Выравнивая вертолет на высоте 3000 футов над неспокойным Южно-Китайским морем, пилот, как всегда, подивился тому, как ему удается держаться в воздухе. Ручка циклического управления подергивалась в его правой руке, рычаг коллективного регулирования высоты тона вибрировал в левой, а его ноги слегка регулировали педали управления направлением движения, пока он направлялся к ожидавшему его кораблю примерно в шести милях отсюда, в Тонкинском заливе. Все четыре его конечности были необходимы, чтобы удерживать вертолет в воздухе, хотя он летал так долго, что уже не осознавал их как отдельные движения. Он был частью машины: его нервы и сухожилия тянулись от лопастей несущего винта, пульсирующих над его головой, к салазкам под ним. Он чувствовал, как лопасти рассекают ночной воздух, а рулевой винт борется с крутящим моментом, создаваемым лопастями, и когда он повернул вертолет влево, чтобы скорректировать курс, вращались не металл, а плоть и кровь; он видел только море и небо, а не окна из оргстекла. Он осмотрел приборную панель, вбирая информацию с мириадов циферблатов и датчиков, не считывая их, точно так же, как его кожа ощущала холод в воздухе, а нос улавливал запах топлива, которое выплеснулось из топливного бака, когда они готовили вертолет на аэродроме Сил специального назначения недалеко от Дананга.
Пилот был один в кабине, и второй набор органов управления перед креслом второго пилота двигался так, словно управлялся призрачными руками и ногами, отражая его собственные действия. За год службы в 1st Cav он ни разу не летал на задание в одиночку, но Air America поступала по-другому, и он не удивился, когда ему сказали, что он полетит один.
Он щелкнул переключателем микрофона на ручке циклического управления и идентифицировал себя с кораблем-целью, который все еще находился примерно в двух милях от него, покачиваясь в море, как игрушечная лодка. У него не возникло проблем со связью с кораблем на заранее установленной частоте УКВ, и при заходе на посадку он снизил мощность турбовального двигателя Lycoming T53-L-11 мощностью 1100 л.с.
Наступили сумерки, и света было достаточно, чтобы что-то видеть, но на всякий случай он нажал большим пальцем переключатель на рычаге управления общим ходом, который включил прожектор, установленный под передней частью "Хьюи", чтобы лучше видеть палубу корабля, покачивающегося на волнах. Парень с фонариком в каждой руке вел его вниз, пока он не завис всего в шести футах над вздымающейся палубой, а затем пилот выбрал подходящий момент, отключил питание и снизился, в последний момент убрав циклон и сбросив collective, чтобы смягчить удар, насколько это было возможно. Парень провел рукой по горлу, приказывая пилоту заглушить двигатель, но тот уже сделал это и нажал на тормоз винта. Еще несколько человек бросились вперед, чтобы привязать "Хьюи", в то время как пилот снял свой летный шлем и положил его на сиденье второго пилота.
Откуда-то появился светловолосый мужчина с короткой стрижкой ежиком, одетый в гражданскую одежду, взял пилота за плечо и повел его под палубу, в крошечную, обшитую сталью каюту, в которой стояли откидная койка и деревянный стул, на которых лежали зеленая папка и пластиковый кейс с картами.
“Это ваш план полета”, - сказал мужчина. “Вам еще что-нибудь нужно?” Он не представился и не попросил предъявить какие-либо документы у пилота.
- Просто вода, - сказал пилот.
Он сел на кровать и принялся изучать карты и бумаги. Через несколько минут мужчина с ежиком вернулся со стаканом воды, который он молча протянул пилоту, прежде чем уйти и закрыть за собой дверь. Пилот сделал глоток холодной воды и поставил стакан на пол. Он посмотрел на часы Rolex из чистого золота на своем запястье. Было незадолго до восьми часов, и, согласно плану полета, он должен был вылететь в 22.00. Курс, которым он должен был лететь, был отмечен на карте красным: на северо-запад до побережья близ Куангтри, затем прямо на запад через Вьетнам до границы с Лаосом. Он должен был проехать вдоль границы двадцать километров, а затем свернуть в Лаос, к городу, который был обозначен как Муанг Ксепон. Не было никаких подробностей о том, как он должен был найти LZ, но в этом не было ничего необычного. Когда вы летали на Air America, почти все было по принципу "нужно знать". Это объяснило бы отсутствие второго пилота. Предположительно, один из пассажиров должен был сидеть на месте второго пилота, чтобы помочь ему войти. Перелет составит 275 километров, из них 550 километров туда и обратно, и он будет перевозить четырех пассажиров и небольшой груз. Стандартный Huey имел запас хода около 540 километров при его емкости в 200 галлонов, но UH-1E был оснащен дополнительными топливными баками, и теперь у него был запас хода ближе к 700 километрам. Пилот предпочел бы дозаправиться в лагере Спецназа ближе к границе, но тот, кто планировал миссию, очевидно, не хотел, чтобы вертолет находился на земле между кораблем и его конечным пунктом назначения. Взлет будет сложным, но как только они сожгут несколько галлонов, у них не возникнет проблем. Это будет молочный рейс. После высадки в Лаосе они вернутся на корабль. Пилот снял кожаную наплечную кобуру, достал пистолет 25-го калибра, проверил, полностью ли он заряжен и поставлен ли на предохранитель, и положил его на кресло. Он прочитал бумаги, сверился с картами, а затем лег на койку и уставился в потолок, расслабленный, но не спящий. Он представил в своем воображении кубик льда, квадратную глыбу, которой он позволил постепенно таять, пока не осталось ничего, кроме лужицы воды, которая медленно испарялась. Его дыхание замедлилось, пульс участился, и в голове стало пусто. Он оставался в таком положении до тех пор, пока резкий стук в дверь не возвестил, что пора уходить.
Мужчина с короткой стрижкой отвел его обратно в "Хьюи", где развязывали удерживающие веревки. Пилот провел предполетную проверку, затем пристегнулся ремнями к бронированному креслу с высокой спинкой, прежде чем проверить положение автоматических выключателей. Удовлетворенный, он оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, нет ли каких-нибудь признаков присутствия его пассажиров.
Четверо мужчин направлялись к "Хьюи". Все были одеты в камуфляжную форму в тигровую полоску и шапки-ушанки, а на лицах у них были камуфляжные полосы зеленого и коричневого цветов, которые так хорошо сливались с материалом их униформы, что он не мог разглядеть, где кончается кожа и начинается материал. Они шли по двое в ряд, мужчины впереди держали винтовки наготове, двое сзади с оружием на плечах тащили тяжелый металлический сундук. Когда они подошли ближе, пилот смог разглядеть оружие, которое они несли. Один из мужчин впереди, более худощавый из двоих, держал в руках пистолет-пулемет коммандос, разновидность стандартной пехотной винтовки М16, а мужчина справа от него держал автомат Калашникова АК-47, советскую штурмовую винтовку, которая стала любимым оружием вьетконговцев. Пилот не был удивлен, увидев АК-47 в руках бойца спецназа. Они, как правило, использовали то снаряжение, которое им было удобно, и были очевидные преимущества работы с оборудованием VC на вражеской территории. У мужчины, который левой рукой держался за грудную клетку, через плечо была перекинута винтовка М16, а на поясе висело что-то похожее на обрез. У его товарища, сидевшего на другом конце сундука, за спиной были М16 и рация. Если не считать оружия, мало что могло отличить четверых мужчин друг от друга: все были худыми и жилистыми, все были чисто выбриты, из-под широкополых шляп не выглядывало ни волоска, и все двигались с плавной грацией, которая вызывала в памяти образы львов на охоте.
Мужчина с эмблемой "Коммандос" обошел "Хьюи", уселся в кресло второго пилота и кивнул, когда пилот протянул ему летный шлем. Трое других втащили сундук в дверной проем, кряхтя, когда катили его по металлическому полу. Они забрались внутрь и закрыли за собой раздвижную дверь.
Пилот включил автоматический выключатель зажигания и приготовился запустить турбину. Прежде чем он нажал на спусковой крючок, он услышал стук, исходящий откуда-то из "Хьюи", постукивание, которое он скорее почувствовал, чем услышал. Это было похоже на азбуку Морзе. Дит-дит-дит даа. Дит-дит-дит даа. Три коротких нажатия и одно длинное. Сигнал азбукой Морзе означал "V", а также первые ноты Пятой симфонии Бетховена, повторявшиеся снова и снова. Он обернулся, но не мог разглядеть, откуда он доносился. Он пожал плечами и откинулся на спинку кресла. Быстро осмотрев приборы, он увидел, что шум исходит от человека, сидящего в кресле второго пилота. Его правая рука держала ствол "Коммандос" между ног, в то время как левая упиралась в переборку. Он постучал три раза кончиками пальцев, четвертый - тыльной стороной ладони. Догерти посчитал, что это признак нервозности, но как только он запустил турбовальный двигатель Т53, постукивающие звуки пропали.
Пилот подождал, пока индикатор температуры выхлопных газов примет зеленое значение, прежде чем открыть дроссельную заслонку. Он потянул за рычаг, увеличивая мощность вращающихся лопастей и поднимая "Хьюи" с палубы, прежде чем подтолкнуть его вперед нажатием на циклическую передачу. "Хьюи" был неповоротлив, поскольку в нем и так было запасено дополнительное топливо, и пилот медленно поднял его до 3000 футов. Ночь была безоблачная, в небе висела полная луна, и пилот мог ясно видеть до самого горизонта.
Сорок минут спустя они пролетели над узкой полосой пляжа и джунглями, которые темнели в лунном свете. Пилот поднял "Хьюи" еще на тысячу футов. Разреженный воздух означал, что топливо будет расходоваться быстрее, но у них было много топлива в запасе. Он следовал курсом, указанным на карте, которую ему дали, поднимаясь высоко над горными хребтами, где снайперы вьетконговцев были склонны стрелять по пролетающим вертолетам, независимо от того, на какой высоте они находились. Не было никаких указаний на то, где заканчивался Вьетнам и начинался Лаос, но пилот знал, что через два часа после того, как покинул корабль, он пересек любую существующую границу. Острые, как нож, хребты далеко внизу ничем не отличались от горных хребтов на западе Вьетнама, и он знал, что вьетконговцы пересекли границу, как будто ее не существовало. Карта ничего не значила ни в воздухе, ни на земле.
Пилот почувствовал прикосновение к своей руке и, обернувшись, увидел, что мужчина в кресле второго пилота что-то говорит ему одними губами. Он протянул руку и показал ему, как управлять переключателем микрофона на циклическом режиме.
“ Ты можешь сбросить его? - спросил он, голос потрескивал в ухе пилота.
“Конечно”, - сказал он, отбрасывая коллективную подачу и прижимая Хьюи к земле с помощью cyclic. Он выровнялся примерно в тысяче футов над джунглями, пока пассажир выглядывал в окно.
- Что вы ищете? - спросил пилот.
“ Река, ” сказал мужчина. “ Река в форме сердца. Она в пятнадцати километрах отсюда. Он указал на крутой скалистый выступ, который торчал из джунглей, как обвиняющий перст.
- Этого нет на карте, - сказал пилот.
Мужчина проигнорировал его и продолжал смотреть в боковое окно. - Ниже, - сказал он.
Пилот снижал "Хьюи" до тех пор, пока тот не оказался примерно в 200 футах над верхушками деревьев.
“Вот она”, - сказал мужчина, указывая.
- Понял, - сказал пилот, поворачивая “Хьюи" к тонкой полоске воды. Это действительно было похоже на странно растянутое сердце, как будто река потеряла чувство направления на несколько миль и почти повернула по кругу, прежде чем осознала свою ошибку.
“Спускайтесь как можно ниже”, - сказал пассажир. “Примерно в километре от основания сердца есть просека”.
Когда пилот вел "Хьюи" вниз, он увидел на земле вспышку света, затем еще одну.
- Видишь огни? - спросил пассажир.
“Я вижу их”, - ответил пилот.
“Приземляйся между ними”.
Пилот посадил "Хьюи" в зависание примерно в десяти футах над густой травой поляны, пока, как мог, проверял наличие препятствий. Не увидев ничего, он уменьшил мощность и мягко опустил салазки на землю. Не было никаких признаков того, кто держал фонарики, которые направляли их внутрь.
Пассажир включил интерком. “ Нас не будет минут пять, не намного больше. Продолжай вращать лопасти на случай, если нам придется уезжать в спешке.
