Внезапно у подножия террасы слева появился ессей; он был одет в белое одеяние, ноги его были босы, и его поведение указывало на то, что он был последователем стоиков. Манней мгновенно бросился к незнакомцу, вытаскивая кортик, который носил на бедре.
  - Убейте его! - закричала Иродиада.
  - Не прикасайся к нему! - приказал тетрарх.
  Двое мужчин мгновение стояли неподвижно, затем спустились с террасы, оба пошли в разных направлениях, хотя и не сводили глаз друг с друга.
  “ Я знаю этого человека, ” сказала Иродиада, когда они исчезли. - Его зовут Фануил, и он попытается найти Иокананна, раз уж ты был настолько глуп, что оставил его в живых.
  Антипа сказал, что этот человек может когда-нибудь оказаться им полезным. Его атаки на Иерусалим принесут им преданность остальных евреев.
  “Нет, ” сказала Иродиада, “ евреи примут любого учителя и неспособны испытывать истинный патриотизм”. Она добавила, что что касается человека, который пытался повлиять на народ надеждами, лелеянными со времен Неемии, то лучшей политикой было бы подавить его.
  Тетрарх ответил, что в этом деле нет никакой спешки, и выразил сомнение, что следует опасаться какой-либо реальной опасности со стороны Иокананна, даже делающего вид, что смеется над этой идеей.
  “Не обманывай себя!” - воскликнула Иродиада. И она пересказала историю своего унижения однажды, когда ехала в Галаад, чтобы купить немного бальзама, которым славился этот регион.
  “Множество людей стояло на берегу ручья, мой господин; многие из людей надевали свои одежды. Стоя на холме, незнакомый человек обращался к собравшимся. Его чресла были обернуты верблюжьей шкурой, а голова походила на голову льва. Как только он увидел меня, он обрушил на меня все проклятия пророков. Его глаза горели, голос дрожал, он поднял руки, как будто хотел обрушить молнию на мою голову. Я не мог убежать от него; колеса моей колесницы погрузились в песок до середины; и я мог только ползти, закрыв голову плащом и замерев от ужаса при виде проклятий, которые сыпались на меня, как буря с небес!”
  Продолжая свою речь, она заявила, что осознание того, что этот человек все еще существует, отравляет саму ее жизнь. Когда его схватили и связали веревками, солдаты были готовы заколоть его, если бы он сопротивлялся, но он был довольно мягким и послушным. После того, как его бросили в тюрьму, кто-то подсунул в его темницу ядовитых змей, но, как ни странно, через некоторое время они умерли, оставив его невредимым. Бессмысленность подобных уловок привела Иродиаду в ярость. Кроме того, она спросила, почему этот человек пошел на нее войной? Какой интерес побудил его к таким действиям? Его оскорбительные слова в ее адрес, произнесенные перед толпой слушателей, были повторены и широко распространены; она слышала, как о них шептались повсюду. Против легиона солдат она была бы храброй; но это таинственное влияние, более пагубное и могущественное, чем меч, но недоступное пониманию, сводило с ума! Иродиада расхаживала взад-вперед по террасе, белая от ярости, не в силах найти слов, чтобы выразить душившие ее эмоции.
  У нее был навязчивый страх, что тетрарх через некоторое время прислушается к общественному мнению и убедит себя, что его долг - отречься от нее. Тогда, действительно, все было бы потеряно! С ранней юности она лелеяла мечту, что когда-нибудь она будет править великой империей. В качестве важного шага к достижению этой цели она бросила Филиппа, своего первого мужа, и вышла замуж за тетрарха, который, как теперь она считала, обманул ее.
  “ Ах! Я действительно обрела мощную поддержку, когда вошла в твою семью! - усмехнулась она.
  “По крайней мере, он равен твоему”, - ответил Антипа.
  Иродиада почувствовала, как кровь царей и священников, ее предков, закипает в ее жилах.
  “ Твой дед был рабом в храме Аскалона! ” продолжала она с яростью. “Другие твои предки были пастухами, разбойниками, проводниками караванов, ордой рабов, принесенных в жертву царю Давиду! Мои предки были твоими победителями! Первый из Маккавеев изгнал твой народ из Хеврона; Гиркан заставил их сделать обрезание!” Затем, со всем презрением патриция к плебею, ненавистью Иакова к Исаву, она упрекнула его в безразличии к явному оскорблению его достоинства, в слабости по отношению к финикийцам, которые были ему лживы, и в трусливом отношении к людям, которые ненавидели и оскорбляли ее саму.
  “ Но ты такой же, как они! ” воскликнула она. “ Ты сожалеешь о потере арабской девушки, которая танцевала на этих самых тротуарах? Забери ее обратно! Иди и живи с ней — в ее палатке! Ешь ее хлеб, испеченный в золе! Пей простоквашу! Поцелуй ее в смуглые щеки — и забудь меня!”
  Тетрарх, похоже, уже забыл о ее присутствии. Он больше не обращал внимания на ее гнев, но пристально смотрел на молодую девушку, которая только что вышла на балкон дома неподалеку. Рядом с ней стояла пожилая рабыня, которая держала над головой девушки что-то вроде зонтика с ручкой, сделанной из длинного тонкого тростника. Посреди ковра, расстеленного на полу балкона, стояла большая открытая дорожная корзина, а вокруг в беспорядке были разбросаны пояса, вуали, головные уборы и золотые и серебряные украшения. Время от времени молодая девушка брала в руки тот или иной предмет и восхищенно поднимала его. Она была одета в костюм римских дам: ниспадающую тунику и баску, украшенную изумрудными кистями; голубые шелковые ленты обрамляли ее волосы, которые казались почти чересчур пышными, поскольку время от времени она поднимала маленькую ручку, чтобы откинуть назад тяжелую массу. Зонтик наполовину скрывал девушку от пристального взгляда Антипы, но время от времени он замечал ее тонкую шею, большие глаза или мимолетную улыбку на маленьком рту. Он отметил, что ее фигура покачивалась с необычайно упругой грацией и элегантностью. Он наклонился вперед, его глаза загорелись, дыхание участилось. Все это не ускользнуло от внимания Иродиады, которая пристально наблюдала за ним.
  “Кто эта девушка?” наконец спросил тетрарх.
  Иродиада ответила, что не знает, и ее свирепое поведение внезапно сменилось мягкостью и дружелюбием.
  У входа в замок тетрарха ожидали несколько галилеян, начальник книжников, начальник землеустроителей, управляющий соляными копями и еврей из Вавилона, командовавший своим конным отрядом. Когда тетрарх приблизился к группе, его приветствовали с почтительным энтузиазмом. Ответив на приветствия торжественным салютом, он вошел в замок.
  Когда он шел по одному из коридоров, Фануэль внезапно выскочил из-за угла и перехватил его.
  “ Что? Ты все еще здесь? - недовольно спросил тетрарх. - Ты, без сомнения, ищешь Иокананна.
  “ И ты сам, мой господин. Я должен сказать тебе нечто чрезвычайно важное.
  По знаку Антипы ессей последовал за ним в довольно темную комнату.
  Дневной свет слабо проникал через зарешеченное окно. Стены были темно-малинового цвета, настолько темного, что казались почти черными. В одном конце комнаты стояла кровать черного дерева, украшенная кожаными лентами. Золотой щит, висевший в изголовье кровати, сиял, как солнце, в полумраке комнаты. Антипа подошел к ложу и бросился на него в полулежачей позе, в то время как Фануил остался стоять перед ним. Внезапно он поднял руку и, приняв командирский вид, сказал:
  “Временами, мой господин, Всевышний посылает послание людям через одного из Своих сыновей. Иокананн - один из них. Если ты будешь притеснять его, ты будешь наказан!”
  “Но это он преследует меня!” - воскликнул Антипа. “Он попросил меня сделать то, что было невозможно. С тех пор он только и делал, что поносил меня. И я не был суров с ним, когда он начал оскорблять меня. Но у него хватило смелости послать разных людей из Махаэруса сеять раздор и недовольство по моим владениям. Будь он проклят! Поскольку он нападает на меня, я буду защищаться”.
  “Без сомнения, он выразил свой гнев слишком сильно”, - спокойно ответил Фануил. “Но не обращайте на это внимания. Он должен быть освобожден”.
  - Разъяренного зверя не выпускают на волю, - сказал тетрарх.
  “Теперь не бойся его”, - последовал быстрый ответ. “Он отправится прямо к арабам, галлам и скифам. Его работа должна быть распространена до самых отдаленных уголков земли”.
  На мгновение Антипа, казалось, погрузился в раздумья, как человек, которому явилось видение. Затем он сказал:
  “Его власть над людьми действительно велика. Вопреки себе, я восхищаюсь им!”
  - Тогда освободи его!
  Но тетрарх покачал головой. Он боялся Иродиады, Маннея и неизвестных опасностей.
  Фануил пытался убедить его, обещая в качестве гарантии честности своих замыслов подчинение ессеев царю. Этим бедным людям, одетым только в полотно, неукротимым, несмотря на суровое обращение, наделенным способностью предсказывать будущее по звездам, удалось завоевать определенную степень уважения.
  “ Что это за важное дело, которое ты хотел сообщить мне? - Спросил Антипа, внезапно вспомнив.
  Прежде чем Фануэль успел ответить, в комнату в большой спешке вошел негр. Он был весь в пыли и так сильно дышал, что едва мог произнести одно-единственное слово:
  -Вителлий!
  - Он прибыл? - спросил тетрарх.
  “ Я видел его, милорд. Через три часа он будет здесь.
  По всему дворцу открывались и закрывались двери, портьеры колыхались, словно на сильном ветру, от прихода и ухода множества людей; слышался гул голосов; слышались звуки передвигаемой тяжелой мебели и звяканье серебряных тарелок. С самой высокой башни раздался громкий звук раковины, собравший отовсюду всех рабов, принадлежавших замку.
  OceanofPDF.com
  Глава II
  Содержание
  Крепостные валы были запружены народом, когда, наконец, Вителлий вошел в ворота замка, опираясь на руку своего переводчика. За ними следовали внушительные красные носилки, украшенные перьями и зеркалами. Проконсул был одет в тогу, украшенную латиклавом - широкой пурпурной лентой, тянувшейся спереди по одежде, указывающей на его ранг; а его ноги были обуты в наподобие колючек, которые носили консулы. Стража ликторов окружила его. У стены они разместили свои двенадцать фасций — связку хвороста с топором в центре. И народ трепетал перед знаками римского величия.
  Великолепные носилки, которые несли восемь мужчин, остановились. Из них вышел юноша. На пальцах у него было много жемчужин, но у него был выступающий живот, а лицо было покрыто прыщами. Ему предложили кубок ароматного вина. Он выпил его и попросил налить еще.
  Тетрарх упал на колени перед проконсулом, сказав, что он безмерно опечален тем, что не узнал раньше о благосклонности его присутствия в этих владениях; если бы он знал о приближении своего выдающегося гостя, он отдал бы приказ, чтобы каждый человек на пути следования выполнял приказы проконсула. Несомненно, семья проконсула происходила непосредственно от богини Вителлии. Шоссе, ведущее от Яникула к морю, до сих пор носит их имя. Квесторы и консулы были бесчисленны в этой великой семье; а что касается благородного Луция, ныне его почетного гостя, то долгом всего народа было поблагодарить его как победителя Клитов и отца юного Авла, возвращавшегося теперь в свои владения, поскольку Восток был страной богов. Эти гиперболы были высказаны на латыни, и Вителлий принял их бесстрастно.
  Он ответил, что великий Ирод был честью и прославлением нации; что афиняне избрали его руководить олимпийскими играми; что он строил храмы в честь Августа; был терпелив, изобретателен, ужасен; и был верен всем цезарям.
  Теперь можно было видеть, как между двумя мраморными колоннами с бронзовыми капителями Иродиада продвигается с видом императрицы в окружении группы женщин и евнухов, несущих благоухающие факелы в серебряно-позолоченных подставках.
  Проконсул сделал три шага ей навстречу. Она приветствовала его наклоном головы.
  “Какое счастье, - воскликнула она, - что отныне Агриппа, враг Тиберия, больше не может причинять вреда!”
  Вителлий не понял ее намека, но счел ее опасной женщиной. Антипа немедленно заявил, что готов сделать для императора все, что угодно.
  “ Даже во вред другим? Многозначительно спросил Вителлий.
  Он взял заложников у царя парфян, но император больше не думал об этом, потому что Антипа, присутствовавший на совещании, чтобы снискать расположение, разослал депеши с этой новостью. С того времени он испытывал глубокую ненависть к императору и медлил с отправкой ему помощи.
  Тетрарх запнулся, пытаясь ответить на вопрос проконсула. Но Авл рассмеялся и сказал: “Не беспокойся. Я буду защищать тебя!”
  Проконсул сделал вид, что не расслышал этого замечания. Состояние отца в некотором смысле зависело от продажного влияния сына; и через него Антипа мог добиться для проконсула весьма существенных выгод, хотя взгляды, которые он бросал по сторонам, были вызывающими и даже ядовитыми.
  Но тут у самых ворот поднялась новая суматоха. Во двор въехала вереница белых мулов, на которых восседали люди в священнических одеждах. Это были саддукеи и фарисеи, которых привлекли к Махеру одни и те же амбиции: одна сторона надеялась быть назначенной исполнителями общественных жертвоприношений, другая была полна решимости сохранить эти должности. Их лица были мрачны, особенно у фарисеев, которые были врагами Рима и тетрарха. Развевающиеся юбки их туник стесняли их движения, когда они пытались пробраться сквозь толпу; а их диадемы неуверенно сидели на лбах, вокруг которых были перевязаны маленькие полоски пергамента, на которых виднелись написанные строки.
  Почти в тот же момент прибыли солдаты авангарда. Их сверкающие щиты были прикрыты тканью, чтобы защитить их от пыли. За ними шел Марцелл, помощник проконсула, а за ним мытариане, неся под мышками деревянные таблички.
  Антипа назвал Вителлию главных персонажей, окружавших их: Толмая, Кантеру, Шона, Аммония Александрийского, который привез асфальт для Антипы; Неемана, капитана его отряда стрелков, и Иакова, вавилонянина.
  Вителлий заметил Маннея.
  “ Кто этот человек? - спросил он.
  Тетрарх многозначительным жестом указал, что палачом был Манней. Затем он представил саддукеев проконсулу.
  Ионафас, человек невысокого роста, говоривший по-гречески, подошел твердым шагом и попросил великого господа почтить Иерусалим своим посещением. Вителлий ответил, что ему, вероятно, скоро следует отправиться в Иерусалим.
  Елеазар, у которого был кривой нос и длинная борода, от имени фарисеев предъявил претензии на мантию первосвященника, удерживаемую гражданскими властями в башне Антонии.
  Затем галилеяне выступили вперед и осудили Понтия Пилата. По их словам, однажды безумец отправился на поиски в пещеру близ Самарии золотых ваз, принадлежавших царю Давиду, и Понтий Пилат приказал казнить нескольких жителей того региона. В волнении все галилеяне заговорили разом, голос Маннея был слышен выше всех остальных. Вителлий пообещал, что виновные будут наказаны.
  Новые крики раздались теперь перед большими воротами, где солдаты повесили свои щиты. Теперь, когда с них сняли покровы, на каждом щите можно было разглядеть вырезанную голову Цезаря на умбо, или центральном набалдашнике. Евреям это казалось свидетельством не чего иного, как идолопоклонства. Антипа обращался к ним с речью, в то время как Вителлий, занимавший возвышенное место в тени колоннады, был поражен их яростью. Тиберий поступил правильно, подумал он, сослав четыреста из этих людей на Сардинию. Вскоре евреи стали настолько жестокими, что он приказал убрать щиты.
  Затем толпа окружила проконсула, умоляя его отменить некоторые несправедливые законы, прося привилегий или прося милостыню. Они разорвали на себе одежду и толкали друг друга; и наконец, чтобы оттеснить их, несколько рабов, вооруженных длинными палками, набросились на них, нанося удары направо и налево. Те, кто был ближе всего к воротам, спаслись бегством и спустились на дорогу; другие бросились занимать их место, так что два человеческих потока входили и выходили, сжатые в пределах ворот.
  Вителлий потребовал объяснить причину скопления столь большой толпы. Антипа объяснил, что их пригласили на пир в честь его дня рождения; и он указал на нескольких мужчин, которые, прислонившись к зубчатой стене, тащили наверх огромные корзины с едой: фруктами, овощами, антилопами и аистами; крупной рыбой ярко-синего оттенка; виноградом, дынями и пирамидками гранатов. При этом зрелище Авл покинул двор и поспешил на кухню, ведомый своим пристрастием к приготовлению пищи, которое позже стало предметом удивления всего мира.
  Когда они проходили мимо входа в небольшой подвал, Вителлий заметил на стене какие-то предметы, напоминающие нагрудники. Он с интересом осмотрел их, а затем потребовал, чтобы подземные помещения крепости были открыты для его осмотра. Эти покои были вырублены в скальном фундаменте замка и представляли собой своды с колоннами, установленными на равном расстоянии друг от друга. В первом открытом хранилище хранились старые доспехи; во втором было полно копий с длинными наконечниками, торчащими из пучков перьев. Стены третьей камеры были увешаны чем-то вроде гобеленов, сделанных из тонких тростинок, уложенных перпендикулярными рядами. Стены четвертой были увешаны саблями. В середине пятой камеры виднелись ряды шлемов, гребни которых были похожи на батальон огненных змей. В шестой камере не было ничего, кроме пустых колчанов; в седьмой - поножей для защиты ног в бою; восьмое хранилище было заполнено браслетами; а при осмотре остальных хранилищ были обнаружены вилки, абордажные приспособления, лестницы, веревки, даже катапульты и колокольчики для шей верблюдов; и когда они спустились глубже в скальный фундамент, стало очевидно, что вся эта масса представляла собой настоящие соты из ячеек, и что под теми, которые уже были замечены, было много других.
  Вителлий, Финеес, его переводчик, и Сисенна, глава мытарей, шли среди этих мрачных камер в сопровождении трех евнухов с факелами.
  В глубоких тенях виднелись отвратительные орудия, изобретенные варварами: томагавки, утыканные гвоздями; отравленные дротики; клешни, похожие на челюсти крокодилов; короче говоря, в замке тетрарха было достаточно военного снаряжения для сорока тысяч человек.
  Он накопил это оружие в ожидании союза против него со своими врагами. Но он подумал, что проконсул может поверить или заявить, что он собрал это оружие для того, чтобы напасть на римлян; поэтому он поспешил объяснить все, что заметил Вителлий.
  Некоторые из этих вещей ему вообще не принадлежали, сказал он: многие из них были необходимы для защиты этого места от разбойников и мародеров, особенно арабов. Многие предметы в хранилище принадлежали его отцу, и он позволил им остаться нетронутыми. Говоря это, он сумел опередить проконсула и быстрыми шагами шел впереди него по коридорам. Вскоре он остановился и встал вплотную к стене, когда группа подошла; он быстро заговорил, уперев руки в бедра, так что его просторная мантия закрывала большое пространство стены позади него. Но прямо над его головой был виден верх двери. Вителлий сразу заметил это и потребовал объяснить, что за ней скрывается.
  Тетрарх объяснил, что дверь была заперта и никто не мог открыть ее, кроме вавилонянина Ясима.
  - Тогда позовите его! - последовал приказ.
  На поиски Ясима был послан раб, пока группа ожидала его прихода.
  Отец Ясима прибыл с берегов Евфрата, чтобы предложить свои услуги, а также услуги пятисот всадников для защиты восточной границы. После раздела царства Яким некоторое время жил у Филиппа, а теперь находился на службе у Антипы.
  Вскоре он появился среди хранилищ, неся лук лучника на плече и хлыст в руке. Разноцветные шнуры были туго обвязаны вокруг его узловатых ног; массивные руки были просунуты под тунику без рукавов, а меховая шапка скрывала его лицо. Его подбородок был покрыт густой вьющейся бородой.
  Сначала он, казалось, не понял, что сказал ему переводчик. Но Вителлий бросил многозначительный взгляд на Антипу, который быстро объяснил вавилонянину приказ проконсула. Яким немедленно уперся обеими руками в дверь, сильно толкнув ее; после чего она тихо скользнула в стену, скрывшись из виду.
  Волна горячего воздуха поднялась из глубины пещеры. Извилистая тропинка спускалась вниз и резко поворачивала. Группа последовала за ней и вскоре оказалась у порога своего рода грота, несколько большего по размеру, чем другие подземные камеры.
  Арочное окно в задней части этой комнаты выходило прямо на обрыв, который служил защитой для одной стороны замка. Лиана жимолости, стесненная низким потолком с шипами, буйно цвела. Отчетливо был слышен шум бегущего ручья. В этом месте было огромное количество красивых белых лошадей, возможно, сотня. Они ели ячмень с доски, положенной на уровне их ртов. Их гривы были окрашены в темно-синий цвет; копыта были обернуты ткаными травяными покровами, а шерсть между ушами топорщилась, как у перуке. Спокойно стоя за едой, они осторожно поводили хвостами взад-вперед. Проконсул смотрел на них с молчаливым восхищением.
  Это были действительно замечательные животные: гибкие, как змеи, легкие, как птицы. Их учили быстро скакать галопом, следуя за стрелой всадника, и врываться в гущу группы врагов, опрокидывая людей и яростно кусая их, когда они падали. Они уверенно ступали по скалистым перевалам и бесстрашно перепрыгивали через зияющие пропасти; и, будучи готовы скакать галопом по равнинам целый день, не уставая, они мгновенно останавливались по команде всадника.
  Как только Яким вошел в их жилище, они подбежали к нему, как овцы толпятся вокруг пастуха; и, вытянув вперед свои гладкие шеи, посмотрели на него взглядом пытливых детей. В силу привычки он издал хриплый крик, который взволновал их; они запрыгали вокруг, испытывая нетерпение от своего заключения и страстное желание убежать.
  Антипа, опасаясь, что, если Вителлий узнает о существовании этих существ, он заберет их, запер их в этом месте, сделанном специально для размещения животных на случай осады.
  “Такое тесное заключение не пойдет им на пользу, - сказал Вителлий, - и есть риск потерять их, если держать здесь. Составь список их количества, Сисенна.
  Трактирщик достал из складок своего одеяния дощечку, пересчитал лошадей и тщательно записал их количество.
  У агентов финансовых компаний вошло в привычку подкупать губернаторов с целью разграбления провинций. Сисенна был одним из самых преуспевающих из этих агентов, и его повсюду видели с его пальцами, похожими на когти, и постоянно моргающими веками.
  Через некоторое время группа вернулась ко двору. Тяжелые круглые бронзовые крышки, утопленные в камни мостовой, закрывали дворцовые цистерны. Вителлий заметил, что один из них был крупнее остальных и что при ударе его ногой он не обладал их звучностью. Он ударил их всех, одного за другим, затем топнул ногой по земле и закричал:
  “ Я нашел это! Я нашел зарытые сокровища Ирода!
  Поиск зарытых сокровищ был у римлян настоящей манией.
  Тетрарх поклялся, что в этом месте не было спрятано никаких сокровищ.
  - Тогда что же там спрятано? - спросил проконсул.
  “Ничто, то есть только человек — заключенный”.
  -Покажите его мне! - кричу я.
  Тетрарх не решался повиноваться, опасаясь, что евреи раскроют его тайну. Нежелание поднимать крышку привело Вителлия в нетерпение.
  “ Врывайтесь! ” крикнул он своим ликторам. Манней услышал команду и, увидев выступившего вперед ликтора, вооруженного топором, испугался, что этот человек намеревался обезглавить Иокананна. Он остановил руку ликтора после первого удара, а затем просунул между тяжелой крышкой и тротуаром нечто вроде крюка. Он уперся своими длинными худыми руками, медленно поднял крышку, и через мгновение она плашмя легла на камни. Присутствующие восхитились силой старика.
  Под бронзовой крышкой находился деревянный люк такого же размера. От удара кулака она откинулась, позволив увидеть широкое отверстие, вход в огромную яму, с пролетом винтовых ступеней, ведущих вниз, в темноту. Те, кто наклонился, чтобы заглянуть в пещеру, увидели в ее глубине смутные и устрашающие очертания.
  Это оказалось человеческое существо, лежащее на земле. Его длинные локоны ниспадали на одежду из верблюжьей шерсти, покрывавшую его плечи. Он медленно поднялся на ноги. Его голова касалась решетки, вделанной в стену, и, передвигаясь, он время от времени исчезал в тени своей темницы.
  Богатые тиары римлян ослепительно сверкали на солнце, а их сверкающие рукояти мечей отбрасывали отблески золотых лучей. Голуби, взлетев со своих гнезд, кружили над головами толпы. Это был час, когда Манней обычно кормил их. Но теперь он присел на корточки рядом с тетрархом, который стоял рядом с Вителлием. Галилеяне, священники и солдаты образовали группу позади них; все молчали, с болезненным предвкушением ожидая, что может произойти.
  Из ямы донесся глубокий стон, гулкий и пугающий.
  Иродиада услышала это из дальнего конца дворца. Влекомая непреодолимым, хотя и ужасным очарованием, она пробралась сквозь толпу и, добравшись до Маннея, положила руку ему на плечо и наклонилась, прислушиваясь.
  Глухой голос снова поднялся из глубин земли.
  Горе вам, Саддукеи и фарисеи! Голоса ваши подобны звону кимвалов! О раса гадюк, распираемых от гордости!”
  Голос Иокананна был узнан. Его имя произносили шепотом. Зрители издалека теснились к открытой яме.
  “Горе тебе, о люди! Горе предателям Иудеи и пьяницам Эфраима, которые поселились в плодородных долинах и шатаются от винных паров!
  “Пусть они исчезнут, как текущая вода; как слизняк, который при движении погружается в песок; как выкидыш, который никогда не увидит свет!
  И ты тоже, Моав! спрячься среди кипарисов, как воробей; в пещерах, как дикий заяц! Ворота крепости будут сокрушены легче ореховой скорлупы; стены рухнут; города сгорят; и бич Божий не прекратится! Он сделает так, что ваши тела будут омыты вашей собственной кровью, как шерсть в чане красильщика. Он разорвет вас, как бороной; Он разбросает останки ваших тел с вершин гор!”
  О каком завоевателе он говорил? Это был Вителлий? Только римляне могли вызвать такое истребление. Люди начали кричать: “Хватит! хватит! не позволяй ему больше говорить!”
  Но заключенный продолжал уже громче:
  “Рядом с трупами своих матерей твои малыши будут ползти по пеплу сожженных городов. Ночью люди будут выползать из своих укрытий, чтобы поискать немного еды среди руин, даже рискуя быть зарубленными мечом. Шакалы будут обгладывать твои кости в общественных местах, где по вечерам обычно собирались отцы. По приказу язычников твои девушки будут вынуждены прекратить свои стенания и играть на цитре, а самые храбрые из твоих сыновей научатся сгибать спины, натертые тяжелой ношей”.
  Слушатели вспомнили дни изгнания, все несчастья и катастрофы прошлого. Эти слова были подобны анафеме древних пророков. Пленник обрушил их на него, как гром с небес.
  Вскоре его голос стал почти таким же сладким и гармоничным, как если бы он произносил заклинание. Он говорил об искуплении мира от греха и печали; о величии небес; о золоте вместо глины; о пустыне, расцветающей подобно розе. “То, что сейчас стоит шестьдесят сребреников, не будет стоить ни одного обола. Из скал будут бить молочные фонтаны; люди будут спать, вполне удовлетворенные, среди винных прессов. Народ падет ниц перед Тобою, и Твое царствование будет вечным, о Сын Давидов!”
  Тетрарх внезапно отпрянул от отверстия ямы; упоминание о существовании сына Давидова показалось ему угрозой самому себе.
  Затем Иокананн разразился бранью в его адрес за то, что он осмелился претендовать на царственность.
  “Нет другого царя, кроме Вечного Бога!” - воскликнул он и проклял Антипу за его роскошные сады, статуи, мебель из резной слоновой кости и ценных пород дерева, сравнив его с нечестивым Ахавом.
  Антипа разорвал тонкий шнурок, прикрепленный к царской печати, которую носил на шее, и, бросив печать в яму, приказал своему пленнику молчать.
  Но Иокананн ответил: “Я буду громко кричать, как дикий медведь, как дикий осел, как женщина в родах! Кара небес уже постигла тебя за твой инцест! Пусть Бог поразит тебя бесплодием мулов!”
  При этих словах то тут, то там среди слушателей раздавались звуки сдерживаемого смеха.
  Вителлий оставался недалеко от входа в подземелье, пока Иокананн говорил. Его переводчик бесстрастным тоном перевел на римский язык все угрозы и оскорбления, которые доносились из глубин мрачной тюрьмы. Тетрарх и Иродиада чувствовали себя обязанными оставаться поблизости. Антипа слушал, тяжело дыша, в то время как женщина, приоткрыв губы, вглядывалась в темноту ямы, на ее лице застыло выражение страха и ненависти.
  Ужасный человек повернулся к ней. Он схватился за прутья своей тюрьмы, прижался к ним бородатым лицом, на котором его глаза горели, как горящие угли, и закричал:
  “ А! Это ты, Иезавель? Ты покорила сердце твоего господа топотом своих ног. Ты ржала ему, как кобыла. Ты приготовила себе постель на вершине горы, чтобы совершить свои жертвоприношения!
  “Господь снимет с тебя твои сверкающие драгоценности, твои пурпурные одежды и тонкое полотно; браслеты с твоих рук, ножные браслеты с твоих ног; золотые украшения, которые украшают твое чело, твои зеркала из полированного серебра, твои веера из страусовых перьев, твои туфли с перламутровыми каблуками, которые увеличивают твой рост; твои сверкающие бриллианты, аромат твоих волос, оттенок твоих ногтей - все уловки твоего кокетства исчезнут, и будут найдены метательные снаряды, которыми можно побить камнями прелюбодейку!
  Иродиада огляделась в поисках того, кто мог бы ее защитить. Фарисеи лицемерно опустили глаза. Саддукеи отвернулись, опасаясь оскорбить проконсулу, если покажется, что они ей сочувствуют. Антипа был почти в обмороке.
  Голос из подземелья становился все громче; соседние холмы отдавались эхом с поразительным эффектом, и Махеруса, казалось, действительно окружили и осыпали проклятиями.
  “Пади ниц в прах, дочь Вавилона, и побей себя! Сними свой пояс и обувь, собери свои одежды и пройди через текущий поток; твой позор последует за тобой, о твоем позоре узнают все люди, грудь твою разорвут рыдания. Бог проклинает зловоние твоих преступлений! Проклятый! умри, как собака!”
  В этот момент люк внезапно захлопнулся и был заперт Маннеусом, которому хотелось задушить Иокананна прямо здесь и сейчас.
  Иродиада выскользнула и исчезла во дворце. Фарисеи были шокированы тем, что они услышали. Антипа, стоявший среди них, пытался оправдать свое прошлое поведение и свое нынешнее положение.
  “Без сомнения, - сказал Елеазар, - ему было необходимо жениться на жене своего брата; но Иродиада не была вдовой, и, кроме того, у нее был ребенок, которого она бросила; и это было мерзко”.
  “Вы ошибаетесь, - возразил Ионафан Саддукей. - закон осуждает такие браки, но фактически не запрещает их”.
  “ Какое это имеет значение? Весь мир несправедлив ко мне, - с горечью сказал Антипа. “ и почему? Разве Авессалом не спал с женами своего отца, Иуда - со своей невесткой, Аммон - со своей сестрой, а Лот - со своими дочерьми?”
  Авл, который отдыхал во дворце, теперь снова появился при дворе. Узнав, как обстоят дела, он одобрил позицию тетрарха. “Человек никогда не должен позволять себе раздражаться, - сказал он, - такой глупой критикой”. И он рассмеялся над осуждением священников и яростью Иокананна, сказав, что его слова не имеют большого значения.
  Иродиада, которая тоже появилась и теперь стояла на верхней ступеньке лестницы, громко позвала:
  “Вы ошибаетесь, мой господин! Он приказал людям отказаться платить налог!”
  “Это правда?” он потребовал ответа. Общий ответ был утвердительным, Антипа добавил свое слово к заявлению других.
  У Вителлия возникло опасение, что пленнику удастся сбежать; и поскольку поведение Антипы показалось ему довольно подозрительным, он выставил своих собственных часовых у ворот, через определенные промежутки времени вдоль стен и в самом дворе.
  Наконец он удалился в отведенные ему покои в сопровождении священников. Не касаясь непосредственно вопроса о желанных должностях публичных жертвователей, каждый из них изложил проконсулу свои собственные претензии. Они буквально засыпали его жалобами и просьбами, но вскоре он отмахнулся от них в своем присутствии.
  Когда Ионафан покинул покои проконсула, он увидел Антипу, стоявшего под аркой и разговаривавшего с ессеем, одетым в длинное белое одеяние с развевающимися локонами. Джонатан пожалел, что поднял свой голос в защиту тетрарха.
  Одна мысль теперь утешала Ирода-Антипу. Он больше не нес личной ответственности за судьбу Иокананна. Римляне взяли эту ответственность на себя. Какое облегчение! Он заметил Фануила, медленно расхаживающего по двору, и, подозвав его к себе, указал на стражу, установленную Вителлием, сказав:
  “Они сильнее меня! Я не могу сейчас освободить пленника! Не моя вина, если он останется в своей темнице”.
  Двор был пуст. Рабы спали. День подходил к концу, и закат разливал по горизонту глубокое розовое сияние, на фоне которого мельчайшие предметы выделялись силуэтами. Антипа смог различить раскопки соляных копей на дальнем конце Мертвого моря, но шатров арабов больше не было видно. Когда взошла луна, дневные волнения прошли, и чувство покоя вошло в его сердце.
  Фануил, также утомленный недавними волнующими сценами, остался рядом с тетрархом. Некоторое время он сидел молча, опустив подбородок на грудь. Наконец он доверительно поговорил с Антипой и открыл ему то, что хотел сказать.
  С начала месяца, по его словам, он каждое утро изучал небо до рассвета, когда созвездие Персея находилось в зените; Агала была едва видна; Алгол был еще менее ярким; Мирацетус полностью исчез; из всего этого он сделал вывод, что смерть какого-то очень важного человека произойдет той же ночью в Махерусе.
  Кто был этот человек? Вителлия слишком тщательно охраняли, чтобы до него можно было добраться. Никто не стал бы убивать Иокананна.
  “Это я!” - подумал тетрарх.
  Возможно, арабы вернутся и предпримут успешную атаку на него. Возможно, проконсул узнает о его связях с парфянами. Несколько человек, в которых Антипа узнал наемных убийц из Иерусалима, сопровождали священников в свите проконсула; у всех у них были кинжалы, спрятанные под одеждами. Тетрарх нисколько не сомневался в точности познаний Фануила в астрологии.
  Внезапно он вспомнил об Иродиаде. Он посоветуется с ней. Он, конечно, ненавидел ее, но она могла придать ему мужества; и кроме того, несмотря на его неприязнь, еще не все путы того колдовства, которое она когда-то сплела вокруг него, были разорваны.
  Когда он вошел в ее комнату, его встретил острый запах корицы, подгоревшей в порфировой вазе, а воздух наполнился ароматом пудр, мазей, тонких, как облако, тканей и вышивок, легких, как перышки.
  Он не говорил ни о пророчестве Фануила, ни о своем собственном страхе перед евреями и арабами. Иродиада уже обвинила его в трусости. Он говорил только о римлянах и жаловался, что Вителлий не доверил ему ни одного из своих военных проектов. Он сказал, что, по его предположению, проконсул был другом Калигулы, который часто навещал Агриппу; и высказал предположение, что он сам может быть сослан или что, возможно, ему перережут горло.
  Иродиада, которая теперь относилась к нему с какой-то пренебрежительной снисходительностью, попыталась успокоить его. Наконец она достала из маленькой шкатулки любопытный медальон, украшенный профилем Тиберия. Вид этого, сказала она, передавая его Антипе, заставил бы ликторов побледнеть и заставить замолчать все обвиняющие голоса.
  Антипа, преисполненный благодарности, спросил ее, как к ней попал медальон.
  - Это было дано мне, - был ее единственный ответ.
  В этот момент Антипа увидел обнаженную руку, просунутую сквозь портьеру, висевшую перед ним. Это была рука молодой женщины, изящная по очертаниям, словно вырезанная Поликли-том из слоновой кости. Движением, немного неловким и в то же время очаровательным, оно на мгновение ощупало стену, словно что-то ища, затем сняло тунику, висевшую на крючке у двери, и исчезло.
  Пожилая служанка тихо прошла через комнату, приподняла портьеру и вышла. Внезапное воспоминание пронзило память тетрарха.
  “ Эта женщина - одна из твоих рабынь? - спросил он.
  - Какое тебе до этого дело? - последовал презрительный ответ.
  OceanofPDF.com
  Глава III
  Содержание
  Большой банкетный зал был полон гостей. В этом помещении было три нефа, как в базилике, которые были разделены колоннами из сандалового дерева, капители которых были украшены скульптурами бонз. С каждой стороны помещения было по галерее для зрителей, а третья, с фасадом из золотой филиграни, находилась в одном конце, напротив огромной арки в другом.
  Канделябры, горевшие на столах, расставленных по всей длине банкетного зала, сияли, как гроздья пылающих цветов, среди расписных чаш, тарелок из сияющей меди, снежных комьев и гроздей сочного винограда. Через большие окна гости могли видеть зажженные факелы на террасах соседних домов; этой ночью Антипа давал пир своим друзьям, своим соплеменникам и всем, кто появлялся в замке.
  Рабы, бдительные, как собаки, бесшумно скользили в войлочных сандалиях, разнося блюда туда-сюда.
  Стол проконсула располагался под позолоченным балконом на возвышении из платана. По всему павильону были развешаны богатые вавилонские гобелены, придававшие определенный эффект уединения.
  На трех ложах из слоновой кости, одно из которых было обращено к большому залу, а два других стояли по обе стороны павильона, возлежали Вителлий, его сын Авл и Антипа; проконсул находился у двери слева, Авл - справа, тетрарх занимал среднее ложе.
  Антипа был одет в тяжелую черную мантию, ткань которой была почти скрыта цветными вышивками и сверкающими украшениями; его борода была распущена веером; волосы были посыпаны голубой пудрой, а на голове покоилась диадема, усыпанная драгоценными камнями. Вителлий все еще носил пурпурную ленту, эмблему своего ранга, пересекавшую по диагонали льняную тогу.
  Авл завязал за спиной рукава своего фиолетового одеяния, расшитого серебром. Его пышные кудри были уложены тщательно уложенными рядами; на шее, пухлой и белой, как у женщины, поблескивало ожерелье из сапфиров. Рядом с ним на коврике, скрестив ноги, скорчился хорошенький белый мальчик, на лице которого сияла постоянная улыбка. Авл нашел его где-то на кухне и безумно полюбил. Он сделал ребенка членом своей свиты, но так как никогда не мог вспомнить халдейского имени своего протеже, называл его просто “азиат”. Время от времени малыш вскакивал и играл за обеденным столом, и его ужимки, казалось, забавляли гостей.
  С одной стороны шатра тетрарха стояли столы, за которыми сидели его священники и чиновники, а также несколько человек из Иерусалима и более важные персоны из греческих городов. За столом слева от проконсула сидел Марцелл с мытарями, несколькими друзьями тетрарха и различными представителями Каны, Птолемаиды и Иерихона. За другими столами сидели горцы из Либана и многие старые солдаты армии Ирода; дюжина фракийцев, грек и два немца; помимо охотников и пастухов, султан Пальмиры и моряки из Эзионгабера. Перед каждым гостем была положена булочка из мягкого хлеба, о которую можно было вытирать пальцы. Как только они уселись, к ним с жадностью стервятника потянулись руки, хватая оливки, фисташки и миндаль. Каждое лицо было радостным, каждая голова была увенчана цветами, за исключением фарисеев, которые отказались носить венки, считая их символом римского сладострастия и порока. Они вздрогнули, когда служители окропили их галбурном и ладаном, которые фарисеи использовали исключительно для богослужений в Храме.
  Антипа заметил, что Авл потирает себя под мышками, как будто его раздражала жара или растирание, и пообещал дать ему три склянки того же драгоценного бальзама, которым пользовалась Клеопатра.
  Только что прибывший капитан из гарнизона Тивериады встал позади тетрарха в качестве защиты на случай возникновения каких-либо неожиданных неприятностей. Но его внимание было разделено между наблюдением за передвижениями проконсула и прислушиванием к разговорам соседей.
  Естественно, было много разговоров об Иокананне и других людях его круга.
  “Говорят, ” заметил один из гостей, “ что Симон из Гитты смыл свои грехи в огне. И некий человек по имени Иисус ...
  “ Он худший из них всех! - перебил Елеазар. - Жалкий самозванец!
  При этих словах человек вскочил из-за стола возле шатра тетрарха и направился к тому месту, где сидел Елеазар. Его лицо было почти таким же бледным, как его льняная одежда, но он смело обратился к фарисеям, сказав: “Это ложь! Иисус творил чудеса!”
  Антипа выразил давнее желание увидеть, как человек Иисус совершит некоторые из своих так называемых чудес. “Тебе следовало взять его с собой”, - сказал он последнему оратору, который все еще стоял. “Расскажи нам, что ты знаешь о нем”, - приказал он.
  Тогда незнакомец сказал, что он сам, которого звали Иаков, имея дочь, которая была очень больна, отправился в Капернаум умолять Учителя исцелить его ребенка. Учитель ответил ему, сказав: “Возвращайся к себе домой: она исцелена!” И он нашел свою дочь стоящей на пороге его дома, поднявшейся со своего ложа, когда гномон отмечал третий час, в тот самый момент, когда он вознес свою мольбу к Иисусу.
  Фарисеи признавали, что существуют определенные таинственные искусства и могущественные травы, которые исцеляют больных. Говорили, что чудесное растение, известное как “баарас”, росло даже в Махере, сила которого делала его потребителя неуязвимым для любых атак; но вылечить болезнь, не видя больного и не прикасаясь к нему, было явно невозможно, если, конечно, человек Иисус не призвал на помощь злых духов.
  Друзья Антипы и люди из Галилеи мудро кивнули, сказав: “Очевидно, что ему помогают какие-то демоны!”
  Джейкоб, стоявший между их столом и столом священников, хранил молчание, одновременно возвышенное и уважительное.
  Несколько голосов воскликнули: “Докажите нам его силу!”
  Джейкоб склонился над столом священников и произнес медленно, полузадушенным тоном, словно пораженный собственными словами:
  “Значит, вы не знаете, что Он - Мессия?”
  Жрецы уставились друг на друга, и Вителлий потребовал объяснить значение этого слова. Его переводчик немного помолчал, прежде чем перевести его. Затем он сказал, что Мессия - это имя, которое должно быть дано тому, кто должен прийти, принеся наслаждение всеми благословениями и дав им господство над всеми народами земли. Некоторые люди верили, что должно было быть два Мессии; один будет побежден Гогом и Магогом, демонами Севера; но другой уничтожит Князя Зла; и на протяжении веков пришествия этого Спасителя человечества ожидали в любой момент.
  При этих словах священники начали вполголоса переговариваться между собой. Елеазар обратился к Иакову, сказав, что всегда подразумевалось, что Мессия будет сыном Давида, а не плотника; и что он подтвердит закон, тогда как этот назарянин напал на него. Более того, в качестве еще более веского аргумента против самозванца было обещано, что Мессии будет предшествовать Илия.
  “Но Элиас пришел!” Ответил Иаков.
  “ Элиас! Элиас! - повторили из одного конца банкетного зала в другой.
  В воображении всем представлялось, что они видят старика со стаей воронов над его головой, стоящего перед алтарем, который озарила вспышка молнии, обнажив священников-идолопоклонников, сброшенных в поток; а женщины, сидевшие на галереях, думали о вдове из Сарепты.
  Тогда Джейкоб заявил, что он знал Элиаса; что он видел его, и что многие из собравшихся там гостей видели его!
  “Его имя!” - раздался крик из всех уст.
  “Иокананн!”
  Антипа откинулся на спинку стула, как будто его ударили в грудь тяжелым ударом. Саддукеи поднялись со своих мест и бросились к Иакову. Елеазар повысил голос до крика, чтобы его услышали. Когда порядок был наконец восстановлен, он накинул на плечи свою мантию и с видом судьи приступил к расспросам Джейкоба.
  — Поскольку пророк мертв... - начал он.
  Его прервал ропот. Многие люди верили, что Элиас не умер, а всего лишь исчез.
  Елеазар упрекнул тех, кто прервал его, и, продолжая, спросил:
  - И ты веришь, что он действительно снова ожил?
  “Почему я должен в это не верить?” Ответил Джейкоб.
  Саддукеи пожали плечами. Ионафас, широко раскрыв свои маленькие глазки, издал натянутый шутовской смешок. Ничто не может быть более абсурдным, сказал он, чем идея о том, что человеческое тело может иметь вечную жизнь; и он продекламировал, в интересах проконсула, эту строку из поэта-современника:
  Nec crescit, nec post mortem durare videtur.
  К этому времени Авл уже перегнулся через борт шатра, с бледным лицом, покрытым испариной лбом и обеими руками, сложенными на животе.
  Саддукеи притворились глубоко тронутыми при виде его страданий, думая, что, возможно, на следующий день должности жертвователей перейдут к ним. Антипа, казалось, был в отчаянии от мучений своего гостя. Вителлий сохранял спокойствие, хотя и испытывал некоторую тревогу, поскольку потеря сына означала бы потерю его состояния.
  Но Авл, быстро пришедший в себя после того, как облегчил свой перегруженный желудок, так же сильно хотел есть, как и раньше.
  “Пусть кто-нибудь принесет мне мраморную пыль, ” приказал он, “ или наксосскую глину, морскую воду — что угодно! Возможно, мне было бы полезно принять ванну.
  Он проглотил немного снега, затем поколебался между рагу и блюдом с черными дроздами и, наконец, остановил свой выбор на тыквах с медом. Маленький азиат смотрел на своего хозяина с удивлением и восхищением; для него это проявление обжорства означало удивительное существо, принадлежащее к высшей расе.
  Пир продолжался. Рабы подали гостям почки, сонь, соловьев, мясной фарш, заправленный виноградными листьями. Священники рассуждали между собой о предполагаемом воскресении. Аммоний, ученик Филона, платониста, назвал их глупцами и сказал грекам, что он смеялся над их оракулами.
  Марцелл и Джейкоб сидели бок о бок. Марцелл описал счастье, которое он испытал при крещении Митрой, и Иаков взял с него обещание стать последователем Иисуса.
  Пальмовые вина и тамарисковые вина из Цфата и Библоса переливались из амфор в кратеры, из кратеров - в кубки, а из кубков - в глотки гостей. Все заговорили, сердца у всех расширились от хорошего настроения. Яким, хотя и был евреем, не стеснялся выражать свое восхищение планетами. Купец из Афаки поразил кочевников своим описанием чудес в храме Иераполиса, и они пожелали узнать стоимость паломничества в это место. Другие твердо придерживались принципов своей родной религии. Один почти слепой немец спел гимн в честь того мыса в Скандинавии, где боги обычно появлялись с нимбами вокруг голов. Жители Сихема отказались есть черепах из уважения к голубю Азиме.
  Несколько групп стояли, разговаривая, посреди банкетного зала, и пары их дыхания, смешиваясь с дымом от свечей, образовывали легкий туман. Вскоре Фануил тихо проскользнул в комнату, держась поближе к стене. Он был на открытом дворе, чтобы еще раз осмотреть небеса. Дойдя до павильона тетрарха, он остановился, опасаясь, что на него обрызгают капли масла, если он подойдет к другим столам, что для ессея было бы большим осквернением.
  Внезапно в ворота замка раздались сильные удары. Весть о заточении Иокананна быстро распространилась, и теперь казалось, что все окрестное население стекается в замок. Люди с факелами спешили по дорогам во всех направлениях; черная масса людей кишела в ущелье; и из всех глоток вырывался крик: “Иокананн! Иокананн!”
  - Этот человек все испортит, - сказал Джонатас.
  “У нас больше не будет денег, если так будет продолжаться”, - сказали фарисеи.
  Обвинения, взаимные порицания и мольбы раздавались со всех сторон.
  “Защити нас!”
  “Заставьте их прекратить!”
  “Ты оставил свою религию!”
  “Нечестивый, как все ироды!”
  “Менее нечестивый, чем ты!” Парировал Антипа. “Разве не мой отец воздвиг твой Храм?”
  Тогда фарисеи, дети запрещенных племен, сторонники Маттафии, обвинили тетрарха во всех преступлениях, совершенных его семьей.
  У фарисеев были заостренные черепа, щетинистые бороды, слабые руки, вздернутые носы, большие круглые глаза, а их лица напоминали лица бульдогов. Дюжина этих людей, писцов и прислужников жрецов, которые добывали себе пропитание на отбросах холокостов, бросились к подножию павильона и угрожали Антипе своими ножами. Он попытался заговорить с ними, будучи лишь слегка защищен несколькими саддукеями. Внезапно он заметил Маннея на расстоянии и сделал ему знак приблизиться. Выражение лица Вителлия говорило о том, что он считает всю эту суматоху своей безразличной.
  Фарисеи, прислонившиеся к шатру, были теперь вне себя от демонической ярости. Они разбили тарелки и бросили их на пол. Слуги подали им рагу, приготовленное из мяса дикого осла, нечистого животного, и их гневу не было предела. Авл насмешливо собрал их по поводу ослиной головы, которую, по его словам, они почитали. Он осыпал их другими сарказмами по поводу их антипатии к мясу свиньи, намекая, что, без сомнения, их ненависть проистекает из того факта, что это животное убило их любимого Бахуса, и говоря, что следует опасаться, что они слишком любили вино, поскольку в Храме была обнаружена золотая виноградная лоза.
  Священники не поняли его насмешек, а Финеес, галилеянин по происхождению, отказался переводить их. Авл внезапно рассердился, тем более что маленький азиат, испуганный суматохой, исчез. Пир больше не нравился благородному обжоре; блюда были вульгарными и недостаточно замаскированными тонкими ароматами. Через некоторое время его недовольство улеглось, когда он увидел блюдо из сирийских бараньих хвостов, приправленных специями, - любимое лакомство.
  Вителлию характер евреев казался ужасающим. Их Бог был подобен Молоху, мимо нескольких алтарей которого он проходил по пути; и он вспомнил истории, которые слышал о таинственном еврее, который откармливал маленьких детей и приносил их в жертву. Его латинская натура была полна отвращения к их нетерпимости, их иконоборческой ярости, их жестокой, спотыкающейся осанке. Проконсул хотел удалиться, но Авл отказался сопровождать его.
  Возвышение народа возросло. Они предались мечтам о независимости. Они вспоминали славу Израиля, и сириец рассказал обо всех великих завоевателях, которых они победили, — об Антигоне, Крассе, Варе.
  - Жалкие создания! - вскричал разъяренный проконсул, подслушавший слова сирийца.
  В разгар суматохи Антипа вспомнил о медальоне императора, который подарила ему Иродиада; он вытащил его и с минуту смотрел на него, дрожа, затем поднял, повернув лицом к толпе.
  В тот же миг панели балкона с золотыми перилами откинулись, и в сопровождении рабынь, несущих восковые свечи, появилась Иродиада, ее прическу венчала ассирийская митра, которая удерживалась на месте лентой, проходящей под подбородком. Ее темные волосы локонами ниспадали на алую баску с разрезами на рукавах. По обе стороны от двери, через которую входили в галерею, стояли огромные каменные чудовища, похожие на Атридов; и когда между ними появилась Иродиада, она была похожа на Кибелу, поддерживаемую своими львами. В руках она держала патеру, неглубокий серебряный сосуд, которым римляне пользовались для возлияний; подойдя к передней части балкона и остановившись прямо над креслом тетрарха, она воскликнула:
  “Да здравствует Цезарь!”
  Это почтение было повторено Вителлием, Антипой и священниками.
  Но теперь, начиная с самого дальнего конца банкетного зала, по толпе прокатился ропот удивления и восхищения. Красивая молодая девушка только что вошла в квартиру и мгновение стояла неподвижно, пока все взгляды были обращены на нее.
  Сквозь тонкую голубую марлю, покрывавшую ее голову и горло, можно было различить изогнутые брови, крошечные ушки и кожу цвета слоновой кости. Шарф из тонкого шелка ниспадал с ее плеч и был перехвачен на талии поясом из резного серебра. Ее широкие брюки из черного шелка были расшиты узором из серебряных мандраг, и когда она двигалась вперед с ленивой грацией, было видно, что ее маленькие ножки обуты в туфельки из перьев колибри.
  Подойдя к павильону, она сняла вуаль. Смотрите! она казалась самой Иродиадой, какой казалась в дни своей цветущей юности.
  Девушка тут же начала танцевать перед тетрархом. Ее стройные ножки отбивали изящные па в ритме флейты и пары индийских колокольчиков. Ее круглые белые руки, казалось, постоянно манили и стремились привлечь на свою сторону какого-нибудь юношу, который убегал от ее обаяния. Казалось, она преследовала его, двигаясь легко, как бабочка; весь ее вид был подобен пытливой Душе или парящему духу, который в любой момент мог раствориться и исчезнуть.
  Вскоре жалобные звуки джинграс, маленькой флейты финикийского происхождения, сменили звон колокольчиков. Поза танцующей нимфы теперь выражала непреодолимую усталость. Ее грудь вздымалась от вздохов, и все ее существо выражало глубокую истому, хотя было неясно, вздыхает ли она по отсутствующему возлюбленному или изнывает от любви в его объятиях. С полузакрытыми глазами и трепещущей фигурой она вызывала таинственные волны, которые струились вниз по всему ее телу, подобно ряби на волнах, в то время как ее лицо оставалось бесстрастным, а мерцающие ноги все еще двигались своими замысловатыми шагами.
  Вителлий сравнил ее с Мнестером, знаменитым пантомимистом. Авла охватила слабость. Тетрарх наблюдал за ней, погруженный в сладострастные грезы, и больше не думал о настоящей Иродиаде. В воображении он снова увидел ее такой, какой она была, когда жила среди Саддукеев. Затем видение исчезло.
  Но эта прекрасная вещь перед ним не была видением. Танцовщицей была Саломея, дочь Иродиады, которую в течение многих месяцев ее мать обучала танцам и другим искусствам доставлять удовольствие с единственной целью - привезти ее в Махер и представить тетрарху, чтобы он влюбился в ее свежую юную красоту и женские уловки. Казалось, план удался; он был явно очарован, и Иродиада почувствовала, что наконец-то она уверена в сохранении своей власти над ним!
  И теперь грациозная танцовщица, казалось, была охвачена самим бредом любви и страсти. Она танцевала, как жрицы Индии, как нубийки водопадов или как вакханки Лидии. Она кружилась, как цветок, уносимый бурей. Драгоценные камни в ее ушах сверкали, от ее быстрых движений цвета драпировок, казалось, сливались друг с другом. Ее руки, ноги, даже одежда, казалось, излучали потоки магнетизма, от которых у зрителей воспламенялась кровь.
  Внезапно по залу разнеслись волнующие аккорды арфы, и толпа разразилась громкими одобрительными возгласами. Все взгляды были прикованы к Саломее, которая сделала паузу в своем ритмичном танце, широко расставила ноги и, не сгибая колен, внезапно наклонила свое гибкое тело вниз, так что ее подбородок коснулся пола; и вся ее публика — кочевники, привыкшие к жизни в лишениях и воздержании, римские солдаты, искушенные в разврате, алчные мытари и даже сварливые пожилые священники — смотрела на нее, раздув ноздри.
  Затем она начала лихорадочно кружиться вокруг стола, за которым сидел тетрарх Антипа. Он наклонился к летящей фигуре и голосом, наполовину сдавленным от сладострастных вздохов безумного желания, выдохнул: “Иди ко мне! Иди!” Но она продолжала кружиться, в то время как музыка цимбал становилась все громче, а возбужденные зрители разражались аплодисментами.
  Тетрарх позвал снова, громче, чем раньше: “Приди ко мне! Приди! Ты получишь Капернаум, равнины Тивериады! мои цитадели! да, половина моего королевства!”
  Танцовщица снова сделала паузу; затем, словно молния, она бросилась на ладони, в то время как ее ноги поднялись прямо в воздух. В этой причудливой позе она передвигалась по полу, как гигантский жук; затем застыла неподвижно.
  Ее затылок образовывал прямой угол с позвонками. Пышные шелковые юбки бледных оттенков, которые окутывали ее тело, когда она стояла прямо, теперь ниспадали на плечи и окружали лицо подобно радуге. Ее губы были окрашены в темно-малиновый цвет, изогнутые брови были черными, как смоль, горящие глаза излучали почти устрашающий блеск, а крошечные капельки пота на лбу казались росой на белом мраморе.
  Она не издала ни звука, и горящие взгляды множества мужчин были прикованы к ней.
  С галереи над павильоном донесся звук, похожий на щелчок пальцев. Мгновенно, одним из своих птичьих стремительных движений, Саломея выпрямилась. В следующее мгновение она быстро взбежала по ступенькам, ведущим на галерею, и, подойдя к ее началу, наклонилась, улыбнулась тетрарху и с видом почти детской наивности произнесла следующие слова:
  — Я прошу моего господина передать мне на подносе голову... - Она заколебалась, словно не была уверена в названии, затем произнесла: - Голову Иокананна!
  Тетрарх откинулся на спинку стула, словно оглушенный.
  Он связал себя данным ей обещанием, и люди ждали его следующего движения. "Но смерть той ночью какого—то заметного человека, предсказанная ему Фануилом, - что, если, навлекая ее на другого, он сможет отвратить ее от себя", - подумал Антипа. Если бы Иокананн действительно был тем Элиасом, о котором так много говорили, у него была бы сила защитить себя; а если бы он был всего лишь обычным человеком, его убийство не имело бы значения.
  Манней стоял рядом с его креслом и читал мысли своего хозяина. Вителлий подозвал его к себе и отдал приказ о казни, который должен быть передан солдатам, охраняющим темницу. Он подумал, что эта казнь принесет облегчение. Через несколько мгновений все было бы кончено!
  Но на этот раз Манней не выполнил поручение удовлетворительно. Он вышел из зала, но вскоре вернулся в состоянии сильного волнения.
  В течение сорока лет он выполнял функции общественного палача. Это он утопил Аристобула, задушил Александра, сжег Маттафию заживо, обезглавил Зозима, Паппа, Иосифа Флавия и Антипатра; но он не посмел убить Иокананна! Его зубы стучали, а все тело сотрясала дрожь.
  Он заявил, что видел стоящего перед темницей Ангела самаритян с закрытыми глазами, размахивающего огромным мечом, пылающим и трепещущим, как пламя. Он обратился к двум охранникам, вошедшим в зал вместе с ним, с просьбой подтвердить его слова. Но они сказали, что не видели ничего, кроме еврейского капитана, который напал на них и которого они убили.
  Ярость Иродиады вылилась в поток оскорблений в адрес населения. Она так яростно вцепилась в перила балкона, что обломала ногти; два каменных льва за ее спиной, казалось, кусали ее за плечи и присоединяли свои голоса к ее голосам.
  Антипа последовал ее примеру; и священники, солдаты и фарисеи дружно возопили о мести, подхваченные остальными собравшимися, которые были возмущены тем, что простой раб посмел помешать их удовольствиям.
  Манней снова вышел из зала, закрыв лицо руками.
  Вторая задержка показалась гостям более длительной, чем первая. Всем она показалась утомительной.
  Вскоре в коридоре снаружи послышались шаги; затем снова воцарилась тишина. Ожидание становилось невыносимым.
  Внезапно дверь распахнулась, и вошел Манней, держа на расстоянии вытянутой руки голову Иокананна, схватив его за волосы. Его появление было встречено взрывом аплодисментов, которые наполнили его гордостью и возродили его мужество.
  Он положил голову на подставку и протянул Саломее, которая спустилась по ступенькам, чтобы принять ее. Легким шагом она снова взошла на балкон, и в следующее мгновение пожилая рабыня, которую тетрарх видел утром на балконе соседнего дома, а позже в комнате Иродиады, уже переносила поднос от одного стола к другому.
  Когда она подошла к нему со своей ужасной ношей, он отвернул голову, чтобы не смотреть на нее. Вителлий бросил на него равнодушный взгляд.
  Манней спустился из павильона, взял у женщины коня и показал голову римским военачальникам, а затем всем гостям на той стороне зала.
  Они с любопытством посмотрели на него.
  Острое лезвие меча быстрым ударом вниз вонзилось в челюсть. Уголки рта были сведены, словно в конвульсии. На бороде запеклись сгустки крови. Закрытые веки были прозрачны, как раковина, и канделябры со всех сторон освещали ужасный предмет с ужасающей отчетливостью.
  Манней подошел к столу, за которым сидели жрецы. Один из них с любопытством повертел поднос, чтобы рассмотреть голову со всех сторон. Тогда Манней, полностью собравшись с духом, поставил коня перед Авлом, который только что очнулся от короткой дремоты; и, наконец, он снова принес его Антипе и поставил на стол рядом с ним. По щекам тетрарха текли слезы.
  Огни начали мигать и гаснуть. Гости разошлись, и, наконец, в большом зале не осталось никого, кроме Антипы, который сидел, подперев голову руками, и смотрел на голову Иокананна; и Фануила, который стоял в центре самого большого нефа и громко молился, воздев руки.
  На рассвете двое мужчин, которых некоторое время назад Иокананн отправил с поручением, вернулись в замок, принеся столь долгожданный ответ.
  Они шепотом передали это послание Фануилу, который принял его с восторгом.
  Затем он показал им скорбный предмет, все еще покоившийся на подставке среди остатков пиршества. Один из мужчин сказал:
  “Утешьтесь! Он сошел к мертвым, чтобы возвестить о пришествии Христа!”
  И в этот момент ессей понял слова Иокананна: “Чтобы Его слава могла возрасти, моя должна уменьшиться!”
  Затем все трое, взяв с собой голову Иоанна Крестителя, отправились в путь в Галилею; и так как ноша была тяжелой, каждый нес ее некоторое время по очереди.
  OceanofPDF.com
  Танец смерти
  Содержание
  СМЕРТЬ ГОВОРИТ
  По ночам, зимой, когда снежинки медленно падают с небес, как большие белые слезы, я повышаю свой голос; от его звучания трепещут кипарисы и на них снова распускаются почки.
  Я останавливаюсь на мгновение в своем стремительном полете над землей; бросаюсь на землю среди холодных могил; и, в то время как птицы с темным оперением внезапно в ужасе взлетают с моей стороны, в то время как мертвые мирно спят, в то время как ветви кипарисов низко склоняются над моей головой, в то время как все вокруг меня плачет или лежит в глубоком покое, мои горящие глаза останавливаются на огромных белых облаках, гигантских извивающихся полотнищах, медленно разворачивающих свою длину по лику небес.
  Сколько ночей, и лет, и эпох я странствовал таким образом! Свидетель всеобщего рождения и подобного ему упадка; Бесчисленны поколения, которые я собрал своей косой. Подобно Богу, я вечен! Кормилица Земли, я убаюкиваю ее каждую ночь на мягкой и теплой постели. Те же повторяющиеся пиры; тот же нескончаемый труд! Каждое утро я ухожу, каждый вечер я возвращаюсь, неся в широких складках своей мантии все, что собрала моя коса. А потом я развеиваю их на все четыре стороны Света!
  *
  
