Когда три килограмма аллергенной,
Когда три килограмма крупной, свежей,
Когда три килограмма сочной и сочащейся здоровьем,
Когда, в конце концов, но все же -
Когда - аж! - три кило клубники стоят,
Как шесть несчастных пачек (не пластинок все же) жвачки "Orbit",
Тут станешь гедонистом поневоле.
На первое - клубника целиком. Вот так: берешь ее за хвост...
Потом -
Клубника, перемешанная миксером.
Потом - свежезасыпанная сахарком.
Что ей сказать? Да так...
Хотел ее на руки взять, да не далась...
Я воющую голову накрыл одной ладонью,
Другой - накрыл все остальное,
И долго ей шептал в прижатые к затылку уши,
Увещевал:
"Ну что ты... Вот послушай..."
Какое там!
Любовь к точильному бруску,
К ручному и послушному ножу
И благодарность ко всему,
Чему повелено быть пищей человеку,
Его питьем, жильем, постелью и одеждой,
Причиной, поводом и оправданием страданий
В геенне огненной желаний.
Мороженой говядины увесистый кусок
Мне режут ленточной пилой на тоненькие ломти,
А я, обдав их комнатной водой,
Ластящимся ножом нарежу их соломкой
И буду долгий час томить в сковороде,
Накрытой крышкой от котла,
Подкладывая стебельки кинзы,
Подбрасывая белый базилик,
Петрушку, мяту и укроп,
Имея целью отделить от крышки мясо
Пучком стеблей, что понемногу отдают свой сок
Размякнув от томления паров.
"Арабика" - так называют лучший в мире кофе,
Чья родина - "счастливая Аравия", по Птолемею,
А в современном варианте - Йемен,
Еще не разделенный на страницах "Географии" моей
На Северный и Южный,
Как и Иран - не знает до сих пор,
Что шаху уж недолго править.
А финики нам поставлял Ирак,
Из рощ на берегах реки Шатт-эль-Араб,
Что слившись, образуют Тигр и Е-в-ф-р-ат
Перед впадением в Индийский океан.
Приливная волна со стороны Персидского залива
Теснит течение реки Шатт-эль-Араб,
И не дает спокойно ей впадать,
Что служит поводом для регулярного несильного разлива,
Который орошает миллионы финиковых пальм,
Нуждающихся в среднегодовой температуре выше сорока,
И вовсе не дающих плод,
Если зимой на длительное время
Ниже семнадцати температура упадет.
Босые ступни миллионов финиковых пальм
В ночь полнолуния стоят
На отмелях разлившейся реки Шатт-эль-Араб.
Жара, тяжелый труд и нищета.
Наевшись фиников и ими закусив,
Крестьяне крепко спят.
Смотрю на небо и ищу приметы
Обещанного изменения погоды.
На небе поперечные полоски, как на нёбе.
Не дотянуться языком.
Как - до средневекового придворного французского рагу
Из двадцати шести отборных белых жирных бычьих нёб,
Украшенного жареными тушками дроздов, скворцов и соловьев.
Как - до ушедшего в небытие понятия "столовое белье".
Как - до предмета культа предков, называемого "бритвенный прибор".
Лишь временами птичьи вскрики
Расходятся кругами на поверхности безветренной воды,
В которой небо, если б захотело отразиться,
Увидело бы пару мутных глаз.
Но чтобы что-нибудь увидеть,
Ему сперва пришлось бы глазоньки продрать.
Сознание, чуть ноги на холодный пол спустив,
Тотчас же зябко прячет их назад.
А вот и дождик припустил.