Бродский Реквием по Хохлу


Уж сколько их упало в эту бездну...» (М. Цветаева)



  Не прослезятся плакальщицы-тучи,
  Когда под всплеск и круги по воде
  Расписку виртуальную получат 
  В принятии безадресности — где
  
  
   Ни дней, ни безразличия, ни страсти:
   Лишь дом немой — без окон, без дверей,
   Вне координат, в безжизненной напасти,
    — Погост для оборванцев-якорей. 
      
   Там, как серьга, висит блесна-оторва 
   И коротает вечность на камнях…

   На время, отведённое для скорби,
   Застынут лица помнящих меня —

   Пристрастного к бурбонам и Данаям,
   К рассудок возмущающим речам, 
   Причастного, причастия не зная,
   Ко Слову — как началу всех начал;
  
   Стоявшего у самого порога 
   Перед признаньем душ небесных тел 
   — Меня, кто был готов поверить в Бога,
   Но просто не успел.


Но прежде чем осесть на дно морское,
 Я долго шел по выжженной земле, 
 Где небо — заграничное, чужое 
 — Дрожит в недружелюбном хрустале.
 
  Там говор чужд, и улицы — как судьи,
   И каждый шаг — в невидимый конвой.
    Я — дерево, чьи обрубили сучья,
     Заставив прорастать над пустотой.

Там память о березах — как ожог,
 А привкус Родины — полынь и пепел.
  Я строил дом, но выстроить не смог,
   Лишь в кабаках скулил и глупо бредил.

Я предал Родину за сытость и уют,
 За сочный стейк, за жирный блеск тарелки,
  Но здесь меня — не кормят и не ждут, 
  Пока душа молилась на безделки. 
  
  Продавший дух за право сладко есть,
   Я стал рабом желудочного ада.
    И вот теперь — ни совести, ни честь, 
    Одна лишь тень от выжженного сада.

Я здесь никто.
 Меня здесь больше нет.
  Лишь в зеркале — старик чужой и темный.



Жена ушла. Собака померла. 
Тоскливо пьёт он, глядя одиноко,
 Как рок обрывком выжженного зла 
 Глядит в окно бессмысленным оком.
 
  Пустой стакан, от страха смерти липкий,
   Приговорённый, мается в руке. 
   Мир кажется болезненным и зыбким, 
   Как отраженье в высохшей реке.

В шкафу застыл немой ассортимент:
 Петля и лезвие, и горсть таблеток.
  Вся жизнь — один нелепый инцидент 
  В тюрьме из рёбер и грудных клеток.
  
   Взгляд, точно муха, пригвождён к окну,
    Карниз — черта, за ней одни Карибы.
     Я в этой бездне медленно тону,
      Устав от ложных, вынужденных глыб.

А под окном скулит за сворой свора,
 Малого Пса безумные глаза.
  Я — человек, лишённый всей опоры,
   Мне нечего голодным им сказать.



Сочиться начал призрачный огонь
 С бумаги — в кожу, с логики — на вены.
  Смерть подставляет сухую ладонь, 
  Руша моих одиночеств стены.
  
   Вскрыть бы себя, точно старый конверт,
    Выпустить строки, пахнущие бедою…
     Кто-то живой, а кто-то — уже мёртв,
      Смытый холодной подвальной водою.

Смыкаю веки… тихо: «Аллилуйя»,
 Смерть попирая встречною смертью.
  Я к этой бездне больше не ревную,
   Став лишь строкой в земной круговерти.
   
    Допит коньяк. Окончена игра.
     Стакан разбился — липкий и постылый.
      И в лабиринте, где была вчера 
      Душа моя — лишь пепел и могила.
      
      
      
ЭПИТАФИЯ

Здесь тот лежит, кто всё раздал сполна:
 И боль утрат, и чёрные чернила.
  Его любовь — ушедшая жена,
   Его покой — собачья конура,
    Его итог — холодная могила.

Он вскрыл себя, как старое письмо,
 Не побоявшись правды и надреза.
  В его зрачках застыло лишь клеймо: 
  Меж миром и бессмысленной тюрьмой
   Он выбрал холод чистого железа.

Не поминайте всуе и в бреду, 
Он стал строкой, летящей мимо круга.
 Малого Пса поймав за поводок,
  Он в звёздном лабиринте, на ходу,
   Нашёл-таки потерянного друга.