# Ин-Го

Богдан Романович Акименко

Генри Бейкер прибывает на отдалённый остров, чтобы занять пост смотрителя маяка. Предыдущий работник исчез при загадочных обстоятельствах. Поначалу Генри старается выполнять свои обязанности - зажигать лампу, поддерживать чистоту, следить за механизмом. Но вскоре он замечает странные следы чёрной жидкости, находит загадочные жетоны и сталкивается с пугающими явлениями: видения и сны, которые кажутся слишком реальными; необъяснимые звуки и движения в темноте; нападение чудовищного существа, сочетающего черты человека и насекомого; таинственные знаки и ритуалы, к которым его неосознанно влечёт. По мере того как Генри исследует остров и вставляет найденные жетоны в сундук, он всё глубже погружается в древнюю тайну маяка. Он обнаруживает подземный лабиринт, гигантскую пирамиду и личинок размером с человека. После открытия сундука герой теряет сознание, а затем начинает необратимую трансформацию: его тело меняется, разум затуманивается, и он становится частью нечеловеческой системы, охраняющей маяк. История завершается трагически: бывший смотритель превращается в одно из чудовищ, преследующих новых работников маяка. Текст оставляет читателя с вопросом: была ли эта трансформация неизбежной судьбой каждого смотрителя или её можно было избежать?

Мне не описать тот первородный ужас от происходящего и произошедшего. Мой разум, если он мне ещё верен, - лишь он один даёт мне шаткое разрешение написать своё откровение, пока мрак окончательно не поглотил остатки моего трезвого сознания.


Воспоминания уносят меня к тому роковому утру девятнадцатого столетия, когда бурлящая бездна океана несла нашу утлую лодку к туманным берегам Новой Англии. Напротив меня, налегая на вёсла, восседал старик с длинной, свалявшейся седой бородой, чьё иссечённое солёными ветрами лицо выдавало в нём истинного, прожжённого морем волка. Его глаза, подёрнутые мутной плёнкой, неотрывно всматривались в серую хмарь.


С трудом перекрывая утробный ропот волн, старик захрипел, и его глас прозвучал подобно треску раскалывающейся мачты:


- Предыдущий смотритель исчез. Полагаю, сбежал на лодке, оставил свой пост, сучий пёс. Судя по виду, ты знаешь, что тебе предстоит, не так ли? Ты должен зажигать лампу маяка вечером и поддерживать её в рабочем состоянии до самого рассвета. И ещё ты должен поддерживать всё в чистоте, в особенности линзу маяка. Управление вскоре найдёт тебе помощника, а я вернусь сюда через неделю.


Сохраняя безупречный вежливый тон, продиктованный моим скромным воспитанием, я лаконично ответил:


- Да, сэр.


Моряк, ощутив привычную власть над молодым чужаком, заметно расслабился. В его осанке проступило снисходительное, дедовское покровительство, и он бросил через плечо:


- Тебя хоть как зовут, сынок?


- Генри Бейкер, - отозвался я, поправляя воротник дафлкота.


Моряк, по ведомой лишь ему одному архаичной причине, сухо усмехнулся, обнажив гнилые зубы:


- Пекарь, значит...


Он пробормотал себе под нос нечто невнятное - скверное ругательство или древнее матросское суеверие, которое я не сумел разобрать за шумом прибоя.


Из клубящегося, молочно‑белого савана тумана начали медленно проступать гротескные очертания моей будущей обители. Остров явил свои острые, порфировые уступы, напоминая исполинский циклопический монолит - чужеродный булыжник, безжалостно исторгнутый бездной, намоченный вековыми штормами и оставленный гнить, зарастая склизкими чёрными водорослями и мёртвым болотным мхом. Маяк на его вершине высился подобно молчаливому, пугающему часовому, охраняющему тайны, к которым человеку прикасаться не следовало.


После этих странных слов, прозвучавших пугающе вне всякого контекста, я ступил на скользкий деревянный настил. И как только я обеими ногами встал на эти мокрые, разъеденные солью доски, покрытые слизью изумрудного мха, старик тут же налёг на вёсла и устремился обратно к кораблю. Море поглотило его лодку за считанные секунды, оставив меня в абсолютном, пугающем уединении посреди безбрежного океана и этого зловещего клочка суши.