Пассажир снял свой летный шлем. Вылезая из "Хьюи", он оставил его на полу. Его светлые волосы, коротко подстриженные вдоль черепа, блестели в лунном свете. Пилот почувствовал, как "Хьюи" вздрогнул, когда открылся грузовой люк, и повернулся, чтобы посмотреть, как мужчины вытаскивают сундук. Четверо мужчин осторожно двинулись к линии деревьев, в то время как лопасти несущего винта рассекали воздух у них над головами. Они наклонились, как всегда делали пехотинцы, опасаясь, что лезвия снесут им головы, хотя места было более чем достаточно. Нужно быть баскетболистом, подпрыгивающим в воздух, чтобы иметь шанс попасть под несущий винт. Другое дело - рулевой винт; пилот видел, как два пехотинца погибли, выбежав из "Хьюи" не в ту сторону. Ротор был немного меньше того, что наверху, но это была идеальная высота для того, чтобы снести человеку голову.
Четверо мужчин исчезли в подлеске, оставив пилота, внезапно почувствовавшего себя одиноким. Он вздрогнул и откинулся на спинку сиденья, вспоминая тающий кубик льда. Если бы в джунглях был вьетконговец с его именем на пуле, он ничего не смог бы с этим поделать. Он отбросил мысли о том, что могло бы быть, и сосредоточился на холоде, сырости, льду.
Слева от него вспыхнул светлячок, красная точка, которая на мгновение вспыхнула и затем исчезла. Лед. Тающий лед. Еще одна искра, потом еще. Он проигнорировал их. Появился четвертый, но он не исчез, а двигался по прямой, то включаясь, то выключаясь. Пилот с содроганием осознал, что это было не летающее насекомое, а огонек вдалеке, эффект мигания, вызванный тем, что он проходил за деревьями. Он выключил свет на приборной панели и широко раскрыл глаза, пытаясь прикинуть расстояние между ним и огнями, когда они спускались с холма. Один клик? Может быть, два? Может быть, ближе. Он обернулся и с тревогой посмотрел на растительность на краю поляны. Мужчин нигде не было видно. Он положил руку на рукоятку пистолета в наплечной кобуре, металл был теплым на ощупь. Он мог бы сделать предупредительный выстрел, но это с такой же вероятностью привлекло бы внимание того, кто был на склоне холма, как и вернуло бы парней из Спецназа обратно. Но у него не было другого способа связаться с ними, они не сказали ему, на какой частоте работает их рация. Он убрал руку с пистолета и потер лицо. Огни приближались. Их было трое. Пока он смотрел, огни исчезали один за другим.
Правило гласило, что пилот остается со сликом, но он не мог сидеть в "Хьюи" и ждать, кто бы это ни был. Он должен был что-то предпринять. Он должен предупредить их и убираться ко всем чертям. Он вгляделся в вершину холма. Огней больше не было. Он представил, как они движутся в темноте, низко пригнувшись, с АК-47 в руках, в черных пижамах и широких конических шляпах. Он содрогнулся.
Он в отчаянии хлопнул по рукоятке велотренажера и выругался, прежде чем слезть с "Хьюи" и побежать к тому месту, где он в последний раз видел, как мужчины забирали сундук. Он ненавидел джунгли с удвоенной силой. Единственный раз, когда он чувствовал себя в них комфортно, это когда смотрел на них с большой высоты. Длинные, колючие твари вцепились в его рубашку, словно живые, а влажные листья обвились вокруг его лица, словно хотели выдавить из него жизнь. Что-то хлюпнуло у него под ногой, но было слишком темно, чтобы разглядеть, что именно. Он остановился и прислушался, но все, что он мог услышать, это "бум-бум" Хьюи позади него. Он пробирался сквозь подлесок, нащупывая дорогу руками в перчатках перед лицом. Он услышал шум воды за несколько секунд до того, как упал в ручей, доходивший ему до колен. Это было медленно и не представляло опасности, но было неудобно. Он подумал о пиявках и речных змеях и быстро перешел вброд, один раз поскользнувшись на мокром камне.
Вдалеке он увидел желтоватое свечение и двинулся к нему, молясь, чтобы это была команда Спецназа, а не еще одна группа вьетконговцев. Подойдя ближе к свету, он замедлил шаг и выглянул из-за массивного ствола дерева, вокруг которого обвивались толстые лианы, похожие на варикозные вены на ноге пожилой женщины. Он увидел молодого человека с автоматом и как раз собирался крикнуть, чтобы привлечь его внимание, когда что-то остановило его. Коммандос был направлен на группу, как предположил пилот, лаосских наемников, темнокожих мужчин с высокими скулами и узкими глазами, некоторые с АК-47, другие со зловещего вида мачете. Их было около дюжины, некоторые из них были чуть больше детей, несущих оружие почти такого же размера, как они сами. Трое других бойцов Спецназа стояли лицом к наемникам, на таком расстоянии друг от друга, чтобы их нельзя было прикончить одной автоматной очередью.
Между двумя группами на земле рядом с небольшим костром, который явно был источником свечения, которое он видел, войдя в джунгли, были разложены три мешка из-под пеньки. Один из лаосцев опустился на колени у среднего мешка и прорезал в нем маленькое отверстие кривым ножом. Он погрузил лезвие в мешок, и на конце его появился белый порошок. Он осторожно отнес его мужчине с "Коммандос", подставив одну руку под нож, чтобы не пролилась жидкость. Американец облизал палец, провел им по покрытому белым порошком лезвию и лизнул кончик. Он кивнул другим бойцам Спецназа, и на его раскрашенном лице появилась белозубая улыбка.
Пилот не мог оторвать глаз от сцены, которая разыгрывалась перед ним, хотя и знал, что опасность, исходящая от людей на холме, растет с каждой минутой. Лаосец вложил нож в ножны и подошел к сундуку, стоявшему примерно в шести футах перед двумя мужчинами, которые несли его. Они отступили назад, держа оружие наготове, когда наемник наклонился, чтобы открыть его. Еще двое наемников выдвинулись вперед и встали по обе стороны от него. С того места, где он стоял за деревом, пилот не мог разглядеть, что находилось в сундуке. Он медленно опустился на четвереньки и пополз по влажной земле джунглей, двигаясь медленно и очень осторожно, куда прикасался руками, пока не добрался до дерева с толстыми, эластичными листьями. Он обнял его за ствол и огляделся. Теперь он смотрел на спины лаосцев и через их ноги мог заглянуть внутрь открытой груди. Металлические блоки поблескивали в свете мерцающего огня. Наемник, открывший мешок, наклонился и поднял один из блоков. Ему пришлось использовать обе руки, и даже с расстояния тридцати футов пилот понял, что это могло быть только золото. Он знал, что видит нечто большее, чем простую операцию ЦРУ “необходимо знать”. Бойцы спецназа собирались обменять золото на наркотики, а "Хьюи" должен был доставить наркотики обратно на корабль. Пилот был сбит с толку. Он слышал о самолетах Air America, которые использовались для перевозки наркотиков тайским наркобаронам, чтобы заставить их помочь в борьбе с венчурным капиталом, но то, что он видел, было чем-то другим. Американцы платили за наркотики золотом; речь не шла об одолжении лаосцам или поставке им наличных денег или оружия. Это была обычная сделка с наркотиками, свидетелем которой он был.
Впервые он обратил внимание на другую группу лаосцев, стоявших чуть дальше и правее наемников, на краю круга теплого света, отбрасываемого костром. Группа состояла из женщин и очень маленьких детей. Одна из женщин держала на руках младенца и тихонько шептала, чтобы он не заплакал. В то время как мужчины были одеты в боевую форму цвета хаки, женщины и дети были одеты в яркую одежду из материала в красную, зеленую, желтую и синюю полоску, девочки - в юбки, маленькие мальчики - в леггинсы. Волосы женщин были завязаны сзади, а на головах были полоски ткани, намотанные на подобие плохо завязанных тюрбанов.
Пилот хотел крикнуть американцам предупреждение, сказать им, что они должны уходить, но он не был уверен, как они отреагируют на его присутствие. Решение было принято за него, когда американец с коммандос выстрелил в троих лаосцев, стоявших у сундука, вырубив их прежде, чем они успели поднять оружие. Трое других американцев выстрелили почти сразу после этого, и пули прошили листву рядом с тем местом, где стоял пилот. Те наемники, которые не были убиты сразу, кричали от боли, по их униформе растекались кровавые пятна. Женщины и дети сделали вид, что собираются двинуться вперед, чтобы помочь своим мужчинам, но одна из женщин, пожилая, со сморщенной кожей и без зубов, крикнула им и махнула рукой, чтобы они возвращались. Пилот потянулся к автоматическому пистолету в наплечной кобуре, но не вытащил его. Что он мог сделать? Стрелять в американцев? Умолять их прекратить бойню? Сказать им, что доложит о них, когда они вернутся на корабль? Ни один из вариантов не был приемлемым. Он выпустил окурок из вспотевших пальцев. Женщины и дети повернулись и побежали, спотыкаясь в панике. Четверо американцев стреляли вместе, осыпая лаосцев градом пуль, каждое оружие издавало отдельные узнаваемые звуки, но конечный результат был один и тот же: женщины и дети падали на землю и умирали.
Изо рта пилота непроизвольно вырвался вздох, и он почувствовал горький привкус рвоты в горле. От звуков выстрелов у него болели уши, и даже когда стрельба прекратилась, в них все еще стоял звон, мешавший думать. Влажный ночной воздух был насыщен запахом кордита и горячего металла. Двое мужчин, которые вынесли сундук из "Хьюи", подбежали к нему и закрыли крышку. Парень с коммандос что-то крикнул, и один из мужчин подошел к мертвому лаосцу с ножом и пинком опрокинул его на спину, обшаривая землю, пока не нашел золотой слиток, который подобрал перед смертью. Перекладину вернули в сундук и опустили крышку. Когда двое мужчин поднимали сундук, один из них посмотрел в сторону пилота. Он указал, и пилот вздрогнул, как будто в него выстрелили. Наблюдая за резней, он отошел от дерева, не осознавая этого, и теперь его было отчетливо видно в свете костра. Его ноги словно приросли к земле. Человек с коммандос шагнул вперед, медленно ступая с опущенным стволом пистолета. Он остановился, когда был примерно в тридцати футах от пилота, его лицо было в темноте, потому что огонь был у него за спиной. Пилот не мог видеть его лица, но чувствовал, как мужчина сверлит его взглядом. Он слышал, как кровь стучит в его венах, и чувствовал, как пот выступает у него на лбу. Он знал, что никогда не был так близок к смерти и что все зависело от того, как он отреагирует. Он опустил руки по швам и слегка пожал плечами, как будто ничего не имело значения. Человек с "Коммандос" стоял неподвижно, ноги расставлены на ширину плеч, левый бок немного ближе к пилоту, чем правый, идеальная позиция для стрельбы. Ствол пистолета по-прежнему был направлен в землю. Улыбка пилота стала шире. Он знал, что его лицо было хорошо видно в свете костра, что они могли видеть каждое его выражение.
Верхняя часть тела мужчины, казалось, расслабилась, как будто он принял решение, и пилот вздохнул с облегчением. Он собирался сделать шаг вперед, когда Коммандос замахнулся. Пилот, не раздумывая, нырнул влево и покатился по земле, прежде чем скрыться в подлеске. Он не оглядывался назад, поэтому не видел вспышек выстрелов, но почувствовал, как затрещал воздух, когда пули прошли в нескольких дюймах от его головы. Он бежал, повинуясь инстинкту, огибая деревья до того, как они вырисовывались из темноты, обходя лианы на земле, не видя их, перепрыгивая ручей, не промокнув, как будто его подсознание записало каждый шаг его путешествия по джунглям и теперь проигрывало его в обратном порядке, потому что знало, что если оно сделает одно неверное движение, он будет мертв. Его дыхание вырывалось неровными рывками, руки двигались вверх-вниз, пока он бежал, глаза расширились от страха, мышцы ныли в агонии, когда ноги стучали по земле джунглей.
Он выскочил из джунглей на поляну и сломя голову побежал к "Хьюи", бросился в кресло пилота и потянул за руль еще до того, как сел. Турбина взвыла, и лопасти набрали скорость, пока не превратились в размытый круг над его головой. Освободившись от веса четырех пассажиров и груза, он почти вертикально взлетел с поляны. Краем глаза он увидел, как четверо бойцов спецназа выскочили из подлеска и направили на него свои пистолеты. Красные точки пронеслись мимо "Хьюи" вверх, в ночь, и он услышал серию ударов позади себя, глухие удары металла о металл. Он отчаянно крутил педали управления, дергая слик слева направо, чтобы меньше представлять из себя мишень, и все время увеличивал мощность винтов, чтобы придать ему дополнительную подъемную силу.