  Когда набегают высокие волны, когда небеса плачут, а пронзительные ветры доводят океан до безумия, тогда в суматохе и смятении я бросаюсь на вздымающиеся волны, и о чудо! буря нежно укачивает меня, как королева в своем гамаке. Пенящиеся воды охлаждают мои усталые ноги, горящие от купания в падающих слезах бесчисленных поколений, которые цеплялись за них в тщетных попытках остановить мои шаги.
  Затем, когда буря утихает, после того, как ее рев успокаивает меня, как колыбельная, я склоняю голову: ураган, бушевавший в ярости, но мгновением ранее мгновенно затихающий. Его больше нет в живых, но не живут и люди, корабли, флоты, которые недавно бороздили просторы вод.
  Среди всего, что я видел и познал, — народов и тронов, любви, славы, печалей, добродетелей — что я когда-либо любил? Ничего — кроме обволакивающего меня савана!
  Мой конь! ах, да! мой конь! Я тоже люблю тебя! Как ты несешься по миру! твои стальные копыта стучат по головам, ушибленным твоими несущимися ногами. Твой хвост прямой и хрустящий, твои глаза мечут пламя, грива на твоей шее развевается по ветру, когда мы мчимся своим безумным курсом. Ты никогда не устаешь! Никогда мы не отдыхаем! Никогда мы не спим! Твое ржание предвещает войну; твои дымящиеся ноздри распространяют чуму, которая, подобно туману, витает над землей. Куда бы ни летели мои стрелы, ты опрокидываешь пирамиды и империи, попираешь короны своими копытами; Все люди уважают тебя; нет, боготворят тебя! Чтобы вызвать твое благоволение, папы предлагают тебе свои тройные короны, а короли - свои скипетры; народы - свои тайные печали; поэты - свою славу. Все съеживаются и преклоняют колени перед тобой, но ты мчишься дальше, перешагивая через их распростертые тела.
  Ах, благородный конь! Единственный дар небес! Твои сухожилия из железа, твоя голова из бронзы. Ты можешь веками следовать своим курсом так же быстро, как если бы тебя несли крылья орла; и когда раз в тысячу лет приходит непреодолимый голод, твоя пища - человеческое мясо, твой напиток - человеческие слезы. Мой конь! Я люблю тебя так, как может любить только Бледная Смерть!
  *
  
