Небесный купол расписали перламутром,
Румянцем подсветил его закат.
Цвета подобраны с изяществом и вкусом,
И свечи первых звезд, взволнованно дыша,
Колышутся, и безупречно попадают в такт
Незримому присутствию органа.
Мы, Марвин и Минерва, с детских лет
Не допускавшие к участию в своей игре,
Диковинной и утонченно-изощренной,
Ни сверстников, ни взрослых
Иначе, как на роль безмолвных кеглей.
Теперь мы, Марвин и Минерва, повзрослели.
Но ни для сверстников и ни для их детей,
Без исключений,
По-прежнему нет места в нашей усложнившейся Игре.
Комочек шерсти, что урод принес в ладошке,
Подрос и стал ежовой масти кошкой,
И три молочных зуба, ранее принадлежавших этой самой кошке Каре,
Теперь хранятся в маленьком пластмассовом футляре,
В былые времена являвшемся хранилищем затычек для уродовых ушей,
А ныне предназначенном для маленьких, но ценных экспонатов,
Из-за которых, в общем-то, и строился музей.
Люблю обхватывать ладонью треугольный кошкин череп.
Лоснящаяся шерсть скользит практически без трения,
И сходят со скуластого лица на нет раскосые глаза -
Раз-ма-зы-ва-ют-ся,
И кошка тает - ушки, брюшки, лапки,
И обволакивает гладящего чем-то мягким, липким, сладким,
Как шоколадный тающий батончик,
Все цацки-пецки у детей, все по-дурацки.
Вот в наше время были пецки-цацки!
Противно вспоминать обряды, ритуалы, церемонии, ужимки и прыжки.
Но мысли обходили старое, запруженное русло.
Пусть даже были коротки,
Но свято место не бывало пусто,
И были наши сны легки.
Нас путал бес.
Слепцы,
Мы, натыкаясь на деревья, расшибали лбы -
Искали лес,
И телеграфные столбы
Нас обнимали, очень пьяных,
Хотя молчание после семейной ссоры действует на нервы,
Я чту его, и никогда не нарушаю первым
Вооруженный до зубов нейтралитет
И хрупкий паритет,
Недолгое затишье перед боем.
Она нужна лишь как катализатор,
Чтоб превратилось в простоквашу молоко хотя бы завтра,
Чтоб побудить к участию в химическом процессе
Инертные индифферентные ингредиенты,
И что-то с чем-то выдать на-гора.
Ай, браво, муза! Ай, гип-гип-ура!
Твой протеже, мигая воспаленными глазами,
Стремится быть достойным думать о тебе
И целовать твои следы иссохшими губами.
Играют "в елочки" верхушки кипарисов,
Поднявшихся на цыпочки за стенами домов,
Качаясь на ветру, умеренном до сильного,
В часы затишья между цепью зимних гроз,
Чье продолжение - не за горами, по прогнозу.
Подмигивают хором ветру звезды
На мокрых крышах, что блестят в ночи,
Как будто чудо-юдо рыба-кит:
Я, простояв все утро у плиты,
Присвоил себе право лечь по завершении обеда
В гостиной на диван,
И сердобольная жена
Укрыла псевдоватным одеялом
Мои полуостывшие дрова.
Нечасто приходилось мне бывать
Ребенком у родителей отца в гостях.
Считалось что, поев, с дороги нужно отдыхать,
Под этим подразумевалось - спать,
И нам с сестрою было не понять,
Насколько это было
В минувшую эпоху труднодостижимо -
Покой, сухая, чистая постель, своя кровать.
Но спать не заставляли.
Напротив, разрешали нам читать,
И тягу к книге этим поощряли.
И мы тянули с этажерки "Бытовые сказки" -
Об энергичных и циничных, и смекалистых солдатах,
Архиереях глуповатых,
Попах и попадьях похабных, жадных, блядоватых,
И "Анатомию" для, кажется, седьмого класса,
Где Павлов делал фистулы собакам,
И капали собачьи слюни с иллюстраций,
Наглядно демонстрируя рефлекс.
Я это многократно прочитал лет в шесть.
Я помню тишину шестидесятых.
Соседи, в основном, работали посменно в шахте,
А дети проводили время
Поодаль от двора, чтоб не шумели.
Шумели, в основном, за домино по выходным
Работающие пенсионеры.
Воистину пути господни неисповедимы!
За те три года, что ходили мы с Христом вокруг Иерусалима,
Нечасто выдавался нам ночлег под крышей дома
В хлеву, на пятизвездочной соломе,
Но свежесть предрассветных холодов,
Благословенная предутренняя сырость
Благоприятствуют глубокому, безоблачному сну без снов,
И в этом божеская милость -
Как пережить ничтожество свое?
Однажды открывается (открылось),
Что это - все,
И, чтоб, cадясь на унитаз, штанов не замарать,
Придется их носить в руках и иногда ронять,
Увлекшись чем-нибудь ничтожным,
И о ничтожестве своем забыв неосторожно.
И ничего уже не повидать,
В том смысле, чтоб усвоить и понять,
А не скакать,
Как пес с привязанной к хвосту консервной банкой,
Куда глаза незрячие глядят.
Мы, спать ложась, гантелей трехкилограммовой
Дверь в спальню подпирали изнутри, бывало.
Бывало также, бабушкиным стулом,
А иногда шестнадцатикилограммовой гирей
Зеленой, пухлой, словно слепленной из дрожжевого теста.
Висели брюки на двери и прочие детали туалета
Чтоб меньше мялись или для просушки,
А временами просто, чтобы были под рукой.
Дверь в детскую снаружи закрывалась на крючок,
А изнутри была задвижка.
Дверь в ванную была почти всегда открыта,
Чтоб в ней не заводилась сырость.
Дверь в туалет я снял однажды для ремонта,
Который продолжался, честно говоря, довольно долго.
Поэтому старались в туалете свет не зажигать
И, что есть сил, вопили: "Занято! Нельзя!",
Едва шаги заслышав в коридоре.