Только когда высотомер показал 2000 футов, он расслабился. Он перевел "Хьюи" в режим зависания, обдумывая свой следующий шаг. Он нажал на правую педаль, повернул циклический двигатель вправо и направил нос "Хьюи ист" на Вьетнам. Тысячи мыслей теснились в его голове, все они требовали внимания, но они были притуплены противоречивыми эмоциями, которые он испытывал: ужасом от увиденного, виной за то, что он ничего не сделал, чтобы остановить это, гневом на людей, стоявших за резней, ужасом от того, что на него будут охотиться, страхом перед тем, что случится с ним, когда он вернется на корабль. Если он вернется. Он глубоко вздохнул и попытался собраться с мыслями, навести какой-то порядок в своем сбитом с толку разуме. Когда это произошло, это произошло внезапно, без его ведома, подобно тому, как замерзает вода, превращаясь из жидкости в твердое вещество так быстро, что между двумя состояниями нет границы. Только что он был в полном замешательстве, а в следующее мгновение с совершенной ясностью понял, что будет делать.
Он перевел двигатель влево и нажал на левую ножную педаль, разворачивая "Хьюи" и теряя высоту, потому что не увеличивал мощность, пока вертолет не повернул в противоположном направлении, строго на запад. Он завис на мгновение, восстанавливая дыхание, концентрируясь на ледяной глыбе в своем сознании, чувствуя, как вертолет реагирует на небольшие, почти незаметные движения его рук и ног, впитывая данные с приборов. Он вздохнул, глубоко и скорбно опустошая легкие, затем потянул за рычаг и толкнул циклический двигатель вперед. Турбина взревела, и "Хьюи" рванулся вперед, словно ему не терпелось тронуться с места. Через несколько минут пилот разогнал Huey до максимальной скорости 138 миль в час, летя низко и ровно, прямо над верхушками деревьев, пока ледяная глыба медленно таяла, превращаясь в прохладную прозрачную воду.
Дождь застал Париж врасплох, и многие из тех, кто прогуливался по Елисейским полям перед Рождественскими покупками, дрожали от сырости, заглядывая в витрины магазинов. По прогнозу погоды день обещал быть теплым, даже солнечным, и парижане привыкли верить синоптикам на слово. Однако Энтони Чанг не доверял ничьему мнению, кроме своего собственного, и надел свое черное мохеровое пальто после того, как внимательно посмотрел на серо-стальное утреннее небо из окна своего пентхауса на Рю де Севр. У него было слегка самодовольное выражение лица, когда он вышел со станции метро "Шарль де Голль Этуаль" под пронизывающий дождем ветер, который дул по улице от площади Согласия.
Он проходил мимо магазинов, заполненных лучшими брендами европейской моды: Guy Laroche, Louis Vuitton, Christian Dior, Nina Ricci; но над ними, на крышах многовековых зданий, красовались вывески новых экономических хозяев мира: Toshiba, NEC и Ricoh. Даже во Франции, одной из самых шовинистических стран, японцы демонстрировали свое господство. Чанг огляделся в поисках доказательств вторжения Америки на парижскую сцену. Слева от себя он увидел магазин McDonald's, а менее чем в сотне ярдов дальше - Burger King и кричащие плакаты, рекламирующие Le Whopper, Les Frites и Le Milk Shake. "Где-то здесь было послание", - думал Чанг, направляясь к заведению Фуке, на углу, где авеню Георга Пятого пересекалась с Елисейскими полями. Он посмотрел на часы. Было половина двенадцатого. Эти часы, золотые Cartier, были подарком его отца почти десять лет назад, в день окончания Сорбонны. Мысли об отце теснились в его голове, но он отогнал их, сосредоточившись вместо этого на американце, с которым ему предстояло встретиться. Полковник Джоэл Тайлер. Бывший полковник, по правде говоря, но Тайлер был человеком, который настаивал на использовании титула, и, учитывая бизнес, которым он занимался, это было понятно.
Чанг пересек оживленные Елисейские поля, глядя по сторонам, потому что знал, что парижане мало обращают внимания на цвет светофоров или расположение пешеходов. Движение было более интенсивным, чем обычно, поскольку покупатели хлынули сюда из пригородов, чтобы в последнюю минуту купить рождественские подарки для своих семей и друзей. Чанг знал, что ночью здесь будет еще оживленнее, когда миллионы крошечных белых огоньков загораются на голых каштанах проспекта, а тротуары заполняются туристами и влюбленными. Он толкнул двери кафе, кивнул официанту в белом халате и подошел к столику. Он сбросил пальто и повесил его на одно из плетеных кресел, снова взглянув на часы. Осталось пять минут. Он положил на стол номер "Интернэшнл геральд трибюн", а затем сел, разглаживая складки на брюках своего костюма стоимостью 2000 долларов. Он заказал горячий шоколад седовласому официанту и улыбнулся, заметив на лице мужчины профессиональное презрение. Чанга никогда не переставало забавлять культурное высокомерие французских официантов или поднятые брови, когда они слышали, как он бегло говорит на их языке. Нижняя половина окон была занавешена толстыми красными бархатными шторами на медных стержнях, так что он не мог видеть улицу. Заведение Фуке было не из тех, куда можно прийти поразвлечься, как турист; все знали, что сила находится внутри, а не снаружи, на тротуарах. Каждый раз, когда открывалась дверь, Чанг поднимал голову, но проклинал себя за это, за то, что казался чересчур нетерпеливым. Он снова посмотрел на часы. Американец опоздал на пять минут, и Чанг что-то пробормотал себе под нос. Пунктуальность - это не дар или способность, унаследованная от родителей, это то, над чем нужно работать. Чанг всегда считал своим долгом приходить на встречи вовремя; поступить иначе, всегда говорил его отец, означало проявить невежливость по отношению к человеку, с которым тебе предстояло встретиться. Чанг взял газету и лениво прочитал заголовки, но в новостях, ориентированных на америку, не было ничего такого, что заинтересовало бы его, и он бросил газету обратно на стол. Когда он снова поднял взгляд, то увидел пару холодных голубых глаз, которые быстро расплылись в улыбке. Лицо, смотревшее на Чанга сверху вниз, было худым, почти как у скелета, а своим выдающимся крючковатым носом оно напоминало ему птицу с кожистой оболочкой. Возможно, ястреба. Да, решил Чанг, в полковнике Джоэле Тайлере было много от ястреба. У Чанга во внутреннем кармане пальто лежала фотография этого человека, но сверять ее с оригиналом не было необходимости, нельзя было ни с чем спутать коротко остриженные серо-стальные волосы, нос, похожий на клюв, или маленький белый шрам над правой бровью. Он отодвинул стул и встал на ноги. Чанг был высок для китайца, чуть меньше шести футов, но ему пришлось поднять глаза, чтобы встретиться взглядом с Тайлером, когда они пожимали друг другу руки. Он почувствовал, как глаза Тайлера быстро пробежались по его телу, отмечая костюм, часы, обувь, мгновенно оценивая ситуацию, и хватка усилилась, как будто он проверял свою силу. Чанг выдерживал взгляд Тайлера и его хватку, подбирая их друг к другу, пока американец не ухмыльнулся, ослабил рукопожатие и затем убрал руку.
- Мистер Чанг, - тихо произнес он.
“ Полковник Тайлер, спасибо, что пришли, ” сказал Чанг и жестом указал ему на стул. Официант появился рядом с ним, пока Тайлер усаживал свое жилистое тело на стул напротив Чанга. Тайлер заказал черный кофе по-английски.
“ Твоя комната удобная? - Спросил Чанг.
“Все в порядке. Мне всегда нравится George V”, - ответил Тайлер. - Хотя, в целом, я думаю, что предпочту отель “Крийон” или "Ланкастер".
Чанг улыбнулся и отхлебнул шоколад. Официант вернулся с кофе для Тайлера. Американец положил два куска сахара и медленно размешал их. Из-под манжеты его рубашки показался стальной "Ролекс Субмаринер". Тайлер был одет в коричневую клетчатую спортивную куртку, темно-коричневую шерстяную рубашку и черные брюки, не слишком дорогие, не слишком кричащие, и Чанг понял, что это камуфляж, такой же способ не привлекать к себе внимания в городе, как зеленая форма, которую солдат носил в джунглях Юго-Восточной Азии. Тайлер наблюдал за тем, как Чанг шевелится, глазами, которые редко моргали. Чанг знал, что безраздельно завладел вниманием американца. “Все идет по графику?” - Спросил Чанг.
Тайлер кивнул. “Завтра я уезжаю в Штаты, а в начале апреля должен быть в Таиланде, чтобы собрать команду”.
- Вы уже подобрали людей?
“ Некоторые. Не все. Но проблем не возникнет. Окончательный отбор я проведу сам во Вьетнаме. Моя непосредственная забота - это вертолет и вооружение”.
- Я думал, у вас уже есть вертолет? - спросил я.
“ Да, вертолет. Но я разговаривал с техническим экспертом, который сказал мне, что доработки потребуется больше, чем я предполагал.
Чанг нахмурился. - Сколько работы?
Тайлер поднял чашку с кофе. “ Новый двигатель и коробку передач. Минимум. Он сделал два больших глотка, пока Чанг выслушивал новости.
“Звучит не очень хорошо”, - сказал Чанг.
“На самом деле это не проблема. У меня есть контакт на Филиппинах, который может свести меня с поставщиком. Филиппинские военные располагают более чем восемьюдесятью самолетами Bell 205A–1 и UH-1H, и нужно увидеть их коррупцию, чтобы поверить. У меня не возникнет проблем с покупкой запчастей ”.
Чанг не стал спрашивать, сколько это будет стоить. Он перевел полмиллиона долларов на счет в швейцарском банке, чтобы покрыть все расходы. Он достал из кармана пиджака тонкий белый конверт и протянул его американцу.
“Вот имя и адрес человека в Бангкоке, который организует отправку вертолета в Гонконг. Все, что вам нужно сделать, это сказать ему, где он находится. Он сделает все остальное. Он положит товар в контейнер и отправит. Это займет максимум две недели. Он организует выплаты таможенникам с обеих сторон ”. Тайлер улыбнулся тому, как Чанг произнес “платежи”. Оба мужчины знали, что речь идет о взятках. Он положил конверт, нераспечатанный, в карман пиджака. “Также там указаны данные о связном в Гонконге, человеке, который позаботится о вашем оружии”, - продолжил Чанг. “Его зовут Майкл Вонг, и он лидер одной из небольших гонконгских триад. Свяжитесь с ним, как только прибудете”. Он достал блокнот в кожаном переплете и тонкую золотую ручку и протянул их через стол Тайлеру. “Это сэкономило бы время, если бы ты сейчас дал мне список своих основных требований. В Гонконге можно купить все, что угодно, но некоторые вещи занимают больше времени, чем другие”.
Чанг допил остаток шоколада, пока Тайлер писал твердыми, четкими штрихами. Когда Тайлер закончил, он захлопнул блокнот и вернул его обратно. “Я думаю, это почти все, ” сказал Чанг. “Что-нибудь еще приходит на ум? Следующие пять месяцев со мной не будет контакта”.
“Я понимаю это”, - сказал Тайлер. “Нет, я думаю, что все под контролем”. Он выбрался из кресла и подождал, пока Чанг поднимется на ноги. Они крепко пожали друг другу руки. “Итак, в следующий раз мы встретимся в Гонконге”, - сказал Тайлер.
“И мы оба станем значительно богаче”, - сказал Чанг. Двое мужчин рассмеялись, а затем Чанг посмотрел, как американец уходит. Он сел и снова машинально разгладил складки на брюках. Официант склонился над его плечом, и Чанг заказал еще один горячий шоколад по-французски. Ожидая, когда его принесут, он открыл блокнот и изучил список американца.
Бартон Льюис вел свою машину на автопилоте, направляясь на юг по межштатной автомагистрали 95, в сторону Вашингтона. Он ехал по внутренней полосе и почти не замечал проезжающих мимо машин. Его руки крепче сжали руль, когда некоторые слова доктора снова и снова прокручивались у него в голове. Это были слова, которые он едва мог произнести, но они содержали смертный приговор. Такие слова, как волоконно-оптическая гастроскопия, эндоскопическая биопсия, рак желудка. Слова, которые означали рак. Врач сказал, что у него две опухоли: одна в желудке, другая в поджелудочной железе. Это было не то, чего ожидал Льюис, когда обратился в клинику с жалобами на боли в животе и нехарактерную для него потерю аппетита. В худшем случае он ожидал, что ему скажут, что это язва. Рак означал быструю потерю веса, полумертвые скелеты на больничных койках, подключенные к капельницам, детей с лысыми головами и запавшими глазами. Рак не был распространен на чернокожего мужчину с избыточным весом, который обычно съедал три Биг-мака за один присест и все равно возвращался к яблочному пирогу. Черт возьми, он набирал вес, а не терял его.
