# Никакая - любимая

Сергей Евгеньевич Акчурин

Никакая - любимая

/рассказ/


Надя, Надежда - смотрительница музея-монастыря в одном известном любителям путешествий русском селе. Впрочем, скорее, село расположилось возле монастыря, и это-то и дает известность. Монастырь небольшой, складный, как будто кукольный, издалека смотришь на него и кажется, что уместится на ладони.

Надя, Надежда родилась в маленьком домике - с видом на монастырь, бегала в деревянную школу мимо монастыря, потом уехала в город, выучилась и стала бухгалтером, долго работала в учреждении с бесовским названием СОБЕС (бес какой-то, всегда думала Надя), родила двух детей, и спустя двадцать лет вернулась с семьей в свою родную деревню (так она называет село), и, вот, устроилась в монастырь.

В наше время труд в Божьем храме, хоть и превращенном в музей (но воскресная служба там все же есть, колокола дают себя знать), - просто подарок от Бога: нет суеты, красиво, тихо, торжественно, все на своих местах, отсутствуют неопределенности и сомнения в отношении взгляда на жизнь. И, главное, в деревне давно уже не найти работы, а тут хоть и мизерная, но все же зарплата, и состояние души, которое не по вине человека зависит в сегодняшнем мире от денег, спокойное. Кстати, само нахождение в монастыре не дает Надежде такого успокоения, как эта мизерная зарплата. Дожили, как говорится...

Монастырь посещают экскурсии, что ни день две-три обязательно. Надя, Надежда, одетая в черное платье, в скромном платке, похожая на монашку (до монахини, правда, она на вид не дотягивает), открывает огромные дубовые двери в храм или главный собор. Храм этот на вид совсем невелик, но внутри пространство настолько огромное, что невольно задаешься вопросом: как может поместиться такое большое в малом? Все плоскости здесь 500 лет назад художник-иконописец покрыл неповторимыми фресками, изобразив триста Ветхозаветных и Новозаветных сюжетов, которые являют собой "модель нашего мироздания" и раскрывают тайну его, и это, как очевидно, и расширяет пространство собора. Дело Надежды теперь, впустив экскурсантов, следить за детьми, потому что дети нарушают порядок: то жвачку прилепят к фреске, то послюнявят валец и попробуют древние краски на растворимость, то просто покорябуют или поцарапают фреску, то фломастером хотят добавить что-то к изображению святых и праведников; впрочем, и взрослые, бывает, грешат как дети. Надежда сидит на стуле, покорно сложив на коленях руки, и смотрит туда-сюда.

Экскурсанты реагируют на картину мира по-разному, одни крестятся, другие не крестятся, одни тяжело вдыхают, как будто на них что-то давит, другие рассматривают фрески легко, просто как живопись, третьи восторгаются вслух: "Грандиозно... Божественно..."

Спустя двадцать минут - таков порядок - экскурсия закончена, все выходят из храма, так и не успев насладиться.

Но некоторые, наиболее любопытствующие, ненадолго задерживаются: разгадывают сюжеты, ищут на фресках обратную перспективу, про которую когда-то вычитали у П.Флоренского, ну, и вообще стараются мысленно погрузиться в гениальное деяние хоть еще на минуту.

И вот ближе к вечеру позавчера двое мужчин, оба в возрасте, как раз задержались.

- В общем-то, - сказал один из мужчин, - это и есть то, чем мы с тобой занимаемся.

Слова эти эхом прокатились под сводами храма.

- Да, - прибавил второй мужчина, - в принципе мы с тобой этим и занимаемся. Только в другом жанре.

- А чем же вы таким занимаетесь? - поинтересовалась Надежда.