  Ах! Я прожил так долго! Сколько всего я знаю! Сколько тайн Вселенной сокрыто в моей груди!
  Иногда, после того как я метнул мириады дротиков и, объехав весь мир на своем бледном коне, собрал множество жизней, на меня наваливается усталость, и я жажду отдыха.
  Но моя работа должна продолжаться; я должен следовать своему пути; он ведет через бесконечное пространство и все миры. Я сметаю планы людей вместе с их триумфами, их любовь вместе с их преступлениями, их саму суть.
  Я разрываю свою простыню; ужасное желание мучает меня непрестанно, как будто какая-то змея постоянно жалит меня изнутри.
  Я бросаю взгляд назад и вижу дым от горящих руин, оставшихся позади; ночную тьму; агонию мира. Я вижу могилы, созданные этими, моими руками; Я вижу фон прошлого — это ничто! Мое усталое тело, тяжелая голова и усталые ноги опускаются, ища покоя. Мои глаза обращены к пылающему горизонту, безграничному, необъятному, который, кажется, становится все выше и глубже. Я пожру его, как пожирал все остальное.
  Когда, о Боже! усну ли я в свою очередь? Когда Ты прекратишь творить? Когда смогу я, копая себе могилу, распростереться в своей могиле и, раскачиваясь таким образом над миром, уловить последний вздох, предсмертный вздох умирающей природы?
  Когда это время придет, я выброшу свои дротики и саван. Тогда я освобожу своего коня, и он будет пастись на траве, растущей на Пирамидах, спать во дворцах императоров, выпивать последнюю каплю морской воды и вдыхать запах последней медленно вытекающей капли крови! Днем, ночью, сквозь бесчисленные века он будет бродить по вечным полям, как ему заблагорассудится; одним огромным прыжком перепрыгнет от Атласа к Гималаям; в своей дерзкой гордыне спустится с небес на землю; развлечется, катаясь в пыли рухнувших империй; пронесется по дну высохших океанов; наткнется на руины огромных городов; вдохнет пустоту набухшей грудью и непринужденно покатается и потянется.
  Тогда, может быть, верный, уставший, как и я, ты, наконец, отыщешь какую-нибудь пропасть, откуда сможешь броситься; остановишься, тяжело дыша, перед таинственным океаном бесконечности; и тогда, с пеной у рта, расширенными ноздрями и вытянутой шеей, повернутой к горизонту, ты будешь, как я, молиться о вечном сне; об упокоении для твоих пылающих ног; о ложе из зеленых листьев, откинувшись на которое, ты сможешь навсегда закрыть свои горящие глаза. Там, неподвижно ожидая на краю, ты будешь желать, чтобы сила, более сильная, чем ты сам, убила тебя одним ударом — будешь молиться о единении с умирающей бурей, увядшим цветком, сморщенным трупом. Ты будешь искать сна, потому что вечная жизнь - это пытка, а могила - это покой.
  Почему мы здесь? Какой ураган швырнул нас в эту пропасть? Какая буря вскоре унесет нас к забытым планетам, откуда мы пришли?
  А до тех пор, мой славный конь, ты будешь бежать своим чередом; ты можешь услаждать свой слух хрустом головок, раздавливаемых твоими ногами. Долог твой путь, но мужайся! Долгое время ты нес меня: но еще больше времени должно пройти, и все же мы не состаримся.
  Звезды могут погаснуть, горы рухнуть, земля окончательно потеряет свою алмазную ось; но мы двое, только мы бессмертны, ибо неосязаемое живет вечно!
  Но сегодня они не могут лежать у моих ног и полировать твои зубы о поросшие мхом могилы, ибо сатана покинул меня, и неведомая сила заставляет меня повиноваться его воле. Воистину, мертвые стремятся восстать из своих могил.
  *
  
  Сатана, я люблю тебя! Ты один можешь понять мои радости и мой бред. Но, более удачливый, чем я, ты однажды, когда земли больше не будет, ляжешь и уснешь в царствах космоса.
  Но я, который жил так долго, работал так неустанно, руководствуясь только добродетельной любовью и торжественными мыслями, — я должен вынести бессмертие. У человека есть своя могила, и слава ее забвению; день переходит в ночь, но я... !
  И я обречен на длительное одиночество на своем пути, усеянном человеческими костями и отмеченном руинами. У ангелов есть собратья-ангелы; демоны - их спутники во тьме; но я слышу только звуки лязгающей косы, моих свистящих стрел и моего мчащегося коня. Всегда эхо вздымающихся волн, которые захлестывают и поглощают человечество!
  САТАНА.
  Ты жалуешься, ты, самое счастливое создание под небесами? Единственный, великолепный, великий, неизменный, вечный, подобный Богу, который является единственным Существом, равным тебе! Ропщешь ли ты на того, кто однажды, в свою очередь, исчезнет навсегда, после того как ты раздавишь вселенную под копытами своего коня?
  Когда Божья работа творения прекратится; когда небеса исчезнут и звезды погаснут; когда духи поднимутся из своих убежищ и будут блуждать в глубинах со вздохами и стонами; тогда какое непередаваемое наслаждение для тебя! Тогда ты воссядешь на вечные престолы небес и ада — низвергнешь планеты, звезды и миры — пустишь своего коня по полям изумрудов и алмазов — соорудишь ему носилки из крыльев, оторванных от ангелов, - покроешь его одеждой праведности! Твое седло будет расшито звездами эмпиреев, — и тогда ты уничтожишь его! После того, как ты уничтожишь все, — когда не останется ничего, кроме пустого пространства, — твой гроб разобьется, а стрелы твои сломаются, тогда сделай себе каменный венец с высочайшей горы небес и брось себя в бездну забвения. Твое падение может длиться миллион эонов, но в конце концов ты умрешь. Потому что миру должен наступить конец; все, все должны умереть, кроме сатаны! Бессмертен больше, чем Бог! Я живу для того, чтобы нести хаос в другие миры!
  СМЕРТЬ.
  Но перед тобой нет, как у меня, этой перспективы вечного небытия; ты не страдаешь от этого смертельного холода, как я.
  САТАНА.
  Нет, но я дрожу под яростными и неослабевающими сердцами расплавленной лавы, которые сжигают обреченных и от которых я никогда не смогу убежать.
  Ибо тебе, по крайней мере, остается только разрушать. Но я приношу рождение и даю жизнь. Я управляю империями и ведаю делами государств и сердец.
  Я должен быть везде. Драгоценные металлы текут рекой, бриллианты сверкают, а имена мужчин звучат по моему приказу. Я шепчу в уши женщинам, поэтам и государственным деятелям слова любви, славы, честолюбия. С Мессалиной и Нероном, в Париже и Вавилоне я пребываю в одном и том же мгновении. Пусть будет открыт новый остров, я лечу к нему прежде, чем туда сможет ступить нога человека; хотя это всего лишь скала, окруженная морем, я нахожусь там раньше людей, которые будут спорить за его обладание. Я возлежу в одно и то же мгновение на ложе куртизанки и на надушенных ложах императоров. Ненависть и зависть, гордость и гнев изливаются из моих уст одновременно. Я работаю днем и ночью. В то время как люди ели горящих христиан, я сладострастно нежусь в ваннах, благоухающих розами; я мчусь на колесницах; предаюсь глубокому отчаянию; или громко хвалюсь в гордыне.
  Временами я верил, что воплотил в себе весь мир, и все, что я видел, действительно происходило внутри моего существа.
  Иногда я устаю, теряю рассудок и предаюсь таким безумным безумствам, что самые никчемные из моих приспешников смеются надо мной, хотя и жалеют.
  Ни одно создание не заботится обо мне; нигде меня не любят — ни на небесах, сыном которых я являюсь, ни в аду, где я господь, ни на земле, где люди считают меня богом. Я не вижу ничего, кроме пароксизмов ярости, рек крови или безумного исступления. Никогда мои веки не сомкнутся во сне, никогда мой дух не обретет покоя, пока ты, по крайней мере, сможешь приклонить голову к прохладной, зеленой свежести могилы. Да, я должен вечно жить среди сияния дворцов, должен слушать проклятия голодающих или вдыхать зловоние преступлений, которые громко вопиют к небесам.
  Бог, которого я ненавижу, действительно наказал меня! Но моя душа сильнее даже Его гнева; одним глубоким вздохом я мог бы вместить весь мир в свою грудь, где он горел бы вечно, как и я.
  Когда, Господи, зазвучит твоя великая труба? Тогда великая гармония будет парить над морем и холмами. Ах, если бы я мог страдать вместе с человечеством; их крики и рыдания заглушили бы звук моих!
  [Бесчисленные скелеты, едущие на колесницах, продвигаются быстрым шагом с криками радости и триумфа. Они тащат сломанные ветви и лавровые короны, с которых постоянно падают засохшие и желтые листья, уносимые ветром и пылью.]
  Вот, триумфальная толпа из Рима, Вечного Города! Ее Колизей и Капитолий превратились теперь в две песчинки, которые когда-то служили пьедесталом; но Смерть взмахнула своей косой: памятники пали. Смотрите! Во главе их идет Нерон, гордость моего сердца, величайший поэт, которого знала земля!
  [Нерон приближается на колеснице, запряженной двенадцатью лошадьми-скелетами. Скипетром в руке он ударяет по костлявым спинам своих коней. Он стоит прямо, его саван развевается за спиной волнистыми складками. Он поворачивается, словно на ипподроме; его глаза пылают, и он громко кричит:]
  НЕРО.
  Быстрее! Быстрее! И еще быстрее, пока твои ноги не выбьют огонь из кремнистых камней, а ноздри не забрызгают твою грудь пеной. Что? разве колеса еще не дымятся? Слышите ли вы фанфары, звук которых доносился даже до Остии; хлопки в ладоши, крики радости? Посмотрите, как народ осыпает мою голову шафраном! Посмотри, как моя дорожка уже влажна от разбрызганных духов! Моя колесница мчится вперед; я трясу золотыми поводьями быстрее ветра! Все быстрее и быстрее! Поднимаются облака пыли; моя мантия развевается на ветру, который в моих ушах поет “Триумф! триумф!” Быстрее и быстрее! Прислушайтесь к крикам радости, прислушайтесь к топоту ног и аплодисментам толпы. Сам Юпитер взирает на нас с небес. Быстрее! да, еще быстрее!
  [Колесницу Нерона теперь, кажется, влекут демоны: его окутывает черное облако пыли и дыма; в своем беспорядочном движении он врезается в могилы, и пробудившиеся трупы раздавливаются колесами колесницы, которая теперь поворачивается, едет вперед и останавливается.]
  НЕРО.
  А теперь пусть шестьсот моих женщин молча танцуют передо мной греческие танцы, пока я усыпаю себя розами в порфировой ванне. Тогда пусть они окружат меня, переплетя руки, чтобы я мог видеть со всех сторон алебастровые формы в грациозной эволюции, колышущиеся, как высокие тростники, склоняющиеся над любовным прудом.
  И я отдам империю и моря, Сенат, Олимп, Капитолий той, кто обнимет меня пылче всех; той, чье сердце будет трепетать под моим собственным; той, кто опутает меня своими распущенными волосами, нежно улыбнется мне и заключит в самые теплые объятия; той, кто успокоит меня песнями любви, пробудит меня к радости и вершинам восторга! Этой ночью в Риме будет тихо; ни одна барка не рассечет воды Тибра, поскольку я желаю увидеть отражение луны на его безмятежном лике и услышать женский голос, плывущий над ним. Позволь ароматному бризу проникнуть сквозь все мои драпировки! Ах, я бы умерла, сладострастно опьяненная.
  Затем, пока я буду есть какое-нибудь редкое мясо, которое могу попробовать только я, пусть кто-нибудь споет, пока девушки, слегка задрапированные, подают мне блюда из золота и следят за моим отдыхом. Одна рабыня перережет горло своей сестре, потому что мне доставляет удовольствие — любимец богов — смешивать аромат крови с ароматом пищи, а крики жертв успокаивают мои нервы.
  Этой ночью я сожгу Рим. Пламя осветит небеса, и Тибр покатится огненными волнами!
  Затем я построю из дерева алоэ сцену, которая будет плавать по Итальянскому морю, и римское население будет толпиться на ней, воспевая мне хвалу. Его драпировки будут пурпурными, а на нем у меня будет ложе из орлиного оперения. Там я буду сидеть, и рядом со мной будет прекраснейшая женщина в империи, в то время как вся вселенная будет аплодировать достижениям бога! И хотя буря ревела вокруг меня, ее ярость угасла у моих ног, и звуки музыки заглушили шум волн!
  *
  
  Что ты сказал? Виндекс восстает, мои легионы бегут, мои женщины в ужасе разбегаются? Остаются только тишина и слезы, и я не слышу ничего, кроме раскатов грома. Я должен умереть сейчас?
  СМЕРТЬ.
  Немедленно!
  НЕРО.
  Должен ли я отказаться от моих дней пиршества и наслаждения, от моих зрелищ, от моих триумфов, от моих колесниц и аплодисментов толпы?
  СМЕРТЬ.
  Все! Все!
  САТАНА.
  Поспеши, Повелитель Мира! Грядет тот, кто предаст тебя мечу. Император знает, как умереть!
  НЕРО.
  Die! Я едва начал жить! О, какие великие дела я должен совершить — дела, которые заставят содрогнуться Олимп! Я бы засыпал дно седого океана и помчался по нему на триумфальной машине. Я бы все еще жил — снова увидел солнце, Тибр, Кампанью, Цирк на золотых песках. Ах! дайте мне жить!
  СМЕРТЬ.
  Я дам тебе мантию для гробницы и вечное ложе, которое будет мягче и спокойнее императорского ложа.
  НЕРО.
  И все же я не хочу умирать.
  СМЕРТЬ.
  Тогда умри!
  [Он поднимает саван, лежащий рядом с ним на земле, и уносит Неро, завернутого в его складки.]
  OceanofPDF.com
  Исследования и литературная критика:
  Содержание
  OceanofPDF.com
  Гюстав Флобер: Этюд Ги де Мопассана
  Содержание
  
  ГЮСТАВ ФЛОБЕР родился в Руане 12 декабря 1821 года. Его мать была дочерью врача из Пон-л'Эвека, мсье Флерио. Она принадлежала к семье из Нижней Нормандии, Камбремеров из Круа-Мар, и была союзницей Туре из Учредительного собрания.
  Бабушка Флобера, Шарлотта Камбремер, в детстве была подругой Шарлотты Корде. Его отец, родившийся в Ножане на Сене, происходил из семьи родом из Шампани. Он был хирургом большого мастерства и известности, директором больницы в Руане. Прямой, незатейливый, бесцеремонный человек, он был поражен, хотя и не возмущен выбором профессии своим сыном. Он считал профессию писателя занятием праздным и бесполезным.
  Гюстав Флобер был полной противоположностью феноменальному ребенку. Ему удалось научиться читать лишь с большим трудом. Сомнительно, знал ли он это, когда поступил в Лицей в девятилетнем возрасте.
  Его большой страстью в детстве было слушать истории, которые ему рассказывали. Он слушал неподвижно, устремив свои большие голубые глаза на рассказчика. Затем он несколько часов молчал, задумавшись, засунув палец в рот, полностью погруженный в свои мысли, как будто спал.
  Однако его ум был занят работой, поскольку он сочинял драматические пьесы еще до того, как смог их написать, и разыгрывал их в полном одиночестве, представляя разных персонажей и импровизируя длинные диалоги.
  С раннего детства двумя отличительными чертами его натуры были большая непосредственность и нелюбовь к физическим действиям. Всю свою жизнь он оставался простодушным и вел сидячий образ жизни. Он не мог видеть, как кто-то ходит или двигается рядом с ним, не приходя в раздражение; и он заявлял своим резким голосом, звучным и всегда немного театральным, что движение - это не философия. “Думать и писать можно только сидя”, - говорил он.
  Его простодушие сохранялось до его последних дней. Этот наблюдатель, такой проницательный и тонкий, казалось, ясно видел жизнь только издалека. Когда она касалась его, когда она была занята в непосредственной близости от него, можно было бы сказать, что его глаза закрывала пелена. Его крайняя врожденная откровенность, его непоколебимая честность, щедрость всех его эмоций, всех порывов его души, несомненно, являются причинами этой неизменной простоты.
  Он жил рядом с миром, но не в нем. Находясь в лучшем положении для наблюдения, он не создавал впечатления прямого контакта.
  Особенно к нему можно применить то, что он написал в своем предисловии к "Последним песням" своего друга Луи Буйе:
  “Наконец, если случайности мира, когда они наблюдаются, кажутся вам перенесенными ради иллюзии в описании, так что все вещи составляют часть вашего существования и, кажется, не имеют никакого другого применения; если вас могут не тронуть никакие обиды, вы готовы на любые жертвы, стойко выдержите любое испытание, спешите и публикуйте!”
  В молодости он отличался удивительной красотой. Старый друг семьи, знаменитый врач, сказал своей матери: “Твой сын - выросший Бог Любви”.
  Презирая женщин, он жил в экзальтации художника, в своего рода поэтическом экстазе, который он сохранял ежедневным общением с тем, кто был его самым дорогим другом, братским сердцем, которое никогда не обретаешь дважды. Это был Альфред Ле Пуаттевен, который умер молодым от болезни сердца, вызванной переутомлением.
  Затем Флобера поразила ужасная болезнь, о которой его другой друг, месье Максим Дюкамп, имел злое вдохновение поведать публике, пытаясь установить связь между художественной природой Флобера и эпилепсией, объясняя одно другим.
  Несомненно, эта ужасная болезнь не могла поразить тело, не затмив разум. Но стоит ли сожалеть об этом? Подходят ли счастливые, сильные и уверенные в себе люди, как это принято понимать, для того, чтобы проникать в нашу жизнь, такую мучительную и такую короткую, и выражать ее? Созданы ли эти жизнерадостные люди для того, чтобы познать все несчастья, все страдания, которые нас окружают, чтобы понять, что смерть поражает не переставая, повсюду, каждый день, свирепая, слепая и фатальная?
  Так что возможно, вполне вероятно, что первый приступ эпилепсии наложил отпечаток меланхолии и страха на пылкий ум этого крепкого человека. Вероятно, вследствие этого у него появилось своего рода предчувствие жизни, несколько более мрачный взгляд на вещи, подозрительность перед событием, сомнение перед кажущимся счастьем. Но для тех, кто знал этого восторженного, энергичного человека по имени Флобер, для тех, кто видел, как он живет, смеется, радуется, чувствует и вибрирует каждый день, нет сомнений в том, что страх кризиса, который исчез в зрелом возрасте и вновь появился только в последние годы, не мог изменить, разве что в незначительной степени, его образ жизни, чувства и привычки.
  После нескольких литературных эссе, которые не были опубликованы, Гюстав Флобер дебютировал в 1857 году шедевром под названием "Мадам Бовари".
  Всем известна история этой книги, судебный процесс, возбужденный государственным прокурором, яростная речь мсье Пинара, имя которого запомнится этому делу, красноречивая защита мсье Сенара, трудный, спорный оправдательный приговор, упрек президента в резких словах, а затем - успех, мститель, оглушительный, безмерный!
  Но у мадам Бовари есть и тайная история, которая может послужить уроком новичкам в этом нелегком писательском ремесле.
  Когда Флобер после пяти лет изнурительного труда закончил это необычное произведение, он доверил его своему другу М. Максиму Дюкану, который передал его в руки М. Лорана Пиши, редактора-собственника Revue de Paris. Именно тогда он обнаружил, как трудно добиться понимания с первого удара, как тебя неправильно понимают те, в ком он уверен, и те, кто слывет самыми умными. С этой эпохи восходит то презрение, которое он питал к человеческому суждению, и его ирония к абсолютным утверждениям или отрицаниям.
  Через некоторое время после передачи рукописи "Мадам Бовари" месье Лорану Пиша, месье Максим Дюкамп написал следующее странное письмо Гюставу Флоберу, которое, возможно, изменит мнение, сложившееся из откровений этого автора о своем друге и, в частности, о мадам Бовари в его "Литературных сувенирах":
  
  14 ИЮЛЯ 1856 года.
  
  “ДОРОГОЙ СТАРЫЙ ДРУГ, Лоран Пиша прочел ваш роман и прислал мне свое одобрение на него, которое я должен адресовать вам. Прочитав его, вы увидите, насколько мне следует им поделиться, поскольку в нем воспроизводятся почти все наблюдения, которые я сделал до вашего отъезда. Я отправил вашу книгу Лорану, не сделав ничего большего, чем тепло порекомендовать ее ему; мы не понимали, что должны смотреть на вас одним взглядом. Совет, который он вам дает, хорош, и я бы даже сказал, что это единственный совет, которому вы можете последовать. Оставьте нам мастеров вашего романа, чтобы мы могли опубликовать его в Ревю; мы сделаем такие вырезки, какие сочтем необходимыми; позже вы сможете опубликовать его в виде книги, как сочтете нужным; это касается только вас. Мое самое дружеское мнение заключается в том, что, если вы этого не сделаете, вы полностью скомпрометируете себя и появитесь с запутанной работой, стиля которой недостаточно, чтобы придать ей интерес. Будьте мужественны, закройте глаза во время операции и гордитесь, если не своим талантом, то, по крайней мере, опытом, приобретенным в этих вещах, и нашей привязанностью к вам. Вы похоронили свою романтику под кучей вещей, хорошо сделанных, но бесполезных; никто не может увидеть это достаточно ясно; но попробуйте раскрыть это, и это будет легкая задача. Это будет сделано на наших глазах опытным и умелым человеком; мы не добавим ни слова к вашему экземпляру; мы только подрежем его; это обойдется вам в сто франков, которые будут зарезервированы для вас по вашим правам, и вы опубликуете действительно хорошую вещь вместо незавершенного произведения, слишком разукрашенного. Ты можешь проклинать меня изо всех сил, но помни пока, что во всем этом я руководствовался только твоими интересами.
  Прощай, дорогой старина; отвечай и верь, что я всегда твой, МАКСИМ ДЮКАМП”.
  Искажение этой типичной и отныне бессмертной книги, выполненное “опытным и умелым человеком”, обошлось бы автору всего в сто франков! Воистину, это ничто!
  Гюстав Флобер испытал глубокое и естественное волнение, прочитав этот странный совет. И он самым смелым почерком написал на обороте этого бережно сохраненного письма только одно слово: “Гигантский!”
  Два сотрудника, господа. Пичат и Максим Дюкамп теперь взялись за работу, чтобы вытащить книгу своего друга из той кучи вещей, “хорошо сделанных, но бесполезных”, которые ее испортили; ибо в образце первого издания книги, сохранившемся у автора, можно прочесть следующие строки:
  
  “Этот экземпляр представляет собой мою рукопись, поскольку она вышла из-под руки сэра Лорана Пиша, поэта и редактора-владельца Revue de Paris”. GUSTAVE FLAUBERT.
  
  20 апреля 1857 года.
  