Синий "Понтиак" несся на него с проселочной дороги, и Льюис притормозил, пропуская его вперед. Он никуда не спешил. Врач сказал, что опухоль поджелудочной железы неоперабельна. Никакой химиотерапии. Никакой лучевой терапии. Только усиливающаяся боль и, в конечном итоге, смерть.
Льюис вытер лоб тыльной стороной ладони. Боже, он так сильно хотел свою жену. Он все еще думал о ней как о своей жене, хотя развод был оформлен больше года назад и сейчас она жила в Бостоне с программистом в его городском доме с четырьмя спальнями. Он хотел, чтобы она была с ним, хотел положить голову ей на плечо, чтобы она ласкала его затылок и говорила ему, что все будет хорошо.
Это была одна из причин, по которой брак распался, сказала она ему. Она сказала, что он слишком сильно зависит от нее, что временами ей казалось, будто она мать двоих детей. Она сказала, что не могла справиться с беспокойными ночами, его дурными снами, вспышками гнева, воспоминаниями. Она сказала, что встретила кого-то другого, и на этом все закончилось. Суд отдал ей половину квартиры, половину машины и всего Виктора. Теперь он был один. Один и умирающий. Позади него раздался гудок, и он посмотрел в зеркало заднего вида. Грузовик сидел у него на хвосте, и он увидел, что его скорость упала до сорока миль в час. Он ускорился, уходя от него.
У Льюиса уже больше года были нерегулярные боли в животе, но после того, как от него ушла жена, он списывал это на переедание нездоровой пищи. Он не утруждал себя приготовлением пищи для себя – черт возьми, он не умел этого делать, он просто перекусывал в McDonald's, Burger King или Kentucky Fried Chicken, – а когда у него болел желудок, он принимал порцию пепто-Бисмола. Ему следовало обратиться в клинику раньше, хотя врач сказал, что это мало что изменило бы.
Льюис спросил, сколько ему осталось, и доктор не смягчил свои удары. Вероятно, шесть месяцев. Возможно, год. Абсолютный максимум - восемнадцать месяцев. Врач прописал обезболивающие от перемежающейся боли, но предупредил, что они будут действовать недолго. В конце концов, его придется госпитализировать. Врач посоветовал ему привести в порядок свои дела, провести время с семьей и друзьями, помириться. Отнеситесь к смертному приговору как к возможности привести свою жизнь в порядок.
Он добрался до Капитолия и сумел найти место для парковки на Конститьюшн-авеню между блестящим черным "кадиллаком" и белым "Доджем". Льюис уже однажды посещал Мемориал войны во Вьетнаме, в июне 1991 года, когда он был в Вашингтоне на праздновании "Бури в пустыне". Он побывал там, но не смог подобраться близко к стене, потому что ее заслонили туристы в футболках и шортах, щелкающие фотоаппаратами и бессмысленно болтающие.
Проводи время со своей семьей и друзьями, сказал доктор. Единственной семьей, которая у него сейчас была, был Виктор, и то только в один уик-энд из четырех. А лучшие друзья, которые у него были, умерли. Вот почему он поехал из Балтимора в Вашингтон. Чтобы провести время с ними. Все так, как прописал доктор. Когда он запирал дверцу своего "Сааба", мимо пробежали двое мужчин и девушка, разговаривая и смеясь на бегу. За ними следовал мужчина средних лет, лысеющий, с нетвердыми, дряблыми ногами, чьи тренировочные ботинки неровно шлепали по земле. Его спортивная майка была мокрой от пота, шорты слишком плотно облегали ноги, а дыхание было тяжелым и учащенным. На нем был плеер Sony Walkman с ярко-желтыми наушниками, а его глаза были остекленевшими, как у замученного животного. Льюис остановился, чтобы посмотреть, как мужчина, пошатываясь, прошел мимо. Они, вероятно, были примерно одного возраста, подумал он. Какого черта он поддерживал форму? Зачем он беспокоился? Не имело значения, сколько ты отжался или сколько пробежал. Когда ты умер, ты умер. Рак растет и убивает вас, сердце сжимается в спазмах, кровеносные сосуды лопаются, тело умирает. Льюису захотелось окликнуть этого человека, сказать ему, что он напрасно тратит время, что ему следует успокоиться и наслаждаться тем немногим, что у него осталось.
Он этого не сделал. Он пошел по траве к мемориалу. Он увидел, что вокруг плит собралось гораздо меньше посетителей, чем во время его последнего визита. Сначала он подошел к бронзовой скульптуре сбоку от мемориала - трем пехотинцам в натуральную величину, уставшим от войны и несущим свое оружие так, словно они прошли долгий путь. Одна из трех фигур была черной, и выглядела она до странности так же, как Льюис, когда он был во Вьетнаме: короткие вьющиеся волосы, квадратное лицо, среднего телосложения, М16 в левой руке, полотенце, перекинутое через шею, чтобы промокнуть пот. Да, подумал Льюис. Это было тогда. Теперь он прибавил еще двадцать восемь фунтов, большая часть которых приходилась на талию, а тугие мышцы шеи стали дряблыми, придавая ему вид старой ищейки. Волосы были длиннее, но седеющие на висках и не такие вьющиеся. Они были усталыми, как и все остальное в нем. Но это было ничто по сравнению с тем, что рак в конечном итоге сделает с его телом, он был уверен в этом. Он вздрогнул и отвернулся от вызывающей воспоминания скульптуры.
Слева от мощеной дорожки, ведущей к мемориалу, стояло несколько металлических пюпитров с переплетенными томами, защищенными от непогоды плексигласовыми щитами. Левой рукой он пролистал один из томов и достал брошюру о раке, которую дал ему врач, и ручку из внутреннего кармана своей спортивной куртки. Он хотел знать шесть имен, все они были приятелями детства из Балтимора, детьми, с которыми он вырос, играл в игры, угонял машины в те дни, когда он думал, что воровство - это игра и что он слишком умен, чтобы попасться.
Книга представляла собой алфавитный список всех тех, чьи имена были высечены на черном мраморе, вместе с подробностями о городе, из которого они были родом, их звании, подразделении и дате рождения. Эти шестеро были не единственными друзьями, которых Льюис потерял во Вьетнаме, но по ним он скучал больше всего, потому что они были частью его детства, временем, когда он по-настоящему был счастлив, несмотря на бедность и лишения Балтимора. Он тщательно записал табличку и номера строк с шестью именами, затем направился по дорожке к мемориалу. Все плиты были одинаковой ширины, но начинались они с малого и становились глубже по мере того, как он шел, пока не стали выше его самого. Мраморные блоки были вмурованы в склон холма, так что казалось, что он смотрит на сплошной утес из имен. Надпись была грубой в своей простоте. Только имена, ничего больше. Никаких подробностей, никаких описаний, никаких попыток запечатлеть ужас отдельных смертей. Это была просто перекличка погибших.
У основания стены были прикреплены маленькие американские флажки, безвольно висевшие в неподвижном воздухе. Рядом с одним из них лежала камуфляжная шляпа с широкими полями, выцветшая под воздействием солнца и дождя. Там также были венки от родителей, жен и детей, а один - от средней школы в Чикаго.
Насколько мог видеть Льюис, туристов не было, хотя он был не один. Чернокожая женщина средних лет в дешевом пальто и толстых чулках стояла в дальнем левом углу, вытирая глаза красным носовым платком, перекинув через руку черную пластиковую сумочку. Здоровенный парень лет сорока с окладистой бородой и в толстых рецептурных линзах стоял, уставившись в стену, крепко скрестив руки на груди и раскачиваясь взад-вперед на каблуках. Мужчина медленно повернул голову, пока не оказался смотрящим прямо на Льюиса. Даже через искажающие линзы Льюис почувствовал, как холодные глаза сверлят его насквозь. Льюис кивнул, но мужчина никак не отреагировал, и в конце концов Льюису пришлось отвести взгляд. Это было все равно что смотреть на мертвеца.
Он нашел первое имя примерно на уровне своего колена, на двух третях мемориала. Джеймс Э. Колби. Не то чтобы кто-то, кроме его матери, когда-либо называл его Джеймсом. На улицах он был Вишенкой, потому что ему так и не удалось потерять девственность, пока он был в Балтиморе. Высокий, долговязый, с плохой кожей, он был немного медлителен, но отлично играл в баскетбол и никогда не испытывал недостатка в друзьях. Он умер через шесть недель после прибытия во Вьетнам, раздавленный американским танком, которым управлял девятнадцатилетний парень из Олбани, накурившийся своей первой в жизни косячной. У Черри даже не было времени переспать. Льюис протянул руку и провел пальцами по отдельным буквам, из которых состояло имя мальчика. Джеймс Э. Колби. Навсегда останусь девственником. Внезапно он вспомнил, что Льюис все еще должен ему пять долларов.
Он услышал слева от себя скребущийся звук и, оглянувшись, увидел женщину, стоявшую на цыпочках с листом бумаги, прижатым к стене. В другой руке у нее был карандаш, и она делала им небольшие мазковые движения, чтобы сделать оттиск имени под ним, как будто она натирала медью украшение средневековой церкви. Женщина была хорошо одета, и золотой браслет позвякивал и переливался при движениях ее руки.
Одно за другим Льюис нашел шесть имен и отдал им дань уважения, прикоснувшись к мрамору и наполнив свой разум мыслями о своих друзьях. Над головой он услышал хлопанье лопастей вертолета, и на какой-то безумный миг ему вспомнилась грязная зона посадки во Вьетнаме, где он парил в двадцати футах над землей, потому что пилот не хотел сажать "Хьюи" в грязь, бросая лестницу, чтобы подобрать разведгруппу, которая провела в джунглях шесть дней и ночей. Он поднял глаза и увидел, что "слик" гражданской модели, бело-голубой, кружит над головой. Возможно, полный туристов. Он не мог придумать никакой другой причины для такого полета.
Он провел у стены больше часа, прощаясь с друзьями, которых потерял. Каким-то безумным образом ему становилось легче от осознания того, что парни, с которыми он вырос, мертвы и что он присоединится к ним. Не то чтобы он был религиозен, но у него было чувство безопасности от осознания того, что он был не один, что другие умирали и что это было просто частью жизненного процесса. Ты рождаешься, ты живешь, ты умираешь. Увидев имена, он почувствовал себя менее напуганным. Они уже прошли через это, и они умерли внезапно, не успев подготовиться. Льюис решил, что воспользуется возможностью, которую дал ему диагноз. Он подготовится. Он сделает кое-что из того, что всегда обещал сделать, когда у него будет время. Теперь он найдет время. У него было несколько тысяч долларов на сберегательном счете, и он знал, что двое его механиков смогут позаботиться о бизнесе, который не совсем процветал, учитывая экономический спад и все такое. Однако он не стал бы ждать, пока рак не станет настолько серьезным, что он не сможет позаботиться о себе сам. В этом он был уверен. Он будет жить полной жизнью до тех пор, пока не перестанет жить, а потом покончит с ней сам. Он не собирался чахнуть на больничной койке.
Дик Маркс захлопнул дверцу черного джипа "Вранглер" и услышал, как звук разнесся по холму, как полдюжины выстрелов. Не было необходимости вести себя тихо, потому что Эрик Хорвиц все равно услышал бы, как он идет через лес. Кроме того, было лучше заранее предупредить Хорвица о своем приближении. Он был не из тех мужчин, к которым можно подкрасться незаметно. Только не в том случае, если ты хотела дружески поговорить с ним.
Он перекинул свой маленький нейлоновый рюкзак через плечо, отошел от джипа и начал карабкаться, следя за тем, куда ставит ноги, и стараясь не цепляться за ветки, прежде чем убедиться, что на них нет ни змеи, ни паука, ни чего-либо еще, что могло бы его укусить. Марксу было неуютно на свежем воздухе. Никогда не было и никогда не будет. Тем не менее, ему хорошо платили за беспокойство и за риск. Эрик Хорвиц был человеком, с которым нужно было обращаться в лайковых перчатках. Он уже отсидел два тюремных срока, один за нападение и один за непредумышленное убийство, и если бы не его военный послужной список и связка медалей, которые он имел право носить, он бы до сих пор отбывал срок в каком-нибудь учреждении строгого режима. Вот почему Хорвиц переехал в лес. Там он был в большей безопасности, у него было меньше шансов сорваться с катушек и использовать навыки, которые дала ему армия США, навыки, которые принесли ему такой успех во время его трех поездок во Вьетнам и которые были такой помехой в мирное время. Только после шести посещений лагеря глубоко в лесу Хорвиц стал принимать Маркса не как друга, но, по крайней мере, как посетителя, не представляющего угрозы.