- Ну, - ответил первый мужчина, - если сказать просто: тем, что Бог создал и тем, как он все это создал, то есть выясняем первоначала всего. Я - физик, мой товарищ - биолог, то есть мы подходим к проблеме с другой стороны, с научной. Но одно уже ясно для нас: это хорошо продуманный и разработанный план, по которому и было совершено творение... Мы - каждый, конечно, в своей области - уже проникли в лабораторию, если так можно выразиться, Создателя и там решаем проблему...

- Какая же тут проблема? - искренне удивилась Надежда. - Вот, - и она обвела рукой, - тут все, как видите, разложено по полочкам. Зачем же стараться, когда и так все известно.

Один из мужчин усмехнулся, вспомнив "Театральный роман" Булгакова и то место, где тетушка Станиславского посетовала, что зачем же стараться писать пьесу, когда и так их много хороших написано.

Другой мужчина перевел тему:

- А как вообще вам тут работается? Вот это все не давит на вас? Это же целый мир...

- Нет, не давит. Наоборот, тут всё устаканено, очень легко понять и сомневаться не в чем. Но как только выйду отсюда... Эх, так хочется что-то оставить после себя... А что оставишь? Дети-то у меня есть, дети хорошие, один на спортивного тренера учится, другой на иконописца... Но все равно, как выйду на улицу, так чувствую, что что-то не так, как будто бы это не я, например, иду по улице... Да и жить в деревне мне так надоело!.. Надоела мне эта морковка с картошкой... Вот что посоветуете?

- Да что же, дети это уже хорошо. Но главное, конечно же, чувствовать себя, чувствовать, что ты - это ты... - сделал вывод один из мужчин.

- А вы бы к батюшке обратились, - сказал другой, - есть ведь здесь батюшка при монастыре?

- Как нет, есть... Да он как-то высокопарно все говорит, нежизненно... Как по телевизору батюшки говорят, смотрели? Чего не спросишь о жизни - на все у них есть ответ, всё они знают, ни в чем не сомневаются... Это настораживает.

- Ваш батюшка молод, наверное.

- Да нет, не молод, - ответила Надя. - Вы с экскурсией здесь, на автобусе?

- Нет, так, приехали на машине, остановились в гостинице. Посмотрим народ, окрестности, потом дальше поедем, по России.

- Муж у меня уникальный человек, интереснейший человек - как раз народ. Вот пожалуйте к нам в гости, муж любит гостей, - Надежда назвала одну из трех улиц, существующих в этом селе, и номер дома. - Зеленый такой забор.

- Что же, мы с удовольствием... - почти в один голос ответили экскурсанты. - Когда?

- Ну, к вечеру.

После работы Надежда зашла в магазин, купила бубликов, печенья и пряников - встретить гостей, и еще купила изысканное драже местного производства - гречневую крупу в шоколаде, в оригинальной коробочке с надписью "Гречка - царица круп". В этом лакомстве Надежда довольно часто не отказывала себе и, выйдя из магазина, тут же вскрыла коробочку и на ходу принялась угощаться. Попутно она включила андроид, которым не пользовалась на работе, и почти сразу же отключила его, потому что в течении минуты-двух раздалось десять звонков с неизвестных ей номеров и пришли несколько смс сообщений с предложениями оформить кредит. "Нет, - прошептала Надежда, - нормально жить не дадут"

Тут, надо сказать, обязанность любого рассказчика описать внешность того, о ком ты рассказываешь, но в отношении Надежды сделать это почти невозможно - настолько она неприметная женщина. Но неприметность эта особого рода: есть люди, внешний облик которых как бы сливается с пространством, в котором они находятся, отсюда невыразительность. Нет, в молодости Надежда славилась в селе красотой, обаятельностью, из-за нее дрались на танцах в клубе, но, что сделать, время идет, годы и годы однообразной семейной жизни, однообразной работы с проклятыми цифрами и бумажками уничтожили почти все прилагательные, которые могли бы оживить ее образ. Есть в метро должность дежурных по эскалатору, смотришь на них и... ни туда, ни сюда, они никакие, никак не запомнишь. Такова и Надежда. Встретишь ее на улице, можно и не заметить, даже не поздороваться, как будто ты никого и не встретил. Ко всему, Надежда очень и очень скрытная, неразговорчивая, никогда не узнаешь, что у нее внутри, о чем она думает, что ее беспокоит, и от этого эффект неприметности увеличивается.