  Открыв том, обнаруживаешь, что от страницы к странице вырезаны строки, абзацы и целые сцены. Большая часть новых или оригинальных вещей тщательно стирается.
  И далее, на последней странице, рукой Гюстава Флобера, читается следующее:
  “По словам Максима Дюкампа, было необходимо сократить все бракосочетания, а по словам Пичата, подавить или, по крайней мере, значительно сократить и перенести встречи с одного конца на другой! Согласно общему мнению Revue, косолапость значительно длиннее, “бесполезна"".
  Это также было причиной прохлады, возникшей в пылкой дружбе между Флобером и М. Дюкампом. Если бы было необходимо привести более определенное доказательство этого, его можно было бы найти в этом фрагменте письма Луи Буйе Флоберу:
  “Что касается Максима Дюкампа, я не видел его пятнадцать дней и провел бы еще неделю таким же образом, если бы он не появился в моем доме в четверг на прошлой неделе. Должен сказать, что он был очень любезен как в отношении моего благополучия, так и вашего собственного. Возможно, это была политика, но я констатирую факт просто как историк. Он предложил мне свои услуги по поиску редактора, а позже и библиотеки. Он хорошо информирован о вас и вашей работе. То, что я рассказал ему о Бовари, его очень заинтересовало. Он сказал мне вскользь, что очень рад, что вы были неправы за то, что так и не простили ему "Ревю", что он был счастлив увидеть ваши работы в своем журнале и т.д., и т.д. Казалось, он говорил убежденно и откровенно ... ”
  Эти мелкие детали важны только с точки зрения суждения М. Дюкампа о своем друге. Позже между ними произошло примирение.
  Появление мадам Бовари произвело переворот в литературе. Забытый великий Бальзак проявил свой гений в нескольких мощных книгах, напичканных, взятых из жизни, наблюдений или, скорее, откровений человечества. Он угадал, изобрел, создал целый мир, рожденный его разумом. Маленький художник, в тонком смысле этого слова, он писал сильным языком, полным образности, немного путаным и кропотливым.
  Увлеченный своим вдохновением, он, казалось, не знал этого сложного искусства - придавать идеям их истинную ценность с помощью слов, звучности и контекста фразы.
  Он вложил в свою работу вес колосса; и есть несколько страниц этого великого человека, которые можно назвать шедеврами языка, подобно тому, как цитируют Рабле, Лабрюйера, Боссюэ, Монтескье, Шатобриана, Мишле, Готье, и т.д.
  Гюстав Флобер, напротив, руководствуясь скорее проницательностью, чем интуицией, использует замечательный новый язык, точный, трезвый, звучный, для изучения человеческой жизни, глубокого, удивительного, завершенного.
  Это больше не роман, созданный величайшими, роман, в котором всегда чувствуется немного воображения, немного автора; роман, который можно отнести к категории трагических, сентиментальных, страстных; роман, в котором проявляются цель, мнения автора и его образ мыслей. Это сама жизнь, ставшая очевидной. Можно было бы сказать, что персонажи возникали перед его глазами, когда он переворачивал страницы; что пейзажи разворачивались сами собой, со своими печалями, весельем, запахами, очарованием; что предметы возникали перед читателем, когда он вызывал их невидимой силой, скрытой неизвестно где.
  Гюстав Флобер, по сути, был самым ярым апостолом безличности в искусстве. Он не допустил бы, чтобы об авторе когда-либо возникло подозрение, чтобы он позволил обронить на странице, в строке, в слове хоть крупицу своего мнения или какую-либо видимость цели. Он должен быть зеркалом фактов, но зеркалом, которое должно воспроизводить их, придавая им то невыразимое отражение, то, не знаю что, почти божественное, что называется искусством.
  Говоря об этом безупречном художнике, следовало бы назвать его не “безличным”, а бесстрастным. Если он придавал большое значение наблюдению и анализу, то еще больший упор он делал на композицию и стиль. Для него эти два качества были основой нетленной книги. Под композицией он подразумевал тот утомительный труд, который заключается в выражении только сути действий, следующих друг за другом в существовании, в уникальном выборе характерных черт и группировании их, комбинировании их таким образом, чтобы они совпадали наиболее совершенным образом для достижения желаемого эффекта, но не с какой—либо целью обучения.
  Ничто так не раздражало его, как доктрины пешек критики о моральном искусстве или честном творчестве. “С тех пор как существовало человечество, - говорил он, - все великие писатели протестовали в своих произведениях против таких бессильных советов”.
  Мораль, честность и подобные принципы необходимы для поддержания установленного общественного порядка; но между общественным порядком и буквой нет ничего общего. Авторы романов ставят своей главной целью наблюдение и описание человеческих страстей, хороших и плохих. Их миссия - не морализировать, не бичевать и не учить. Книга с такими тенденциями перестает быть художественной книгой.
  Писатель смотрит и пытается проникнуть в душу и сердце, озвучить их глубины, склонности, постыдные или великодушные, вместе со всем сложным механизмом подвижных смертных. Он наблюдает в соответствии со своим мужским темпераментом и своей художественной совестью. Он перестает быть добросовестным и артистичным, если систематически заставляет себя прославлять человечество, приукрашивать вещи, смягчать страсти, о которых он судит нечестно, ради выгоды страстей, о которых он судит честно.
  Любое действие, хорошее или плохое, имеет значение для писателя только как тема для написания, без привязки к нему какого-либо представления о хорошем или плохом. Это более или менее ценный литературный документ, вот и все.
  За правдой, добросовестно соблюденной и талантливо выраженной, нет ничего, кроме бессильных усилий пешек.
  Великие писатели не озабочены ни моралью, ни целомудрием. Например: Аристофан, Апулей, Овидий, Вергилий, Рабле, Шекспир и многие другие.
  Если книга несет в себе урок, то это должно быть вопреки автору, благодаря самой силе фактов, которые она излагает. Флобер рассматривал эти принципы как символы веры.
  Когда появиласьмадам Бовари, публика, привыкшая к елейному сиропу элегантных романов, а также к невероятным приключениям случайных романов, причислила нового писателя к реалистам. Это грубая ошибка и глупое безрассудство. Гюстав Флобер был реалистом не больше, потому что внимательно наблюдал за жизнью, чем М. Шербулиез не идеалистом, потому что плохо наблюдал. Реалист - это тот, кто занимается только грубым фактом, не понимая его относительной важности и не замечая его последствий. Для Гюстава Флобера факт сам по себе ничего не значил. Он так объясняет себя в одном из своих писем:
  “Вы жалуетесь, что события не разнообразны, — это жалоба реалиста, и, кроме того, откуда вы это знаете? Возможно, необходимо присмотреться к ним повнимательнее. Вы когда-нибудь верили в существование вещей? Разве все не иллюзия? Нет никакой истины, кроме как в ее отношении, то есть в том, каким образом мы воспринимаем объекты”.
  Однако ни один наблюдатель не был более добросовестным; и никто так не стремился понять причины, которые привели к следствиям. Процесс его работы, его художественный процесс в гораздо большей степени основывался на проникновении, чем на наблюдении. Вместо того, чтобы отображать психологию своих персонажей в пояснительных диссертациях, он просто демонстрировал это через их действия. Внутреннее, таким образом, было раскрыто внешним, причем без каких-либо психологических аргументов.
  Прежде всего, он представил себе свои типы; затем, исходя из дедукции, он дал этим существам характерные действия, которые они совершали бы естественным образом, следуя их темпераментам с абсолютной логикой. Таким образом, жизнь, которую он так тщательно изучал, могла служить ему только названием наставлений.
  Он никогда не объявляет о событиях; прочитав их, можно было бы сказать, что факты говорят сами за себя, настолько большое значение он придавал внешнему виду людей и вещей.
  Именно это редкое качество постановщика сцен и бесстрастного портретиста сделало его реалистом из-за поверхностных умов, которые умеют постичь глубокий смысл произведения только тогда, когда оно изложено философскими фразами.
  Он был очень раздражен этим эпитетом реалиста, который они приклеили ему на спину, и притворился, что написал свою "Бовари" только из ненависти к школе месье Шампфлери.
  Несмотря на большую дружбу с Эмилем Золя и огромное восхищение его мощным талантом, который он называл гениальным, он никогда не мог простить ему его натурализм. Достаточно прочесть "Мадам Бовари" с умом, чтобы понять, насколько он был далек от реализма. План писателя-реалиста состоит в том, чтобы просто изложить факты, произошедшие с персонажами, которых они знали или которым служили. В "Мадам Бовари" каждый персонаж представляет собой тип, то есть резюме ряда существ, принадлежащих к. тот же интеллектуальный порядок.
  Сельский врач, провинциальный мечтатель, химик, что—то вроде Прюдома, викарий, влюбленные и даже все вспомогательные фигуры — это типы, наделенные relievo гораздо более энергичными, чем те, в ком сосредоточена большая наблюдательность, и гораздо более реалистичными, чем те, кого представляют образцы или модели из их класса.
  Но Гюстав Флобер продолжал становиться великим вплоть до расцвета романтизма; его подпитывали звучные фразы Шатобриана и Виктора Гюго, и он чувствовал в своей душе потребность в лирике, которая не могла полностью проявиться в таких четко очерченных книгах, как "Мадам Бовари".
  И это одна из самых необычных сторон этого великого человека: этот новатор, этот открыватель, этот человек-который-смел находился вплоть до своей смерти под доминирующим влиянием романтизма. Почти вопреки себе, почти бессознательно, движимый непреодолимой силой своего гения, запертой в нем творческой силой, он написал эти романы в таком необычном стиле и с такой личной ноткой. Исходя из его собственного вкуса, он предпочел бы эпические сюжеты, которые разворачивались в своего рода песне, как живые картины в опере.
  В "Мадам Бовари", кроме того, как и в "Сентиментальном воспитании", его стиль, ограниченный передачей обычных вещей, часто отличается некоторым взлетом, некоторой звучностью тона над предметами, которые он выражает. Он уходит, как будто устал от того, что его сдерживают, от того, что его принуждают к такой банальности, и, говоря о глупости Омэ или Эммы, становится напыщенным или сбивающим с толку, как если бы он переводил отрывок из стихотворения.
  Не будучи в состоянии противостоять этой потребности в величии, он сочинил, на манер гомеровского рассказа, свой второй роман " Саламбо".
  И это романс? Или, скорее, опера в прозе? Сцены развиваются с поразительным великолепием, с удивительной пышностью, цветом и ритмом. Фраза поет, кричит, обладает яростью и звучностью трубы, бормотанием гобоя, колебаниями виолончели, искусством скрипки и изяществом флейты. И персонажи, созданные для героев, кажутся всегда на сцене, говорящими в превосходной манере, с элегантностью, сильной и очаровательной, с таким видом, словно передвигаются в старинных и внушительных нарядах и украшениях.
  Книга этого гиганта, самое пластически прекрасное из написанных им, также производит впечатление великолепного сна. Так ли происходили события, о которых рассказывает Гюстав Флобер? Нет, несомненно, нет. Если факты точны, то пышность поэзии, которой он их облекает, являет их нам в виде своего рода апофеоза, лирическое искусство которого окутывает все, к чему прикасается.
  Но едва он закончил этот звучный рассказ о восстании наемников, как почувствовал, что его снова призывают к менее блестящим предметам, и он неторопливо сочинил тот великий роман о терпении, о том долгом, трезвом и совершенном изучении, которое называется Сентиментальным воспитанием.
  На этот раз он выбрал для своих персонажей уже не типажи, как в "Бовари", а любых мужчин, посредственных мужчин, каких мы встречаем каждый день. Хотя эта работа потребовала нечеловеческого труда при ее составлении, она настолько похожа на саму жизнь, что создается впечатление, что она была выполнена без плана или цели. Это идеальное изображение того, что происходит каждый день; это точный дневник существования. И все же философия в нем остается настолько латентной, настолько полностью скрытой за фактами; психология настолько безупречно заключена в действиях, установках и словах персонажей, что широкая публика, привыкшая к подчеркнутым эффектам, к наглядному обучению, не понимала ценности этого несравненного романа.
  Только очень проницательные умы и наблюдатели уловили смысл этой уникальной книги, такой бесхитростной, такой печальной, такой простой на вид, но такой глубокой, такой завуалированной и такой горькой. Сентиментальное воспитание, по большей части презираемое критиками, привыкшими к известным формам и неизменному в искусстве, имеет, тем не менее, многочисленных восторженных поклонников, которые ставят его на самое высокое место среди произведений Флобера.
  Но вследствие одной из этих неизбежных реакций ума ему стало необходимо заняться новой темой, чем-то большим и поэтичным; и он закончил работу, набросанную некоторое время назад, под названием "Искушение святого Антония".
  Это, безусловно, самое мощное усилие ума, которое он когда-либо предпринимал. Но сама природа предмета, его масштабность, его недоступная высота сделали такую работу почти неподвластной человеческим силам. Принимая старую легенду, он больше не подвергает себя нападкам только из-за видений обнаженных женщин и сочной пищи, но и из-за всех доктрин, всех верований и суеверий, которыми сбит с толку встревоженный разум человека. Это колоссальное нагромождение религиозных представлений, простых и сложных, заключенных в мозгу мечтателя, священника или философа, которого мучает желание проникнуть в неизвестное.
  Как только эта огромная задача была выполнена (работа несколько болезненная и запутанная, хаос пошатнувшихся верований), он снова принялся почти за ту же тему, взяв науки вместо религии и двух узколобых граждан вместо восторженного святого.
  Вот некоторые идеи и развитие этой энциклопедической книги Бувара и Пекюше, которая могла бы иметь подзаголовок: “О ложных методах в изучении человеческого знания”.
  Два переписчика, нанятых в Париже, случайно встретились и стали самыми близкими друзьями. У одного из них было небольшое наследство, у другого - сбережения. На общую сумму они купили ферму в Нормандии, мечту своего существования, и покинули столицу. Затем они начали серию исследований и опытов, охватывающих все человеческие знания, и таким образом развили философские данные этой работы.
  Сначала они увлеклись садоводством, затем сельским хозяйством, химией, астрономией, медициной, археологией, историей, литературой, политикой, гигиеной, магнетизмом и колдовством; в конце концов они пришли к философии, потеряв себя в ее абстракциях; они увлеклись религией, которая вскоре внушила им отвращение; они взялись за воспитание двух сирот, но, снова разочаровавшись и отчаявшись, вернулись к копированию, как в былые дни.
  Таким образом, эта книга представляет собой обзор всех наук, какими они представляются двум достаточно ясным умам посредственного, простого порядка. В то же время это огромная коллекция знаний и, прежде всего, потрясающая критика всех научных систем, противопоставляющая одну другой, опровергающая обе стороны, предъявляя к ним факты, противоречащие им с помощью общепринятых и неоспоримых законов. Это история слабости человеческого интеллекта, прогулка по лабиринту эрудиции с нитью в руке. Эта нить - великая ирония мыслителя, который во всем и непрестанно доказывает вечную и всеобщую глупость.
  Верования, сложившиеся на протяжении нескольких столетий, выявляются, развиваются и расчленяются в десяти строках путем противопоставления другим верованиям так ловко и живо, что они отменяют и разрушают их. От страницы к странице, от строки к строке возникает идея, и сразу же в свою очередь возникает другая, когда первая отступает или падает, сраженная своим соседом.
  То, что Флобер сделал для религий и античной философии в "Искушении святого Антония", здесь он совершил заново для всего современного знания. Это Вавилонская башня науки, где все доктрины, разнообразные, противоположные и абсолютные (прежде всего), говорящие каждая на своем языке, демонстрируют бессилие усилий, тщету утверждений и всегда “вечное несчастье всех”.
  Истина сегодняшнего дня становится ошибкой завтрашнего дня; все неопределенно, изменчиво, содержит в неизвестных пропорциях некоторое количество истинного и ложного. По крайней мере, то, что там есть, не является ни истинным, ни ложным. Мораль книги, по-видимому, содержится в этой фразе Бувара: “Знание приобретается путем следования данным, полученным под углом в пространстве. Возможно, это не принесет всего того, что нам недоступно, для чего потребовалось бы гораздо больше места, чтобы никогда не надеяться обнаружить это ”.
  Эта книга затрагивает то, что является самым великим, самым любопытным, самым тонким и самым интересным в человеке: это история идеи во всех ее формах, во всех ее проявлениях, со всеми ее трансформациями, в ее слабости и в ее силе.
  Любопытно заметить здесь у Гюстава Флобера тенденцию к идеалу, становящемуся все более абстрактным и возвышенным. Под идеалом не следует понимать того сентиментального рода, который соблазняет воображение простого гражданина. Ибо идеал для большинства мужчин - это не что иное, как маловероятное. В остальном это просто область идеи.
  Ранние романы Флобера были прежде всего исследованием обычаев, очень правдивым и очень человечным; затем - ослепительной поэмой, чередой образов и видений. У Бувара и Пекюше сами персонажи принадлежат системам, а не человечеству. Актеры уникально служат для выражения идей, которые, как если бы они были живыми существами, движутся, объединяются, борются и уничтожают друг друга. И какая-нибудь особенно комичная деталь или злая идея занимает свое место в череде верований в мозгах этих двух бедных джентльменов, олицетворяющих человечество. Они всегда добросовестны, всегда усердны; и неизменно опыт противоречит самой устоявшейся теории, и самые тонкие рассуждения опровергаются самым простым фактом.
  Это удивительное здание знаний, построенное для демонстрации человеческого бессилия, должно иметь завершающий вывод, блестящее обоснование. После этого внушительного набора автор собрал неопровержимое количество доказательств, изнанку глупости, отобранную у великих людей.
  Когда Бувар и Пекюше, испытывая отвращение ко всему, вернулись к переписыванию, они, естественно, открыли прочитанные книги, расположили их в естественном порядке своих занятий и скрупулезно переписали несколько избранных отрывков из них в произведения, с которых они рисовали. Затем начинается череда ужасающих нелепостей, невежества, вопиющих противоречий, чудовищных ошибок, постыдных заявлений и промахов, немыслимых для высоких умов и тех, кто обладает большим интеллектом. Тот, кто писал на какую-то тему, когда-нибудь говорил глупости. Это глупое утверждение Флобер неизменно находил и записывал; и, добавляя к нему другое, потом еще одно, потом еще одно, он составил внушительный ряд, который опровергает всякую веру и всякое утверждение.
  Этот внутренний взгляд на человеческую глупость привел к появлению горы заметок, слишком разнородных, чтобы когда-либо быть опубликованными без сокращений. Однако он классифицировал их; но эта классификация должна быть пересмотрена, и по крайней мере половина из этой массы документов должна быть изъята. Тем не менее, вот в каком порядке он оставил эти заметки:
  
  Мораль.
  Любовь.
  Философия.
  Мистицизм.
  Религия.
  Пророчество.
  Социализм. (Религиозный и политический.)
  Критика.
  Эстетизм.
  
  Образцы стиля:
  Перифразы.
  Отречение.
  Рококо.
  
  Стили великих писателей, журналистов и поэтов.
  Стили:
  Классический.
  Научные: (медицинские, Сельскохозяйственные).
  Канцелярский.
  Революционер.
  Романтика.
  Реалистично.
  Драматично.
  Официальный представитель Государей.
  Поэтически-официальный.
  
  ИСТОРИЯ НАУЧНЫХ ИДЕЙ.
  ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО
  
  КРАСОТА:
  Со стороны порядка.
  О людях образованных.
  
  О религии. О суверенах.
  
  Мнения великих людей.
  Исправленные классики.
  Капризность. — Свирепость. — Эксцентричность. - Травмы. — глупость. — Трусость. Возвышение низшего.
  
  Официальная популярность:
  Беседа.
  Циркуляры.
  
  ИДИОТЫ.
  Словарь общепринятых идей.
  Каталог шикарных мнений.
  
  Итак, это история человеческой глупости во всех ее формах.
  Несколько цитат, чтобы понять смысл и природу этих заметок:
  ФИЛОСОФИЯ, МОРАЛЬ, РЕЛИГИЯ.
  Греки, развращенные своими философскими рассуждениями.
  
  “Этот столь блестящий народ ничего не основал, не установил ничего прочного, и от них остались только воспоминания о преступлениях и катастрофах, книгах и статуях. Им всегда не хватало разума”. — ЛАМЕНЭ: Эссе о безразличии, том 4, стр. 171.
  
  МОРАЛЬ.
  “Монархи имеют право вносить изменения в мораль”.
  — ДЕКАРТ: Рассуждения о методе, часть 6.
  
  “Изучение математики, включающее в себя чувствительность и воображение, иногда вызывает ужасный взрыв страстей”.
  — ДЮПАНЛУ: Интеллектуальное образование, стр. 147.
  “Суеверие - это порождение религии, которое нет необходимости уничтожать”.
  — ДЕ МЕСТР: Вечера в Санкт-Петербурге, № 7, стр. 234.
  “Вода создана для поддержания этих огромных плавучих сооружений, которые мы называем судами”.
  — ФЕНЕЛОН.
  РЕЛИГИОЗНЫЕ, ФИЛОСОФСКИЕ И НРАВСТВЕННЫЕ КРАСОТЫ.
  ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИЯ.
  
  “В 1823 году жители города Лилль, выступая от имени рапсового масла, довели до сведения правительства тот факт, что новый продукт, газ, начал приобретать известность; что этот способ освещения, если его ввести во всеобщее употребление, оставит позади все другие, поскольку он одновременно окажется лучшим и самым дешевым, и т.д. По этой причине они смиренно, но твердо молились, чтобы его Величество, естественный защитник их творчества, был готов защитить их от любых посягательств на их права, полностью запретив этот вызывающий беспокойство продукт ”.
  — ФРЕДЕРИК ПАССИ: Рассуждения о свободной торговле. 5 декабря 1878 г.
  
  “Сам Шекспир, каким бы грубым он ни был, не был лишен чтения или знаний”.
  — ЛА АРФА: Введение в курс литературы.
  
  ЦЕРКОВНЫЙ СТИЛЬ.
  “Дамы, в движении христианского общества по железной дороге мира женщина - это капля воды, чье магнетическое влияние, оживленное и очищенное огнем Святого Духа, сообщает движение общественному обозу под ее благотворным импульсом; оно движется по пути прогресса и продвигается к вечным доктринам.
  “Но если вместо того, чтобы дать каплю божественного благословения, женщина дает камешек крушения, результатом будут ужасные катастрофы”.
  — МОНСЕНЬОР. МЕРМИЛЛОД:
  О Сверхъестественной Жизни в Душе.
  
  ПЕРИФРАЗЫ.
  
  ИДИОТ.
  
  “Я бы счел, что не слишком мудрой девушке плохо жить с мужчиной до замужества”.
  (Перевод Гомера.) ПОНСАР.
  РОМАНТИЧЕСКИЙ СТИЛЬ.
  “Сибилла, игравшая на арфе, в целом была очаровательна. При взгляде на нее слово ”ангел" слетало с губ".
  — Sibylle (p. 146) O. FEUILLET.
  СТИЛЬ ВЛАДЫК.
  “Богатство страны зависит от ее общего процветания”.
  — Луи НАПОЛЕОН:
  Цитируется в "Рив Гош", 12 марта 1865 г.
  
  КАТОЛИЧЕСКИЙ СТИЛЬ.
  “Философское учение заставляет молодежь пить злобу дракона из чаши Вавилона”.
  — Пий IX: Манифест, 1847г.
  “Разливы Луары вызваны превышением давления и несоблюдением воскресенья”. - ЕПИСКОП МЕЦА: Мандат, декабрь 1846 г.
  
  НАУЧНЫЕ ИДЕИ.
  ЕСТЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ.
  “Женщины в Египте публично занимались проституцией с крокодилами!” — ПРУДОН: (По случаю празднования воскресенья, 1850 г.)
  “Собаки обычно бывают двух противоположных оттенков, один светлый, а другой темный, так что, в какой бы части дома они ни находились, их можно увидеть на мебели, с цветом которой их можно спутать”.
  — БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-Пьер: Гармония природы.
  
  “Блохи бросаются, где бы они ни были, на белый цвет. Этот инстинкт был дан им для того, чтобы нам было легче их ловить”.
  — БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-Пьер: Гармония природы.
  
  “Природа разделила дыню на части, чтобы ее ели всей семьей; тыкву, поскольку она намного крупнее, можно есть вместе с соседями”.
  — BERNARDIN DE SAINT-PIERRE: Études de la Nature.
  ЗАБОТЬТЕСЬ О ПРАВДЕ.
  “Любой авторитет, особенно церковный, должен противостоять новому, не позволяя себе пугаться опасности замедлить открытие некоторых новых истин, которые могут оказаться неудобными, мимолетными и совершенно бесполезными по сравнению с потрясением институтов и общепринятых мнений”.
  — С. 283, том 2, ДЕ МЕСТР, Экзамен. Фил. Бэкон.
  
  “Катастрофа в Монвиле вызвала заболевание картофеля. Метеорит был наиболее активен в долинах, где он отводил тепло. Это произвело эффект внезапного похолодания”.
  — РАСПАЙЛ: История. Здоровье и болезнь, стр. 246, 247.
  
  РЫБЫ.
  “Я замечаю у рыб, что это чудо, что они родились и живут в соленых водах океана и что их раса не была уничтожена давным-давно”.
  — GAUME: Катехизис настойчивости, 57.
  
  ПО ПОВОДУ ХИМИИ.
  “Необходимо ли замечать, что эта обширная наука (химия) абсолютно неуместна в общем преподавании? Какая от этого польза министру, магистрату, моряку или торговцу?”
  — ДЕ МЕСТР: Письма и неотредактированные брошюры.
  
  ПРЕЗРЕНИЕ К НАУКЕ.
  “Многие люди думали, что наука в руках человека иссушает сердце, разочаровывает природу, приводит умы слабых к атеизму, а от атеизма - к преступлению”.
  — ШАТОБРИАН: Гений христианства, стр. 335.
  
  ЗООЛОГИЯ.
  “Как нам кажется, очень жаль, что человека сегодня причисляют к млекопитающим (по системе Линнея) вместе с обезьянами, летучими мышами и ленивцами. Разве он не достоин того, чтобы его оставили во главе творения, где Моисей, Аристотель, Бюффон и Природа воздали ему должное?”
  — ШАТОБРИАН: Гений христианства, стр. 551.
  
  “Его движения [змеи] отличаются от движений всех животных. Никто не знает, в чем заключается принцип его передвижения, потому что у него нет ни плавников, ни ступней, ни крыльев; тем не менее, он убегает, как тень, и исчезает волшебным образом”.
  — ШАТОБРИАН: Гений христианства, стр. 138.
  
  ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ.
  “Если бы у кого-нибудь был словарь языков дикарей, он мог бы найти там оставшиеся свидетельства языка, на котором до них говорили просвещенные люди, и, если бы мы этого не нашли, единственным выводом было бы то, что деградация достигла такой точки, что последние остатки были стерты”.
  — ДЕ МЕСТР: Вечера в Санкт-Петербурге.
  
  ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ ВТОРИЧНЫ.
  “Они принадлежат прелатам, знати, великим государственным чиновникам, чтобы быть хранителями законсервированной истины, учить народы тому, что хорошо и что плохо, что истинно и что ложно, в моральном и духовном порядке. Другие не имеют права рассуждать о подобных вещах. У них есть естественные науки, которые их развлекают; на что они могут жаловаться?”
  — 8-я беседа, с. 131. DE MAISTRE.
  Вечера в Санкт-Петербурге.
  
  НАУКУ СЛЕДУЕТ ПОСТАВИТЬ НА ВТОРОЕ МЕСТО.
  “Если мы не будем внимательно относиться к древним принципам, если образование не будет передано священникам, и если наука не будет поставлена на второе место, зло, которое нас ожидает, неисчислимо; наука сделает нас жестокими, и это последняя степень жестокости”.
  — ДЕ МЕСТР: Эссе о принципах генерации.
  
  ИСТОРИЧЕСКИЙ ОБЗОР.
  Мнение об изучении истории.
  “Преподавание истории, на мой взгляд, может таить в себе некоторые неудобства для профессора. Оно таит в себе некоторые опасности и для учеников”. — ДЮПАНЛУ.
  
  КРИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ.
  “Если мы рассмотрим Наполеона с точки зрения его моральных качеств, то трудно оценить его, потому что трудно обнаружить доброту в солдате, который всегда занят тем, что усыпает землю мертвецами; дружбу в человеке, рядом с которым нет равных; честность в властителе, который является хозяином богатств вселенной. В то же время, каким бы выходящим за рамки обычных правил ни был этот смертный, нет ничего невозможного в том, чтобы уловить здесь и там определенные черты его моральной физиономии”.
  — А. ТЬЕР:
  
  История консульства и империи, том 22, стр. 713.
  “Много раз я слышал, как Франциск I выражал сожаление по поводу слепоты суждений, которые отвергли Христофора Колумба, когда тот предложил Индию”.
  — МОНТЕСКЬЕ: Разум Людовика XIV, Книга 21, глава 22.
  (Франциск I взошел на трон в 1515 году. Колумб умер в 1506 году.)
  
  ТРУБКА В XV ВЕКЕ.
  “В нескольких шагах от этой очень оживленной сцены испанский вождь неподвижно сидел и курил длинную трубку”.
  — ВИЛЬМЕН: Ласкарис.
  НАКАНУНЕ РАСПАДА НАПОЛЕОНОВСКОЙ ИМПЕРИИ.
  “Никогда не существовало суверенной семьи, которую можно было бы связать с плебейским происхождением. Если бы это явление появилось, оно стало бы эпохой в мире”.
  — ДЕ МЕСТР: Вечера в Санкт-Петербурге.
  
  ПРУССИЯ НЕ БУДЕТ ВОССТАНОВЛЕНА.
  “Ничто не может установить могущество Пруссии" (1807). Это знаменитое здание, построенное из крови, грязи, фальшивых денег и листков брошюр, рухнуло в мгновение ока и исчезло навсегда”.
  — ДЕ МЕСТР: Письма и брошюры, стр. 98.
  
  СВЯТОЙ ИОАНН ЗЛАТОУСТ, АФРИКАНСКИЙ БОССЮЭТ.
  (Святой Иоанн Златоуст родился в Антиохии, Азия.)
  “Город Канны, вдвойне прославленный победой Ганнибала над римлянами и высадкой Бонапарта”.
  “Он обвиняет Людовика XI. в преследовании Абеляра”. (Людовик XI. родился в 1423 году. Абеляр родился в 1079 году.)
  “Смирна - это остров”.
  — J. JANIN, in G. de Flotte, 1860.
  
  ВОЗВЫШЕНИЕ НИЗШИХ.
  “Чтобы быть лодочником на Роне, требуется больше гения, чем для того, чтобы добраться до Востока”.
  — ПРУДОН.
  
  ГЛУПОСТИ ВЕЛИКИХ ЛЮДЕЙ. CORNEILLE.
  “Его нравы [члена], по крайней мере, скандальны, если, по сути, не порочны. Этот пагубный пример делает произведение заметно ущербным и разрушает цель поэзии, которая в противном случае была бы полезна”.
  — Академия (В Уголовном розыске).
  
  “Позвольте процитировать мне отрывок из великого Корнеля, который я сам не взялся бы написать лучше, чем это сделал он! Кто будет судьей? Я должен был бы делать только то, на что способен любой человек, при условии, что он так же твердо верит в Аристотеля, как и в меня”.
  — ЛЕССИНГ: Драматурги Гамбурга, стр. 462, 463.
  
  “Несмотря на репутацию, которой пользовался этот писатель [Лабрюйер], в его стиле много небрежности”.
  — КОНДИЛЬЯК: Трактат об искусстве письма.
  
  “Знаменитый мечтатель [Декарт], подверженный полетам воображения, чье имя придумано для химерической страны”.
  — МАРАТ: По поводу Пантеона.
  
  “Рабле, отброс человечества”. — ЛАМАРТИН, ЛУЛЛИЙ.
  “Его песни, которые так часто повторяются в мире, служат лишь для того, чтобы намекнуть на самые необычные страсти”.
  — БОССЮЭ: Принципы комедии.
  
  МОЛЬЕР
  “Жаль, что Мольер не умел писать”. — ФЕНЕЛОН.
  
  “Мольер — печально известный актер”. - БОССЮЭ.
  БАЙРОН.
  “Гений Байрона, по—моему, в основе своей немного глуповат”. - Л. ВЕЙО: Свободные мысли, стр. 11.
  
  “По моему мнению, Байрон, после того как он был совершенно справедливо отвергнут своей семьей и своей страной, то есть посажен в каторжную тюрьму за то, что был неверным мужем и скандальным гражданином, если бы он был разумным человеком и по—настоящему великим умом и сердцем, он бы добился простейшего возмещения ущерба ради восстановления права воспитывать свою дочь и служить своей стране”. — Л. ВЕЙО: Свободные мысли, стр. 11.
  
  НАДРУГАТЕЛЬСТВО Над ВЕЛИКИМИ ЛЮДЬМИ.
  “Он [Бонапарт] на самом деле великий победитель в битвах; но в остальном самый незначительный генерал более искусен, чем он”.
  — ШАТОБРИАН: Наполеон и Бурбоны.
  
  БОНАПАРТ.
  “Считалось, что он усовершенствовал военное искусство, в то время как несомненно, что он откатился к младенчеству этого искусства”.
  — ШАТОБРИАН: Бонапарт и Бурбоны.
  
  БЕКОН.
  “Бэкон абсолютно лишен духа анализа; он не только не знает, как разрешать вопросы, но и не знает, как их расставлять”.
  — ДЕ МЕСТР: Исследование философии Бэкона, том i, стр. 37.
  
  “Бэкон был человеком, несведущим во всех науках, и все его идеи были в корне ложными”.
  DE MAISTRE:
  Исследование философии Бэкона, том 1, стр. 82.
  
  “У Бэкона был в высшей степени фальшивый ум, такого рода фальшь, которая никогда не принадлежала никому, кроме него. Его абсолютная неспособность, существенная, радикальная, была замечена во всех отраслях естествознания”.
  — ДЕ МЕСТР: Исследование философии Бэкона, том 1, стр. 285.
  