В первый раз Хорвиц отказался разговаривать с Марксом, хотя, по крайней мере, выслушал его речь о проекте примирения США и Индокитая и о том, как он инициировал программу отправки ветеранов с посттравматическим стрессовым расстройством обратно во Вьетнам. Хорвиц не ответил ни на один из вопросов, которые задавал Маркс, и в конце концов просто ушел в лес. Во время своего второго визита Хорвиц подсел к Марксу, пока тот рассказывал, и предложил ему косячок самой сладкой травки, которую он пробовал за долгое время. Когда Маркс спросил, где он достал наркотик, Хорвиц улыбнулся и признался, что выращивал его сам. Это был первый раз, когда он заговорил с Марксом.
Во время последующих визитов Хорвиц постепенно разоткровенничался до такой степени, что провел несколько часов в разговорах, вспоминая о своих днях во Вьетнаме и объясняя, как ему удавалось жить в полном одиночестве в дикой местности. Это было все равно что завоевать доверие дикого животного, продвигаясь шаг за шагом, не делая резких движений и не давя на него слишком сильно, тихо разговаривая и много улыбаясь. Маркс был единственным посторонним человеком, с которым Хорвиц разговаривал за те три года, что жил в суровых условиях. В лесу были и другие ветераны Вьетнама, но они редко вторгались на территорию друг друга. Они были там, чтобы побыть в одиночестве, а не создавать группы поддержки. Почти все были похожи на Хорвица, обученные быть убийцами, а теперь лишние. Они отдали все ради своей страны, а когда им понадобилось что-то взамен, их страна подвела их. Хорвиц и остальные нуждались в допросе, в возвращении в общество, но вместо этого с ними обращались как с прокаженными, нежелательными напоминаниями о войне, которую Америка проиграла. Это было то, чего Маркс касался в своих более поздних беседах: то, что Хорвиц теперь чувствовал по отношению к своей стране. Подводя итог, можно сказать, что Хорвиц был самым патриотичным американцем, которого вы когда-либо встречали: он был готов умереть за свою страну во время войны и все равно отдал бы свою жизнь за флаг. Изменились его чувства к народу Америки. Теперь он не испытывал ничего, кроме негодования, граничащего с враждебностью, к тем, кто так плохо обошелся с ним по возвращении. Они плевали в него и называли Детоубийцей. Молодые девушки отказывались обслуживать его в супермаркетах. Официанты глумились и проливали на него суп. Студенты колледжа дразнили его и нацарапали “Убийца” на его машине.
Хорвиц вернулся в Америку всего через две недели, когда его втянули в свой первый бой. Он ввязался в спор с двумя деревенщинными механиками о том, следовало ли Соединенным Штатам вообще быть во Вьетнаме. Они были достаточно взрослыми, чтобы избежать призыва в армию, и сказали Хорвицу, что любой, кто достаточно глуп, чтобы сражаться на чужой войне, заслуживает всего, что он получил. Он пытался уйти, но они толкали его и дразнили, и в конце концов он сорвался и отправил их обоих в больницу на большую часть месяца. Хорвицу повезло: он предстал перед сочувствующим судьей, который служил во время Корейской войны, и тот отпустил его на свободу при условии, что он обратится за психиатрической помощью. Хорвиц этого не сделал, и не прошло и года, как он оказался за решеткой по обвинению в нападении.
Согласно досье на заднем сиденье джипа, Хорвиц, должно быть, сдерживал себя, чтобы заслужить лишь обвинение в простом нападении. Эрик Хорвиц был человеком, которого обучали убивать тысячью различных способов, и он использовал большинство из них во время трех своих дежурств в патрулях дальней разведки, а затем в группах специального назначения. Даже высокопарный военный язык цитат в досье не мог скрыть ужасов, через которые прошел Хорвиц, или того факта, что он был очень, очень опасным человеком. После освобождения из тюрьмы Хорвиц действительно ходил к психиатру, но, похоже, это не принесло ему никакой пользы, потому что он продолжал попадать в неприятности, обычно из-за споров по поводу войны во Вьетнаме. Он снова оказался в тюрьме в начале восьмидесятых после того, как убил человека бильярдным кием в баре в Кливленде после того, как его назвали детоубийцей. На этот раз военный послужной список Хорвица не помог, и он избежал обвинения в убийстве только потому, что у парня, которого он ударил, было больное сердце, и адвокату Хорвица удалось вызвать врача, который сказал суду, что удар в грудь в обычных условиях не привел бы к смерти.
Хорвиц был освобожден летом 1991 года, как раз к празднованию победы Америки в Персидском заливе. Он поехал в Нью-Йорк посмотреть на парад, чтобы поприветствовать ветеранов "Бури в пустыне", мужчин и женщин, которые провели менее ста часов в боевых действиях в конфликте, где во время занятий спортом было больше раненых, чем от вражеского огня. Его тошнило от вида ликующей, машущей рукой толпы и от того, как марширующие войска упивались этой лестью, высоко подняв головы и выпятив грудь, герои все до единого. Этого не было в досье, подробности всплыли во время более поздних бесед Маркса с Хорвицем. Хорвиц живо описал марширующие оркестры, бегущую ленту, детей, сидящих на плечах родителей и размахивающих флагами, и демонстрацию военной техники. И он вспомнил ветеранов Вьетнама, которых видел в хвосте толпы: парней в инвалидных колясках, парней без конечностей, парней с пустым выражением в глазах. Тогда он почувствовал, как раскаленный гнев подступает к его горлу, ему захотелось наброситься, убивать без разбора, взять М16 и сразить наповал как можно больше розовощеких героев. Он хотел разорвать их на части голыми руками, вырвать их сердца и съесть теплую плоть. Он хотел убивать так сильно, что ощущал вкус этого, и он видел отражение своей ненависти в отсутствующих глазах других ветеранов Вьетнама, которые молча ждали окончания парада, поскольку каждый из них вспоминал, как с ними обращались, когда они вернулись домой, не как с героями, а как с побежденными, позором, без которого Америка вполне могла бы обойтись. Детоубийцы. Это был момент, когда Хорвиц решил, что он больше не может жить как нормальный член так называемого цивилизованного общества, и что перед ним стоят только два возможных варианта будущего: провести остаток своей жизни за решеткой или жить в одиночестве в дикой местности. Четыре дня спустя он жил в суровых условиях в канадском лесу с рюкзаком припасов и средств выживания.
Маркс взглянул на компас и вгляделся сквозь деревья. Утро было прохладное, но он вспотел, поднимаясь в гору, и у него болели задние части ног. Он знал, что находится в нескольких сотнях ярдов от лагеря Хорвица, но у него не было возможности точно определить это место; каждое дерево казалось таким же, как и его соседи, и вид был неизменным, в какую бы сторону он ни смотрел. Он не заблудился, потому что знал, что если продолжит двигаться на юго-восток, то в конце концов выйдет на дорогу, но между тем, чтобы не заблудиться, и знанием, где ты находишься, была огромная разница. Хорвиц рассказывал Марксу, что после нескольких дней пребывания в джунглях его обоняние обострилось до такой степени, что он чувствовал запах ГИ за милю и мог различать отдельные запахи мочи, пота, табака и зубной пасты. Маркс остановился и понюхал лесной воздух, делая небольшие вдохи и закрыв глаза, пытаясь понять, что говорит ему его нос. Все, что он мог чувствовать, это запах растительности, запах был таким сильным, что ему даже показалось, что пахнет зеленью. Он откинул голову назад и снова вдохнул. Ничего. Он открыл глаза и увидел стоящего перед ним Хорвица с легкой улыбкой на бородатом лице. Это было не то лицо, которое было в досье, которое ему дали. На черно-белой фотографии энергичный, ясноглазый подросток улыбался идеальными зубами будущему, которое не сулило ничего, кроме обещаний, у него была небольшая ямочка на подбородке, короткие светлые волосы были аккуратно зачесаны назад с высокого лба, кожа гладкая и без единого изъяна: лицо, которое можно было найти в любом из тысячи школьных ежегодников вместе с прогнозом “наиболее вероятно добьется успеха” или “самый популярный”. Лицо, смотревшее на Маркса, было усатым и бородатым, волосы на лице местами поседели и были неухожены. Зубы по-прежнему были белыми и ровными, но кожа стала сухой, а губы стали тоньше и казались жестокими, даже когда он улыбался. Глаза тоже утратили свой блеск. Они были холодными и отстраненными.
“ Доброе утро, Дик, ” сказал Хорвиц со своим лаконичным западно-виргинским акцентом. - Давно не виделись.
“ Господи, Эрик. Как, черт возьми, тебе удалось так подкрасться ко мне?
“ Я не подкрадывался. Я так двигаюсь.
- Я ничего не слышал.
“В следующий раз я кашляну или что-нибудь в этом роде”. Хорвиц приподнял бровь, показывая, что он шутит.
“Спасибо, я был бы вам очень признателен”, - сказал Маркс.
- Ты поел? - спросил я.
Маркс покачал головой. “ Нет. Пока нет.
- У меня готовится тушеный кролик, - сказал Хорвиц и отвернулся.
Он пробирался сквозь деревья, и, как всегда, Маркс поразился тому, как Хорвиц, казалось, бесшумно скользил сквозь подлесок. Казалось, он не особенно заботился о том, куда ставит ноги, но он никогда не ломал ветки под своими ботинками и не цеплялся за одежду так, как они, казалось, цеплялись за Следы. Хорвиц тоже не был маленьким человеком. Он был выше Маркса, а Маркс был всего на полдюйма ниже шести футов. Хорвиц был худощавым, но не жилистым; его фигура больше подходила квотербеку, чем баскетболисту, и Маркс видел, что три года в глуши нисколько не повредили ему. Он знал Хорвица всего около шести месяцев, но сомневался, что тот сбросил вес, живя в тяжелых условиях. Скорее всего, это его закалило. Когда Маркс впервые встретился с Хорвицем, он был удивлен ростом этого человека, потому что, согласно досье, Хорвиц провел девять месяцев в качестве прикрепленного к Туннельным крысам в Ку Чи, вьетнамской крепости, которая включала в себя сеть туннелей, протянувшихся от Сайгона до камбоджийской границы. Туннельными крысами, как правило, были пуэрториканцы или латиноамериканцы – маленькие, жилистые мужчины, которые могли передвигаться по узким, вызывающим клаустрофобию проходам так же легко, как и их враг-вьетнамец. Маркс не мог представить себе Хорвица, ползущего по туннелям, он казался слишком большим, его ноги были бы слишком длинными, чтобы он мог быстро поворачиваться, его голова постоянно билась бы о крышу. Туннельные крысы вели войну, как никто другой – глубоко под землей, в темноте, никогда не подозревая, какую опасность таит темнота, двигаясь на ощупь к врагу, которого они не могли видеть. Все они были добровольцами. Должно было быть, потому что не было способа заставить человека уйти в подполье, чтобы сражаться. Большинство солдат не могли справиться с темнотой и жарой, не говоря уже о минах-ловушках и вьетконге. У Хорвица, должно быть, была причина уйти в подполье. Возможно, желание умереть. У "Туннельных крыс" был неофициальный девиз: Безвозмездный задний проход для грызунов. Не стоит выеденного яйца. Может быть, именно так чувствовал себя Хорвиц, что его жизнь не стоит того, чтобы жить, и что спуск в туннели был бы способом доказать это, так или иначе.
Единственным оружием, которое было при Хорвице, был большой охотничий нож в кожаных ножнах, который был прикреплен к поясу на пояснице. Несмотря на то, что Хорвиц жил один в лесу, он не захотел брать с собой ружье, когда повернулся спиной к обществу. Маркс однажды спросил его, почему, но Хорвиц не ответил, фактически он ничего не говорил в течение нескольких минут, и его глаза, казалось, остекленели. Маркс интуитивно понимал, что Хорвиц боялся, что, если бы у него в руках был пистолет, он в конце концов сунул бы дуло в рот, нажал на спусковой крючок и затуманил воспоминания, положив конец всему этому.