Монастырь несколько возвышается над округой и на почтительном отдалении от него всегда пасутся художники, по одному, по двое, а иногда стайками - обычно это студенты художественных училищ, и что есть творческих сил стараются перенести святой дух, исходящий от монастырских построек, красками на холсты. Так что по пути домой Надежда остановилась возле одного живописца и, увидев на его картине монастырь в солнечную погоду, тогда как сейчас все небо заволокло серыми, осенними, долгими, тягучими облаками, спросила:

- А почему у вас солнце, когда погода-то пасмурная?

- Солнце было вчера, - недовольно буркнул художник, - сегодня дописываю детали.

- Понятно.

Вскоре она остановилось возле второго художника, на картине которого монастырь еле проглядывал сквозь пелену дождя.

- А почему у вас дождь? Дождя-то вроде и нет.

- А я хочу монастырь изобразить именно в дождь, но дождь будет завтра, - тоже недовольно и тоже буркнул художник. - Обещали целые ливни, не буду же я под ливнями здесь стоять...

- А вообще - красиво у вас получается.

Наконец, Надежда открыла калитку, вошла в дом.

Муж Надежды значительно старше ее, человек уже пенсионного возраста, по образованию историк, преподавал историю в городской школе, а потом уехал вместе с женой в село. Тут он поменял вектор своих интересов: сначала занялся отрицанием официальной истории и увлекся альтернативной историй, потом увлекся политикой, потом увлекся уже и не поймешь чем - кажется, будущим своего села, страны и народа. У него есть единомышленники, и чуть ли не ежедневно они собираются, пьют чай и обсуждают проблемы, которые их волнуют, составляют планы на будущее. Вот и сейчас, вернувшись домой, Надежда застала их за составлением планов на будущее.

Единомышленников было двое, возрастом лет за сорок. Один был с жидкой бородкой, другой - с окладистой бородой, как у дореволюционного купца.

- Физики из Москвы придут в гости, - сообщила Надежда.

- Это хорошо, гостям мы рады всегда, - сказал муж и потер руки. - Побеседуем. - И обратился к своим товарищам: - Тут я подумал, что в наше проектное обоснование сельскохозяйственного развития села помимо разведения гусей, кур и индюков можно внести и перепелок в клетках...

- А что, - сказал единомышленник с окладистой бородой, - разумно, перепелок будут брать нарасхват...

К восьми вечера пришли гости. Надежда как раз успела подоить двух коз, кое-что сделать по хозяйству и начала собирать на стол.

Когда биолог и физик зашли в дом, в большую комнату, в деревне называемую залой, муж и двое единомышленников только кивнули гостям и продолжили разговор, который гости слушали минут пять и поняли так, что разговор ведется сразу в трех плоскостях: о тонких энергиях и вибрациях, о возрождении в России монархии и об улучшении землеустройства села.

Наконец тот, что был с жидкой бородкой, закончил так:

- Перемещаясь в космическое пространство, я чувствую там необыкновенно сильные всплески энергии - это к большим переменам...

- Может, это на мельницу деньги выделят, мельницу надо восстановить... - предположил человек с окладистой бородой.

- Да нет, - возразил муж Надежды, - это к скорому восстановлению монархии, царь будет. А царь будет - будет и мельница. - И, наконец, обратился к гостям: - Так, теперь с вами. Кто вы, откуда вы будете?

- Да мы, собственно, из Москвы. Путешествуем. Вот, жена ваша пригласила в гости.