И как только я полностью удостоверился в том, что моряк уплыл в туман и я остался один, я почувствовал пугающую пульсирующую тревогу. Моё сердце начало напрягаться, будто затвердело, отчего ему стало трудно биться в своём природном ритме. Но, сохраняя свою мужскую смелость, я не обратил на это особого внимания и пошёл по причалу к своей новой обители.


На берегу я увидел деревянный навес - такой же, как причал: слизистый и отталкивающий своей влажностью. Под навесом лежали две перевёрнутые вверх дном лодки - точно такие же, на какой я приплыл в эту дыру.


Проходя по берегу, состоящему из смеси мелкого щебня и крупных валунов, я отправился в сторону тропинки - круговой, уходящей вбок. Она состояла из грубо утрамбованных бетонных ступенек. В самих ступеньках я обнаружил стальные, на удивление не ржавые рельсы - видимо, для вагонеток, которые я видел в начале тропинки.


Как только я отошёл от берега и поднялся по этой на удивление чистой тропинке, передо мной открылся пугающе безлюдный тёмно‑зелёный пейзаж. Деревьев я не обнаружил - даже карликовых, устойчивых к постоянной влаге, штормам и ветру. Была лишь та самая тёмно‑зелёная трава, похожая на мох и водоросли, и огромное количество покрытых той же травой валунов и камней.


Тропинка, по которой я взошёл на этот безлюдный островок, не закончилась, а продолжалась. Но теперь это была не прочная, хоть и суровая лестница, а вытоптанная дорожка, оставленная другими смотрителями - вероятно, такими же, как и я сам. Дорожка была одна, но разделялась на несколько и вела к разным зданиям: первая - к маяку, вторая - к сараю, а третья - к моей новой обители.


Моя рука, уже уставшая нести мою тяжёлую сумку, явно намекала на то, чтобы я зашёл именно в моё жилище. Я так и поступил.


Эта хижина, на удивление, как и лестница, была чистой, хоть и с заметными следами гниения от влажности. Жилище было деревянным, что меня на удивление обрадовало: в каменных жилищах, в которых я обычно жил во время своей предыдущей работы, было постоянно прохладно, и буржуйку приходилось постоянно топить, что мне не очень нравилось.


Жилище было каркасным, но серым, с несколькими окошками и лёгким коротким порогом, внутри которого находилась деревянная массивная дверь с единственным железным элементом - ручкой.


Как только я зашёл в это жилище, я почувствовал ужасную, ненавистную мне с детства зябкость. Но я был рад тому, что в доме, в котором мне придётся жить не меньше месяца, было, на удивление, очень сухо. Это создавало приятный диссонанс: если тут так сухо, значит, как только я подожгу буржуйку, то тут же почувствую успокаивающее тепло.


Но я быстро отогнал мысли от этого прекрасного сна в тёплой и, главное, сухой постели и приступил к осмотру данного мне скромного жилища.


Вначале, сразу за входной дверью, был недлинный прямой коридор. Пол был дощатым и, вероятно, лакированным - иначе я бы не смог объяснить его сухость. Стены были покрыты скромными деревянными панелями, которые заканчивались на уровне пояса, а дальше шла лишь штукатурка с известью, покрытая белыми обоями без рисунков.


В конце коридора была рамка, после которой шла кухня и столовая. Возле окна стоял прямоугольный деревянный стол, такой же лакированный, с одной длинной скамейкой. После шла сама кухня с тумбами и раковиной. В углу же стояла та самая буржуйка‑плита, сделанная из чёрного чугуна. В другом углу была небольшая кладовка. Открыв её, я обнаружил большое количество мешков с провизией: различных круп и консервов, по большей части солонины. Также там был картофель. Однако я посчитал это ценным продуктом, так как картофельных мешков было всего три, из‑за чего я по старой привычке захотел экономить эту еду.


Выйдя из кухни, я отправился к последней рамке в конце коридора. Там была спальня. Перед рамкой стоял комод, на который я положил свой чемодан. Дальше шли две металлические койки без постельного белья. В середине была тумбочка, на которой стояли единственные часы и лампа. Над тумбочкой было одно окошко - такое же, как на кухне.


Открыв ящик тумбочки, я нашёл Библию - на вид потрёпанную, которую держали многие мозолистые рабочие руки. Там же я обнаружил деревянный крест. Меня немного напрягло то, что здесь было так много крестов: такой же крест я видел повешенным на стене спальни.