Хорвиц отвел его на уединенную полянку, где на открытом огне кипел котелок с тушеным мясом. Пока Хорвиц раскладывал еду ложками по эмалированным тарелкам, Маркс затронул тему Вьетнама и того, были ли у Хорвица какие-либо мысли о возвращении. В течение нескольких месяцев он пытался убедить ветеринара принять его предложение о бесплатной поездке во Вьетнам вместе с другими бывшими солдатами. Сначала Хорвиц сразу отверг эту идею, но во время своих недавних визитов у Маркса сложилось впечатление, что он постепенно привыкает к этой идее.
Хорвиц вытер жирные губы тыльной стороной ладони. “ Кто еще там будет? - спросил он.
“Парни вроде тебя, парни, которые что-то потеряли во Вьетнаме. Поездка предназначена только для ветеринаров и их семей; с вами не будет никаких туристов, не беспокойтесь на этот счет ”.
- А кто будет возить нас по окрестностям?
“Мы будем нести ответственность за вас, пока вы не доберетесь до Бангкока, а затем вьетнамское правительство позаботится о вас, пока вы будете во Вьетнаме. Они проведут вас по Сайгону, до Железного треугольника, проведут полноценную экскурсию. Вы встретитесь с бывшими венчурными капиталистами, поговорите с ними ”.
Хорвиц бросил в огонь кроличью косточку и смотрел, как она шипит и трескается. “Я не уверен, что хочу разговаривать с кем-либо из венчурных капиталистов, Дик. Я не уверен, что мне есть что им сказать.
“ Никто не заставляет тебя идти, Эрик. Черт возьми, никто не может заставить тебя что-либо делать, ты это знаешь. Но ты хочешь провести остаток своей жизни вот так? Жить в суровых условиях?”
Хорвиц пожал плечами. “Я сам это выбрал”, - сказал он.
“Конечно, ты сам это выбрал. Но я полагаю, ты выбрал это, потому что тебе не понравилась альтернатива. Я полагаю, ты здесь, потому что боишься того, что может случиться, если ты будешь жить среди других людей. Я прав?”
Хорвиц посмотрел на него мертвыми глазами, не мигая. “Возможно”, - сказал он.
Так что наша программа, возможно, помогла бы вам смириться со своим гневом. Возможно, она поможет вам избавиться от призраков. И ты будешь делать это с такими же людьми, как ты, с парнями, с которыми ты можешь общаться ”.
“ Хочешь закурить? - Спросил Хорвиц.
- Конечно, - сказал Маркс, несколько удивленный резкой сменой темы.
Хорвиц плавным движением поднялся на ноги и подошел к укрытию из веток и тростника на краю поляны, которое было устроено так хитро, что с пятидесяти футов его было практически не видно. Он зашел внутрь и вышел с большим косяком. Маркс понятия не имел, как Хорвицу удавалось выращивать марихуану в канадской глуши, но он должен был признать, что это было чертовски вкусное дерьмо. Хорвиц поджег сигарету горящей веткой от костра, глубоко затянулся и на выдохе протянул ее Марксу. Двое мужчин продолжили обмениваться косяком, и после четвертого глотка Маркс почувствовал легкое головокружение. Двое мужчин сидели в тишине, наслаждаясь травкой. Марксу всегда казалось, что он получает больший эффект, когда курит на улице, или, может быть, дело было просто в том, что Хорвиц выращивал лучший сорт марихуаны.
“Когда следующая поездка?” - спросил наконец Хорвиц.
“ Пару недель, ” сказал Маркс. “ Хотя в последнее время они ходят довольно регулярно. Если ты пропустишь это, я могу устроить тебя на другое. И, как я уже говорил тебе, я могу положить на хранение все, что ты захочешь, пока тебя не будет.
“ У меня здесь не так уж много информации, - сказал Хорвиц. - Один рюкзак набит всякой всячиной, остальное я взял в лесу.
“ Как скажешь, ” сказал Маркс. “Я могу позаботиться об этом за тебя, и если ты решишь вернуться сюда позже, я отвезу тебя”.
Хорвиц провел рукой по своей жесткой бороде. - У меня совсем нет денег, ты знаешь об этом?
“ Это ничего не будет стоить, Эрик. За все заплачено, и мы дадим тебе деньги на расходы. Немного, но достаточно, чтобы прожить.” Он почувствовал, что Хорвиц наконец решил уйти.
“У меня нет паспорта”, - сказал Хорвиц. “Я выбросил свой старый, как только пересек границу. В любом случае, это устарело бы.
Маркс потянулся к своему рюкзаку и открыл его. “ Документы у меня вот здесь, - сказал он. “ Я возьму для тебя копию свидетельства о рождении. ” Он достал из рюкзака фотоаппарат "Полароид". - И я могу фотографировать прямо здесь.
“ Черт возьми, Дик. Ты знал, что я соглашусь?
Маркс ухмыльнулся. “Я бы хотел сказать, что так оно и было, Эрик, но это было со мной во время последних трех визитов. Значит ли это, что ты пойдешь?
Хорвиц поднялся на ноги и выплеснул остатки тушеного мяса в огонь, где оно зашипело и забулькало. Он посмотрел на Маркса и кивнул. “Черт, ладно. Что, черт возьми, я теряю, эй?”
Маркс помог Хорвицу заполнить анкету и сделал полдюжины снимков "полароидом", затем попрощался и направился обратно к своей машине. Идти обратно было легче, потому что большая часть маршрута шла под уклон, но ему потребовалось больше времени, чтобы преодолеть расстояние из-за наркотика, который он выкурил. В конце концов он вышел из-за деревьев в паре сотен ярдов от задней части джипа.
Он открыл пассажирскую дверцу, забросил рюкзак на заднее сиденье и забрался внутрь.
“Как все прошло?” - спросил мужчина с военной стрижкой, сидевший за рулем.
“Отлично”, - сказал Маркс. “Он согласен. Я приведу в порядок паспорт и договорился заехать за ним сюда через десять дней, чтобы купить новую одежду, чемодан и тому подобное.
Мужчина кивнул и протянул пухлый белый конверт. “Вот еще 5000”, - сказал он. - Остальное я отдам вам, когда Хорвиц будет в самолете.
Маркс взял деньги, когда мужчина завел джип и поехал по дороге. Он не знал, почему человек, которого он знал как Джоэла Тайлера, так хотел увидеть Эрика Хорвица во Вьетнаме, но суммы денег, которую он платил, было более чем достаточно, чтобы подавить его любопытство.
В котельной становилось жарко, по-настоящему жарко, и Дэну Леману это нравилось именно так. Когда атмосфера накалялась, адреналин выплескивался наружу, все работали намного усерднее, и все они могли подпитываться возбуждением друг друга. Это был кайф, который почти сравнялся с кайфом, который он получал от кокаина. Почти. Он отхлебнул из банки диетической колы, откинулся на спинку своего черного кожаного вращающегося кресла и оглядел комнату. По всей комнате стояли два ряда письменных столов лицом друг к другу, по десять с каждой стороны, соединенные с одного конца двумя длинными столами, так что получалась огромная U-образная форма, которая занимала большую часть площади пола. На каждом из столов было по два телефона и пульт, на котором мигающие лампочки указывали на поступающие вызовы, а постоянные красные индикаторы показывали, какие линии используются.
За всеми столами сидели в основном мужчины, но на двух должностях были женщины: безработная актриса, которую Леман однажды видел в рекламе зубной нити, и женщина средних лет, напомнившая ему мать. Мужчины были разношерстными: молодые напористые парни лет двадцати с небольшим, которые работали стоя, потрясая кулаками в воздухе во время разговора, парни средних лет в строгих костюмах, которые протирали очки между звонками, и один старик лет шестидесяти, бывший продавец взаимных фондов, который заметно заикался, когда разговаривал по телефону, но у которого не было проблем с речью, когда он болтал с ребятами в комнате. На каждом из столов также лежали учебник в красной пластиковой обложке, картотека, желтый блокнот для заказов и стеклянная банка с ручками и карандашами. Когда заказы принимались по телефону, их насаживали на металлический штырь, и периодически коренастый мужчина с квадратной челюстью и густыми усами ходил вокруг, снимая бланки с шипов и унося их к своему столу, где он записывал детали, отмечал их на белой доске на стене позади себя, а затем бросал бумаги в большое белое ведро.
На табло отображалась стоимость заказов, принятых на текущий момент в этом месяце. Lehman был на втором месте с 280 000 долларов. Лидировал заикающийся мужчина, собравший в прокате 340 000 долларов. Заикание помогло. Это заставляло клиентов испытывать к нему жалость, и через несколько минут после подачи они обычно заканчивали предложения за него. Это была адская техника, и Lehman не испытывал к этому человеку ничего, кроме восхищения. Стена слева от доски была полностью стеклянной, но жалюзи были опущены, и единственным освещением служили лампы дневного света, вмонтированные в потолок.
На пульте замигали две лампочки, но Леман не сделал ни малейшего движения, чтобы поднять трубку, решив, что оставит это дело одному из других слэммеров. Он только что продал школьному учителю в Сан-Франциско акции несуществующей нефтегазовой буровой компании стоимостью 25 000 долларов и посчитал, что заслужил пару минут для себя. Он сделал еще глоток кока-колы и закинул ноги на стол. Макс Чиленто встал и черным фломастером отметил новые цифры. Гордон Диллман, человек с заиканием, продал еще 40 000 долларов, и его отрыв увеличился. Чиленто отвернулся от белой доски и ухмыльнулся Lehman. Леман скорчил гримасу, убрал ноги со стола и начал листать справочные карточки, в которых содержались сведения обо всех его клиентах.
Чиленто сел и выбросил рекламные листки в корзину, а затем проверил кассету на кассетной деке, стоявшей на столе. Провода от настила змеились по полу и стенам к четырем динамикам, установленным в верхних углах котельной, откуда доносились звуки оживленной брокерской деятельности: звонили телефоны, дилеры выкрикивали цены на акции, секретарши печатали на машинке. Звуковые эффекты помогали поддерживать уровень адреналина в крови слэммеров, но, что более важно, помогали убедить лохов, что они имеют дело с занятой и успешной фирмой.
Леман поднял руки над головой и потянулся, как человек, слишком долго не занимавшийся спортом. Он выглядел как человек, преуспевающий в спорте. Он был чуть выше шести футов ростом, худощавый, чисто выбритый, с темно-каштановыми волосами, которые были чуть длиннее, чем следовало бы, и которые он всегда убирал с глаз. У него были кустистые мефистофелевские брови, что придавало ему смутно зловещий вид, когда он улыбался, и определенно злой, когда злился. Пока он перебирал свои карты, его брови хмурились, придавая ему вид человека, испытывающего боль или глубоко обеспокоенного. На самом деле он чувствовал себя совершенно непринужденно; выражение муки было его обычным выражением лица.
“ Ты отстаешь, Дэн, ” сказал Чиленто. Чиленто, который руководил котельной у своего брата, человека из Лос-Анджелеса, положил руку на плечо Lehman. Он сжал его, и Леман почувствовал силу в больших, похожих на сосиски пальцах. “Не позволяй Диллману уйти от тебя. На карту поставлена твоя репутация”.
Леман посмотрел на Чиленто. Они были примерно одного возраста, но Lehman работал в котельном бизнесе намного дольше, чем Чиленто. Чиленто был главным только потому, что его брат имел вес в мафии. Леман подписал контракт тремя месяцами ранее, после того как следователи из окружной прокуратуры округа Ориндж закрыли его последнее рабочее место. Лемана в то время не было в офисе, поэтому он смог довольно быстро найти другую базу. Примерно через неделю после того, как он присоединился к операции Чиленто, он обнаружил, что та связана с мафией, но решил, что пока деньги продолжают поступать, он будет ухмыляться и терпеть это. Единственным недостатком был сам Чиленто, который, казалось, считал, что слэммеров нужно постоянно подстрекать, если они хотят выступать. Белая доска была его идеей, как и идея убрать стул у продавца с худшими результатами, чтобы ему или ей приходилось работать стоя. Чиленто мог быть жестоким, словесно и физически, но Леман был уверен, что это была жестокость хулигана, который не был уверен в себе. Он видел, как тот довел молодую женщину до слез, потому что, по его мнению, она производила недостаточно продукции, и он надавал пощечин бывшему бухгалтеру, который ответил тем же, когда Чиленто обругал его за то, что он не до конца следовал рекламной кампании. Чиленто обычно оставлял Lehman в покое, потому что он неизменно входил в тройку ведущих производителей компании.