- Так, так... Присаживайтесь за стол, чай будем пить, - пригласил муж Надежды. - И, чтобы вы сразу поняли, о чем здесь идет речь и какие цели мы здесь преследуем, должен вам для начала зачитать наш манифест, - и он взял со стола несколько листков с напечатанным текстом.

Биолог и физик как-то тревожно переглянулись.

- Знаете, - сказал физик, - я на слух плохо воспринимаю тексты, давайте-ка я лучше прочту - тут ведь немного.

- Нет, - возразил муж, - я должен сам зачитать это.

- Да я не пойму так, на слух.

- Не страшно, поймете, тут все очень просто. Я, правда, немного подслеповат, плохо вижу, а тут освещение слабое, так что приподнимусь к люстре.

И он вытащил из-за шкафа стремянку, установил ее и поднялся на несколько ступенек - прямо к люстре.

В этот момент Надежда, накрывавшая все это время на стол и сообщавшая: вот вам варенье, разное, вот пряники, вот, печенье, вот лимон - порезала, - принесла электрический самовар и, увидев мужа под люстрой, сказала:

- Не грохнись оттуда, как в прошлый раз!

- Не грохнусь, - ответил муж, - но только сразу все это будет трудно для восприятия, так что я для начала зачитаю выборочно, кусочками, а потом уж... - и, держа листки с текстом прямо под лампой, начал зачитывать: - Самодержавный народный царь не "царит" в самопревозношении, но жертвенно несёт свыше данное ему царственное бремя, безраздельно держит верховную власть от Бога не сам по себе, но сам по Богу...

- Подождите, подождите, - прервал биолог, - это же очень серьезно, давайте помедленнее и, желательно, с самого начала. Мы все поймем.

- Конечно, серьезно. А вы что думали, что мы тут в провинции только и делаем, что водку пьем да хлеб жуем? Что же, давайте с начала... Итак, в роковые дни наши жизненно важно определить...

Тут Надежда, зная этот манифест чуть ли не наизусть, слыша этот текст чуть ли не ежедневно, и, надо сказать, мало понимая его, стремительно заскучала и ушла в свою комнату, соседнюю с залой.

В комнате этой все было просто, по старинке, из мебели не было ничего нового, и обращали на себя внимание только угол, заставленный чуть ли не до потолка кипами старых научно-популярных и литературных журналов, оставшихся от покойных родителей, и ножная швейная машинка с ворохом лоскутков, из которых Надежда конструировала и строчила для собственного удовольствия прихватки разных размеров, а также пледы или одеяльца не более чем метр на метр и поэтому непонятно для кого или для чего предназначенные. Но все это получалось у нее добротным, красивым, цвета были подобраны со вкусом, не яркие, но пастельные. Она дарила эти прихватки и покрывальца знакомым, получая за это не более, чем благодарность или же разные лоскутки для дальнейшей работы. Но вот месяц назад стала копить свои поделки для выставки. Дело в том, что назавтра должна была состояться на открытой природе выставка-продажа тех самых картин, над которыми так старательно трудились местные и приезжие живописцы, и, помимо картин, предполагалось еще, что будут выставлены рукодельниками кое-какое вещицы из дерева, глины и прочего. И вот Надежда решила тоже поучаствовать в этой выставке со своими прихватками и покрывальцами. Прошептав: "Может, Бог и не даст завтра ливней...." - подобрала подходящие лоскутки и принялась кроить и строчить.