  ВОЛЬТЕР.
  “Вольтер ничто как философ, лишен авторитета как критик и историк и устарел как ученый; дневной свет проник в его личную жизнь, но из-за гордыни порочность и мелкие подлости его души и характера дискредитированы”.
  — ДЮПАНЛУ: Высшее интеллектуальное образование.
  
  ГЕТЕ.
  “Потомки, которым Гете оставил свое произведение на суд, сделают то, что должны сделать. На бронзовых табличках будет написано:
  ‘Гете, родившийся во Франкфурте в 1749 году, умерший в Веймаре в 1852 году; великий писатель, великий поэт и великий художник’. И тогда фанатики, которые борются за форму ради формы и искусство ради искусства, за любовь и материализм, придут и попросят добавить: “Великий человек!" и Потомки ответят: "Нет!"
  — А. ДЮМА, сын
  23 июля 1873 года.
  
  ИДЕИ ИСКУССТВА.
  
  ИДИОТ.
  “Нет никаких сомнений в том, что выдающиеся люди, какими бы они ни были, отчасти обязаны своим успехом превосходным качествам, которыми их наделяет организация”. ДАМИРОН: Курс философии, том 11, стр. 35.
  “Продуктовый магазин респектабелен. Это отрасль торговли. Армия еще более респектабельна, потому что это учреждение, целью которого является порядок. Бакалея полезна, армия необходима”.
  — Новости: ЖЮЛЬ НОРИАК.
  26 октября 1865 года.
  ШУТКИ.
  “Как только француз пересекает границу, он вступает на чужую территорию”.
  — Л. ХАВИН: Воскресный курьер, 15 декабря.
  “Когда предел превышен, пределов больше нет”. — ПОНСАРД.
  Этих заметок почти достаточно, чтобы заполнить три тома. Способность Гюстава Флобера обнаруживать такого рода глупости была удивительной. Характерен следующий пример.
  Читая речь о приеме Скриба во Французскую академию, он остановился на этой фразе, на которую сразу обратил внимание:
  
  Рассказывает ли нам комедия Мольера о великих событиях Людовика XIV. века? Говорит ли она нам хоть слово о слабостях или промахахах великого короля? Говорится ли в нем об отмене Нантского эдикта?
  
  Он написал под этой цитатой:
  
  “Отмена Нантского эдикта 1685 года”.
  “Смерть Мольера, 1673”.
  
  Как получилось, что никто из академиков, собравшихся послушать эту речь до того, как она была произнесена, случайно не наткнулся на это очень простое сравнение дат?
  Гюстав Флобер рассчитывал составить том этих обосновывающих документов. Чтобы сделать сборник глупостей менее тяжелым и изысканным, в нем должны были быть с интервалами два-три поэтических идеализма, также скопированных у Бувара и Печюше.
  Среди его бумаг был найден план одного из этих рассказов, который должен был называться "Ночь с доном Хуаном". Этот план, обозначенный короткими фразами, часто одними словами, лучше, чем любая диссертация, раскрывает его способ замысла и подготовки своей работы. С этой точки зрения он интересен. Вот оно:
  
  НОЧЬ С ДОНОМ ХУАНОМ.
  Я.
  “Сделай его без достижений, без единой черты характера.
  “Начните с суматохи действия — сцены, изображающей двух кавалеров, прибывающих на запыхавшихся лошадях. Мельком увидеть пейзаж, но не слишком заметный, только видимый сквозь деревья, — пустить лошадей пастись в зарослях, — они запутались в линиях, и т.д. — В разгар диалога время от времени врывайтесь с небольшими деталями действия.
  Дон Хуан расстегивает пуговицы и бросает свой меч, который немного выходит из ножен на дерн. — Он пришел убить брата донны Эльвиры. — Он сбежал. — Разговор начинается с резких речей.
  “Пейзаж. — Монастырь позади них. — Они сидят на лужайке, на склоне холма, под несколькими апельсиновыми деревьями. — Круг леса вокруг них. — Слегка возвышающаяся земля перед ними. — Горизонт гор, обнаженных на вершинах. — Заходящее солнце.
  Дон Хуан устал и отправляется в Ле порелло. — Но разве я виноват в той жизни, которую ты ведешь и заставляешь вести меня? Ах, ну, та жизнь, которую я веду, — это тоже моя вина? Что? Это не твоя вина. Лепорелло верил ему, потому что часто видел в нем доброе намерение вести более размеренную жизнь, — да, и шанс сделать это иначе. Примеры. — Лепорелло приводит примеры: желание познать всех женщин, которых он видит, всеобщая ревность ко всему человечеству. — Ты бы хотел, чтобы все принадлежало тебе. — Ты бы искал поводов. — Да, беспокойство побуждает меня. Мне следовало бы пожелать... устремления… . — Меньше, чем когда-либо, он знает, чего бы он пожелал, чего он желает. — Лепорелло долгое время мало что понимал из того, что говорил его учитель. — Дон Хуан хочет быть чистым, быть девственным юношей. — Он никогда не был таким, потому что он такой смелый, дерзкий и позитивный. — Он часто желал эмоций невинности. — Во всем и превыше всего он ищет женщину. — Но почему ты оставляешь их? — Ах! почему? — Дон Хуан говорит, что это от усталости одержимой женщины. — Раздражение, застилающее ему глаза, искушение ударить тех, кто плачет. — Как ты отталкиваешь их, бедняжки! Как ты забываешься! — Дон Хуан удивляется самому себе даже в том, что забывает, и озвучивает эту мысль, находя ее печальной. — Я нашел несколько знаков любви, но не знаю, откуда они пришли ко мне. — Вы жалуетесь на жизнь, учитель; она несправедлива. — Лепорелло злобно наслаждается идеей добра в Доне Хуане. Молодые люди смотрят на него, Лепорелло, с завистью, думая, что он в какой-то степени разделяет поэзию своего учителя.
  “Размышления Дона Хуана о поданной ему Лепорелло идее, что у него, возможно, где-то есть сын ..." .
  “И я увидел тебя в том, что ты видел своих предков. — Пожелай, чтобы Дон Хуан мысленно определил лица, которые сейчас почти стерты. — Чего бы он только не отдал, чтобы еще раз получить четкое представление об этих изображениях!
  “Дело не только в самих переменах. Дело в том, что ты часто меняешься к худшему. — Любовь к некрасивым женщинам. Разве ты не сходил с ума в течение последнего года по этой старой неаполитанской маркизе?
  Дон Хуан рассказывает, как он потерял свою девственность (старая дуэнья, в тени, в замке). — Но ты не знал тогда, что это было всего лишь желание; бедный мужчина (Схватила его в объятия), и от чего оно рождается? — Возбуждение физического желания — Развращение. — Бездна, разделяющая субъекта и объект, и стремление одного проникнуть в другого. — Это то, к чему я всегда стремлюсь. — Тишина.
  “В саду моего отца была фигура женщины, стоявшей на носу корабля. — В ней сквозило Желание. — Однажды он вскарабкался наверх и взял ее за грудь. — Мертвые пауки в лесу. — Первое чувство женщины, чувство опасности. — И я всегда находила сердце дерева. И особенно когда они играют! Я вижу, вы счастливы. Искупление радости (спокойствие до, спокойствие после), это всегда вызывало у меня подозрение, что здесь что-то скрывалось. — Но нет. — Невозможность совершенного общения, каким бы страстным ни был поцелуй. — Что-то сдерживает и само по себе создает стену. Молчание зрачков глаз, когда они пожирают самих себя, Взгляд говорит больше, чем слова. Отсюда возникает желание самой интимной привязанности, всегда обновляющейся и обманываемой. (Обратите внимание на это с разных точек зрения):
  
  Ревность в желании: знать, обладать.
   Ревность во время обладания: смотреть во сне, понимать сердцем
   Ревность в воспоминании: снова увидеть и хорошо запомнить.
  
  “ Это всегда одно и то же, - сказал Лепорелло. — Ах, нет! это никогда не бывает одним и тем же! Так много женщин, так много желаний, разных радостей и горечи.
  “Пусть вульгаризм Лепорелло подчеркнет превосходство Дона Хуана и объективно покажет разницу, особенно то, что разница заключается только в интенсивности моего желания других мужчин. Готов быть всем, чего ожидают женщины. — Как это влияет на меня? Что такое это большое количество любовниц по сравнению с остальными? Сколько есть людей, которые меня не знают и для которых я никогда ничем не был!
  “Два вида любви. Та, которая привлекает к себе, которая впитывает, где преобладают индивидуализм и чувства (однако не все сладострастные). К этому относится ревность. Вторая - это любовь, которая выводит вас за пределы самой себя. Она больше, более раздирающая, более сладкая. Она оказывает некое магнетическое влияние там, где другая имеет повторяющуюся остроту. Дон Хуан доказал и то, и другое, иногда в случае с одной и той же женщиной. Есть женщины, которые вызывают первое, есть другие, которые провоцируют второе, некоторые и то, и другое одновременно. Это также зависит от момента, случайности и расположения.
  Дон Хуан устал и заканчивает с чувством, что его голова вот-вот расколется, как бывает, когда он слишком долго думал, не находя решения. — Они слышат колокольный звон по умершим. И это тот, ради кого все делается! Для чего это?
  Они поднимают головы.
  II.
  Дон Хуан взбирается на стену и видит спящую Анну Марию. — Живая картина. — Долгое созерцание, — желание, — воспоминание. — Она просыпается. Сначала какие-то слова обрываются, словно следуя ее мысли. Она его не боится (наименьшее возможное столкновение без того, чтобы они не могли отличить фантастическое от реального).
  “Я так долго ждал тебя. Ты не пришел. — Расскажи о ее болезни и смерти. — По мере продолжения диалога она все больше и больше приходит в себя. — Пот выступает на ее головных повязках; медленно-медленно приподнимается, сначала на локтях, затем садится. — Огромные изумленные глаза. Вернитесь к исходной точке. Как?
  “ Значит, это те самые твои шаги, к которым я прислушивался в лесу. — Удушающая жара ночей. — Променад в монастыре, тень колонн, которые не двигались, как деревья. Я погрузил руки в фонтан. — Символическое сравнение изменившегося оленя. — Летний день.
  Они запрещают нам рассказывать о своих мыслях — по поводу распятия, которое стоит над кроватью Анны Марии, Христа, который охраняет наши сны. — Распятие всегда неподвижно, в то время как сердце молодой девушки взволновано и часто опечалено.
  “Это распятие - утешение для Анны Марии, но оно не отвечает ей на ее любовь. — О! Я так часто молилась Ему! Почему Он этого не сделает, почему Он не послушал меня? Стремления плоти и истинной любви (совершенствование мистической любви), параллельные бесстыдным устремлениям дона Хуана, у которого в других своих любовных делах, особенно в моменты усталости, были некоторые мистические потребности. (Укажите на это дону Хуану в его разговоре с Лепорелло.)
  Движение Анны Марии, обнимающей Дона Хуана своими руками. Плоть предплечья, натянутая на артерии, и запястья на концах окоченевших рук, слишком маленькие, чтобы дотянуться до него; прядь волос Дона Хуана запуталась в пуговице ее сорочки, когда он наклоняет к ней голову.
  “Ночь становится оживленной, — слышны голоса нескольких пастухов в горах. Там же они говорят о любви. — Ими владеет любовь. — Ты не знаешь простой радости. — Наступает день.
  “Стремления Анны Марии во время сбора урожая". По воскресеньям после обеда - церковные праздники. — Надсмотрщики мучают ее. — Я очень любила исповедальню. Она подошла к этому с чувством сладострастного страха, потому что ее сердце было открыто. — Тайна, шейд. — Но у нее не было грехов, о которых можно было бы рассказать, хотя она могла бы пожелать, чтобы они были. Есть, говорят, несколько женщин пылкой жизни, — счастливых.
  Однажды она упала в обморок в полном одиночестве в церкви, куда пошла, чтобы возложить цветы (органист играл в полном одиночестве), созерцая большое окно, освещенное солнечным светом.
  “Частые желания, которые она испытывает при причастии. Иметь Иисуса в теле. Бог в себе! — При каждом новом таинстве ей кажется, что жажду можно утолить. — Она умножает свои труды, посты, молитвы и т.д. — Чувственность молодых. — Чувствует, как тянет живот, слабость в голове. — Она боится и изучает, как преодолеть эти страхи, и т.д. — Унижения. — Любит приятные запахи. Она чувствует некоторые отвратительные запахи. — Сладострастие неприятных запахов. — Ей стыдно перед Доном Хуаном из—за своего энтузиазма. - Анна Мария поражена его желанием. — Что это? Как получается, что я желаю, а она желает того, чего не знает? Сладострастие проникает в нее, как отвращение в Дона Хуана. Я слышал, как ты говорил о мире. Поговори со мной! Поговори со мной!
  “Лампа гаснет из-за нехватки масла. — В комнату проникают звезды (не луна). Затем наступает рассвет. — Анна Мария падает замертво.
  Слышно, как лошади ржут и трясут седлами на своих спинах. Дон Хуан убегает.
  “Характер Анны Марии: милая.
  - Никогда не теряй из виду дона Хуана! Основной целью (по крайней мере, второй части) является объединение, равенство, двойственность, каждый из терминов которых был неполным до настоящего времени, сплавляя их воедино, и каждый постепенно показывает, что он завершает себя, объединяясь с соседним термином ”.
  
  Гюстав Флобер не писал Бувара и Пекюше одним махом. Можно сказать, что половина его жизни прошла в размышлениях над этой книгой, а последние шесть лет он посвятил осуществлению этого "тура силы". Ненасытный читатель, неутомимый в исследованиях, он непрестанно накапливал документы. Наконец, однажды он взялся за работу, несколько напуганный грандиозностью задачи. “Нужно быть сумасшедшим, - часто говорил он, - чтобы взяться за подобную работу”. И действительно, необходимо было обладать сверхчеловеческим терпением и неистребимой волей.
  Там, в Круассе, в своем огромном кабинете с пятью окнами, он день и ночь стонал над своей работой. Без расслабления, без отдыха, удовольствий или отвлечений, со страшной сосредоточенностью ума, он продвигался вперед с отчаянной медлительностью, каждый день обнаруживая, что нужно сделать какое-то новое исследование, которое нужно предпринять. И его фразы тоже мучили его, его фразы, такие сжатые, такие точные, такие цветные, что в двух строках вместили бы целый том, а в абзаце - все мысли ученого. Он брал ряд идей одинаковой природы и, подобно химику, готовящему эликсир, растворял их и смешивал, отбрасывая вспомогательные вещества и упрощая принципы, пока из его тигля не выходили абсолютные формулы, содержащие в пятидесяти словах целую систему философии.
  Однажды ему, измученному и почти обескураженному, пришлось остановиться; тогда, в качестве развлечения, он написал свою восхитительную книгу под названием "Три рассказа".
  Здесь можно сказать, что он хотел сделать из этого полное и безупречное резюме своей работы. Три романа: "Простая душа", "Легенда о святом Жюльене Госпитальере" и "Иродиада", кратко и достойно восхищения раскрывают три аспекта его таланта.
  Если бы было необходимо классифицировать эти три драгоценности, возможно, нам следовало бы поставить Святого Жюльена Госпитальера на первое место. Это абсолютный шедевр по цвету и стилю, шедевр в искусстве.
  "Простая душа" рассказывает историю бедного деревенского слуги, честного и поверхностного, чья жизнь продолжается до самой смерти, и в ней никогда не появляется ни проблеска истинного счастья.
  Легенда о святом Жюльене Госпитальере с мудрой и яркой простотой повествует нам о чудесных приключениях святого, запечатленных в старинном церковном витраже.
  Иродиада рассказывает нам о трагедии обезглавливания святого Иоанна Крестителя.
  У Гюстава Флобера по-прежнему было много сюжетов для романов и любовных романов. Он с самого начала рассчитывал написать "Фермопильскую битву" и с этой целью совершил путешествие в Грецию в начале 1872 года, чтобы увидеть настоящую страну этой сверхчеловеческой борьбы. Он хотел превратить это в своего рода патриотическую декламацию, простую и страшную, которую можно было бы прочесть детям народа, чтобы научить их любить свою страну.
  Он хотел показать доблестные души, великодушные сердца и сильные тела этих символических героев и, не употребляя специальных слов или древних терминов, рассказать историю этой бессмертной битвы, которая принадлежала не истории отдельной нации, а истории всего мира. Он обрадовался идее написать напутствие этих воинов своим женам в звучных выражениях, где они рекомендовали им, на случай, если они падут в бою, вскоре снова выйти замуж за крепких мужчин, чтобы подарить своей стране новых сыновей. Сама мысль об этой героической истории вызвала у Флобера мощный энтузиазм.
  Он также задумал нечто вроде современной матроны Эфесской, увлекшись темой, о которой ему рассказывал Тургенев.
  Наконец, он задумал великий роман о второй империи, где можно было увидеть смешение и контакт восточной и западноевропейской цивилизаций, — слияние греков из Константинополя, многие из которых приехали в Париж во время правления Наполеона, играя важную роль в парижском обществе и фальшивом, утонченном мире Имперской Франции.
  Его больше всего привлекали два персонажа, мужчина и женщина из парижской семьи, проявляющие лукавство в сочетании с простодушием, честолюбием и продажностью. Мужчина, вышестоящий офицер, мечтает о большом состоянии, которое он постепенно накапливает, и с естественной, эгоистичной расточительностью заставляет свою жену, очень хорошенькую и полную интриг, служить его проектам.
  Несмотря на все усилия со стороны его спутника, его желания удовлетворяются не так, как ему нравится. Затем, после долгих лет попыток, оба осознают тщетность своих надежд и заканчивают свою жизнь честными, обманутыми людьми, смиренными и спокойными.
  В "Проекте" он увидел еще один замечательный роман об администрации с таким названием: Глава департамента, и он подтвердил, что никто еще не понял, какой комический персонаж, насколько важен и бесполезен глава Департамента.
  Гюстав Флобер был прежде всего художником. Современная публика едва ли различает значение этого слова применительно к литератору. Чувство искусства, этот аромат, такой тонкий, такой утонченный, такой трудный, такой неуловимый, такой невыразимый, по сути, является даром интеллектуальной аристократии; вряд ли он может принадлежать демократии.
  Некоторые очень великие писатели не были художниками. Публика и даже большая часть критиков не делают разницы между тем и другим.
  В прошлом веке, напротив, публика, признанная трудной и утонченной, довела до крайности это художественное чувство, которое теперь исчезло. Это вылилось в страсть к фразе, к стиху, к остроумному или смелому эпитету. Двадцати строк, страницы, портрета, эпизода было достаточно, чтобы оценить автора. Он искал подоплеку, внутренний смысл слов, проникал в тайные рассуждения автора, читал медленно, ничего не пропуская, стараясь, переварив фразу, выяснить, осталось ли еще что-нибудь, во что можно было бы вникнуть. И умы, постепенно подготавливающиеся к литературным сенсациям, легко воспринимают тайное влияние этой таинственной силы, которая вкладывает в произведение душу.
  Когда человек, каким бы богато одаренным он ни был, заботится только о том, чтобы рассказать что-то, когда он не принимает во внимание тот факт, что настоящая литературная сила заключается не в анекдоте, а в манере подготовки, подачи и выражения, у него нет чувства искусства.
  Глубокая и восхитительная радость, которая переполняет ваше сердце перед определенными страницами, перед определенными фразами, исходит только от тех, кто их произнес; они происходят от абсолютного соответствия выражения и идеи, от ощущения тайной красоты и гармонии, которые по большей части ускользают от наблюдения толпы.
  Мюссе, этот великий поэт, не был художником. Очаровательные вещи, которые он говорил легким, обольстительным языком, оставили совершенно равнодушными тех, кто занят поиском высшей красоты, более недостижимой, более интеллектуальной.
  Публика, напротив, находила в Мюссе удовлетворение всем своим поэтическим аппетитам, которые несколько грубоваты, и неспособна постичь тот трепет, почти экстаз, который могут вызвать некоторые произведения Бодлера, Виктора Гюго и Леконта де Лиля. В этих словах есть душа. Большинство читателей и даже писателей спрашивают только о значении. Они обнаруживают, что эту душу, которая появляется в контакте с другими словами, которая сияет на определенные книги и озаряет их неизвестным светом, очень трудно вызвать.
  В соединениях и комбинациях языка, написанного определенными людьми, заключен целый поэтический мир, который люди обыденного мира не знают ни как воспринимать, ни как предполагать. Когда кто-то говорит им об этом, они обижаются, начинают рассуждать, спорить, отрицать и кричат, что хотели бы, чтобы вы показали им это. Было бы бесполезно пытаться. Не чувствуя этого, они никогда не могли понять.
  Некоторые образованные, интеллигентные люди, даже писатели, удивляются, когда кто-то говорит им об этой тайне, о которой они ничего не знают; они смеются и пожимают плечами. Какое это имеет значение? Они не знают. С таким же успехом можно говорить о музыке людям, у которых нет слуха.
  Десяти слов, которыми обменялись два человека, наделенных этим таинственным чувством искусства, достаточно, чтобы понять смысл слов друг друга, как если бы они говорили на языке, которого другие не знают.
  Флобер всю свою жизнь мучился в погоне за этим недостижимым совершенством. У него была концепция стиля, которая наделяет его, одним этим словом, всеми качествами мыслителя и писателя. Поэтому, когда он заявил: “Нет ничего, кроме стиля”, следует понимать, что он имел в виду: нет ничего, кроме звучности или гармонии слов.
  Под "стилем” обычно подразумевают манеру, в которой каждый отдельный писатель излагает свою мысль. Стиль тогда менялся бы в зависимости от того, следовал ли человек своему собственному темпераменту, блестящему или мрачному, обильному или лаконичному. Гюстав Флобер считал, что личность автора должна растворяться в оригинальности книги и что оригинальность книги не должна проистекать из необычности стиля.
  Ибо он не рассматривал “стили” как набор форм, каждая из которых несет на себе особый отпечаток писателя и в которых он воплощает все свои идеи; но он верил в стиль, то есть в уникальную, абсолютную манеру выражения вещи во всем ее цвете и интенсивности.
  Для него это была сама работа. Точно так же, как у живых существ кровь питает плоть и даже определяет контур и внешний вид, следуя своей расе и семье, так и для него основа в произведении придавала выражению фатальность, уникальность и истинность, а также меру, ритм и все линии формы.
  Он не понимал, что основа может существовать без формы, как и форма без основания. Таким образом, стиль стал существом, так сказать, безличным существом; и только его качества отразились на качестве мысли и силе видения.
  Одержимый абсолютной верой в то, что существует только один способ выразить вещь, одно слово для использования, одно прилагательное для ее определения и один глагол, дающий ей жизнь, он прилагал нечеловеческие усилия, чтобы найти в каждой фразе это слово, этот эпитет и этот глагол. Таким образом, он верил в таинственную гармонию выражения, и, когда правильный термин не казался ему благозвучным, он с непобедимым терпением искал другой, уверенный, что не нашел истинного, уникального.
  Таким образом, писательство было для него трудным делом, полным мучений, опасности и усталости. Он садился за свой стол со страхом и желанием заниматься этой любимой, но мучительной работой. Он мог часами оставаться там неподвижным, раздосадованный своим ужасным трудом, боящийся этого колосса, терпеливый и осторожный, как человек, собирающий пирамиду из детских шариков.
  Развалившись в своем дубовом кресле с высокой спинкой, втянув голову в плечи, он неотрывно смотрел в бумагу своим голубым глазом, маленький зрачок которого казался постоянно движущейся черной точкой. Легкая шелковая шапочка, какие носят священнослужители, прикрывавшая его макушку, позволяла выбиться длинным прядям волос, которые ниспадали и рассыпались по спине. Просторный халат из коричневой ткани полностью окутывал его, а его красное лицо, обрамленное густыми усами, побелевшими на обвисших концах, казалось распухшим от бешеного прилива крови. Его глаза, затененные большими темными бровями, пробегали по строчкам, выискивая слова, переворачивая фразы, изучая физиономию собранных букв, наблюдая за эффектом, как охотник следит за своей дичью.
  Затем он начинал писать, медленно, часто останавливаясь, начиная сначала, стирая, перечеркивая слова, заполняя поля и промежуточные пробелы, черня двадцать страниц, чтобы закончить одну, и, напрягая мысль, скулил при этом, как пильщик.
  Иногда, бросив перо, которое он держал в руке, на большую восточную оловянную тарелку, наполненную тщательно заточенными гусиными перьями, он брал лист бумаги, поднимал его на уровень своих глаз и, опершись на локоть, декламировал резким, высоким голосом. Он прислушивался к ритму своей прозы, останавливался, словно улавливая мимолетную интонацию, расставлял запятые с точным знанием дела, как места привалов в долгом путешествии.
  “Фраза, вероятно, будет жить, ” говорил он, - когда она соответствует всем потребностям дыхания. Я знаю, что фраза хороша, когда ее можно прочесть очень громко”.
  “Плохо написанные фразы, - пишет он в предисловии к Последним песням Луи Буйе, - не выдержат этого испытания; они давят на грудь, натягивают струны сердца и, таким образом, находятся вне условий жизни”.
  Тысячи занятий осаждали его одновременно, завладевая им; но это определенное состояние отчаяния навсегда запечатлелось в его сознании: “Среди всех выражений, всех оборотов, всех форм есть только одно выражение, один оборот, одна форма для выражения того, что я должен сказать”.
  И с надутыми щеками, напряженной шеей, покрасневшим лбом и напряженными мускулами, как у атлета в борьбе, он отчаянно боролся за идею, за слово, хватая их и соединяя вопреки им самим, удерживая неразрывно силой своей воли, хватая мысль и подчиняя ее мало-помалу, с усталостью и почти сверхчеловеческим усилием, заключая ее, как пойманного зверя, в прочную и четкую форму.
  Из этого огромного труда родилось у него чрезвычайное уважение к литературе и к фразе. В тот момент, когда он с таким трудом и пыткой сконструировал фразу, он не допустил бы, чтобы в ней можно было изменить хоть одно слово. Когда он читал своим друзьям рассказ, озаглавленный "Простая душа", они сделали несколько замечаний и критических замечаний по поводу отрывка из десяти строк, в конце которого старая дева путает своего попугая со Святым Духом. Идея показалась бы слишком утонченной для крестьянского ума. Флобер выслушал, поразмыслил и признал, что замечание было справедливым. Но внезапная тоска охватила его. “Вы правы, — сказал он, - только ... в таком случае я должен изменить свою фразу”.
  Однако в тот же вечер он взялся за дело сам; он провел ночь, изменяя десять слов, царапая и стирая двадцать листов бумаги, и в конце концов ничего не изменил, так как не смог составить еще одну фразу, гармония которой, по-видимому, удовлетворила бы его.
  В начале того же рассказа последнее слово нового абзаца, служащее темой следующего, могло бы лишь внести двусмысленность. Ему указали на этот недостаток; он осознал его, заставил себя изменить смысл и, не преуспев в создании желаемой интонации, обескураженно воскликнул: “Тем хуже для чувства; ритм превыше всего!”
  Этот вопрос о ритме в прозе иногда приводил его к страстным рассуждениям: “В стихах, ” говорил он, “ у поэта есть установленные правила. У него есть мера, цезура, рифма и ряд практических указаний, составляющих науку этого ремесла. В прозе необходимо глубокое чувство ритма, ритма мимолетного, без правил, без определенности, врожденного качества, а вместе с ним и силы рассуждения, художественного чувства, бесконечно более тонкого и обостренного, чтобы в любой момент изменить движение, цвет, стиль, следуя тому, что человек хочет сказать. Когда человек знает, как обращаться с этой текучей вещью, которая называется французской прозой, когда он знает точное значение слов и когда он знает, как изменять это значение в зависимости от места, которое он им придает, когда он знает, как вложить весь интерес страницы в одну строку, выделить одну идею среди сотен других, и это уникально благодаря выбору и расположению выражающих ее терминов; когда он знает, как поразить словом, одним словом, расположенным определенным образом, как ударяют рукой; когда он знает, как перевернуть душу, внезапно наполнить ее радостью. или страх, энтузиазм, огорчение или гнев, просто представив читателю прилагательное, человек становится настоящим художником, самым выдающимся из художников, настоящим прозаиком ”.
  Он испытывал неистовое восхищение великими французскими писателями. Целые главы из "Мастеров" он знал наизусть и декламировал их звучным голосом, опьяненный прозой, придавая особое звучание словам, сканируя, модулируя, напевая фразы. Некоторые предложения приводили его в восторг; он повторял их по сто раз, всегда поражаясь их точности и заявляя: “Нужно быть гениальным человеком, чтобы найти такие прилагательные”.
  Никто не испытывал большего уважения и любви к своему искусству или чувства литературного достоинства, чем Гюстав Флобер. Единственная страсть, любовь к литературе, наполняла его жизнь вплоть до последнего дня. Он любил ее неистово, уникальным, абсолютным образом.
  Почти всегда художник скрывает какие-то тайные амбиции, чуждые его искусству. Часто он стремится к славе, той лучезарной славе, которая возносит нас, пока мы еще живы, в апофеоз, который кружит головы, срывает аплодисменты и пленяет сердца женщин.
  Доставить удовольствие дамам! Это также желание почти всех. Быть всемогущим благодаря таланту в Париже, во всем мире, исключительным существом, которым восхищаются, которого восхваляют, которого любят, которое может почти по желанию отбирать плоды живой плоти, по которым мы изголодались! Входить, особенно туда, где тебе предшествуют слава, уважение и обожание, и видеть, что все взгляды устремлены на тебя, а все улыбки обращены к нему самому. Именно этого ищут те, кто отдается этому странному и трудному ремеслу, этому ремеслу воспроизведения и интерпретации природы искусственными средствами.
  Другие искали денег, возможно, для себя, возможно, ради удовлетворения, которое они дают: роскоши существования и деликатесов на столе.
  Гюстав Флобер безгранично любил литературу, настолько безгранично, что в его душе, наполненной этой любовью, не было места никаким другим амбициям.
  У него никогда не было никакого другого интереса, никакого другого желания; для него было почти невозможно говорить о чем-то другом. Его ум, одержимый литературными занятиями, всегда возвращался к ним, и он объявлял бесполезным все то, что интересует людей мира.
  Он жил один почти весь год, работал без передышки, без перерыва. Неутомимый читатель, он отдыхал в своих книгах, и у него была целая библиотека заметок, взятых из томов, в которых он копался. Кроме того, у него была великолепная память; он мог вспомнить главу, страницу или абзац, где нашел небольшую деталь в неизвестном произведении пять или десять лет назад. Он также знал неисчислимое количество фактов.
  Большую часть своей жизни он провел в своем поместье Круассе, недалеко от Руана. Это был красивый белый дом в старинном стиле на берегу Сены, посреди великолепного сада, который простирался назад и поднимался по крутым дорогам на большую сторону Кантелеу. Из некоторых окон его большого кабинета было видно, как большие корабли подходят к Руану или спускаются к морю, проходя так близко, что, казалось, они почти касаются стен своими реями. Ему нравилось наблюдать за этим безмолвным движением судов, скользящих по великой реке, направляясь во все страны, о которых человек мечтает.
  Часто, встав из-за стола, он подходил и выставлял свою гигантскую грудь и голову, похожую на голову древнего галла, в одном из окон. Слева тысячи руанских шпилей очерчивали в пространстве свои силуэты и резные каменные профили; чуть правее тысячи дымовых труб мануфактур Сен-Север извергали в небо гирлянды дыма. Водонапорная башня, высотой с самую высокую из египетских пирамид, смотрит с другой стороны воды на шпиль собора, самую высокую башню с часами в мире.
  Напротив простирались зеленые поля, на которых лежали или паслись рыжие и белые коровы, а еще правее - огромный лес на побережье, закрывающий горизонт, где течет большая спокойная река, полная покрытых деревьями островов, на своем пути к морю, исчезая вдали в изгибе огромной долины.
  Он любил этот великолепный, спокойный пейзаж, на который его глаза смотрели с младенчества. Он почти никогда не спускался в сад, испытывая отвращение к передвижениям. Иногда, однако, когда к нему приходил друг, он прогуливался с ним по большой ивовой аллее, посаженной на террасе, которая, казалось, была создана для серьезных или нежных бесед.
  Он притворился, что Паскаль уже был в этом доме и что он гулял, разговаривал и мечтал с ним под этими деревьями.
  Три окна его кабинета выходили в сад, а два - на реку. Комната была большой, без каких-либо украшений, кроме книг, нескольких портретов друзей и сувениров из его путешествий. Там были высушенные тельца нескольких маленьких аллигаторов, нога мумии (которую простодушная прислуга почернила и отполировала, как сапог), несколько янтарных бус с Востока, позолоченный Будда, возвышающийся над своим огромным рабочим столом и выглядящий одновременно божественным и светским из-за своих неподвижных, удлиненных, желтых глаз; восхитительный бюст Каролины Флобер, сестры Гюстава, которая умерла молодой женщиной, а на полу рядом с турецким диваном, покрытым подушками, лежала великолепная шкура белого медведя.
  Он принимался за работу в девять или десять часов утра, останавливался достаточно надолго, чтобы позавтракать, и тут же снова принимался за работу. Он часто спал час или два после полудня, но бодрствовал до трех или четырех часов утра, выполняя большую часть своей работы в спокойной тишине ночи, в безмолвии этой огромной комнаты, едва освещенной двумя лампами с зелеными абажурами. Моряки на реке использовали окна “месье Гюстава” в качестве маяка.
  В сельской местности о нем ходили своего рода легенды. Они смотрели на него как на храброго человека, немного чудаковатого, чьи необычные костюмы поражали их взор и разум.
  Для работы он всегда надевал широкие брюки, удерживаемые шелковым шнурком, а-ля пояс и необъятный халат до пола. Эта одежда, которую он выбрал не из-за позы, а из-за ее большого удобства, зимой была сшита из коричневой ткани, а летом из какой-то легкой материи с белой основой и ярким рисунком. Жители Руана, отправившиеся в воскресенье позавтракать в Буйе, вернулись обманутыми в своих надеждах, когда с мостика парохода не смогли разглядеть оригинал портрета М. Флобера, висевшего в его высоком окне.
  Ему также доставляло удовольствие смотреть на лодки, полные людей. Он подносил к глазам театральный бинокль, который всегда лежал на краю его стола или в углу камина, и с любопытством наблюдал за всеми лицами, обращенными к нему. Их уродство забавляло его, их изумление заставляло расширяться; он читал характер, темперамент и глупость каждого по его лицу.
  Много говорилось о его ненависти к простым гражданам, к буржуа. Он сделал это слово буржуа синонимом глупости и определил его так: “Я называю буржуа любого, кто мыслит грязно”. Таким образом, он не имел ничего против класса буржуа, но против особого рода глупости, с которой он чаще всего сталкивался в этом классе. Он также испытывал совершенное презрение к “хорошим людям”. Но, поскольку он реже общался с рабочими, чем с людьми светскими, он меньше страдал от народной глупости, чем от мирских людей. Это невежество, из которого проистекают абсолютные верования, так называемые бессмертные принципы, все условности, все предрассудки, весь арсенал банальных, элегантных мнений, выводило его из себя. Вместо того чтобы улыбаться, как это делают очень многие, всеобщей глупости, интеллектуальной неполноценности большинства людей, он ужасно страдал от этого. Когда он уходил из гостиной, где весь вечер продолжались заурядные разговоры, он был подавлен, ослаблен, как будто его немилосердно избили — он сам был полуидиотом, утверждал он, — настолько он обладал способностью проникать в мысли другого человека. Всегда трепещущий и очень впечатлительный, он сравнивал себя с человеком с содранной кожей, который вздрагивает от боли при малейшем прикосновении; и человеческая глупость, несомненно, ранила его на протяжении всей его жизни, как большие несчастья интимного, тайного характера ранят.
  Он рассматривал глупость как своего личного врага, мучившего его до мученической смерти; и он преследовал ее с яростью, как охотник преследует свою добычу, атакуя ее от самых низких до самых великих мозгов. У него было тонкое чутье ищейки на то, чтобы обнаружить это, и его быстрый взгляд падал на это, когда оно скрывалось в колонках журнала или даже в строках красивой книги. Иногда он приходил от этого в такое отчаяние, что ему хотелось уничтожить всю человеческую расу.
  Мизантропия его работ проистекает не из чего иного. Горький привкус, обнаруживаемый в них, заключается лишь в постоянном обнаружении посредственности, банальности, глупости во всех ее формах. Он отмечает это на каждой странице, в каждом абзаце, с помощью слова, простого рисунка, акцентируя сцену или диалог. Он наполняет интеллигентного читателя меланхолией и повергает его в отчаяние, доказывая безумие человеческой жизни. Необъяснимое беспокойство, которое многие люди испытывали, открывая "Сентиментальное образование", было всего лишь беспричинным ощущением той вечной глупости купленного, открыто показанной в "черепахах".
  Иногда он говорил, что ему следовало бы назвать эту книгу "Сухофрукты", чтобы лучше понять ее смысл. Каждый человек, читавший это, с беспокойством спрашивал себя, не был ли он одним из печальных персонажей этого мрачного романа, так много интимного и раздирающего находил в каждом личном высказывании.
  После перечисления своих мрачных исследований он однажды написал: “И все это с единственной целью - вызвать у моих современников отвращение, которое они внушают мне! Я, наконец, изложу свой образ мыслей, изолью негодование, извергну ненависть, отхаркну желчь, изолью негодование”.
  Это презрение экзальтированного идеалиста к нынешней глупости и обычной банальности сопровождалось неистовым восхищением выдающимися людьми, каковы бы ни были их таланты или эрудиция. Никогда не любивший ничего, кроме Мысли, он уважал ее во всех ее проявлениях; и его чтение распространялось на книги, которые обычно казались бы совершенно чуждыми литературному искусству. Он рассердился на дружественный журнал, когда кто-то негативно критиковал в нем М. Ренана: имя Виктора Гюго приводило его в восторг; его друзьями были такие люди, как Жорж Пуше и Бертло; его салон в Париже был очень любопытен.
  Он принимал там гостей по воскресеньям, с часу дня до семи, в очень простой холостяцкой квартире на пятом этаже. Стены были голыми, а мебель скромной, потому что он испытывал ужас перед игрушками искусства.
  Как только звонок объявлял о первом посетителе, он набрасывал на свой рабочий стол (который был покрыт разбросанными листами бумаги, черными от надписей) легкое покрывало из красного шелка, которое окутывало и скрывало все орудия его работы, которые были для него так же священны, как предметы богослужения для священника. Затем, поскольку его прислуга почти всегда уходила по воскресеньям, он сам открывал дверь.
  Первым встречным часто был Иван Тургенев, которого он обнимал как брата. Русский писатель-романтик еще больше, чем Флобер, полюбил французского романиста глубокой и редкой любовью. Близость таланта, философии и ума, сходство вкусов, в жизни и мечтах, соответствие литературных наклонностей, возвышенного идеализма, восхищения и эрудиции создали между этими двумя столько точек соприкосновения, что, увидев друг друга, они испытали, возможно, еще большую радость сердца, чем радость интеллекта.
  Тургенев опускался в кресло и говорил медленно, приятным голосом, немного слабым и неуверенным, что придавало всему, что он говорил, очарование и чрезвычайный интерес. Флобер слушал благоговейно, устремив на большое белое лицо своего друга свои большие голубые глаза с подвижными зрачками, и отвечал своим звучным голосом, который вырывался подобно звуку рога из-под усов старого галльского воина. Их разговоры редко касались текущих дел и почти никогда не уходили далеко от истории литературы. Часто Тургенев был завален иностранными книгами и делал переводы стихов Гете, Пушкина или Суинберна.
  Время от времени приходили другие; мсье Тэн, его глаза были скрыты за очками, робкая походка несла исторические документы, содержащие неизвестные факты, все с запахом и пикантностью вскрытых архивов, видение древней жизни, воспринятое проницательным взглядом философа.
  Здесь были мм . Фредерик Бодри, сотрудник института и директор Библиотеки Мазарини; Жорж Пуше, профессор сравнительной анатомии в Музее естественной истории; Клаудиус Попелин, мастер-эмальер; Филипп Берти, писатель, коллекционер, искусствовед, обладатель тонкого и обаятельного ума.
  Затем был Альфонс Доде, который принес с собой атмосферу Парижа, живого Парижа, любителя удовольствий, оживленного и веселого. Он обрисовывал в нескольких словах бесконечно забавные силуэты, обходил каждого со своей очаровательной иронией, южной и личной, подчеркивая тонкости своего живого ума привлекательностью лица и жестов, а также мастерством своих сольных выступлений, всегда составленных так же, как написанные им рассказы. Его голова, стройная и очень изящная, была покрыта массой черных волос, ниспадавших на плечи и смешивавшихся с курчавой бородой, заостренные концы которой он часто перекатывал между пальцами. Его глаз, с длинным разрезом, но мало приоткрытый, излучал взгляд, черный, как чернила, иногда расплывчатый из-за чрезмерной близорукости. Голос у него был певучий, жесты живые, манеры деятельные; короче говоря, у него были все признаки сына Юга.
  В свою очередь входит Эмиль Золя, запыхавшийся от подъема на пятый этаж, за ним всегда следует его верный сын Поль Алексис. Он бросается в кресло и ищет взглядом по лицам, состояние души, тон и характер разговора. Сидя немного в стороне, поджав одну ногу под себя, держась рукой за лодыжку, и мало разговаривая, он внимательно слушает. Иногда, когда литературный энтузиазм, творческая неразбериха увлекают их, ввергая в чрезмерные теории и парадоксы, столь дорогие людям с живым воображением, он становится беспокойным, отводит ногу, время от времени произносит “Но —”, подавленное всеобщим шумом; затем, когда стихотворение Флобера заканчивается, он спокойно продолжает дискуссию, спокойным голосом и миролюбивыми словами. Он среднего роста, немного полноват, джентльменского и упрямого вида. Его голова, очень похожая на те, что можно увидеть на старых итальянских картинах, не будучи красивой, демонстрирует большую силу и интеллект. Его короткие волосы растут из-под очень хорошо развитого лба, а прямой нос заканчивается, как будто слишком резко обрезанный ударом ножниц, над губой, затененной довольно густыми черными усами. Нижняя часть лица полная, но энергичная, и покрыта почти красивой подстриженной бородкой. Его черные, близорукие, проницательные глаза часто иронически улыбаются, в то время как своеобразная складка забавно оттягивает верхнюю губу назад.
  Некоторые другие все еще прибывают; вот редактор, Шарпантье. Если не считать нескольких седых волос среди длинных черных локонов, его можно было бы принять за юношу. Он стройный и красивый холостяк, с тонким заостренным подбородком, оттененным синевой из-за тщательно выбритой бороды. Он носит только усы. Он легко смеется молодым и скептическим смехом, слушает и обещает все, чего от него требует каждый писатель, когда они хватают его и загоняют в угол, рекомендуя ему тысячу вещей. Вот очаровательный поэт Катулль Мендес с лицом чувственного, обольстительного святого, чья шелковистая борода и светлые волосы светлым облаком окружают прекрасное, бледное лицо. Несравненный собеседник, утонченный художник, тонкий, улавливающий все самые мимолетные литературные ощущения, он особенно нравится Флоберу очарованием своих слов и тонкостью своего ума. Вот Эмиль Бержера, его шурин, который женился на второй дочери Теофиля Готье. Вот Хосе-Мария Хередиа, этот замечательный автор сонетов, который будет жить как один из самых совершенных поэтов своего времени. Здесь Гюисманс, Хенник, Сеар и другие, Леон Кладель, сложный и утонченный стилист, и Гюстав Тудуз.
  Затем входит, почти всегда последним, мужчина высокого роста, худощавой фигуры, чье серьезное лицо, хотя и часто смеющееся, показывает выдающийся характер высокого и благородного склада. У него длинные седоватые волосы, которые выглядят поблекшими, усы все еще немного светлее, и необычные глаза, зрачки которых странно расширены. У него вид джентльмена, та утонченная, нервная аура, которая свойственна людям благородных кровей. Он (это чувствуется) из мира, и из лучших его частей. Это Эдмон де Гонкур. Он приближается, держа в руке пачку табака, которую тщательно оберегает, протягивая своим друзьям свободную руку.
  Маленькая гостиная переполнена. Несколько групп проходят в столовую. Именно тогда человек видит Гюстава Флобера.
  С широкими жестами, которыми он, кажется, порхает, переходя от одного к другому, пересекая комнату одним шагом, его длинная мантия развевается позади него при его резких движениях, как коричневый парус рыбацкой барки, полный экзальтации, негодования, неистового пламени, звучного красноречия, он забавляет своей яростью, своим добродушием, ошеломляет своей потрясающей эрудицией, которой помогает его удивительная память, завершает дискуссию ясным, глубоким словом, проносится сквозь века на пределе своих мыслей, чтобы сведите воедино два факта одного порядка, двух людей одной расы, два урока одной природы, из которых вырвался бы свет, как если бы кремень ударил по кремню.
  Затем друзья уходят, один за другим. Он провожает их в приемную, где они немного болтают, каждый наедине с собой, энергично пожимая друг другу руки, похлопывая друг друга по плечу с добрым, ласковым смехом. И когда Золя, который уходил последним, уходил в сопровождении Поля Алексиса, Флобер часок поспал под большим балдахином, прежде чем сменить пальто и навестить свою подругу, принцессу Матильду, которая принимала гостей каждое воскресенье.
  Он любил мир, хотя некоторые разговоры в нем приводили его в негодование; и он питал к женщинам нежную и отеческую дружбу, хотя строго судил их на расстоянии и часто повторял фразу Прудона: “Женщина - опустошение праведных”; он любил большую роскошь и напыщенную элегантность; это было очевидно, хотя он жил максимально просто.
  Среди своих близких он был веселым и хорошим человеком. Его мощная веселость, казалось, происходила непосредственно от жизнерадостности Рабле. Он любил фарсы и увеселения в течение всего года. Он часто смеялся довольным, откровенным, глубоким смехом; и этот смех казался ему даже более естественным и нормальным, чем его раздражение против человечества. Он любил принимать своих друзей и обедать с ними. Когда к нему приходили в гости в Круассе, это было для него большим счастьем, и он заранее готовился к приему с сердечностью и видимым удовольствием. Он был большим любителем поесть и любил изысканные блюда к столу.
  Эта печальная мизантропия, о которой так много говорилось, не была у него врожденной, а мало-помалу возникла из постоянного осознания человеческой глупости. Его душа от природы была радостна, а сердце полно великодушных порывов. Короче говоря, он любил жить, и жил полно, искренне, как только можно жить с французским темпераментом, при котором меланхолия никогда не принимает того опустошающего характера, какой она бывает у некоторых немцев и некоторых англичан.
  А теперь, разве недостаточно любить жизнь с долгой и сильной страстью? Она была у него, эта страсть, до самой смерти. Он с юности всю свою жизнь посвятил письмам и никогда не забирал их у себя. Он проводил свое существование в этой неумеренной, возвышенной нежности, проводя лихорадочные ночи, подобно влюбленному, дрожа от страсти, падая от усталости после нескольких часов напряженной и неистовой любви, и каждое утро, просыпаясь, начинал все сначала, чтобы отдать свои мысли любимой.
  Наконец, однажды он упал, пораженный, у ножки своего рабочего стола, убитый ЕЮ, ЛИТЕРАТУРОЙ; убитый, как и все великие страстные души, страстью, которая их воспламеняет.
  