“Да, как скажешь, Макс”, - сказал Леман без всякой теплоты в голосе.
“Может быть, тебе стоит развить заикание, как Диллману”, - сказал Чиленто, крепче сжимая его руку. Леман посмотрел на руку на своем плече. Оно было большим и широченным, ногти аккуратно подстрижены, мякоть мягкая и белая. На каждом пальце красовалось большое золотое кольцо, а все четыре кольца в совокупности напоминали кастет. Чиленто не пришлось бы сильно бить, чтобы нанести большой урон.
“Разные штрихи”, - сказал Леман. “Я всегда обнаруживаю, что мое мальчишеское обаяние оправдывает себя”.
Чиленто кивнул и ослабил хватку. “Просто продолжай в том же духе, малыш Дэнни”, - сказал он, снимая заказы с полки Lehman и унося их обратно к своему столу. У Чиленто был отделанный стеклянными панелями офис в дальнем углу помещения, но он редко пользовался им, предпочитая общаться с продавцами.
Молодой человек в футболке “Лос-Анджелес Лейкерс”, который последние три дня не вставал с места и который, вероятно, останется без работы к концу недели, прикрыл рукой трубку телефона и позвал: "Конрад Морган?"
“Это я”, - крикнул Диллман. В котельной никто не называл игроков по имени. Леман допил диетическую колу и подбросил банку в воздух в сторону корзины для бумаг. Она ударилась о край и со стуком скользнула внутрь. Один из молодых игроков хлопнул в ладоши и крикнул: “Два очка!” - и Леман встал, чтобы поклониться. Ему нужна доза кофеина, решил он, прошел на маленькую кухоньку, где стояла кофеварка, и налил себе черного кофе в пластиковую чашечку. Диллман закончил разговор и подошел, чтобы поставить круассан в микроволновку. Ожидая, пока он разогреется, он спросил Лемана, как у него дела.
“Все в порядке”, - сказал Леман. “Я думаю, что Чиленто пытается разжечь вражду между нами двумя”.
“Он обаятелен, не правда ли?” - сказал Диллман. “Если бы не его брат, я сомневаюсь, что они подпустили бы его ближе чем на милю к подобной операции”. Диллман скрестил руки на груди и прислонился к шкафу, где мужчины хранили свои принадлежности для чая и кофе. В своем твидовом костюме и шерстяном галстуке Диллман больше походил на школьного учителя из маленького городка, чем на первоклассного заключенного, которым он и был.
“Да. Он хочет, чтобы я скопировал твое заикание”.
Диллман рассмеялся и провел рукой по своей лысеющей голове. “Ну, Дэн, меня это никогда не п-п-подводило”.
Зазвенела микроволновка, и Диллман достал свой круассан. - Что ж, вернемся к приготовлению, - сказал он.
Леман отхлебнул горячего кофе и оглядел комнату. Чиленто прижимал телефонную трубку к уху, просматривая реплики, прислушиваясь к разговорам продавцов, чтобы убедиться, что они следят за ходом продаж. Один из молодых слэммеров просматривал список владельцев прав на полезные ископаемые, которые Чиленто купил у Бюро управления земельными ресурсами Министерства внутренних дел, зная, что инвесторов, которые когда-то интересовались полезными ископаемыми, обычно можно убедить инвестировать снова. Другой читал Wall Street Journal и обводил комментарии, которые он мог бы использовать в разговорах со своими клиентами. Еще один любитель, подумал Леман. Любой достойный заключенный должен был прочитать Journal, Financial Times и просмотреть информацию о финансовых переводах, прежде чем садиться за свой стол.
Lehman не чувствовал вины за то, что брал деньги у клиентов. По его мнению, все, что он делал, - это пользовался их жадностью. Большую часть времени он просто говорил им то, что они уже хотели услышать: что существует быстрый и простой путь к богатству, который не требует тяжелой работы или риска. Если они верили в это, что ж, что касается Lehman, они заслуживали всего, что получили. Не то чтобы он был полностью аморальным. Леман никогда бы не причинил вреда ребенку или не солгал монахине, но практически ко всем остальным в мире он относился как к честной игре. Были моменты, когда он представлял себя лоснящейся акулой, рассекающей косяки маленьких серебристых рыбешек, извиваясь и заглатывая их целиком. Если маленькие рыбки были недостаточно быстры или сообразительны, чтобы убраться с дороги, то они заслуживали того, чтобы их съели. Таков порядок вещей. Закон джунглей. Точно так же, как акула не испытывает угрызений совести за добычу, которую разрывает на части, так и Lehman никогда не беспокоился о людях, у которых брал деньги. За одним исключением. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не обманул бы товарища-ветерана Вьетнама. Всякий раз, когда он выступал со своей рекламной кампанией, он проверял отметку, чтобы убедиться, что он не был в командировке во Вьетнаме, и если это было так, Lehman мягко уводил его подальше, убедившись, что Чиленто не подслушивает разговор. Сам Леман не был точно уверен, почему он такой, хотя знал, что это как-то связано с духом товарищества, который он испытывал с людьми, с которыми вместе сражался, с тем фактом, что он был с ними на грани, с тем фактом, что он вернулся совершенно невредимым, в то время как многие из его друзей вернулись в мешках для трупов или без конечностей. “Счастливчик” Леман, как прозвали его во Вьетнаме, из-за того, что рядом с ним часто свистели пули, а минометы оставляли воронки всего в нескольких ярдах от его вертолета. Прозвище было подходящим, но оно также было наполнено горечью, потому что в большинстве случаев пули и шрапнель, которые не попадали в него, приводили к гибели других. Минометные снаряды не попадут в него, но вместо этого разнесут в клочья пехотинцев, которые только что покинули его "Хьюи". Трассирующие пули пронесутся мимо плексигласового окна его "Хьюи" только для того, чтобы пробить вертолет позади него. Леману повезло, в этом не было никаких сомнений, но те, кто его окружал, часто не разделяли его удачу, и через некоторое время он начал относиться к ярлыку “счастливый” как к проклятию. Если бы он потрудился поговорить с психологом о том, что он чувствовал, вернувшись в Штаты, тот, вероятно, определил бы его как страдающего от тяжелого случая чувства вины выжившего, но Леман никогда не испытывал необходимости обсуждать свои чувства с кем-либо. Он был полностью замкнут в себе эмоционально и не желал делиться своими чувствами ни с кем, вот почему он так усердствовал в котельной. За его плечами было два неудачных брака и две бывшие жены, которые обе преследовали его, требуя выплаты алиментов. Он зарабатывал большие деньги на несуществующих инвестициях, но и тратил тоже большие.
Диллман щелкнул переключателем на своем пульте и крикнул: “Позвоните по шестой линии Майклу Гленну”.
“Это я”, - сказал Леман, выбрасывая пустую кофейную чашку в корзину для бумаг.
“ Меня зовут Комер. Роб Комер. Из Олбани.
Леман сел за свой стол и достал справочную карточку Комера. Майкл Гленн - это имя, которое он использовал для инвестиций в нефтегазовую отрасль, в частности в несуществующие нефтяные скважины в Техасе. Lehman узнал имя Комера из рассылки нежелательной почты, предлагающей бесплатные консультации по инвестициям, и, согласно реквизитам на карточке, у него было около 185 000 долларов для инвестирования. Тремя днями ранее Lehman, или Майкл Гленн, убедил его расстаться со 125 000 долларами, хотя чек еще не пришел.
Леман переключился на линию. - Роб, как дела? - спросил я.
“ Прекрасно, Майкл, просто прекрасно. Хотя я начинаю сомневаться в ”Лоун Стар Ойл" и ее активах.
“ Мне жаль это слышать, Роб. Тебе повезло, что ты попал на первый этаж. Сейчас мы отказываем инвесторам. Я не могу передать вам, насколько восторженным был отклик на эту компанию. Вы приняли действительно правильное решение. Я считаю, что вы уже показываете прибыль почти в 15 000 долларов. Это больше десяти процентов, а твой чек еще даже не обналичен. Ты ведь отправил чек, не так ли, Роб? Мне бы не хотелось, чтобы ты это пропустил.
“О да, я отправил тебе чек, как только положил трубку. Он должен быть у тебя сегодня. Но я должен сказать тебе, Майкл, я начинаю сомневаться, правильно ли я поступил”.
“Я не думаю, что на этот счет есть какие-либо сомнения. Я мог бы продать ваши проценты сегодня на 15 000 долларов дороже, чем вы заплатили, хотя вам пришлось бы оплатить два набора операционных издержек. Вы бы показали небольшую прибыль, но, Роб, "Лоун Стар Ойл энд Ассетс" продолжит расти, я могу тебя заверить. На твоем месте я бы остался с вами. 15 000 долларов, которые вы заработали на данный момент, ничто по сравнению с прибылью, которую вы сможете получить. Разве не имеет смысла получать большую прибыль, чем меньшую?”
“ Полагаю, да, ” нерешительно ответил Комер. Леман услышал вдалеке другой голос, как будто кто-то стоял рядом с Комером, затем на линии стало тихо, как будто он прикрыл трубку рукой.
Когда голос Комера снова зазвучал на линии, в нем звучало меньше неуверенности. “Дело в том, Майкл, что моя жена считает, что мне не следует класть все яйца в одну корзину с точки зрения инвестиций. Она считает, что я должен распределять свои деньги поровну”.
“Роб, я не знаю, много ли твоя жена знает о финансовых рынках, но я знаю, что моя жена всегда оставляет решения на этот счет за мной. Жены всегда консервативны, ты это знаешь. Они не так хорошо, как мы, умеют рисковать, они предпочитают перестраховаться. Но, Роб, мы оба знаем, что есть время перестраховаться и время, когда ты просто должен решиться на что-то серьезное. Это взвешенный выбор, и, на мой взгляд, вы поступили правильно. Скажите своей жене, что вы уже получили прибыль в 15 000 долларов и что впереди еще больше. Она должна гордиться тобой, Роб.
“Да, я сказал ей об этом”, - сказал Комер. “Но она предпочла бы продать сейчас и распределить деньги по всему миру. Она говорит, что я должен был потратить часть денег на погашение ипотеки за наш дом, учитывая, что процентные ставки такие высокие и все такое.
Леман покачал головой. Боже, спаси меня от назойливых жен, подумал он. Черт бы побрал эту женщину. Он слышал приглушенный голос Комера, спорящего со своей женой, но рука мужчины снова была на трубке, и он не мог разобрать, что говорилось. Впрочем, он мог догадываться.
Следующий голос, который он услышал на линии, принадлежал женщине. “Здравствуйте, мистер Гленн. Это Трейси Комер, жена Роба.
“Да, Трейси. Я думаю, Роб рассказал тебе, как удачно он распорядился своими инвестициями в нефть. Он показывает действительно хорошую прибыль всего за три дня. Вы, ребята, должны это отпраздновать”.
“Что ж, естественно, я рад, что инвестиции выросли, но лично я считаю, что мы были бы в большей безопасности, если бы у нас были деньги в банке, а не в более спекулятивных инвестициях”.
“Я мог бы понять это, если бы ты демонстрировал проигрыш, но это не тот случай, не так ли? Вы уже заработали 15 000 долларов, и, как я сказал вашему мужу, инвесторы выстраиваются в очередь, чтобы купить эту компанию. Мы вынуждены отказать им. Вашему мужу повезло, что он вовремя попал внутрь.
“Это хорошо, мистер Гленн. Тогда у вас не должно возникнуть проблем с продажей наших акций другому инвестору. Не могли бы вы сделать это для нас, пожалуйста?”
“Я мог бы, Трейси, конечно, мог бы. Но я бы искренне рекомендовал тебе придержать инвестиции, я действительно бы это сделал. Я уверен, что это будет по-прежнему цениться”.
“ Я уверена, что так и будет, но эти деньги составляют почти все наследство, которое мой муж получил от поместья своего покойного отца. Не знаю, говорил ли он вам, но он прикован к инвалидному креслу и не может работать. Нам нужны эти деньги, это все, что у нас есть.”Леман услышал протестующий голос Комера на заднем плане. “Он должен знать, Роб”, - услышал он слова Трейси. “Иногда ты просто слишком упрям. Слишком горд”. Обращаясь к Lehman, она сказала: “Мистер Гленн, мы просто хотим вернуть наши деньги”.
“Поверь мне, Трейси, эти деньги в такой же безопасности, как если бы они были в банке. На самом деле, судя по тому, как идут дела у некоторых наших калифорнийских банков, в Техасе, вероятно, безопаснее ”.