Когда стук швейной машинки прерывался, из-за тонкой двери доносились голоса мужа, единомышленников и гостей, разговор или беседа которых теперь уже велась в пяти или даже шести плоскостях, перескакивая с одного на другое. Надежда прислушивалась и только покачивала головой. Если бы не машинка, Надежда, возможно, и уловила бы логику разговора, но так как постоянно нужно было что-то прострачивать, останавливаться, подрезать лоскутки и снова строчить, то все, что доносилось из-за двери, образовало в ее голове полный сумбур и хаос, выраженный приблизительно так: "...реальность мира должна быть преодолена... разведение коз на молоко в цельном виде и для приготовления сырных изделий, а также на пух, с последующим вязанием - для внутреннего потребления и для сбыта... генетические цепочки... самодержец правит, т.е. направляет и ведёт, но не управляет собственно; властно вершит, но не стесняет частную жизнедеятельность своих подданных... вселенная не случайность... дух, мысль, идея - есть материя, вибрирующая с наивысшей скоростью... да, но с точки зрения тонких энергий, душа - как раз и есть тонкоэнергетическое тело... устройство кузни старинного склада... мутации... мир открылся математическому и конструктивному символу, затем он был разомкнут эйнштейновской относительностью и квантовой неопределённостью... устройство хлебопекарни для выпечки старинных и оздоровительных хлебных изделий в широком выборе на участке рядом с бывшими колхозными мастерскими... биомолекулы... переизобретенная жизнь... безусловно в человеках, но с Бого-уставным условием духовно-нравственной верности Православию, своей православной державе и своему православному народу... кванты, фотоны... устроение чайной рядом с хлебопекарней - в качестве своего рода экологического клуба для местных жителей и приезжающих... народ православный в народном духе своём служит Духу Святому, и в Русском Православном Царстве истинным и безусловным держателем верховной власти может быть только православный помазаник, самодержавный царь по Вышнему посвящению, природный державный отец державоносного Русского народа... объективный мир в науке неизбежно предстает символической конструкцией... большой взрыв..."

Вполне вероятно, что посторонний слушатель не смог бы определить время этой беседы: девятнадцатый это век или тире уже двадцать второй...

"Беда с людьми, - думала Надя выстрачивая свои прихватки, - просто беда!".

Спустя сколько-то она вышла подогреть самовар для компании и, к тому же, вспомнила, что не выложила на стол баранки. Тут она застала конец фразы своего мужа, которая открывала еще одну плоскость беседы: "Так что считаю, мы ведем сразу три войны: с Америкой, с Европой и с Украиной... Но главное зло - Европа..."

- Сомневаюсь, - не удержалась и вставила Надя, - сомневаюсь, что войны только три, есть и четвертая.

- Это же с кем? - удивился муж.

- С сатанистами всего мира.

- Ах, ну, да, конечно же, - согласился муж. - И вот по этому поводу я скажу так...

Надя быстро согрела чай, поставила на стол самовар и вазу с баранками и ушла в свою комнату.

Около полуночи компания начала расходиться, прощаться. Все, кажется, были очень довольны проведенным вечером и признались в симпатиях друг к другу. Физик сказал, что все, чем занимается Надин муж и его единомышленники очень и очень важно, что вот такие очаги самосознания могут очень и очень повлиять на будущее России. Биолог пожелал успехов в землеустройстве. Муж в свою очередь, поблагодарил ученых за понимание. Все на прощанье даже пообнимались.

Надежда отправила гостей с банкой козьего молока, ведерочком прошлогодней клюквы и пакетом яблок со своей яблони. И была очень довольна, что за столом, за чаем умели все печенье, пряники и баранки, хотя и несколько расстроилась, что не было к приходу гостей пирогов, которые она умела очень хорошо печь.

А ночью Надежде приснился сон. Встретился ей на дороге дедушка с седой бородой и сказал: "Знаешь, Надежда, Европа мне надоела своими выходками, так что пришел ей п...ец - уж я постараюсь. А тебя одарю!.."

"Гос-споди! А матом зачем же?!.. - подумала Надя. - И чем-то одарит... А чем? Вот интересно-то..."