После этого замечания я подошёл к своему чемодану и открыл его. Там лежали аккуратно сложенный комплект вещей и моя семейная реликвия - карманные бронзовые часы, на вид простые и скромные. Также я обнаружил странный каменный жетон. Он был размером и формой как монета, только немного больше ладони. На нём был изображён стилизованный маяк. Было непонятно, нарисован ли этот рисунок краской или даже углём, но, когда я попытался его потереть, он не стёрся.


Однако в углу спальни лежал старый деревянный сундук, обитый железом. Но самое странное в этом сундуке было то, что вместо привычного мне замка там стояло несколько углублений, идеально подходящих по форме этому жетону. По неизвестному мне импульсу я интуитивно вставил жетон в первое углубление - но ничего не произошло. А когда я попытался вытащить его, попытки оказались безуспешными.


На удивление быстро забыв про этот случай, я начал разбирать свои вещи и обустраивать свою обитель. Закончив с привычной мне работой по обслуживанию, я, заметив по часам и небу наступающий вечер, отправился к маяку.


Этот маяк стоял на краю острова. На вид ему было не меньше нескольких веков - вероятно, 200, а возможно, и 300 лет. Он состоял из примитивной кладки подходящих по форме камней. Это не были кирпичи - ни каменные, ни керамические. Это были самые настоящие природные камни, подходящие по форме и собранные словно мозаика.


На вершине я увидел металлический балкон, а точнее - террасу. Пол был в дырочку, а рамки - на вид ненадёжные. Но главное: на вершине этого монолита виднелся прекрасный стеклянный полукупол. Крыша его заканчивалась металлом, как на террасе. Полукупол был обрамлён металлическим каркасом, из‑за чего, несмотря на внушительный вид, выглядел так же ненадёжно, как и рамки на террасе.


При входе, как и у жилища, был короткий порог из дерева и массивная дверь - такая же, как в моём жилище. Зайдя в это старое чудо прошлого века, я увидел привычную мне картину: в одной стороне начиналась длинная круговая металлическая лестница, в другой - дверь в комнатушку, внутри которой хранились баки с топливом.


Внутри этой комнатушки был вход в погреб, но крайне странный: когда я ступил туда, я обнаружил короткий пустой коридор. Из‑за тусклого света лампы мне привиделся некий силуэт, крайне похожий на смотрителя маяка по форме одежды. Однако, как только я зашёл в конец коридора, силуэт пропал. Я посчитал это своей тенью, что, вероятно, было правдой.


Выйдя из хранилища, я вдруг обнаружил в центре маяка три наполненных песком мешка, концы которых были привязаны прочной, но грубой верёвкой или канатом. Поднявшись по лестнице, я обнаружил простой на вид открытый механизм, состоящий из крупных шестерён и ручки. А также в углу стояла такая же тумбочка, как и в спальне моего жилища.


Но главное - на этой тумбочке был самый настоящий граммофон. Я обрадовался, но тут же заподозрил подвох. Подумав, решил, что это вещь прошлого смотрителя, который покинул свой пост, сбежав. Ведь организация, на которую я работаю, крайне маловероятно стала бы развлекать своих работников подобным образом.


Однако, посмотрев под граммофон, я обнаружил всего три пластинки, на которых была записана классическая музыка неизвестных мне авторов. Не обратив на это внимания, я запустил граммофон. Из него полилась тяжёлая музыка, и ритм был такой, будто клавиши пианино, на которых играл музыкант, словно гигантские молоты, били по наковальне. Я решил, что это лучше, чем пустая тишина, и оставил граммофон включённым.


И вот я уже приступил к работе. Я поднялся по лестнице и вошёл в купол, в котором находились линзы и лампа маяка. Залив туда топливо из фляжки и запустив лампу, я увидел, как загорелся яркий, ослепляющий свет.


Выйдя из купола, я начал крутить ручку того простого механизма: подняв мешки и опустив ручку, я услышал, как они начали медленно спускаться, а вслед за этим - шорох и скрежет. Поднявшись вновь, я увидел, что лампа с линзой начала вращаться вокруг своей оси. Я был поражён этой простой эффективностью, однако понял, что, как только мешки спустятся, их придётся снова поднимать - и так каждый раз до самого рассвета.


От исходящего от лампы жара я решил выйти на ту ненадёжную террасу. Выйдя на мгновение, я почувствовал свежесть морского холодного воздуха, которая сменилась холодным, зябким ветром. На перилах террасы сидели крупные чайки, которые никак не отреагировали на присутствие человека.


