"Вот что было с Бедр-ад-дином Хасаном и Ситт-альХусн, дочерью его дяди..." ("1001 ночь", двадцать вторая ночь )
...и он велел ей обхватить себя ногами,
И Ситт-аль-Хусн исполнила его желание.
Неловкая, она помочь пыталась,
Но Бедр-ад-дин ей сделал знак,
И, понемногу, сам ввел жесткий банник
В канал разгоряченного ствола,
А Ситт-аль-Хусн - лишь чуть приподнимала зад.
И, пятками касаясь Бедр-ад-динова крестца,
Содействовала уплотнению заряда.
И пушка - вы-стре-ли-ла-а-а-а...
И Бедр-ад-дин извлек обмякший банник,
Оставив влажный поцелуй натруженным губам,
И Ситт-аль-Хусн, теперь - обстрелянный солдат,
Уснула... Сказка - продолжалась...
"И Бедр-ад-дин положил ей руку под голову, и она сделала то же самое, и они обнялись и заснули, обнявшись...
Что же касается до ифрита, то он сказал ифритке: "Подними юношу и давай отнесем его на место, чтобы утро не застигло нас. Время уже близко". И тогда ифритка подошла и подняла Хасана, когда он спал, и полетела с ним (а он был все в том же виде - в рубашке, без одежды); и она летела, и ифрит рядом с ней, пока утро не застигло их во время пути и муэдзины не закричали: "Идите к преуспеянию". И тогда Аллах разрешил ангелам метать в ифрита огненные звезды, и он сгорел, а ифритка уцелела. И она опустила Бедр-ад-дина на том месте, где звезды поразили ифрита..."
А Ситт-аль-Хусн, блуждая в лабиринтах сна,
Лелеяла внезапно ставший нежным теплый влажный банник.
Баюкала его в руках, шептала, нарекая имена,
И он в ее руках - стонал,
Той самой влагой истекая,
Что и канал ее ствола,
Прошедший полевые испытания.
Он - более страдал!
Ей эта мысль была невыносима.
Как она могла!
Как - причинила боль ему, ранимому!..
Она - боль к боли приложила,
Зажав чужую боль в кулак.
Не так!
Вообразите пантомиму:
Обмякший банник у ее пупка...
Касается соска...
Подмышками... В ушах и на щеках...
Им, теплым, - по губам, обветренным прерывистым дыханием...
Сухой... Она его слюной смочила,
Я мог бы бросить вызов каждому и каждой.
Нет ничего, чего я мог бы продолжать желать.
Я прихожу - на тот ли, на иной ли сайт,
И - развлекаюсь, наблюдая -
Резвящихся телков и жеребят...
И с первыми лучами черного рассвета -
Растает в небе снежно-белый гроб,
Как будто и не жил поэт на этом свете,
А снил себя в него, сам - находясь на том,
При исполнении.
Работал - до последнего.
Теперь - ушел и запер за собою двери в сон -
На семь замков и семь засовов,
А день... Не то, чтобы прошел... Петля во времени, и снова Смерть с визитом... Я потчевал ее болгарским полусладким "Меча кров"...
Мы отпевали Окуджаву караоке, И Смерть сушила спиртом - щеки...
"Так-так-так..." - за неделей неделя, и - опять наступил Новый Год...
"Так-так-так..." - что-то мелет Емеля... "Так-так-так..." - говорит пулеметчик...
Год от года - война безнадежней, никому не дожить до победы...
"Если есть еще позднее слово, пусть замолвят его обо мне..."
Вы все равно себе не сможете представить,
Как далеко отсюда я упал,
Нарушив этим самым некий неустойчивый баланс,
И лишь сейчас - ударная волна,
Ослабленная временем и расстоянием,
Дошла до вас, беспечные земляне...
Спешите жить! Недолго вам осталось!
Спешите высказать, коль есть чего сказать:
Я - карлик, а, споткнувшись об упавшего меня,
Такие великаны пали на Мембрану...
Гремят тамтамы Страшного Суда.
Я сам, мои соседи слева-справа,
Мы все готовимся восстать.
Да воссияет Благодать и Слава!
... А по ночам, когда уснут жена и дети,
Скрипач, к неудовольствию котов и голубей,
Играл на крыше каждый божий вечер,
И звук мерцал - свечой в ночном окне...
Однажды, унесенный ветром, он и не заметил,
Что дом - остался где-то вдалеке...
Тень ангела мелькнула над местечком...
Он улетел - на скрипке и смычке!
Другой скрипач - покаявшись перед Всевышним,
Что - прожил день и съел насущный хлеб,
Но не сумел - стать совершенней, лучше, чище -
Спустившись с крыши, лег к жене в постель.
И он лежал на скорбном пепелище
Несбывшихся несбыточных надежд,
И слушал, как жена и кошка мерно дышат -
На стрежне сна, впадающего в следущий день,
И - бодрствовал, плывя против течения,
Но скоро - выбился из сил,
И - утонул в холодном черном времени.
Народы - опускаются все ниже, ниже, ниже, ниже...
В прах.
И в коллективных подсознаниях, и в собственных глазах,
И под асфальтом беспокойно дремлют мины,
Заложенные - не вчера, не год назад...
Во снах - народам стыдно...
И рухнут недостроенные башни Вавилона,
И - состоится ли Исход из-под обломков железобетона?..
О совершенство формы, сила и изящество обводов,
О воздухозаборники расширенных ноздрей,
О корпуса ракет на подвесных консолях -
Ты так прекрасна, даже на земле!
Я не прошусь к тебе в постель.
Дай мне -
Помочь тебе наполнить совершенство формы,
И ты сама отыщещь цель...
Увидел, забредя в ее ангар...
И сразу - мысль об испытательном полете.
... и каждый раз изменчивость знакомых мест сродни предательству, и с очень давних пор, чтоб не терять друзей - не завожу знакомств, и лица улиц откликаются забытой болью лишь там, где в молодости, будучи неопытен, не остерегся.
Остерегись смотреть в лицо прохожим,
Не подавай несбыточных надежд!
Ты никому ничем помочь не можешь,
Замкнись в себе -
И репетируй свой последний жест...
суббота, 26 января 2002 г.
О, как бы я хотел Спеть первый и последний раз, Красиво спеть предсмертный хриплый джаз, Чтоб оценила леди Смерть, каков солист, И попросила умереть Еще, на бис. (http://zhurnal.lib.ru/i/iw/25012002_4okakbyyahotelspettpervyiiposledniyraz170520082559doc.shtml)
14/01/10
Тревожно... Под асфальтом - набухают зёрна гнева,
И гроздьев гнева в небе - полон невод...
Зачем ты сеял ветер, человек?
Ведь говорили же тебе...