  GUY DE MAUPASSANT.
  OceanofPDF.com
  Выдержки из дневника Вирджинии Вулф
  Содержание
  1936
  Воскресенье, 21 июня.
  После недели интенсивных страданий - действительно, мучительных утра - и я не преувеличиваю - боли в голове - чувства полного отчаяния и неудачи - голова внутри, как ноздри после сенной лихорадки - снова прохладное тихое утро, чувство облегчения, передышки, надежды. Только что закончил Робсон: думай об этом хорошо. Я живу так ограниченно, так подавленно: я не могу делать заметки о жизни. Все спланировано, задраено. Я провожу здесь полчаса: поднимаюсь наверх, часто в отчаянии: ложусь: прохаживаюсь по площади: возвращаюсь и пишу еще десять строк. Затем "Лордам вчера". Всегда с чувством, что приходится подавлять контроль. Я вижу людей, лежащих на диване между чаем и ужином. Роза М„ Элизабет Боуэн, Несса. Вчера вечером сидела на площади. Увидел зеленые листья, с которых капала вода. Гром и молния. Фиолетовое небо. Н. и А. обсуждают время 4/8. Кошки крадутся по кругу. Л. ужинает с Томом и Беллой. Очень странное, самое замечательное лето. Новые эмоции: смирение: безличная радость: литературное отчаяние. Я учусь своему ремеслу в самых суровых условиях. Действительно, читая письма Флобера, я слышу свой собственный голос, восклицающий: "О искусство!" Пейшенс: найдите в нем утешение, наставление. Я должен тихо, решительно, смело привести эту книгу в форму. Но она выйдет только в следующем году. И все же я думаю, что у этого есть возможности, мог бы я ими воспользоваться. Я пытаюсь глубоко урезать персонажей во фразе: отделить и сжать сцены: охватить целое медиумом.
  
  Вторник, 23 июня.
  Хороший день - плохой день - так продолжается. Мало кого писательство может так замучить, как меня. Думаю, только Флобера. И все же сейчас я вижу это в целом. Я думаю, что смогу воплотить это в жизнь, если у меня только хватит смелости и терпения: спокойно воспринимайте каждую сцену; сочиняйте: Я думаю, что это может быть хорошая книга. А потом - о, когда все закончится!
  Сегодня все не так ясно, потому что я сходил к дантисту, а потом за покупками. Мой мозг подобен весам: одно зернышко тянет его вниз. Вчера он был сбалансирован, а сегодня падает.
  