Тяжёлая ночь прошла медленно и гнетуще долго. Но как только показался рассвет - пусть и не слишком видный из‑за пасмурной погоды, - я, уставший и истощённый, пошёл в свою хижину. И пусть этот рассвет был лишь началом - утро ещё не наступило, - я решил нарушить это правило и запустить механизм.


Сначала я пошёл в свою хижину, дабы хоть немного вздремнуть. Зайдя в обитель, я быстро ополоснулся в раковине холодной водой и зажёг буржуйку, чтобы спать не в одежде. Как только я в ночной рубахе улёгся в свою кровать, укутавшись грубым одеялом из сукна, я тут же погрузился в сон. Однако сон, который мне приснился, был крайне реалистичным - и оттого крайне пугающим. Я видел маяк, светящийся в ночи, а над ним висела огромная полная луна, сверкающая своим лунным светом.


Однако эта картина резко сменилась: передо мной возник навес с лодками. Из одной лодки что‑то билось - она дрожала и встряхивалась, будто там кто‑то застрял и не мог выбраться. И как только весло, которое лежало на этой лодке, упало на камни, я тут же проснулся в холодном поту, не понимая, что происходит и где я вообще нахожусь.


Посмотрев на часы, а затем в окно, я обнаружил, что проспал всего три часа - и уже было утро. Попытки снова уснуть оказались безуспешными, и я решил убраться в своей обители. Сменив постельное бельё и постирав старое, переодевшись в свою форму, я вдруг обнаружил на, казалось бы, вчера чистом полу непонятные, дурно пахнущие чёрные мазки. Будто кто‑то или что‑то, обмазавшись всем телом в гудроне или в другом подобном веществе, обтёрлось об этот пол.


Осмотревшись, я заметил такие же следы на постели. Я решил, что это, возможно, топливо: вероятно, я как‑то испачкал себя, обувь или одежду и оставил такие следы. Вспомнив правило управления - держать всё в чистоте, - я взялся за уборку. Взяв ведро и швабру, я долго оттирал эти омерзительные мазки.


Перекусив галетом с кофе, который я взял с собой из дома, я отправился на берег, к навесу: мне было крайне любопытно посмотреть, что же там.


Подойдя к навесу, я увидел, что лодки, которые вчера были перевёрнуты вверх дном, теперь лежали правильно - будто их кто‑то перетаскивал и тащил. К тому же к навесу с лодками вели те же самые мазки. В одной из лодок я обнаружил второй жетон - точно такой же, какой был у меня в чемодане, только вместо изображения маяка на нём было изображено, вероятно, открытый глаз, в той же стилистике.


Я вновь почувствовал этот странный импульс, словно зов. Я поспешил домой, чтобы вновь вставить этот жетон. Проходя мимо старого сарая, внутри которого был деревянный верстак с минимальным арсеналом инструментов, вокруг этого странно копошились крупные чайки - вероятно, вида бургомистров. Я не хотел их распугивать, потому что они были единственными видимыми живыми существами, которых я здесь видел.


Пройдя мимо этой депутации чаек, я отправился в маяк, чтобы почистить линзы и стёкла маяка, которые, вероятно, по моей неосторожности и малой практике, тоже были испачканы этими странными мазками. Взяв подготовленную тряпку, с характерным трением и звуком я протёр их, попутно наслаждаясь всё же завораживающим видом с террасы маяка.


Помыв линзы и спустившись вглубь, я вдруг заметил, что и на стенах внутри маяка - такие же противные мазки, которые уже начинают раздражать своим присутствием. Попытка почистить стены провалилась из‑за выпуклостей камней, из которых построен маяк. Вытирать эти и без того плохо оттираемые мазки превращалось в пытку.


Подходя к двери, чтобы выйти из маяка, я заметил, что мешки, которые были привязаны к механизму, по неизвестной мне причине исчезли. Поняв, что лучше поработать сейчас (ведь спать, на удивление, не хотелось), я отправился в сарай. Подходя к которому, я не обнаружил чаек, что меня огорчило. Однако, зайдя в сарай и пошарив по подвалу, я перенёс эти тяжёлые мешки с песком к маяку и починил этот эффективный механизм. И как только я вышел, чтобы перенести в сарай арсенал инструментов, которые мне понадобились для ремонта механизма, из маяка выбежало неописуемое, богопротивное существо - будто насекомое получило человеческое обличье, но не предало своё нутро.