“ Наверное, это так, но нам нужно иметь эти деньги там, где мы сможем получить их в кратчайшие сроки. Нам нужны абсолютно безрисковые инвестиции, мистер Гленн. У Роба есть и другие проблемы, проблемы, из-за которых он не может работать. Он не может работать с тех пор, как вернулся из Вьетнама ”.
Леман похолодел. “Вьетнам?” - переспросил он.
“ Он наступил на мину, мистер Гленн. Ему повезло, что он остался жив.
“Он мне не сказал”, - сказал Леман.
“ Ему не нравится, когда люди знают, что он инвалид, мистер Гленн. Он гордый человек. Ее рука снова накрыла трубку, и Леман услышал приглушенный спор.
“ Я здесь, мистер Гленн. Я только что разговаривала со своим мужем.
- Могу я поговорить с ним, пожалуйста, миссис Комер?
“ Мы уже приняли решение, мистер Гленн. Мы просто хотим вернуть наши деньги.
“ Я понимаю это. Но не могла бы я, пожалуйста, поговорить с вашим мужем.
“ Я не думаю, что это хорошая идея, мистер Гленн, ” холодно сказала она. “Я думаю, ты уже сказала ему более чем достаточно”.
Ее голос был твердым, но вежливым, и Леман понял, что она не из тех женщин, которых можно уговорить на что угодно. Из нее получилась бы чертовски хорошая сиделка. “Миссис Комер, я обещаю, что не буду его ни к чему уговаривать. Я тоже был во Вьетнаме. Я просто хотел бы перекинуться с ним парой слов, вот и все.
“Чтож...”
- Пожалуйста, миссис Комер.
Она неохотно согласилась и передала телефон мужу.
“Майкл, я сожалею об этом”, - начал Комер, но Леман перебил его.
-Роб, какого черта ты не сказал мне, что был во Вьетнаме?
“ Ты же знаешь, я не занимаюсь этим добровольно. Я не очень горжусь тем, что со мной случилось. И я не хочу, чтобы со мной обращались как с каким-то калекой. Тот факт, что я нахожусь в инвалидном кресле, не должен иметь никакого значения для того, как со мной обращаются. Я имею в виду, я знаю, что это так, но, по крайней мере, по телефону никто не может сказать, что у меня колеса вместо ног ”.
“Черт, чувак. Жаль, что ты мне не сказал. Когда ты был в стране?”
“Шестьдесят седьмой, 68-го”, - сказал Комер. “Я получил травму в День дурака 1968 года. Кхе Сан. Как сказала Трейси, я наступил на мину. Мы ехали по шоссе 9, к западу от Ка Лу.
- Морские пехотинцы, значит?
“ Да, я был во 2-м батальоне 1-й морской пехоты. Ты был в Кхе Сане?
“ Не в 68-м. Но я был там в 1970-м. Я был пилотом вертолета.
“ Да? Вертолет спас мне жизнь. Если бы пилот Dustoff не вытащил меня оттуда так быстро, как он это сделал, меня бы сейчас здесь не было. Я имею в виду, иногда я думаю, что, возможно, было бы лучше, если бы ...
Леман услышал, как жена Комера перебила его, а затем Комер сказал ей: “Да, да, я знаю, я знаю”. “Трейси не нравится, когда я так говорю”, - объяснил он Леману.
“Я могу понять почему”, - сказал Леман. “Послушай, Роб, ты не сказал мне, что ты ветеринар. Если бы у вас это было, то, по моему совету, с точки зрения инвестиций, цвет лица был бы другим ”.
-Я не понимаю.
“Инвестиционный совет, который я вам дал, был основан на предположении, что вы работаете, что у вас нет никаких проблем со здоровьем, что на карточках не будет медицинских счетов. Буду честен, если бы я знал, что ты инвалид, я бы не предлагал тебе заняться нефтью, правда, не стал. Ваша жена права, мужчине в вашем положении было бы лучше погасить ипотеку, а остальное оставить в банке ”.
“ Да? Черт возьми, что же тогда со мной остается?
“ Ну, как я уже сказал, мы еще не получили ваш чек. Почему бы тебе просто не позвонить в свой банк прямо сейчас и не попросить их аннулировать твой чек?”
“А как же прибыль в 15 000 долларов, которую мы получили?”
“Позволь мне быть честным, Роб, операционные расходы почти поглотят все это, и будет задержка с получением денег тебе. Гораздо лучше, если мы просто отменим это прямо сейчас. Просто аннулируй чек, хорошо?”
“Хорошо, Майкл, я так и сделаю”.
“Если вам нужен еще какой-либо совет по инвестированию, обратитесь в местный офис VA. Они смогут направить вас в правильном направлении. И, Роб, позаботься о своей жене, слышишь? У нее хорошая голова на плечах. Она знает, что делает.
“Ты не рассказываешь мне ничего, чего бы я уже не знал”, - сказал Комер. “Спасибо, Майкл, я действительно ценю это”.
Когда Леман отключил связь, он поднял глаза и увидел, что Чиленто наблюдает за ним, прижав трубку его собственного телефона к уху. Чиленто свирепо смотрел на него из-под кустистых бровей, другая его рука сжималась и разжималась на столе. Он швырнул трубку и вскочил так резко, что его стул опрокинулся.
“Леман! Мой офис!” - заорал он и ворвался в свою стеклянную кабинку, где принялся расхаживать взад-вперед, размахивая мощными руками. Большинство участников слэммера были слишком поглощены собственными рекламными кампаниями, чтобы заметить, что происходит, но Диллман наблюдал за Lehman с беспокойством в глазах.
“Закрой гребаную дверь, двуличный сукин сын”, - выругался Чиленто, когда появился Lehman.
Леман сделал, как ему сказали, но продолжал смотреть в лицо Чиленто, когда закрывал дверь. Этот мужчина был не из тех, от кого можно отвернуться в лучшие времена.
“Я, черт возьми, не могу поверить в то, что я только что услышал”, - разглагольствовал Чиленто, расхаживая взад-вперед перед своим столом. Его лицо покраснело, на виске пульсировала вена, а глаза были полны ненависти. - Сколько получил этот молокосос?
Леман пожал плечами. - Один, два, пять тысяч, я полагаю.
Чиленто сжал кулаки и ударил ими себя по бокам. - Он один из ваших собственных клиентов или был одним из моих наводчиков?
Леман знал, что лгать нет смысла, потому что Чиленто вел учет всех зацепок, которые он предоставлял "слэммерс". Они получали меньшие комиссионные за потенциальных клиентов, чем если бы по собственной инициативе искали кого-нибудь для танцев. “Он был одним из твоих, Макс”.
Чиленто перестал расхаживать по комнате и подошел к Леману, наклонив голову вперед на своей бычьей шее так, что оказался всего в нескольких дюймах от лица Лемана. От него пахло несвежим луком и табаком. “Итак, позволь мне прояснить это, черт возьми, мистер добрый самаритянин. Я даю вам зацепку на 125 000 долларов, а вы идете и говорите ему, чтобы он аннулировал свой чек, потому что его инвестиции немного рискованны. На этом все, не так ли? Или я что-то пропустил? Ну, мистер Замечательный, я, блядь, что-то пропустил, что ли?
Леман заметил капельки слюны на усах Чиленто, когда тот сердито посмотрел на него. Чиленто был на добрых три дюйма ниже Лемана и казался еще ниже из-за того, как он наклонял голову вперед, но недостаток роста делал его не менее устрашающим. Чиленто привык использовать свой гнев как оружие и побеждать более крупных противников одной силой своей личности, но он также был способен на жестокое насилие, поэтому Lehman смотрели ему прямо в глаза, ожидая любого признака того, что он собирается нанести удар.
“Примерно так все и произошло, Макс”, - тихо сказал он. У него не было намерения оправдываться перед Чиленто. Своими чувствами к ветеринарам и своей ответственностью перед ними он не мог поделиться ни с кем, и уж точно не с накачанным, разглагольствующим головорезом, который был бы уместен на боксерском ринге.
“И как, по-твоему, я собираюсь объяснить своему гребаному брату, что мне не хватает 125 000 долларов?” Чиленто заорал. Он помахал украшенным золотым кольцом кулаком перед носом Лемана, другой рукой оттолкнул его, прижав к груди. Он отвел кулак и что-то проворчал, но прежде чем он успел нанести удар, Леман резко поднял колено и ударил им Чиленто в пах. Чиленто закричал, согнулся пополам, и обе его руки инстинктивно опустились между ног, как будто они могли массировать боль. Его голова была на уровне груди Lehman, и он был слишком близко, чтобы Lehman мог ударить его, поэтому вместо этого он использовал локоть, сильно ударив им в висок Чиленто и сбив его с ног. Чиленто рухнул на землю, его руки все еще прижимались к паху, по подбородку стекала кровь, потому что он прикусил язык, когда Леман ударил его.
“Я всегда хотел это сделать”, - раздался голос в дверях.
Леман поднял голову и увидел стоящего там Диллмана. Он не слышал, как открылась дверь, но Диллман держался за ручку, наклонившись верхней частью тела, как будто боялся поставить ноги на ковер Чиленто. Леман потер правый локоть. - Будьте моим гостем, - рассмеялся он.
- Не-а, я бы никогда не ударил человека, когда он лежит. Даже такого куска дерьма, как Чиленто. Он посмотрел на тело. “Он ведь не умер, правда?” Словно в ответ Чиленто перекатился на бок и подтянул ноги к животу. “Нет, он не умер”, - сказал Диллман. “ Ничего, в следующий раз повезет больше. Что ты собираешься делать, Дэн?
Леман провел рукой по лицу и задумчиво потер щеку. “Я думаю, сейчас неподходящее время просить его о прибавке к зарплате, да?”
Диллман рассмеялся и проскользнул в дверь, закрыв ее за собой. Верхняя часть кабинки Чиленто была стеклянной, нижняя - обшита алюминиевыми панелями, чтобы те, кто сидел снаружи, не могли видеть тело Чиленто на полу. “Серьезно, Дэн, у тебя здесь куча неприятностей, ты это знаешь. Брат Чиленто не позволит тебе выйти сухим из воды. Это вопрос чести. Не имеет значения, какое дерьмо из себя представляет Макс, ты нападаешь на него, ты нападаешь на семью ”.
“А что, если я попрошу прощения?” - спросил Дэн, ухмыляясь.
- Сомневаюсь, что от этого будет какой-то толк.
- А что, если я скажу, что мне действительно жаль?
Диллман рассмеялся. “Приятно видеть, что у тебя все еще есть чувство юмора, Дэн. Но я сомневаюсь, что ты будешь смеяться, когда Марио Чиленто доберется до тебя”.
“ Да, ты прав. Думаю, сейчас самое подходящее время двигаться дальше.
-Почему он набросился на тебя?
Lehman не хотел рассказывать Диллману, как он позволил Комеру сорваться с крючка, поэтому он просто сказал: “Деньги. Он посчитал, что я недостаточно старался.
“Черт возьми, Дэн, у тебя получается лучше, чем у кого-либо другого. Его брат, должно быть, оказывает на него давление. Вы знаете, что Марио использовал эту операцию для отмывания денег мафии?”
“Нет, я этого не делал”, - ответил Леман. Пока ему ежемесячно приходил комиссионный чек, Lehman не задумывался о работе котельной.
Просто помните, что Чиленто связан. Этого будет недостаточно, чтобы выбраться из Лос-Анджелеса или даже округа Ориндж. Ты будешь в безопасности, только если уедешь из Штатов, по крайней мере, на время. Чиленто перевернет небо и землю, чтобы поквитаться ”.
Леман начинал понимать, какую яму он сам себе вырыл. Он инстинктивно отреагировал на угрожающую атаку Чиленто и совершенно не подумал о последствиях. Если бы он избежал поражения от "Чиленто", то, возможно, заключил бы какую-нибудь сделку, взял бы меньшую комиссию за следующие несколько попаданий, пообещал восполнить дефицит. Леман всегда предпочитал выпутываться из неприятностей разговорами, когда это было возможно. Он видел во Вьетнаме более чем достаточно насилия, которого ему хватило бы на всю жизнь, и знал, что это редко что-то решало. Но Чиленто не дал ему места для маневра, и он не был готов получить удар в челюсть только для того, чтобы сохранить свою работу. Леман был не из тех, кто склонен выходить из себя, но и не из тех, кто уклоняется от драки. И, кроме того, было приятно, когда его колено соприкоснулось с интимными частями тела Чиленто. “Спасибо за совет, Гордон”.