  Пятница, 6 октября.
  Что ж, мне удалось, несмотря на то, что меня отвлекала принадлежность к другим нациям, переписать снова всего Роджера. Излишне говорить, что это еще предстоит пересмотреть, уплотнить, оживить. И смогу ли я когда-нибудь это сделать? Отвлекающие факторы так постоянны. Я пишу статьи о Льюисе Кэрролле и читаю великое множество книг - "Жизнь Флобера", "Лекции Р.", "Наконец-то вышел", "Жизнь Эразма и Жака Бланша". Нас пригласили на ленч к миссис Уэбб, которая так часто говорит о нас. И моя рука дрожит, как осиновая ветка. Я взяла себя в руки, прибравшись в своей комнате. Сейчас я не совсем понимаю, что делать со следующим шагом в композиции. Том в эти выходные. Я хотел записать разговор в вагоне третьего класса. Разговор деловых людей. Их мужская обособленная жизнь. Вся политика. Обдуманный, хорошо поставленный, презрительный и безразличный к женскому полу. Например: один мужчина протягивает Evening Standard, указывает на фотографию женщины. ‘Женщины? Пусть она идет домой и катает обруч, - сказал мужчина в синей сарже с подбитым глазом. "Она для него обуза", - еще один фрагмент. Сын каждый вечер ходит на лекции. Странно заглядывать в мир этого хладнокровного человека: такие суровые погодные условия: все страховые клерки на высоте своей работы; замкнутые; самодостаточные; достойные восхищения; едкие; лаконичные; объективные; и полностью обеспеченные. Все еще худые, чувствительные: все еще школьники; все еще мужчины, которые зарабатывают себе на жизнь. В первом поезде они сказали: "Не могу представить, как у людей хватает времени на войну. Должно быть, у парней нет работы’. ‘Я предпочитаю рай для дураков настоящему аду’. ‘Безумие войны. Мистер Гитлер и его компания - гангстеры. Как Аль Капоне. Ни щели, через которую можно увидеть произведения искусства или книги. Они разгадывают кроссворды, когда страховая контора терпит крах.
  OceanofPDF.com
  Выдержка из "Очерков в Лондоне и других местах" Генри Джеймса
  Содержание
  В 1877 году Гюстав Флобер писал другу: “Ты говоришь о письмах Бальзака. Я прочел их, когда они появились, но без особого энтузиазма. Человек выигрывает от них, но не художник. Он был слишком поглощен бизнесом. Вы никогда не встретите общей идеи, признака того, что его заботит что-то, выходящее за рамки его материальных интересов… . Какая жалкая жизнь!” В то время, когда появились эти тома (годом ранее), он писал Эдмону де Гонкуру: “ Какая озабоченность деньгами и как мало любви к искусству! Ты заметил, что он ни разу не заговорил об этом? Он стремился к славе, но не к красоте”.
  Читатель переписки самого Флобера,1 недавно переданной миру его племянницей мадам Комманвиль и помещенной в четвертом томе накануне его смерти, изучающий столько ярких и неистовых свидетельств чрезвычайно исключительной страсти, вынужден процитировать эти слова ради контраста. Этого не будет сказано о 1 переписке Гюстава Флобера. Серия "Кватрием". Париж, 1893.
  писатель, что он сам ни разу не заговорил об искусстве; о нем почти наверняка скажут, что он почти ни разу не заговорил ни о чем другом. Эффект контраста действительно силен повсюду в этой уникальной публикации, из которой память Флобера подвергается нападкам, которые, вероятно, усилят атмосферу упущенного счастья, которой, казалось, суждено было отныне нависать над его личной жизнью. “Пусть с меня заживо снимут кожу, ” пишет он в 1854 году, “ прежде чем я обращусь к своим личным чувствам. литературный отчет”. Его постоянным рефреном в письмах является безличность, как он это называет, художника, чья работа должна состоять исключительно из его предмета и его стиля, без эмоций, идиосинкразии, которая не преображается полностью. Цитата лишь скудно отражает его ярость из-за этой идеи; почти все его чувства были такой яростью, что мы задаемся вопросом, какую форму они позаимствовали бы из предвидения такого посмертного предательства. “Один из моих принципов - никогда не писать о себе. Художник должен присутствовать в своей работе, как Бог в Творении, невидимый и всемогущий, ощущаемый повсюду, но нигде не видимый ”. Такова была роль, которую он отводил форме, той всесторонней отстраненности, которая позволяет совершенному произведению жить своей собственной жизнью, что он считал неприличным и бесчестным производить любое впечатление, которое не было тщательно рассчитано. “ Чувства “ неизбежно были грубыми, потому что их неизбежно не отбирали, а отбор (ради картины) был высшей моралью Флобера.
  Этот принцип отсутствовал в советах редактора его писем, которые были переданы миру, насколько это было возможно, без смягчений и угрызений совести. Конечно, есть много вещей, которые обстоятельства сделали недоступными, но, несмотря на видимые пробелы, откровение достаточно полное и примечательное. Эти сообщения, конечно, не имели бы значения для высшего литературного сознания Флобера; но факт остается фактом: в наш безжалостный век неотвратимая судьба постигла человека в мире, которого мы чаще всего представляем скрежещущим зубами от этого. Его идеал достоинства, чести и известности состоял в том, чтобы о нем ничего не было известно, кроме того, что он был безупречным писателем. “ Я все равно чувствую, ” писал он в 1852 году, “ что я не умру до тех пор, пока не напишу где-нибудь (sans avoir fait rugir quclque part) такой стиль, который гудит у меня в голове и который вполне может заглушить пение попугаев и кузнечиков”. Это печальная случайность для того, кто мог бы написать, что “ Поклонение искусству способствует гордыне, а гордости у человека никогда не бывает слишком много”. Малоподвижный, замкнутый, страстный, циничный, измученный в своей любви к великолепному самовыражению, к предметам отдаленным и трудным, с недостижимым идеалом, он всю свою жизнь избегал вульгарности, публичности и газетности только для того, чтобы после смерти быть затащенным в центр рыночной площади, где электрический свет бьет сильнее всего. Публикация мадам Комманвиль отдает его на растерзание филистерам, разоблачая все слабости, развеивая все тайны, предавая гласности каждый секрет. Почти весь ее второй том, не говоря уже о значительной части первого, состоит из его любовных писем к единственной женщине, к которой он, по-видимому, обращался со страстью. Более того, его личный стиль был столь же раскованным, сколь и безупречной была его окончательная форма. Результат оказывается глубоко интересным для изучающего знаменитый “ артистический темперамент “; я думаю, он вряд ли может быть таким для читателя, менее предрасположенного, поскольку Флобер был писателем для писателей в той же степени, в какой Шелли был “ поэтом для поэтов"; но мы можем спросить себя, не пришло ли время, когда то, что мы приносим его в жертву кровавым обрядам на алтаре нашего любопытства, вполне может перестать быть главной чертой нашего почтения к выдающемуся человеку. В письмах Флобера действительно с особой остротой поднимается весь вопрос о правах и обязанностях, приличиях и осмотрительности, связанных с непреодолимым желанием знать. Установить общий кодекс, возможно, пока невозможно, поскольку нет никаких сомнений в том, что знать - это хорошо, или, во всяком случае, хотеть знать - в высшей степени естественно. Рано или поздно мы все наверняка согласимся с тем, что все относительно, что факты сами по себе часто фальсифицируются и что за некоторые виды знаний мы платим больше, чем они того стоят. Тогда мы, возможно, пожалеем, что нам вдолбили в голову, что автор спокойных, твердых шедевров, таких как "Мадам Бовари", "Саламбо", "Сен- Жюльен Вгоспиталье", был ограниченным и шумным человеком и не обладал, так сказать, личным и моральным достоинством своего литературного идеала.
  Однако, когда делаются такие откровения, они делаются, и на этом этапе, несомненно, требуется великодушное отношение, чтобы поймать их в чуткие руки. Беднягу Флобера вывернули наизнанку ради урока, но ему было дано практически — на столе у демонстратора, окруженного внимательным кружком — представить экстраординарный, великолепный “случай". Никогда, конечно, в литературе отчетливо литературная идея, ярость исполнения не проявлялись так страстно и зримо. Эта редкая видимость, вероятно, является оправданием, на которое укажет ответственная рука. Письма позволяют нам заметить это, проследить от этапа к этапу, от одного дикого отношения к другому, через все искажения и возражения, все экзальтации и отчаяния, напряжения и крушения, смесь благочестия и профанации упрощенной, но невоздержанной жизни Флобера. Их большой интерес заключается в том, что они демонстрируют необычайную целеустремленность, показывают нам художника не только бескорыстным, но и абсолютно бесчеловечным. Они помогают нам понять, чего Флобер лишился едва ли не больше, чем того, что он приобрел, и если в связи с такой точкой зрения возникает много вопросов, которые они, безусловно, не могут разрешить, они, по крайней мере, заставляют нас вернуться к ним, как мы редко обращались к ним раньше. Этот конкретный фанатик всю жизнь испытывал дискомфорт, но в том, что он был почти безумно чрезмерным, есть и наше собственное крайнее преимущество. “В литературе, ” писал он в 1861 году, - лучший шанс, который есть у человека, - это следовать своему темпераменту и преувеличивать его”. Свой собственный он едва ли мог преувеличивать; но это завело его так далеко, что мы, кажется, видим на далеких высотах его волнения, очерченные на фоне неба. Каким бы “безличным” он ни хотел видеть свою работу, ему посчастливилось быть самым выразительным, самым крикливым, самым непосредственным из людей. Таким образом, описание его темперамента является полным, и если из-за его двусмысленности трудно произнести просветляющее слово, то это не потому, что картина бесцветна.
  Почему такая страсть, пропорциональная ее силе, в конце концов, была такой бесплодной? В "Мадам Бовари" есть жизнь, в значительной степени есть кровь, но последним словом о ее преемниках, как мне кажется, может быть только то, что они великолепны и бесконечно любопытны. Почему может, почему действительно должно в определенных случаях усилие самовыражения израсходовать себя, и растратить себя с успехом, не завершив круг, не вернувшись снова к радости воскрешения? Как искусство может быть таким подлинным и в то же время таким безутешным, таким лишенным чувства юмора, таким необщительным? Если оно является религией, а следовательно, авторитетом, почему оно не должно быть, подобно другим авторитетам, гарантией? Как это может быть таким проклятием, не будучи одновременно и благословением? Какой зародыш предательства таится в нем, чтобы совершить это, не обязательно, но так легко, что остается лишь переступить грань, обманчивую для личного счастья? Короче говоря, почему, когда борьба приносит успех, успехом не должно быть, наконец, безмятежности? Эти и многие другие тайны проходят перед нами, когда мы слушаем громкие жалобы Флобера, в которых как раз и заключается выгода, которую мы извлекаем из того, что его корреспонденты, подобно Бальзаку, не придавали значения только коммерческой ноте. Ничто в его беспокойной и ограниченной жизни, начавшейся в Руане в 1821 году, не поражает так сильно, как то, как быстро и прямолинейно судьба выбрала его, а совесть передала ему. Как большинству молодых людей приходится мириться с некоторым внутренним неодобрением музы, так и этот предпочел удержаться на легком пути и отвернуться от грозных предзнаменований. Было слишком очевидно, что он был бы волен разбивать себе сердце, гулеру, как он это любовно называет, изливать душу, болтать без умолку, сколько душе угодно. Ни одна карьера не воспринималась более само собой разумеющейся по своей интенсивности, ни одна череда невзгод не приглашалась с большей уверенностью. С самого начала было признано, что высокий и великолепный юноша, зеленоглазый и звучный (его рост и внешность были выдающимися), был рожден в семье гулера, и особенно его собственные высокие интонации.
  Его отец, выдающийся хирург, рано умерший, купил недалеко от Руана, на берегу Сены, небольшое, но живописное поместье Круассе; и именно в большой угловой комнате с пятью окнами этого тихого старого дома, которая была его кабинетом в течение сорока лет, практически прошла его жизнь. Это было отмечено двумя великими событиями: его путешествием на Восток и возвращением через юг Европы с Максимом Дю Кэмпом в 1849 году и публикацией "Мадам Бовари" (за которой последовала череда последствий) в 1857 году. Он совершил второе долгое путешествие (в Алжир, Тунис и на место Карфагена), когда был занят написанием "Саламбо"; перед смертью своего отца он принял участие в скудном семейном паломничестве на север Италии, и, кажется, однажды он провел несколько недель на реке Риги, а в другой раз несколько дней в Лондоне - эпизод, о котором, как ни странно, сохранился лишь слабый, едва узнаваемый отголосок в его переписке. В остальном, за исключением редких поездок в Париж, его годы прошли за столом для пациентов в комнате на берегу сельской Сены. Если жизненный успех (а это определение, пожалуй, вызывает наименьшее количество возражений) состоит в достижении в зрелости мечты о расцвете сил, то можно сказать, что мера Флобера была полной. М. Максим Дю Камп в тех двух любопытных томах "Литературных впечатлений", в которых в 1882 году удивленный мир и шокированный круг обратились к физиологическому объяснению особенностей своего старого друга, заявляет, что точно так же, как этот друг был полон энергии в начале, так и он был полон энергии в середине и в конце, и что жизнь никогда не была проще и прямее в последующие годы. ощущение того, что ты являешься примером роста без изменений. Действительно, были сомнительны срочность откровения г-на Дю Кана и очевидная достоверность его показаний; но независимо от того, страдал ли Флобер эпилепсией или нет, и была ли опасность в нашей неосознанности этого вопроса (опасность для кого бы то ни было, кроме г-на Максима У.Кана), впечатление читателя писем полностью соответствует заявлению, на которое я ссылаюсь. Пятидесятилетний Флобер отличается от двадцатилетнего только размерами. Разница между Буваром и Пекюше и Мадам Бовари заключается не в разнице в духе; и доказательством существенной преемственности автора является то, что его первая опубликованная работа, появившаяся, когда он коснулся среднего возраста, и на которой в основном зиждется его репутация, была спланирована так же давно, как если бы это была новая религия.
  "Мадам Бовари" писалась пять лет, а "Монастырь Сент-Антуан", увидевший свет в 1874 году, был воплощением идеи, вынашиваемой им в детстве. Бувар и Пиче, задуманный эпос о вопиющем, всеобъемлющем бытии человечества, точно так же был завершением в конце его дней его самого раннего обобщения. Буквально мечтой всей его жизни было увенчать свою карьеру панорамой человеческой некомпетентности. Все в его литературной жизни было спланировано, спланировано и подготовлено. В нем человек проходит через атмосферу самого мрачного, хотя и самого невинного заговора. Он постоянно прокладывал шлейф, горючей субстанцией которого был ”стиль". Его большая оригинальность заключалась в том, что долгая осада его юности прошла успешно. Я не могу припомнить ни одного второго случая, в который поэтическое правосудие вмешалось бы столь изящно. Он начал "Мадам Бовари" издалека, не как развлечение, не ради прибыли, не как умный роман, и даже не как произведение искусства или morceau de vie, как говорят сегодня его преемники, и даже не как лучшее, что он мог создать; но как преднамеренную классику, чистый и простой шедевр, произведение сознательного совершенствования и вклад первой величины в литературу своей страны. Было бы все сходство в том, что он столкнулся с пропорциональной неудачей и в полной мере проявил бы ту иронию в вещах, которые он был таким заядлым исследователем. Автор рассказов, которому следовало бы использовать экстравагантность своего замысла в качестве сюжета печальной “ новеллы ", никогда не позволил бы себе иного завершения такой истории, кроме эффектной развязки. Шедевр по прошествии лет неизбежно потерпел бы неудачу, и самонадеянный дух был бы каким-то образом предоставлен своим иллюзиям. Решение на самом деле было совсем другим, и поскольку Флобер намеренно посеял семена, он точно и великолепно их пожал. Совершенство "Мадам Бовари" - одно из общих мест в критике, ее положение - одно из самых высоких, о которых смеет мечтать литератор, обладание ею - одно из достояний Франции. Ни один расчет не был выполнен лучше, ни один поезд не был проложен более успешно. Это признак неизбывной горечи, на которую обрек его темперамент Флобера, и выражение которой, как ни странно, столь же буйно и по-мальчишески, как и счастье, проистекающее из жизнерадостности, — это признак его забавного пессимизма, что столь благородный первый шаг не должен был сделать большего для примирения его с жизнью. Но он был созданием трансцендентных мечтаний и непостижимой извращенности вкуса, и в его натуре было больше осознавать одну сломанную пружину на ложе славы, больше страдать от булавочного укола, больше волноваться из-за созвучия, чем когда-либо быть согретым или умиротворенным изнутри. Литература и жизнь были для него единым делом, и “мука стиля”, которая могла время от времени прерываться в одном месте, была достаточно уверенной, чтобы вспыхнуть в другом. Мы можем полировать наши месячные до тех пор, пока они снова не засияют, но над стилем жизни наш контроль неизбежно более ограничен.
  С подобными ограничениями Флобер смирился с наихудшим из возможных изяществ, он яростно оттачивал мастерство, но была сторона дела, которую его процесс никогда не мог затронуть. Мог бы пригодиться какой-нибудь другой метод; немного более организованного терпения, какая-нибудь формула, более гибкая, или просто, возможно, какой-нибудь более удачный прием добродушия; в то же время следует признать, что при его углубляющемся видении идиотизма мира любое средство лишило бы его главного, или, скорее, единственного развлечения. Гибель человечества была колоссальной комедией, взывающей к небесам о том, чтобы Аристофан соответствовал ей, и Флобер ближе всего к радости был в том, что отметил возможности такого наблюдателя и почувствовал в себе зародыши такого гения. Ближе к концу он обнаружил, что на каждом шагу трепещет в соответствии с этим идеалом, и если бы он в полной мере познал тяготы правильной речи, то никто никогда не страдал меньше, чем от правильного молчания. Он нарушал это в своих письмах, по тысяче странных случаев, со всей роскошью облегчения. Ему посчастливилось иметь ряд корреспонденток, с которыми он мог не оставлять ничего недосказанным; многие из них тоже были дамами, так что в их обществе он испытывал все вдохновение галантности без сопутствующих жертв. Наиболее интересными из его писем являются письма, адресованные между 1866 и 1876 годами мадам Жорж Санд, которые, первоначально собранные в 1884 году, были повторно включены в публикацию мадам Комманвиль. Они более интересны, чем когда-либо, когда их читают, поскольку теперь мы можем проследить за ними в связи с не менее личными и гораздо более ясными ответами мадам Санд, доступными в пятом и шестом томах ее собственной обширной и поразительно достойной переписки. Никакое противодействие не могло бы иметь большего значения для поддержания дела в рабочем состоянии, чем противодействие сторон в этой откровенной сделке, которые были настолько же объединены привязанностью и общими интересами, насколько они были разделены характером и своим отношением к этим интересам. Живя, каждый из них, ради литературы (хотя мадам Санд, несмотря на свою огромную литературную деятельность, гораздо менее исключительно ради нее, чем ее независимая и привередливая подруга), их сравнение большинства впечатлений, связанных с ней, могло быть лишь живым контрастом темпераментов. Флобер, чей слух действительно (это правило) был намного хуже, чем укус, провел свою жизнь, особенно последнюю ее часть, в состоянии острого раздражения; но ее неизменное спокойствие было одним из немногих раздражителей, которые он переносил.
  Их письма являются ярким уроком разницы между хорошим чувством юмора и плохим и, кажется, указывают на мораль, согласно которой любая форма должна быть взращена только для того, чтобы стать нашим особым видом интеллекта. Во всяком случае, они сравнили условия, ее расширение с его жестким сокращением, и у него было преимущество, заключающееся в том, что он нашел в человеке, который искал мудрость столь многими и окольными путями, один из немногих предметов в его кругозоре, который действительно олицетворял добродетель и который он мог уважать. Это дает нам представление о том, что мадам Санд должна была представлять для него такой большой идеал, и мы можем сказать это даже под впечатлением, произведенным повторением ее полной переписки, памятником ее щедрости и разнообразия. Бедный Флобер предстает нам сегодня почти таким же расстроенным, каким он был обманут этим счастливым родством, самым большим, которое он когда-либо знал. Его собеседница, которая по вечерам трудной жизни принимала прохладительные напитки везде, где их находила, и которая все еще могла отдавать так же свободно, как и брать, ибо извечная привычка только добавляла им достоинств, его корреспондентка, при всей своей любви к заслуженному покою, подставляла свою грудь его агрессивному пессимизму, по-матерински, рассудительно, умоляюще протягивала к нему руки, короче говоря, шла на такие жертвы, что часто приезжала в Париж на шумные ужины в Маньи, чтобы встретиться с ним и надеть, порадовать его, как я слышал от одного из посетителей, непривычным персиковым -платья в цветочек. Это помогает нам понять, что привлекательного лежало в основе его усилий по отбору, и его потребность проклинать то, что он мог так свободно читать и наслаждаться таким подвижным писателем; и это также напоминает нам, что воображение, в конце концов, для сердца самое безопасное качество. У Флобера были превосходные честные несоответствия, грубые отступления от чистоты, в которых ему могли нравиться книги его друзей. Он был восприимчив к безболезненному развлечению (редкая эмоция для него), когда его воображение было затронуто, как это было безошибочно и сильно, привязанностью. Установить жесткое правило никогда не поддаваться разврату, а затем сделать специальное исключение для любви - это, конечно, правильный подход.
  У него было несколько объектов восхищения, и о нем всегда можно было сказать, что он восхищался бы этим, если бы мог, потому что ему могла понравиться вещь, если бы он мог ею гордиться, и этот поступок соответствовал его любви к великолепию. Ему действительно мог понравиться почти любой, о ком он мог сказать много ярких вещей: древние, почти неразборчиво, потому что о них никогда не писали в газетах, и Шекспир (о котором он не мог сказать достаточно хороших слов), и Рабле, и Монтень, и Гете, и Виктор Гюго (его самый большой современный энтузиазм), и Леконт де Лиль, и Ренан, и Теофиль Готье. Он не отдавал должного Бальзаку и еще меньше Альфреду де Мюссе. С другой стороны, он питал странную и интересную снисходительность к Буало. Бальзак и Мюссе, по его меркам, не были "писателями”, и он утверждает, что будь то в стихах, будь то в прозе, авторы живут лишь постольку, поскольку они “пишут“; между этими двумя категориями он проводит фундаментальное различие. Последних, собственно говоря, простых авторов, для него просто не существовало, и с Инкорпорированным обществом мистера Бенсанта ему было бы нечего делать. Где-то он заявляет, что в поэте выживает только писатель. Несмотря на его терпеливое отношение к “музе”, которой было адресовано большинство писем в предыдущих томах, находящихся перед нами, и на великий оскорбительный прием, которым он мог то тут, то там воздавать должное стихосложению, его пристрастие к поэзии как таковой было умеренным. Гораздо выше была его оценка прозы как таковой, которую он считал гораздо более сложным искусством из двух, с более сводящими с ума проблемами и более тонкими ритмами, и ради которой ему было трудно простить стихотворное отношение “ гордой сестры”. Во всяком случае, ни у одного человека, чтобы компенсировать скудные предпочтения, не могло быть большего списка литературных отвращений. Его взгляд тщетно обшаривал поле в поисках образцов, не зараженных “современной инфекцией”, чумой, которая убила Теофиля Готье и которой, как он считал, он сам уже пал жертвой. Если он заглядывал в какой-нибудь фельетон, то видел, что мадам Сара Бернар была “общественным выражением”, и его возмущение этой непринужденной мудростью несоразмерно разносилось по всему воздуху, в котором он жил. К людям, которым не нравится современный тон, всегда относишься с добротой, если они сделали что-то прекрасное; но во Флобере больше всего сбивали с толку степень его страданий и неэластичность его юмора. Газетный жаргон, неряшливость романистов, глупость Октава Фейе, к которому он был крайне несправедлив, поскольку любовь этого писателя к великолепию не уступала любви его критика, - все это воздействовало на него с такой силой, которую можно объяснить только первичным дефектом его ума, отсутствием общего чувства меры. Этот смысл, по-видимому, исчез, когда он установил соотношение частей фразы, в отношении которых она была изысканной.
  К счастью, у него были доверенные лица, к которым он мог обратиться, когда ему было больно, и чье положение, поскольку он по большей части сводил счеты с жизнью, как люди переносят сильную зубную боль, определенно не было синекурой. Его юношеские и средние годы были посвящены не одной крепкой дружбе; его союз с Луи Буйе, поэтом и драматургом, был настолько тесным, что он мог сказать в 1870 году : “ Я больше не чувствую необходимости писать, потому что я писал специально для существа, которого больше нет. Теперь в этом нет вкуса — импульс исчез ”. Как он писал для Буйе, так и Буйе писал для него. “Так мало людей, которым нравится то, что нравится мне, или которые имеют представление о том, что мне небезразлично”. Это было для него незаменимым в социальных, личных отношениях - наличие в другом сознании любви к литературе, достаточно продемонстрированной, чтобы освободить человека от великого и обличительного обвинения, обвинения, постоянно звучащего на устах Флобера в адрес его современников, обвинения в злобной ненависти к ней. Этот всеобщий заговор он усматривал в своей собственной стране во всех чертах нравов, и до такой степени, что вполне может заставить нас задаться вопросом, как высоко он поднял бы обвинительный акт, если бы распространил расследование на наши нравы. Мы вздыхаем с облегчением, когда думаем, насколько быстрее он бы задохнулся, если бы был материально знаком с великими англоговорящими народами. Когда он, что вполне естественно, заявил, что любить то, что нравится ему, - это условие общения, его видению этого сообщества по самой природе вещей было почти суждено остаться недостижимым; ибо действительно можно сказать, что никто в мире никогда ничего так не любил, как Флобер красоту стиля. Смертельное безразличие к ней империй и республик было сущностью той “современной заразы”, единственным спасением от которой было бы нечестное обращение в Суд. Человечество для него состояло из трех или четырех человек, в том числе Ивана Тургенева, который понимал, к чему стремился, и неисчислимых миллионов, которые этого не понимали. Бедный мсье Максим Дю Кан, несмотря на многие выдающиеся качества своего друга, был одним из этого множества, и на страницах, лежащих перед нами, он жестоко расплачивается за свое положение. На мой взгляд, он платит чрезмерно, ибо, несомненно, заплатил достаточно и в совершенно справедливой и уместной мере, когда во введении к “ окончательному “ изданию "Мадам Бовари" Ги де Мопассан, отомстив за своего учителя изысканным ударом, обнародовал письмо с советом и протестом, адресованное Флоберу г-ном Дю Кэмпом, тогдашним редактором "Ревю де Пари", накануне серийного выхода первого романа первого в этом периодическом издании. Это ни с чем не сравнимое излияние, с его удивительным упоминанием вырезаний и предложением передать работу в руки опытного и недорогого корректора, который подготовит ее к публикации, этот бесценный драгоценный камень будет вечно мерцать в оправе, которую дал ему г-н де Мопассан, или, возможно, мы можем еще более образно сказать, на лбу шедевра, о котором идет речь. Но в такой мстительной передаче миру каждого отрывка из каждого письма, в котором автор этого шедевра имеет случай намекнуть на недостаток такта у своего друга, несомненно, была какая-то излишняя нервозность и индивидуальная свирепость. Естественно, их дружба не увенчалась успехом из-за того, что Флобер невзлюбил г-на Дю Кана, но это чудовищное обвинение его характера - предполагать, что он был настолько мал, что никогда не простил и не забыл ошибку другого. Великим людям никогда не следует мстить; это умаляет их привилегии. За что г-н Дю Камп, насколько может судить сторонний наблюдатель, должен был быть наказан, так это за тон его воспоминаний. Но тон, без сомнения, был тоном привязанности. Возможно, он лишь смутно ощущал, чего добивался его старый товарищ, и даже скрытое желание
  богатство сентиментального воспитания, но он отдает полную справедливость благородной независимости Флобера. Тон собственных аллюзий Флобера совершенно иной. Не будет несправедливым сказать, что вся эта непропорциональная борьба "око за око" делает этот эпизод одной из самых уродливых маленьких драм в новейшей истории литературы. Ирония в том, что друг узнал спустя долгие годы и через посредство прессы, насколько ничего не подозревая, другой друг имел обыкновение говорить о нем, - это ирония, слишком жестокая для беспристрастных умов. Катастрофа абсолютна, и наше сострадание адресовано непосредственно тому, кто выжил. Есть и другие выжившие, у которых будет лишь немногим больше оснований думать, что приличия руководили такой публикацией.
  Лишь отдельные читатели во всем огромном мире понимают сегодня или когда-либо понимали, к чему стремился Гюстав Флобер; и только когда такой читатель является еще и писателем, причем достаточно измученным, это особенно волнует его. Однако великая месть бедняги Флобера, намного превосходящая любое редакторское предательство, заключается в том, что, когда этот случайный свидетель действительно проявляет заботу, он проявляет ее очень своеобразно и очень нежно и гораздо больше, чем он может успешно выразить словами. Тогда великий раздраженный искатель стиля становится в широком сознании объектом интереса и почета; не столько за то, чего он в целом достиг, сколько за то, как он боролся, и за вдохновляющий образ, который он представляет. О нем нет никаких рассуждений; чем больше мы принимаем его таким, какой он есть, тем больше у него особого авторитета. Саламбо, в котором мы дышим воздухом чистой эстетики, тверд, как камень; "Просвещение" по той же причине холодно, как смерть; Сент-Антуан - это смесь чудесных острых металлов и полированных агатов, а остроумие Бувара и Пфюше (произведение столь же печальное, как нечто: извращенное и ребяческое, сделанное на пари) почти так же заразительно, как улыбка смотрителя, проводящего вас через палату сумасшедшего дома. Только в мадам Бовари эмоций присутствует ровно столько, чтобы снять озноб. Это действительно квалифицированный отчет, но он оставляет Флобера нетронутым в тех моментах, где он больше всего проявляет себя, оставляет его хозяином провинции, в которой для многих из нас посещение его никогда не будет праздным занятием. Способ позаботиться о нем - это проверить силу его особого преувеличения, принять ради его эстетического влияния те особенности, которые теперь открылись нам, его дикую жестикуляцию, его жалобную, детскую сторону, ту сторону, относительно которой спрашиваешь себя, что стало с абсолютным добродушием, с человеческим терпением, с выносливым человеком. он платит, и платит дорого, за свое развитие в одном направлении, ибо, вероятно, ни одно столь великое литературное усилие, сопровождаемое равным литературным талантом, никогда не было столь масштабным, чтобы быть убедительным. Это убеждает только тех, кто обратился, а число таких очень невелико. Это обращение настолько техническое, что мы все еще можем сказать о нем, но с большей долей смирения, то, над чем он лично сокрушался, - что никто не воспринимает его великий вопрос всерьез. Именно поэтому у каждого лояльного меньшинства могут быть определенные угрызения совести перед проявлением настойчивости. Если бы в его натуре было меньше противоречия, если бы его безразличие было более снисходительным, это, несомненно, тот способ, которым он больше всего желал бы, чтобы его сохранили.
  Во всяком случае, никому не нужно отрицать, что лучший способ оценить его по достоинству - это воздержаться от неуклюжего процесса обращения и вульгарной рекламы, использовать исключительно его, чувствовать его, втайне радоваться его посланию. По мере того, как мы воспринимаем его целиком и дорожим им как совершенным примером, его слабости становятся на свое место как условия, о которых при оценке оригинального человека не хватает такта кричать. Конечно, всегда есть ответ, что критика может быть подкуплена только оригинальностью, которая оплодотворяет; ответом на который, с равной необходимостью, всегда должно быть то, что даже критикам еще не родившихся поколений бедный Флобер, несомненно, доставит массу удовольствия, До скончания времен будет что-то легкомысленное, что-то, возможно, даже “ умное “, что можно сказать о его безмерном шумихе из ничего. Те, для кого в некоторые моменты, напротив, эта суматоха будет такой же волнующей, как музыка, будут принадлежать к группе, которая занималась тем же материалом и стремилась к тому же. Интерес, который он представляет, по правде говоря, может быть только реальным интересом к братству, к посвящению практического рода; и в этом случае он становится чувством, своего рода мистическим поглощением или плодотворной тайной. Сладкое
  самое главное в мире искусства или литературной жизни - это безответственные симпатии, которые, кажется, зиждутся на гадании. Твердость Флобера заключалась всего лишь в том, что он затаил дыхание в благоговении перед своим поиском красоты; его всеобщее отречение, длительный спазм его слишком пристального внимания были всего лишь одной из самых абсурдных проявлений искренности в искусстве. Для внимательного взгляда все это - всего лишь детали на маленькой квадратной картинке, сделанной на таком расстоянии во времени его сорокалетним опытом за обшарпанным столом в Круассе. Все живет в этом внутреннем видении просторной комнаты в печени, почти кельи страдающего манией, но освященной земли для верующих, которая, как он ни пытался, должна была так часто звучать с помпезностью синтаксиса, обращенного в его кодексе безапелляционно к уху. Если в сцене есть что-то трагикомическое, например, упорство в пустоте или жизнь, положенная грамматике, впечатление проходит, когда мы переходим от болезненного процесса к острому и великолепному результату. Затем, поскольку, если нам очень нравятся люди, нам в конечном итоге нравятся их обстоятельства, вечный покой и сухие бенедиктинские годы имеют достаточно ощутимое отражение в восстановленной бронзе книг.
  Неподкупный приверженец целибата и поклонник женщин (как называет его месье де Мопассан, несмотря на сто сорок писем, адресованных мадам Луизе Коле, и в письме мадам Санд он признается сам), он сам видел свою карьеру в том, что, поскольку искусство было единственным, ради чего стоило жить, он пошел на огромные жертвы ради приложения —
  пожертвовал страстями, радостями, привязанностями, курьезами и возможностями. Он говорит, что запирал свои страсти в клетках и только через длительные промежутки времени, для развлечения, смотрел на них. Короче говоря, оргия маленькой природы была его единственной формой излияния. Конечно, он знал лучше всех, но его представления о себе (как и о других вещах) были, сколь бы справедливы они ни были, ложными, и наблюдателю с такого расстояния он действительно кажется сделанным из того же теста, что и бенедиктинец. Он сравнил себя с верблюдом, которого нельзя ни остановить, когда он идет, ни сдвинуть с места, когда он отдыхает. Он вел такой сидячий образ жизни, испытывал такое отвращение к физическим упражнениям, о которых он где-то упоминает как о забавном занятии, что его главной альтернативой стулу даже днем была кровать, и был настолько всеяден в исследованиях, что сочинению у него все еще больше мешали знания, чем вкус. “ Во мне есть, - пишет он невозмутимой мадам Санд, - любовь к эккузиастике, о которой (люди не знают“ — клерикальная основа католического духовенства. “Мы поговорим об этом, - добавляет он, - гораздо лучше живым голосом, чем письмом”; и мы легко можем представить, с какой тщательностью между раскованной парой, когда представилась возможность, обсуждалась интересная тема. В другой раз, обращаясь к той же корреспондентке, которая дала ему представление о счастье быть бабушкой, он с трогательной искренностью говорит о остроте одиночества, на которое его обрекло “радикальное отсутствие женского начала” в его жизни. “И все же я родилась со всеми способностями к нежности. Никто не формирует свою судьбу, человек претерпевает ее. В юности я была малодушной — я боялась жизни. Мы платим за все”. Кроме того, это была его теория о том, что “ человек стиля “ никогда не должен опускаться до действий. Я должен добавить, что если он и боялся жизни на самом деле, то от воображаемого страха его уберегло то великое “историческое начало", чувствительность к историческому страху, которая диктует любопытную и прекрасную вспышку гнева, обращенную к мадам Колькт, когда он спрашивает, почему ему не выпало жить в эпоху Нерона. “Как бы я разговаривал с греческими риторами, путешествовал на огромных колесницах по римским дорогам, а вечером в гостиницах ночевал с бродячими жрецами Кибелы! … Я жил повсюду в этих направлениях; несомненно, в каком-то предшествующем состоянии бытия. Я уверен, что при Римской империи я был менеджером какой-нибудь труппы бродячих актеров, одним из негодяев, которые ездили на Сицилию покупать женщин, чтобы сделать актрис, и которые были одновременно профессорами, сводниками и художниками. У этих негодяев замечательные ”рожицы" в комедиях Плавта, читая которые, я, кажется, кое-что вспоминаю".
  Он был крайним поклонником Апулея, и его витиеватая неопытность, несомненно, в какой-то степени помогает объяснить ту крайнюю утонченность вкуса, образцом которой является Ла Тентан де Сент-Антуан. Далеки и странны убежища, в которых такое воображение ищет забвения от непосредственного и уродливого. Его жизнь была жизнью ныряльщика за жемчугом, затаившего дыхание в бурной стихии, пока он нащупывал бесценное слово, и обреченного нырять снова и снова. Он передавал это в реконструкции предложений, уничтожении повторов, вычислении и сравнении интонаций, гармоничных сочетаниях фраз и хождении вокруг да около, чтобы покончить с отвратительным ассонансом. Оставляя в стороне особый идеал стиля, который превратил привычное в ловушку, мало кому из мужчин, несомненно, когда-либо было так трудно иметь дело с членами фразы. Он ненавидел самодовольный облик легкости так же сильно, как страдал от кошмара тяжелого труда; но если он был отмечен в колыбели литературы, то можно без парадокса сказать, что это произошло не из-за какой-либо врожденной склонности писать, писать, по крайней мере, так, как он стремился и как он понимал этот термин. Ему потребовались долгие годы, чтобы закончить свои книги, и ужасные месяцы и недели, чтобы избавиться от своих глав и страниц. Ничто не могло сравниться с его стремлением сделать их всех богатыми и округлыми, точно так же, как ничто не могло сравниться с невысказанной болью, в которой рождались его дети. Его письма, в которых, что совершенно несущественно для человека, который так мало верил в строгость вкуса или чистоту восприятия, кроме своего собственного, он посвящает каждого в свои самые сокровенные литературные тайны, на страницах публикации, лежащей перед нами, рассказывается обо всем, что его задерживало. Бездна чтения соответствовала бездне письма; за частичным исключением "Мадам Бовари", каждый предмет, который он затрагивал, требовал растущего потока информации. За его самыми невинными предложениями стоят библиотеки книг. Вопрос "искусства” для него был настолько острым вопросом формы, а вопрос формы был настолько острым вопросом ритма, что с начала и до конца его переписки мы почти никогда не встречаем упоминания о какой-либо красоте, кроме красоты словесной. Он с любовью цитирует Гете о высшей важности “концепции”, но концепция остается для него по существу пластической.
  Бывают моменты, когда его неугомонная страсть к форме поражает нас тем, что он вообще не обращает внимания на тему, как будто он взялся за нее произвольно, вслепую, готовя себе годы страданий, в течение которых ему предстоит разоблачать гротескность, безумие себя.? выбор. Четырежды, со своим организмом, своей любовью к великолепию, он обрекал себя на несоответствие современному и знакомому, на каждом шагу стеная по поводу ужасной трудности согласования “ стиля " в таких случаях с правдой и диалога с поверхностью. Он хотел снять "Фермопильскую битву" и обнаружил, что занимается "Бувар и Пткюше". Одна из сторон, которыми он нас интересует, одна из сторон, которая всегда будет вызывать любовь к нему у изучающих, - это его необычайная изобретательность в возвышении, не фальсифицируя, нахождении среднего пути к величию и отходе от буквальности, не отказываясь от истины. Этот путь был открыт для него с того момента, как он смог взглянуть на свою тему свысока, с позиции une blague suprieurc, как он это называет, веселой свободы наблюдателя, столь же непочтительного, как и творец. Но если предметы создавались ради стиля (относительно чего у Флобера была жесткая теория: идея достаточно хороша, если таковой является выражение), то и стиль создавался для ушей, последней инстанции апелляции, высшего пробного камня совершенства. Он постоянно уничтожал свои периоды в свете своих безжалостных геуладов. Он пробовал их на каждом; его геулады могли сделать его общительным. В частности, ужас, который преследовал его все эти годы, был ужасом перед клише, стереотипом, тем, что обычно говорят, и тем способом, которым это обычно говорят, текущей фразой, которая прошла проверку. Ничто, по его мнению, не выдерживало проверки, кроме свежести, того, что пришло в мир со всеми почестями по этому случаю. Пользоваться готовым было так же позорно, как для уважающего себя повара покупать консервированный суп или соус в бутылке. Флобер считал, что продавцом таких товаров на самом деле является бакалейщик, и, производя свои ингредиенты исключительно дома, он бы заколол себя от стыда, как Ватель. Это затрагивает странную слабость его ума, его ребяческий страх перед бакалейщиком, буржуа, чувство, которое в его поколении и предшествующих поколениях как бы вытеснило дух приключений и чувство чести и стерилизовало целую область французской литературы. Этот достойный гражданин никогда не должен был мешать поэту мечтать.
  У него для развлечения и в сатирических целях была большая коллекция тех подержанных и приблизительных выражений, которые ставили под сомнение весь литературный вопрос. Пролить свет на совершенный пример было его ближайшим приближением к естественному блаженству. "Бувар и кухня" - это музей таких примеров, сливок того Словаря истории регионов, для которого он всю свою жизнь делал заметки и который в конце концов вылился в энциклопедическую точность и мрачный юмор романа. Точно так же, как сюжеты были предназначены для стиля, так и стиль был предназначен для образов; следовательно, поскольку его собственные были многочисленны и достойны восхищения, он бы утверждал, возвращаясь к источнику, что он был одним из писателей, для которых значение произведения когда-либо было наиболее ощутимым. Эта значимость измерялась уровнем стиля и количеством использованных метафор. Плохие сюжеты вызывали тошноту немного, прекрасные - много, и завершение его прозы было доказательством его глубины. Если вы продвинулись достаточно далеко в языке, вы оказались в объятиях мысли. Несомненно, найдется много людей, которых такое изложение вопроса не удовлетворит, и действительно, не будет особого рвения выдвигать его даже со стороны тех, для кого Флобер как писатель существует наиболее ярко. У него сильный вкус, как и у любого другого, который силен, и он существует только для тех, у кого есть конституциональная потребность чувствовать в каком-то направлении особую эстетическую уверенность, которую он внушает. Эта уверенность зиждется на простом факте, что он зашел так далеко и осуществил казнь так быстро. Никому не будут интересны его метафоры, и более того, те, кто больше всего заботится о них, будут достаточно сдержанны, чтобы признать, что даже стиль, богатый сравнениями, ограничен, когда он передает только видимое. К невидимому Флобер едва прикасается; его словарный запас и все его методы были неадаптированы и чужды ему. Он не умел читать своего французского Вордсворта, мсье Салли Прюдома; он не верил в силу морали, способной всплыть на поверхность. Он сам предлагает такой безупречный вариант, что это твердое сочетание является успехом. Если он невозможен как компаньон, то очень освежает как рекомендация; и все, чего требует от вас его репутация, - это время от времени постукивать костяшками пальцев по тем твердым тонким золотым пластинкам, которые составляют страницы его книг. Это мимолетное посвящение даст наилучшие результаты, когда вас подтолкнет к нему какая-нибудь другая проза.
  Другими словами, при всей его неполноценности, как сказали бы о нем психологические критики его собственной страны, бедняга Флобер - один из тех художников, к которым художник всегда возвращается. И если такой паломник в самом акте признания на мгновение погружается в нежность сострадания, то это сострадание, на редкость незапятнанное покровительством или презрением; более того, полное мистификаций и чудес, вопросов без ответов и тщетных спекуляций. Почему он был так несчастен, если был таким активным; почему он был таким нетерпимым, если был таким сильным? Почему бы ему не принять то обстоятельство, что г-н де Ламартин также писал так, как подсказывала ему его натура, и что г-н Луи Эно воспользовался удобной возможностью отправиться на Восток? Восток, если мы его послушаем, должен был быть закрыт для одного из этих джентльменов, а литература запрещена для другого. Почему неизбежное постоянно приводит его в ярость и почему он так негодует на эфемерное? Почему он, прежде всего, в своем личном, другими словами, непрерывном эпистолярном, отчаянии нападает на своих корреспондентов со зловонными сравнениями? Дурной запах эпохи был главным, по чему он его узнавал. Естественно, поэтому он считал жизнь избранным занятием. Если это была его великая заслуга и то, за что мы держимся за него, что художник и человек были соединены воедино, то что становится доказательством этой заслуги, которая так мало освещает жизнь? Что происходит с достоинством красоты, которая претендует на то, чтобы ради нее стоило жить? Зачем чувствовать, и чувствовать искренне, так много об “искусстве”, чтобы так мало беспокоиться о его привилегиях? Зачем провозглашать это, с одной стороны, святая святых, только для того, чтобы позволить своему поведению признать это, с другой стороны, храмом, открытым всем ветрам? Зачем сердиться из-за того, что так мало людей заботятся о настоящем, если это отвращение многих оставляет роскошь пространства? Ответом на эти слишком многочисленные вопросы является окончательное понимание того, что объект наших наблюдений лишился счастья, утратил воздержание не из-за своих излишеств, а абсолютно из-за своих барьеров. Он прожил свою жизнь в странном забвении того обстоятельства, что, как бы ни было на большинстве из нас возложено выполнение своего долга, вопреки тысяче узких догматизмов, в мире нет ничего, что хоть в малейшей степени обязывало бы кого—либо любить, - даже (каждый заставляет себя рискнуть заявить об этом) особого рода письма. Определенные виды литературы иногда могут понравиться их производителям; но все это - неожиданная удача, чистая роскошь, не имеющая естественного права даже у самых умных из нас. Пусть Флобера всегда упоминают как одного из приверженцев и даже, когда люди любят это слово, как одного из мучеников пластической идеи; но пусть он будет еще более бережно сохранен и более полно представлен как один из самых заметных неверующих. Ибо дело было не в том, что он зашел слишком далеко, напротив, он слишком резко остановился. Он вечно топтался у парадного входа во внешнем дворе, великолепие которого вполне уместно очаровало его и в котором он, кажется, до сих пор стоит прямой, как часовой, и стройный, как статуя. Но эта неподвижность и даже эта прямота были оплачены слишком дорогой ценой. Сияющие руки были предназначены для того, чтобы вести дальше, другие двери должны были открыться. Он должен был, по крайней мере, прислушаться в чертоге души. Это унесло бы его на более глубоком течении; прежде всего, это успокоило бы его нервы.
  1893.
  OceanofPDF.com
  Выдержки из книги Д.Х. Лоуренса "Феникс: Посмертные документы"
  Содержание
  Проблема реализма — а Верга был реалистом — в том, что писатель, когда он действительно исключительный человек, как Флобер или как Верга, пытается прочесть свое собственное ощущение трагедии в людях гораздо меньших, чем он сам. Я думаю, что это последняя критика в адрес мадам Бовари за то, что такие люди, как Эмма Бовари и ее муж Шарль, просто слишком незначительны, чтобы нести в себе всю тяжесть чувства трагедии Гюстава Флобера. Эмма и Шарль Бовари - пара маленьких людей. Гюстав Флобер - не маленький человек. Но, поскольку он реалист и не верит в “героев”, Флобер настаивает на том, чтобы излить свое собственное глубокое и горькое трагическое сознание в маленькие шкурки сельского врача и его беспокойной жены. В результате получается несоответствие. "Мадам Бовари" - великая книга и замечательная картина жизни. Но мы не можем не возмущаться тем фактом, что великой трагической душе Гюстава Флобера, так сказать, даны лишь довольно заурядные тела Эммы и Шарля Бовари. Это несоответствие. И чтобы преодолеть несоответствие, вы должны впустить в себя всевозможные проявления жалости. Проявления жалости, которые невозможно скрыть.
  Великая трагическая душа Шекспира заимствует тела королей и принцев - не из снобизма, а из естественного сродства. Вы не можете вложить великую душу в заурядного человека. У заурядных людей заурядные души. Не вся благородная симпатия Флобера или Верги к Бовари и Малавольясу может помешать упомянутым Бовари и Малавольяс стать заурядными личностями. Они были выбраны намеренно, потому что они были обычными, а не героическими. Авторы настаивали на ценности скромных людей. Но им пришлось одолжить скромному гораздо лучшую часть своего собственного сокровища, прежде чем упомянутый скромный смог показать вообще какое-либо сокровище.
  Итак, если я встречаюсь с Малавольей, то и мадам Бовари тоже. Они принадлежат эмоционально-демократическому, скромному периоду девятнадцатого века. Этот период просто вышел из моды. Мы все еще слишком сильно ощущаем влияние "сокровища скромных". Когда эмоции полностью покинут нас, мы сможем воспринимать "Мадам Бовари" и "Малаволью" с той же свободой духа и той же отстраненностью, с какой мы воспринимаем Диккенса или Ричардсона.
  Однако Мастро-дон Джезуальдо, однако, далеко не такое сокровище для скромных, как Я Малаволья. Здесь Верга не имеет дела с бедствием бедности и не называет это трагедией. Напротив, бедность ему немного наскучила. У него должен быть герой, который побеждает и делает свою кучу, а затем погибает под этой кучей.
  Этот отрывок взят из рецензии Лоуренса на Томаса Манна.
  