Это было гигантское, похожее на саранчу гуманоидное создание. Вместо кожи - противная, мерзкая коричневая плоть, покрытая хитиновым панцирем. На плечах или на спине выпирали кузнечковидные лапки, а на спине виднелись жилистые крылья - как у мухи или комара. Существо при этом стояло сгорбившись на когтястых ногах. Руки тоже были человеческими на вид, однако заострёнными и на вид крайне опасными.


Лица же как такового я то ли не успел, то ли не захотел увидеть. Однако на мгновение я всё же его уловил - и содрогнулся. Это было невообразимое месиво из маленьких жилок и извилин, будто открытый человеческий мозг продолговатой формы. Ни глаз, ни рта, ни чего‑либо хоть отдалённо напоминающего человеческие черты я не обнаружил и не припоминаю.


Оно несло в себе отпечаток чего‑то древнего, чуждого этому миру - словно прорвалось из забытых бездн, где правят законы, неведомые человеку. В его очертаниях читалась противоестественная смесь: отдалённое подобие человека, искажённое и изуродованное донельзя, перемежалось с чертами насекомого, лишённого всякой симметрии и гармонии. Казалось, само пространство искажалось рядом с ним, а воздух наполнялся едва уловимым гулом, будто от далёкого землетрясения разума. Оно не просто стояло - оно присутствовало, нарушая естественный порядок вещей, заставляя душу леденеть от первобытного ужаса, который не объяснить словами.


Я тут же кинулся в бегство. Моё сердце билось так, словно меня окунули в ледяную воду. Я побежал в сарай - никогда так быстро не бежал. И, к счастью, моему везению стоит восхититься: я успел запереться в сарае.


Однако самое пугающее - это то, что чудовище, преследующее меня, не ломилось, будто я сам убежал ни с того ни с сего.


Вероятно, через час, взяв молоток как оружие, я аккуратно вышел из сарая, боясь любого шума и тени. Но как только я убедился, что никого и ничего здесь нет, моё сердце и разум утихли. Я подумал, что это, вероятно, из‑за стресса и прочей тревоги, которая посещает меня каждое мгновение нахождения на этом острове, - из‑за чего мне и привидилось такое.


Я быстро прибрался, убрал упавшие инструменты с земли и продолжил свою работу уже без музыки, так как она будто давила на меня, как пресс.


Однако как только я зажёг лампу маяка, на этот свет, на линзу, накинулись сотни, а может, и тысячи мотыльков - непонятно, откуда взявшихся здесь. Вероятно, где‑то на крыше маяка или где‑то ещё находится их щель, их аналог улья или отеля насекомых. Поняв, что угрозы как таковой они не представляют, лишь пугают своими масштабами, я успокоился. Однако их шум становился всё громче и навязчивее, настолько сильным, что мне казалось, будто они проникли в мои уши и жужжат там.


Но как только в маяке сгорели остатки топлива и он потух, мотыльки резко разбежались. Всё же эти насекомые прилетели на свет. Однако мне неизвестно, почему они раньше так не делали.


И как только я задался этим вопросом, внизу я начал слышать очень громкие звуки - будто кто‑то большой шагает и топает, словно кто‑то выдавливает что‑то в камне. Однако всё утихло очень быстро.


Я, запустив маяк вновь, продержался, уже боясь выходить наружу. Но всё же, когда сон начал давить, а рассвет вот‑вот должен был наступить, я всё же пошёл в свою хижину, чтобы поспать. По пути я не обнаружил ничего и никого. Я решил, что это из‑за одиночества и давящей ауры этого острова. Поэтому, заперев дверь жилища, я лёг спать.


Однако снов как таковых я не видел, но при этом проснулся так же утром, поспав всего три часа. На улице был ливень и шторм. Поэтому, хоть мне и не хотелось мокнуть, я вышел на улицу, чтобы взять лопату из сарая и выкопать подозрительные места, которые я обнаружил прошлой ночью.


Подходя к маяку, я вдруг нашёл странный листок старой жёлтой бумаги, похожей на пергамент. На ней была изображена моя лопата с чёрным контуром, однако сам листок был в той же, уже ненавидимой мною, чёрной жидкости. Я выбросил этот листок и принялся копать странную кучу возле маяка.