Утром в небе стояли все те же серые, глубокие, недвижные облака, не предвещавшие никаких ливней. У Надежды был как раз выходной день. Около полудня приехала на автомашине подруга (еще по школе), они вместе погрузили в багажник кипы прихваток и пледов, и поехали к выставке, которая расположилась в маленькой, всего из пяти домов деревеньке в километре от монастыря. Уже на подъезде вся сельская дорога была уставлена машинами с номерами из разных городов, а сама выставка обосновалась по правую часть этой дороги в виде большого круга, составленного произведениями живописцев. Людей было много, чувствовалось праздничное настроение, тут собрался своего рода сельско-городской бомонд любителей искусства, красоты вообще, как сейчас говорится, разных тусовок. Люди переходили от одних картин к другим, фотографировали, и выражали свое впечатление короткими звуками: "М-да... Хмм... Однако... Ого!.. Да-а..." Картины были больших и малых размеров, некоторые были написаны тонко, другие - широкими, хлесткими мазками, в основном на картинах был изображен монастырь в разную погоду, с разного расстояния и в разные времена года. Но была и просто окружающая природа, написанная реалистично, в стиле примитивизма: столь милые русскому сердцу речушки, болотца, березовые опушки и все, словом, такое, наше. Человек на картинах встречался редко. Всему этому праздничному событию сопутствовало еще и мычанье коровы - деревушка эта славилась тем, что в ней существовала одна единственная во всей округе корова, которую содержал бывший колхозный ветеринар, теперь совсем старичок.

Надежда стеснялась вторгаться со своими поделками в круг большого исскуства, и поэтому они с подругой, дом который стоял как раз на противоположной от выставки стороне дороги, установили возле этого дома, на обочине два ящика, положили на них несколько досок и разложили на досках произведения Надежды.

- Пойдем, Надька, - позвала подруга, - поможешь картошку копать да морковку дергать, одна совсем не справляюсь, а мужу все по фигу, сама уже и не рада, что насадили корнеплодов этих... А если твоим кто заинтересуется - позовут.

И они пошли в поле за домом копать картошку и дергать морковку.

В какой-то момент по дороге к выставке приплыл шикарный с открытым верхом кабриолет. Из него вышла дама-водитель, одетая в броский, небесно-голубого цвета кашемировый костюм, который был красивее ее самой, в мокасины, тут же утонувшие в пыли сельской дороги, сняла огромные, размером с блюдца зеркальные очки, и для начала повернулась назад, три раза перекрестилась и поклонилась монастырю вдали. Потом посмотрела направо, налево и почему-то выбрала сразу оценить прихватки и одеяльца. Взяла в руки одну прихватку, другую и громко высказалась:

- Боже, какое чудо! Какая прелесть!

Тут некоторые из "бомонда" повернулись на этот возглас и потянулись смотреть произведения Надежды. И стали обсуждать:

- Да, сделано добротно, двойной шов, ни одной ниточки не торчит!

- А с каким вкусом материал подобран! И все так добротно простегано!

- Действительно чудесные вещи! А одеяльца эти или покрывальца для кого предназначены? Не то что для взрослого, они и для ребенка будут малы...

- Не для кого, - поправила дама из кабриолета, - а для чего... Например, укрыть коленки или ножки - у меня вечно коленки мерзнут... Или под задницу можно положить, если захочется... Или вообще - хоть на стенку повесить... Это же хенд мейд, коллекционные вещи, это же целая коллекция... Где хозяйка? Хозяй-йка! - позвала она.

Любители искусства не то, чтобы хлынули, но почти все как-то сдвинулись к прихваткам, стали перебирать их, и те, что понравились, уже не выпускали из рук. Образовался даже какой-то ажиотаж - одно покрывальце сразу двое людей потянули каждый в свою сторону. Художники на той стороне дороги не ожидали такой конкуренции и сразу скисли.

Надежда, увидев толпу возле своих ящиков, бросила поле и заторопилась к дороге. Попутно она помыла руки в бочке с водой, стоящей возле дома подруги, плеснула себе на лицо, вытерлась рукавом и подошла к покупателям.

- Какая цена, хозяйка? Сколько стоит вот это, вот это...

