Бродский о несчастном хохле
Жена ушла, собака померла,
Тоскливо пьет он с горя одиноко.
Судьба обрывком выжженного зла
Глядит в окно бессмысленным оком.
Пустой стакан, от страха смерти липкий,
Приговорённый, мается в руке.
Мир кажется болезненным и зыбким,
Как отраженье в высохшей реке.
Блуждать, похоже, будет до утра
Коньяк, попавший в лабиринт извилин
Жизнь — это просто черная дыра,
И он в ней обесточен и бессилен.
В шкафу застыл немой ассортимент:
Петля и лезвие, и горсть таблеток.
Вся жизнь — один нелепый инцидент
В тюрьме из рёбер и грудных клеток.
Взгляд, точно муха, пригвождён к окну,
Карниз — черта, за ней одни Карибы.
Я в этой бездне медленно тону,
Устав от ложных и пустых выборов.
А под окном скулит за сворой свора,
Малого Пса безумные глаза.
Я — человек, лишенный всей опоры,
Мне нечего голодным им, сказать.
Стекать начинает чернильный огонь
С бумаги на кожу, с бумаги — на вены.
Смерть подставляет сухую ладонь,
Руша моих одиночеств стены.
Вскрыть бы себя, точно старый конверт,
Выпустить строчки, что пахнут бедою.
Кто-то живой, а кто-то — уже мертв,
Смытый холодной подвальной водою.
Что будет дальше — лучше им не знать,
Стекая кровью по ступеням старым.
Мне довелось всё в жизни проиграть,
Став натюрмортом, пеплом, перегаром.
Смыкаю веки... тихо: «Аллилуйя»,
Смерть попирая встречною смертью.
Я к этой бездне больше не ревную,
Став лишь строкой на земном круговерти.
Допит коньяк. Окончена игра.
Стакан разбился — липкий и постылый.
И в лабиринте, где была вчера
Душа моя — лишь пепел и могила.
Эпитафия
Здесь тот лежит, кто всё раздал сполна:
И боль утрат, и черные чернила.
Его любовь — ушедшая жена,
Его покой — собачья конура,
Его итог — холодная могила.
Он вскрыл себя, как старое письмо,
Не побоявшись правды и надреза.
В глазах его застыло лишь клеймо
Того, кто между миром и тюрьмой
Выбрал покой холодного железа.
Не поминайте всуе и в бреду,
Он стал строкой, летящей мимо круга.
Малого Пса поймав за поводок,
Он в звездном лабиринте, на ходу,
Нашел-таки потерянного друга.