  Немецкие книги: Томас Манн
  
  Томас Манн, пожалуй, самый известный из пишущих сейчас немецких романистов. Он и его старший брат Генрих Манн вместе с Якобом Вассерманом признаны тремя художниками художественной литературы современной Германии.
  Но Германия сейчас переживает ту тягу к форме в художественной литературе, то страстное желание овладеть средством повествования, то желание писателя быть более великим и бесспорным господином над тем, что он пишет, которое явлено миру в лице Гюстава Флобера.
  Томас Манн старше среднего возраста и написал три или четыре книги: "Будденброки", роман о жизни патрициев Любека; "Тристан", сборник из шести новелл; "Кенигличе Хох", нереальный придворный роман; различные рассказы и, наконец, "Дер Тод в Венеции". Сам автор - сын любекского патриция.
  Германия боготворит Томаса Манна скорее как художника, чем как рассказчика. И все же мне кажется, что эта тяга к форме - результат не художественной совести, а определенного отношения к жизни. Ибо форма - это не такая личная вещь, как стиль. Это безлично, как логика. И точно так же, как школа Александра Поупа была логична в своих выражениях, так и школа Флобера, похоже, логична в своей эстетической форме. “Ничего, выходящего за рамки определенной линии книги”, - это максима. Но может ли человеческий разум зафиксировать абсолютно определенную линию поведения в книге не больше, чем он может зафиксировать абсолютно любую определенную линию поведения для живого существа?
  Однако Томас Манн в своей теме личностен, почти болезненен. В “Тонио Крогере”, длинной новелле помещенной в конце тома "Тристана", он рисует подробный портрет себя в юности, тщательный анализ. И он довольно подробно описывает страдания художника. “Литература - это не призвание, это проклятие”. Затем он говорит русской художнице: “Нигде нет художника, который не тосковал бы снова, любовь моя, по обычной жизни”. Но это мог бы сказать любой молодой художник. Это потому, что жизненное напряжение в молодом человеке, но особенно в художнике, очень сильно и пока не нашло выхода, так что оно бушует внутри него в Штурме и драке. Но состояние такое же, только более трагичное, у Томаса Манна пятидесяти трех лет. Он никогда не находил для себя выхода, кроме своего искусства. Он никогда не отдавал себя ничему, кроме своего искусства. Все это прекрасно, если его искусство поглощает и удовлетворяет его, как это было с некоторыми великими людьми, такими как Коро. Но есть и другие художники, более человечные, такие как Шекспир и Гете, которые должны отдавать себя жизни так же, как искусству. И если бы они боялись или презирали жизнь, то при их избытке они бы забродили и прогнили. Именно это беспокоит Томаса Манна. Он, без сомнения, болен физически. Но его жалоба глубже: она исходит от души.
  And out of this soul-ailment, this unbelief, he makes his particular art, which he describes, in “Tonio Kroger,” as “Wahlerisch, er-lesen, kostbar, fein, reizbar gegen das Banale, und aufs hochste empfindlich in Fragen des Taktes und Geschmacks.” По методу он последователь Флобера, который писал: “Вчера я работал шестнадцать часов, сегодня - весь день и, наконец, закончил одну страницу”. Описывая Лейтмотив и его влияние, он говорит: “Теперь одного этого метода достаточно, чтобы объяснить мою медлительность. Это результат не беспокойства и не бедности, а непреодолимого чувства ответственности за выбор каждого слова, чеканку каждой фразы ... Ответственности, которая стремится к идеальной свежести и которая после двухчасовой работы предпочитает не браться за важное предложение. Для какого предложения важно, а для какого нет? Можно ли заранее знать, нельзя ли призвать предложение или часть предложения снова появиться в качестве мотива, привязки, символа, цитаты или связи? И предложение, которое должно быть услышано дважды, должно быть оформлено соответствующим образом. Оно должно — я не говорю о красоте — обладать определенным высоким уровнем и символическим внушением, которое сделает его достойным повторения в любом эпическом будущем. Таким образом, каждый пункт становится точкой опоры, каждое прилагательное - решением, и становится ясно, что такая работа не должна производиться с ходу ”.
  Значит, таков метод. Сам мужчина всегда отличался хрупким телосложением. “Врачи сказали, что он слишком слаб, чтобы ходить в школу, и должен работать дома”. I quote from Aschenbach, in Der Tod in Venedig. “Когда он умер в возрасте пятидесяти трех лет, один из его ближайших наблюдателей сказал о нем: ”Ашенбах всегда жил так" - и он крепко сжал кулак; "никогда так" — и он легко положил раскрытую ладонь на подлокотник кресла".
  Он заставлял себя писать и не отрывался от работы. Говоря об одной из своих работ, он говорит: “Это было простительно, да, это ясно показывало победу его морали, что непосвященный читатель предположил, что книга получилась прочной и на одном долгом дыхании; тогда как это был результат небольших ежедневных усилий и сотен единичных вдохновений”.
  And he gives the sum of his experience in the belief: “dass beinahe alles Grosse, was dastehe, als ein Trotzdem dastehe, trotz Kummer und Qual, Armut, Verlassenheit, Korperschwache, Luster, Leidenschaft und tausend hemmnischen Zustande gekommen sei.” И затем приходит последнее откровение, которое трудно перевести. Он говорит о жизни так, как она написана в его книгах:
  “Ибо терпимость к своей судьбе, милосердие в страданиях означает не только пассивность, но и активную работу, позитивный триумф, а фигура Себастьяна - самый прекрасный символ, если не всего искусства, то того, о котором идет речь. Если бы кто-нибудь заглянул в этот изображенный мир и увидел элегантное самообладание, которое до последнего скрывает от глаз мира внутреннюю подтачиваемость, биологический распад; увидел желтое уродство, которое, находясь в невыгодном для чувств положении, может раздуть удушающий жар желания до чистого пламени и даже подняться до верховной власти в царстве красоты; увидел бледное бессилие, которое извлекает из пылающих глубин своего интеллекта достаточно силы, чтобы подчинить целый энергичный народ, привести его к подножию Креста, к ногам бессилия; увидел дружелюбную осанку в пустых глазах. и суровое соблюдение Формы; увидел быстро обессиливающее стремление и искусство прирожденного мошенника: если бы кто-то увидел такую судьбу, как эта, и все остальное, что она подразумевает, то был бы вынужден усомниться в том, существует ли на самом деле какой-либо другой героизм, кроме героизма слабости. Какой героизм, в любом случае, больше относится к нашему времени, чем этот?”
  Возможно, лучше привести историю Дер Тода в Венеции, из которой взято вышесказанное и к герою которой оно применимо.
  Густав фон Ашенбах, прекрасный, известный писатель, старше пятидесяти лет, однажды днем, подходя к концу долгой прогулки, видит, приближаясь к месту захоронения недалеко от Мюнхена, человека, стоящего между химерическими фигурами ворот. Этот человек у ворот кладбища - почти мотив рассказа. Благодаря ему Ашенбах заразился желанием путешествовать. Он тщательно исследует себя, почти болезненно в своей откровенности, и можно увидеть всю душу этого автора пятидесяти трех лет. И кажется, художник поглотил человека, и все же человек здесь, как истощенный организм, на котором паразит сильно подпитался. Затем начинается своего рода гольбейновский Тотентанц. История выглядит вполне естественно, и все же во всем ощущается жуткий символизм. Человек возле места захоронения предложил отправиться в путешествие — но куда? Ашенбах отправляется на водопой на австрийском побережье Адриатики в поисках какой-нибудь авантюры, какого-нибудь страстного приключения, к которому были склонны его больная душа и нездоровое тело. Но, оказавшись на Адриатике, он понимает, что его желание влечет его не туда, и садится на корабль, отплывающий в Венецию. Все это реально, и в то же время с любопытной зловещей нереальностью, подобной разложению, “биологическому разложению”. На борту есть человек, который напоминает человека в шлюзе, хотя между ними нет никакой связи. И затем, среди толпы молодых поляков, которые переправляются, появляется отвратительный парень, которого Ашенбах видит как старика, переодетого в молодого, который, ничего не подозревая, бродит среди молодежи, весело пьет с ними и, наконец, падает ужасно пьяным на палубу, тянется к автору и пускает слюни по поводу “dern allerliebsten, dem schdnsten Liebchen”. Внезапно верхняя пластина его вставной челюсти падает на нижнюю губу.
  Ашенбах отправляется на гондоле на Лидо, и снова гондольер напоминает человека у кладбищенских ворот. Более того, он из тех, кто не идет ни на какие уступки и, несмотря на требование Ашенбаха отвезти его обратно на собор Святого Марка, везет его на своем черном суденышке к Лидо, все это время тихо разговаривая сам с собой. Тогда он уходит без оплаты.
  Автор останавливается в фешенебельном отеле на Лидо. Приключение приближается, там, у бледного моря. Когда Ашенбах спускается в холл отеля, он видит красивого польского мальчика лет четырнадцати, с кудрями медового цвета, обрамляющими его бледное лицо, стоящего со своими сестрами и их гувернанткой.
  Ашенбах любит мальчика — но почти как символ. В нем он любит жизнь, молодость и красоту, как Гиацинт в греческом мифе. Это, я полагаю, раздувает удушающий жар до чистого пламени и возносит его в царство красоты. Он следует за мальчиком, наблюдает за ним весь день напролет на пляже, очарованный красотой бетона перед ним. Это все тот же Кинстлер и его абстракция, но под всем этим скрывается “желтое уродство, чувственно находящееся в невыгодном положении” пожилого человека. Но картина писателя, наблюдающего за людьми на пляже, сияет и живет любопытным золотисто-фосфоресцирующим светом, тронутым яркостью греческого мифа, и в то же время представляет собой современный берег моря с людьми на песке и наполовину угрожающим, больным небом.
  Ашенбах, наблюдая за мальчиком в лифте отеля, находит его хрупким, почти больным, и мысль о том, что он, возможно, долго не проживет, наполняет пожилого писателя чувством умиротворения. Ему легче думать, что мальчик должен умереть.
  Затем писатель страдает от эффекта сирокко, и намеревается немедленно уехать из Венеции. Но на вокзале он с радостью обнаруживает, что его багаж пропал, и сразу возвращается в отель. Там, когда он снова видит Тадзина, он понимает, почему не мог уехать из Венеции.
  Наступает месяц жаркой погоды, когда Ашенбах повсюду следует за Тадзином и начинает ловить на себе любящие взгляды из-за плеча парня. В Венеции чудесно: жара, нездоровье, страсть. Однажды вечером приходит уличный певец, пахнущий карболовой кислотой, и поет под верандой отеля. И на этот раз, в жутком символизме, это отчетливо человек с места захоронения.
  Ходят слухи, что в Венеции черная холера. Атмосфера тайной чумы нависла над городом каналов и дворцов. Ашенбах проверяет отчет в английском бюро, но не может заставить себя ни уехать из Тадзина, ни предупредить польскую семью. Дни, тайно пораженные вредителями, проходят. Ашенбах следует за мальчиком по вонючим улицам городка и теряет его. А в день отъезда польской семьи знаменитый писатель умирает от чумы.
  Это абсолютно, почти намеренно, нездорово. Человек болен душой и телом. Он изображает себя таким, какой он есть, с замечательным мастерством и искусством изображает свою болезнь. И поскольку любой подлинный портрет ценен, в этой книге есть свое место. В ней изображен один человек, одна атмосфера, одно болезненное видение. Он утверждает, что больше ничего не делает. И мы должны это допустить. Но мы знаем, что это вредно для здоровья — при всем том это не кажется мне болезненным, это слишком хорошо сделано — и мы отводим этому должное место.
  Томас Манн кажется мне последним больным, пострадавшим от болезни Флобера. Последний стоял в стороне от жизни, как от проказы. И Томас Манн, как и Флобер, смутно чувствует, что в нем есть нечто более прекрасное, чем когда-либо раскрывалась физическая жизнь. Физическая жизнь - это беспорядочное разложение, с которым он может бороться только одним оружием - своим тонким эстетическим чувством, своим стремлением к красоте, к совершенству, к определенной приспособленности, которая успокаивает его и доставляет ему внутреннее удовольствие, какой бы испорченной ни была материя жизни. Вот он здесь, после всех этих лет, полный отвращения к самому себе, каким был Флобер, и он озвучивает Германию, или частично озвучивает ее. И вот, с настоящим суицидальным намерением, как у Флобера, он сидит, последний слишком больной ученик, сводя себя крупица за крупицей к утверждению собственного отвращения, терпеливо, саморазрушительно, чтобы его утверждение, по крайней мере, могло быть совершенным в мире коррупции. Но он так опаздывает.
  Я уже нахожу Томаса Манна, который, по его словам, так упорно борется с банальностью в своих работах, несколько банальным. Его выражение может быть очень прекрасным. Но к настоящему времени то, что он выражает, устарело. Я думаю, мы усвоили свой урок - быть достаточно осведомленными о полноте жизни. И хотя у него есть ритм в стиле, все же в его работах нет ритма живого существа - расцвета мака, последующего распускания бутона, опадания чашечки и широкого распускания лепестков, опадания цветка и гордости семенной головки. В этом есть неожиданность, которая не исходит из их тщательно спланированного развития событий. Даже мадам Бовари кажется мне мертвой по сравнению с живым ритмом всего произведения. Пока это есть в "Макбете" как сама жизнь.
  Но Томас Манн стар, а мы молоды. Германия не кажется мне очень молодой.
  OceanofPDF.com
  Выдержка из книги Артура Саймонса "Деятели нескольких стран"
  Содержание
  "Саламбо" - это попытка, как сказал нам Флобер, его лучший критик, ‘увековечить мираж, применив к античности методы современного романа’. Под современным романом он понимает роман в том виде, в каком он его реконструировал; он имеет в виду мадам Бовари. Эта совершенная книга совершенна потому, что Флобер в кои-то веки нашел именно ту тему, которая соответствовала его методу, сделал свой метод и свою тему едиными. Со своей научной стороны Флобер реалист, но есть и другая, возможно, более интимная сторона, в отношении которой он лиричен, лиричен широко, размашисто. Поэт-лирик в нем создал Сент-Антуанскую школу, аналитик создал Сентиментальное воспитание; но в Мадам Бовари мы находим аналитика и поэта-лирика в равновесии. Это история женщины, столь же тщательно изученная, как и любая другая история, когда-либо написанная, и наблюдаемая в самой обычной обстановке. Но Флобер находит романтический материал, который он любил, материал красоты именно в том темпераменте, который он изучает так терпеливо и так жестоко. Мадам Бовари - маленькая женщина, наполовину вульгарная, наполовину истеричная, неспособная на утонченную страсть; но ее тривиальные желания, ее тщетное стремление к второсортным удовольствиям и подержанным идеалам дают Флоберу все, чего он хочет: возможность создавать красоту из реальности. То, что является обычным в воображении мадам Бовари, становится изысканным в интерпретации Флобера, и благодаря этому противовесу в виде обыденности предмета он избавлен от каких-либо неопределенных риторических подъемов в его интерпретации.
  При написании "Саламбо" Флобер поставил перед собой задачу обновить исторический роман, как он обновил роман о нравах. Он, несомненно, признал бы, что абсолютный успех в историческом романе невозможен по самой природе дела. Мы в лучшем случае лишь наполовину осознаем реальность окружающих нас вещей, способны лишь приблизительно воплотить их в какой-либо форме искусства. Как много осталось в самом точном описании простого ряда домов на улице, проходящего парохода, вашего ближайшего соседа, точки зрения иностранца, смотрящего вдоль Пикадилли, вашего собственного душевного состояния, мгновение за мгновением, пока вы идете от Оксфорд-Серкус к Мраморной арке? Подумайте тогда о попытке реконструировать независимо от того, какой период прошлого, различить разницу в облике мира, возможно, окруженного замками и крепостными валами, до двух индивидуальностей, закованных в кольчуги! Флобер мудро выбрал античность: период, о котором мы знаем слишком мало, чтобы сбивать нас с толку, город, от которого не осталось камня на камне, умы варваров, не оставивших нам никаких психологических документов. "Будьте уверены, я не создал фантастического Карфагена", - с гордостью говорит он, указывая на свои документы; Аммиана Марцеллина, который снабдил его "точной формой двери"; Библию и Теофраста, из которых он черпает благовония и драгоценные камни; Гресениуса, от которого он получил свои пунические имена; Воспоминания Академии надписей. Что касается храма Танит, я уверен, что восстановил его таким, каким он был, с помощью трактата о сирийской богине, медалей герцога де Люиня, того, что известно о храме в Иерусалиме, отрывка из Святого Иеронима, процитированного Селдоном (De Diis Syriis), плана храма Гоццо, который вполне карфагенский, и, что лучше всего, руин храма Тугга, которые я видел сам, своими глазами, и о которых ни один путешественник не знает. или антиквар, насколько я знаю, когда-либо говорил. Но, в конце концов, как он признает (когда, то есть, он пункт за пунктом доказал свою мельчайшую точность всего, что известно о древнем Карфагене, свою верность каждому указанию, которое может служить ему руководством, свое терпение в группировании, а не смелость в изобретении действий и деталей), вопрос не в этом. ‘ Меня мало интересует археология! Если цвет не однороден, если детали не соответствуют друг другу, если манеры не проистекают из религии, а поступки - из страстей, если характеры не соответствуют друг другу, если костюмы не соответствуют привычкам, а архитектура - климату, если, одним словом, здесь нет гармонии, я ошибаюсь. Если нет, то нет.
  И именно здесь содержится определение того единственного достоинства, которое может дать историческому роману право на существование, и в то же время определение того достоинства, которое ставит Саламбо выше всех других исторических романов. Все в книге странно, что-то из этого легко может сбить с толку, что-то возмутить; но все находится в гармонии. Гармония подобна гармонии восточной музыки, она не сразу передает западным ушам ее очарование или даже секрет ее такта; это монотонность, постоянно накручивающаяся сама на себя по своему собственному суровому закону. Или, скорее, это похоже на фреску, написанную строгими, определенными красками, твердо выделяющуюся на фоне пылающего неба; процессия варваров, каждый в костюме своей страны, проходит по стене; происходят сражения, в которых слоны сражаются с людьми; армия осаждает большой город или гниет до смерти в ущелье между горами; земля вымощена мертвецами; кресты, каждый из которых несет свою живую ношу, возвышаются на фоне неба; несколько фигур мужчин и женщин появляются снова и снова, выражая своими жестами душу истории.
  Сам Флобер с присущей ему безошибочной самокритичностью указал на главный недостаток своей книги: ‘Пьедестал слишком велик для статуи’. Там должно было быть, как он говорит, еще сто страниц о Саламбо. Он заявляет: ‘В моей книге нет изолированного или беспричинного описания; все они полезны для моих персонажей и оказывают влияние, близкое или отдаленное, на действие’. Это правда, и все же, тем не менее, пьедестал слишком велик для статуи. В Саламбо, ‘всегда окруженной серьезными и изысканными вещами", есть что-то от сомнамбулизма, который присущ героизму Юдифи; она обладает иератической красотой и сознанием, таким же бледным и расплывчатым, как луна, которой она поклоняется. Она проходит перед нами, ‘ее тело напоено благовониями’, инкрустировано драгоценностями, как идол, ее голова увенчана фиолетовыми волосами, золотая цепочка позвякивает между лодыжек; и это едва ли больше, чем поза, неподвижный жест, как у проходящих мимо восточных женщин, с раскосыми глазами и губами, изображающими улыбку, их лица причудливо прорисованы в произведение искусства, в томных движениях пантомимического танца. Душа за этими глазами? темперамент под этой порой почти устрашающей маской? Саламбо для нас так же безмолвна, как змея, чья дремотная красота, способная к таким внезапным пробуждениям, кажется ей наполовину сродни; они движутся перед нами в своего рода иератической пантомиме, разноцветные, выразительные предметы, ничего не означающие. Мато, обезумевший от любви, ‘в непобедимом оцепенении, подобно тем, кто выпил какой-то напиток, от которого им суждено умереть", ведет ту же сомнамбулическую жизнь; жертва Венеры, он страдает почти буквальным безумием, которое, как напоминает нам Флобер, соответствует древнему представлению об этой страсти. Он единственный по-настоящему яркий человек в книге, и он живет с интенсивностью дикого зверя, жизнью, одинаково ‘ослепленной’ каждым внутренним и внешним вмешательством в одну или две фиксированные идеи. Остальные занимают свое место на картине, естественным образом вписываются в свои позы, остаются для нас множеством цветных контуров. Иллюзия совершенна; эти люди, возможно, и не являются реальными людьми истории, но, по крайней мере, у них нет самосознания, нет христианского оттенка в их умах.
  "Метафор немного, эпитеты определенные", - говорит нам Флобер о своем стиле в этой книге, где, по его словам, он меньше пожертвовал "размаху фразы и периоду", чем в "Мадам Бовари". Движение здесь осуществляется более короткими шагами, с более серьезной серьезностью, без какой-либо привлекательной слабости прилагательных. Стиль никогда не бывает архаичным, он абсолютно прост, для точной вещи всегда подбирается точное слово; но он приобретает достоинство, историческую отдаленность благодаря большой серьезности своей манеры, отсутствию современных способов мышления, которые в "Мадам Бовари"несут с собой инстинктивно современную интонацию.
  "Саламбо" написан с исторической строгостью, но Флобер визуально отмечает каждую деталь, как художник отмечает детали природных объектов. Раба секут под деревом: Флобер отмечает движение ремня, когда он летит, и говорит нам: ‘Ремни, со свистом рассекая воздух, разлетались по коре платанов’. Перед битвой при Макаре варвары ожидают подхода карфагенской армии. Во-первых, "Варвары были удивлены, увидев, что земля вдалеке колышется’. Облака пыли поднимаются и кружатся над пустыней, сквозь которые видны проблески рогов и, как кажется, крыльев. Это быки, или птицы, или мираж пустыни? Варвары внимательно наблюдают. Наконец они разглядели несколько поперечных полос, ощетинившихся одинаковыми остриями. Прутья становились плотнее, крупнее; темные холмики раскачивались из стороны в сторону; внезапно в поле зрения появились квадратные кусты; это были слоны с копьями. Раздался единый крик: “Карфагеняне!”. Обратите внимание на то, как все это видится, как будто глаза, без помощи интеллекта, выяснили все сами, инстинктивно улавливая одно указание за другим. Флобер ставит себя на место своих персонажей, не столько думая за них, сколько видя за них.
  Сравните стиль Флобера в каждой из его книг, и вы обнаружите, что у каждой книги есть свой собственный ритм, идеально соответствующий ее предмету. Этот стиль, у которого есть почти все достоинства и вряд ли есть недостатки, становится тем, что он есть, благодаря процессу, сильно отличающемуся от процесса большинства писателей, бережно относящихся к форме. Почитайте Шатобриана, Готье, даже Бодлера, и вы обнаружите, что целью этих авторов было создать стиль, который можно было бы адаптировать к любому случаю, но без структурных изменений; интонация всегда одна и та же. Самую изысканную словесную роспись Готье можно без труда перевести ритм за ритмом на английский; как только вы освоите мелодию, вам останется только продолжать; каждый куплет будет одинаковым. Но Флобера так трудно переводить, потому что у него нет фиксированного ритма; его проза не идет в ногу с обычной музыкой-маршем. Он изобретает ритм каждой фразы, он меняет интонацию в зависимости от настроения или для удобства каждого факта. У него нет теории красоты в форме, кроме того, что она выражает. Для него форма - это живое существо, физическое тело мысли, которое она облекает и интерпретирует. ‘Если я называю камни голубыми, то это потому, что "голубой" - точное слово, поверьте мне", - отвечает он на критику Сент-Бева. Красота его слов заключается в точности, с которой они выражают определенные вещи, определенные идеи, определенные ощущения. И в его книге, где материал так тверд, по-видимому, так неподатлив, красота абсолютной точности заполняет ее от конца до конца, красота меры и порядка, одинаково наблюдаемая в отлете карфагенских голубей во время их полета на Сицилию и во львах, пирующих на трупах варваров в ущелье между горами.
  1901. OceanofPDF.com
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"