# Как выйти из тупика. Две тишины

Татьяна Евгеньевна Абрамова

Как выйти из тупика.

Две тишины.


Шестой этаж в сочинской новостройке зимой - это почти палуба корабля посреди бушующего моря. Только шторм здесь не снаружи, а внутри стен: вода пробирается по швам, холод оседает инеем на углах, а тишина становится тяжёлой, как мокрый парус. А вокруг - холодное, равнодушное, людское море.


Она стояла у окна, кутаясь в плед, и смотрела на город, укутанный снегом. Пальцы мёрзли, но не только от холода. В голове крутились обрывки мыслей, горькие и упрямые: как можно обещать "мы своих не бросаем", а потом делать вид, что не слышишь ни крика, ни стука в дверь, ни даже простого "я здесь".


И тогда она вспомнила строки, которые когда-то зацепили её в тяжёлые дни, - будто кто-то до неё уже прожил эту обиду и превратил её в стихи. Она достала потрёпанную книжку, нашла нужную страницу и тихо, почти шёпотом, прочла:


Когда в морском пути тоска грызёт матросов,

Они, досужий час желая скоротать,

Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,

Которые суда так любят провожать.


И вот, когда царя любимого лазури

На палубе кладут, он снежных два крыла,

Умевших так легко парить навстречу бури,

Застенчиво влачит, как два больших весла.


Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает!

Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон!

Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает,

Тот веселит толпу, хромая, как и он.


Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья

Летаешь в облаках, средь молний и громов,

Но исполинские тебе мешают крылья

Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.


Она закрыла книгу и посмотрела на мокрые полосы на стене. И вдруг увидела в этих строках не просто чужую боль, а точное отражение своей. Как альбатроса, привыкшего к высоте и ветру, заставляют неловко ступать по грубой палубе и смеются над его неуклюжестью - так и её будто спустили с высоты надежды туда, где от неё ждали только покорного молчания и смирения.


"Вот оно, - подумала она. - Не в том беда, что холодно и сыро. А в том, что тебя заставляют чувствовать себя смешной из-за того, что ты не умеешь быть равнодушной. Что ты всё ещё хочешь, чтобы тебя услышали".


Тогда она снова взяла ручку и начала писать - не жалобу, не очередное ходатайство, а письмо Наговицыной. Словно между ними протянулась невидимая верёвка, спасательный трос через километры и высоты.


"Ты там, наверху, среди ветра и льда, знаешь, каково это - быть слишком большой для тесного пространства. Твои крылья мешают среди скал, а мои - среди бумаг и штампов. Нас обеих заставили спуститься туда, где нам тесно и холодно. Но если альбатрос всё равно тянется к небу, значит, и мы можем не опускать головы".


Она отложила ручку. И вдруг поняла: молчание государства - это не доказательство её слабости. Это просто его немота. А её голос всё ещё здесь - дрожит от холода, звенит от обиды, но звучит. И пока он звучит, она не одна.


Пальцы, хоть и онемевшие от стужи, уверенно подровняли стопку бумаг. На верхнем листе - черновик нового обращения, на следующем - выписки из закона, дальше - фотографии сырых стен, датированные, пронумерованные, аккуратно скреплённые. Она посмотрела на эту стопку, как на щит. Не из железа, не из брони, а из фактов, слов и упорства.


"Они думают, что холод и тишина сломают меня, - пронеслось в голове. - Думают, что после всех этих "ждите", "рассмотрим", "не положено" я просто опущу руки и скажу: ладно, пусть будет как будет. Но они не знают одной вещи: когда столько лет борешься за то, чтобы просто жить, когда столько раз заставляли чувствовать себя лишней, тишина не гасит огонь - она его раздувает".


Она встала, подошла к шкафу, достала папку с пометкой "Дело No 2‑120/2026" и положила туда свежее письмо. Потом накинула куртку поверх пледа, будто надевала доспехи, и твёрдо сказала вслух, словно бросая вызов самой этой стылой тишине:


- Я не сложу крылья. Ни сегодня, ни завтра, ни когда бы то ни было. Пусть они смеются, пусть отводят глаза, пусть прячутся за отписками. Я буду стучать в каждую дверь, пока хоть одна не откроется. Буду писать, пока есть чернила. Буду стоять, пока есть силы. А если силы кончатся - я буду ползти. Но я не сдамся. До последнего вздоха.


За окном по-прежнему падал снег, ноги мёрзли и болели так, как будто кто-то отрывал сухожилия от костей без наркоза, город казался застывшим и равнодушным. Но в этой квартире на шестом этаже равнодушие больше не имело власти. Потому что там жил человек, который знал цену каждому своему слову - и был готов защищать его до конца.

Если бы он был альпинистом со сломанной ногой, то зашинировал бы перелом ледорубом, проглотил бы двойную дозу обезболивающих и пошел бы самостоятельно к своему спасению, не дожидаясь помощи. А если на то воля божья, что не суждено ему выжить, тогда погибнуть в дороге - это же стезя избранных - встретить смерть,

распластав свои огромные крылья на тесной горной дороге без возможности подняться в небо.


Тишина на ледяных заснеженных вершинах и тишина внизу в кривых новостройках, неудобная, с вежливыми отписками, две равнодушные и жестокие тишины.


***

Продолжение следует.