Раскопав эту кучу, я вдруг понял, что это была общая могила для убитых кем‑то чаек. Вероятно, это были те самые чайки, которые я видел у сарая и которые пропали. Кто их убил, а точнее, растерзал, мне неизвестно - отчего крайне тревожно. Я не смог дать этому рациональную причину и поэтому решил не забивать свой и без того шаткий рассудок.


Но кроме растерзанных трупов чаек я обнаружил в этом месиве опять странный жетон, на котором была изображена, вероятно, личинка или кокон. Я снова, по неизвестному, но крайне манящему импульсу и зову, поспешил к сундуку, чтобы вставить его.


Когда же я перекусил и вновь вышел из хижины, на меня опять накинулось это существо. Я тут же бросился в бегство, не зная, куда бежать. Однако я побежал в маяк. И уже после я не понимал, что мне делать и что вообще происходит. Помощи позвать я не могу. Однако это точно не галлюцинация и не выдумка. Вероятно, именно это существо убило тех чаек, которых я откопал. Однако меня пугает то, что оно не хочет меня убить, а хочет загнать, словно овцу в пастбище. Работать мне необходимо. Поэтому, успокоив себя, что я в безопасности, я отправился в подсобку маяка, чтобы взять свою флягу с топливом и заправить маяк.


Но обнаружил, что дверь в подсобку была закрыта на ключ. Я не мог поверить: кто бы стал запирать эту дверь, не говоря уже о том, чтобы потерять единственный ключ? Я взял лопату в качестве оружия и вышел из маяка. И вдруг опять никакого существа не обнаружил.


Но я уже, с горьким опытом, не верил и видел только подвохи. Поэтому, аккуратно, постоянно оглядываясь, словно параноик, я нашёл на конце острова странную выпуклость. Откопав её, я обнаружил свою потерянную флягу для топлива - и, что самое главное, ключ. И поэтому, со всей смелостью, продолжил свою работу на маяке.


Ночью, когда шёл безумный ливень и гром, во время работы постоянно происходили непонятные казусы и сбои. Фляга, которую я лично, помню, набирал сам, постоянно была пустой, а баки с топливом куда‑то пропали, оставив мерзкие лужи.


Зайдя в подвал в поисках, из темноты я увидел валяющиеся баки. Как только я заполнил свою флягу полупустым баком, из темноты выкатился пустой бак - будто кто‑то или что‑то толкнуло его. Я же не поверил в это и быстро покинул подвал.


Однако, когда я залил топливо и запустил механизм, лампа не вращалась. Хотя я помню, что запускал механизм. Оказалось, что этот механизм вовсе не был запущен. Я счёл это рассеянностью и запустил механизм - и меня тут же успокоило, что всё наконец начало работать. Дальнейшая вахта была без казусов.


На следующий день я проснулся от того, что кто‑то будто ходил по крыше хижины: с потолка сыпалась стружка и пыль. И как только шум прекратился, в месте кухни что‑то будто упало или провалилось.


Как только я вскочил с кровати и побежал на кухню, я вдруг обнаружил огромную дыру в потолке. В месте дыры лежала мёртвая чайка. Однако я не поверил в то, что такую дыру смогла сделать эта, хоть и крупная, но всё же небольшая птица.


Я отправился на маяк - насладиться видом с террасы. Единственное, что меня успокаивало: на рамке сидели чайки. Как только я приблизился, почти все чайки улетели. Осталась лишь одна, которая странно себя вела. Когда я подходил, она яростно махала крыльями, но не улетала. Даже когда я приблизился и схватил её за лапу, вместо того чтобы улететь, она укусила меня - хоть и не до крови, но синяк остался.


Я решил, что это какая‑то больная птица, которая заражена чем‑то наподобие столбняка или эпилепсии.


Как только я вышел с террасы, я вдруг обнаружил, что напротив граммофона, который я включил, стояло то самое существо. Оно было, вероятно, заворожено музыкой, которая играла: странной, ни на что не похожей, хаотичной, грубой - словно её играли неумелые дети, впервые взявшие инструменты.


Я тут же кинулся в бегство, но дверь была загорожена омерзительной розовой плотью. Единственный выход был - вход в подсобку, а дальше - в подвал. Как только я забежал в подвал, я обнаружил, что коридор, который раньше имел конец, теперь продолжался. А за мной бежало это чудовище, яростно издавая пугающие звуки и хлюпанья.