Тут Надежда, еще со вчера предполагая продавать хоть за какую-то цену, почти задаром, сообразила быстро, что при таком количестве желающих что-то купить, можно бы и повысить цену, и поэтому стоимость одеялец-пледов утроила, а прихваток удвоила. Но люди даже не торговались, стали расхватывать все, что лежало на досках, как - придется тут воспользоваться наиболее точным выражением нашего языка - как горячие пирожки. Спустя минут десять доски опустели, в душе у Надежды тоже как-то все опустело - так бывает, когда плоды твоего труда становятся уже не твоими.

Посетители выставки переместились снова к художникам, которые облегченно вздохнули и принялись разными хитрыми способами привлекать покупателей.

Надежда вернулась на поле, немного еще помогла подруге, которая посоветовала в следующий раз устроить аукцион, и, когда все же закапал дождь, грустная, пешком, но с пачкой денег запазухой, поплелась домой.

Деньги Надежда сразу отдала мужу - в их семье он был распорядителем всех доходов. Не было пока места в ритмике этого рассказа объяснить про мужа Надежды, но сейчас это можно сделать: человек этот отказался от всех благ, которые дает государство и современная жизнь: от пенсии, от инвалидности, которую мог бы получить по состоянию здоровья, от пособий, от банковских карточек, от интернета, от регистрации на государственных услугах, от телевизора и даже от мобильного телефона, да и вообще от всего, тем более, ото всего цифрового. Предположительно, его можно назвать диссидентом, инакомыслящим, но только с той оговоркой, что диссидентом нашего времени и всего мира. Вроде бы будет правильно. Так что семья эта жила совсем небогато, подсобным хозяйством, зарплатой Надежды и, иной раз, тем, что заработает муж: крыльцо кому-то починит, печку подправит, забор чей-то выкрасит. Так что деньги, вырученные Надеждой, очень пришлись.

- Откуда же столько денег? - спросил муж, даже не подозревая, что выручены они за какие-то там прихватки, поскольку делами жены он совсем, совсем не интересовался, давно и полностью в своей голове сосредоточившись на больших и малых идеях, которыми только и жил.

- Бог дал, - ответила Надя. - Пообещал вчера ночью - вот и дал. - И прибавила: - И Европу твою пообещал наказать.

- Вот смотрю я на тебя Надежда, - ответил муж, - какая-то ты никакая, хотя и любимая. Но вот в глаза тебе посмотрю и каждый раз думаю: "Что ты знаешь такого, чего не знают другие? А ведь чего-то ты знаешь! Да и Бог, как видно, любит тебя: пообещал - и вон сколько денег!"

Снова храм. Смотрительница снова сидит на стуле, покорно сложив на коленях руки, и смотрит туда-сюда, особенно следит за детьми. Здесь ей спокойно и хорошо. Козы, морковка с картошкой, будущий царь, прихватки и одеяльца, мутации, вибрации, реконструкция мельницы, война, землеустройство деревни, лаборатория ученых с их частицами и генетическими цепочками - все это из головы улетучилось, как только она открыла дубовые двери в храм и первой вошла в него.

Двадцать минут - и экскурсанты уходят. Но задержалась девочка лет десяти, она закинула голову, смотрит вверх и спрашивает:

- Тетя, а вот это на потолке - что за картина?

- На своде, дочка, - объясняет Надежда, - изображена притча о девах разумных и неразумных.

- А это как?

- А так, - говорит Надежда, - будет у тебя когда-то жених, пойдешь к нему со светильником - так не забудь налить масла в этот светильник.

- И что тогда?

- Тогда будешь разумной: пойдешь со светом, и двери перед тобой все откроются.

- Тетенька, вы такая хорошая! я вас так люблю! - неожиданно признается девочка. - А масла налить в светильник я не забуду, никогда не забуду! - и девочка выбегает из храма.