Как только я убежал далеко в коридор, я попал в непонятный мне лабиринт - будто канализация, только вместо воды текла та самая чёрная смола, разбавленная водой. Я чудом смог найти выход из этого лабиринта. Но как только я вышел, за мной стояло то самое чудовище.


Я прыгнул в пропасть, упав в темноту. Я очнулся в непонятном месте - будто пещера. Лежал я, вероятно спасшись от этого падения, в зловонной куче чего‑то гниющего и розового.


Когда я вышел из этой пещеры, я оказался в невероятно просторном месте - будто гору сделали полой, оставив лишь стенки. Внутри этого невероятно огромного и пустого помещения возвышалась огромная, будто египетская, пирамида. На вершине которой сидел на корточках неведомое существо - оно не было видно из‑за тьмы. Не было видно, живое это существо или же это статуя.


Но когда я нашёл факел и, взяв его, я увидел, что на конце этого огромного помещения, над пирамидой и существом, была дыра, из которой было видно ночное небо с луной и звёздами.


Идя по каменным мостам, я взошёл на непонятные столбические сооружения, похожие на античные храмы. Внутри них были небольшие жаровни. По непонятному мне импульсу я зажигал эти жаровни своим факелом. И как только я закончил, я отправился дальше по мосту.


На стенках рядом с этим мостом висели омерзительные гигантские личинки размером с человека. Они пульсировали и, вероятно, дышали.


Как только я дошёл до конца, передо мной на пьедестале стоял тот самый сундук, который был у меня в жилище. На нём лежал последний жетон, на котором было изображено насекомое, похожее на комара или мотылька.


И как только я его вставил, сундук открылся - и из него ярким, ослепляющим светом хлынули мотыльки: сотни, тысячи, вероятно, даже миллион. И я погрузился в сон.


И вечный сон, беспамятство.


Это новое существо когда‑то было человеческим - теперь принадлежит иному миру, с иными законами и шумом. Оно очнулось в мясном коконе среди таких же жертв. И когда оно проснулось, оно перестало быть человеком - оно стало такой же личинкой, которую видело.


Оно проснулось под лодкой. Перед ним появились древние, неизвестные человечеству и никогда не изученные письмена - и зов нечеловеческой речи.


Он проснулся и побрёл в свою хижину - хотя это теперь не его дом. Он думал, что всё нормально, что он человек. Однако, как только он зашёл в спальню, его вырвало той самой чёрной смолянистой жидкостью. Посмотрев в зеркало, он понял, что больше не человек: его лицо было иссушенным и еле напоминало лицо прошлого хозяина. Оно было чёрным и похожим на мумию.


Тело стало личинкой‑гусеницей, покрытой мелкими волосками, а кожа - натянутой и белой, пульсирующей, с видимыми сетями капилляров. По бокам находились большие клешни. Поняв это, он пошёл на зов, вышел из хижины и побрёл в известное только ему место.


Это была яма, в которую он зашёл. Она открылась живой плотью и впустила его.


И когда другой работник маяка приплыл на это место и начал свой пост, это существо, по воле своего хозяина, пакостило ему: пачкало помещения своим присутствием и выделяемой чёрной смолой. Оно съело мешки с песком и создавало шум своим щёлканьем.


Как только он взошёл в подвал подсобки, он переродился: из личинки превратился в то самое существо, от которого бежал. Он вырвал себя из личинки, прорезал эту плоть новой плотью - и превратился.


И когда он вышел из маяка, он увидел этого смотрителя и напал на него. Но тот сбежал в сарай. И как только он захлопнул дверь, на существо накинулся его хозяин - через зов и письмена в его глазах.


Он побрёл в тот самый живой проход, где и проник внутрь острова. Внутри острова всё было из живой плоти, и внутри него был живой маяк, который потухал, как только маяк на поверхности включался.


И вот это жалкое существо получило боль от зова и невыполнения приказа. Существо побрёло к маяку вновь - уже с целью убить его.


Как только оно хотело взобраться, вдруг услышало музыку из граммофона. Оно застыло от этой мелодии, а после обернулось и увидело, как смотритель бежит от него. Оно побежало за ним, но на конце остановилось - что‑то его остановило. И оно побрёло обратно к граммофону.


Всё же в этом нечеловеческом подобии человека и мухи есть что‑то разумное. Если его хозяин настолько могущественный, то почему он не сделал эту музыку, которая так манит его?

И он, сквозь боль, поднялся к маяку. Он открыл линзу - и сгорел, уничтожил себя.