# Комната ожиданий

Аноним Награнин

Комната ожиданий


Я, как и Бог, не требую невозможного. Но как жить в тюрьме без кофе, вина и женщин? Вопрос. А ответа на него нет. Никак. Быть преступником - нечеловечески тяжело. Поэтому первое правило: не ври себе. Второе: не спеши.

Камера. Четыре шага в длину, три в ширину. Нары. Раковина. Параша. Окно под потолком - полоска неба, которое никогда не меняет цвета. Я отсидел уже одиннадцать. Завтра - освобождение. Так я решил. Я всегда так решаю: представляю, что завтра последний день. Это помогает не сойти с ума. Или сходить - но медленно, с достоинством.

В моей голове есть комната ожиданий. Я запер дверь. И думаю.

О женщине, конечно.

Не о той, что была. Не о жене, которая приносила передачи два года, а потом перестала. Не о проститутке, с которой я провёл ночь до суда - её лицо я забыл ещё в автозаке. О другой. О той, которой не было.

Я создаю её. Деталь за деталью. Как Бог создавал мир, но без гордости, потому что я не Бог. У меня нет права на невозможное. У меня есть только право на унизительную точность.

Она сидит напротив меня. В комнате ожиданий. Комната - пустая, стены цвета бюллетеня для голосования. Я помню этот цвет - серо-розовый, как десна перед визитом к дантисту. Она молчит. Не смотрит на меня.

Я говорю: Ты можешь быть любой. Она не отвечает. Я говорю: Я хочу, чтобы ты... Она перебивает: Не навязывайся. Захочешь - представишь что угодно. Я уже представила.

И мы замолкаем. На тридцать минут.

За это время я успеваю понять: комната ожиданий - это место, где нет Бога. Мы в ней вовлечены в суету бессмысленных переживаний, чтобы, не дай Бог, не вспомнить, кто мы такие. Я - убийца. Она - моя галлюцинация. Мы встречаемся здесь каждый день в пять вечера, после поверки.

Я прошу её снять трусы. Она снимает. Медленно. Я смотрю.

- Что ты видишь? - спрашивает она.

- Розовый шрам. На левой ноге. Чуть выше колена. От велосипеда - в детстве упала.

- У меня не было велосипеда.

- А теперь есть. Я говорю - это комната ожиданий. Здесь всё, что я хочу.

Она смеётся. У неё неровные зубы. Передний - чуть назад. Это я придумал. Мне нравится.

Я приближаюсь. Не вставая с места - мы сидим друг напротив друга. Я наклоняюсь и нюхаю. Воздух между её ног пахнет железом и старым деревом. Как наша параша, когда её только что вымыли. Это унизительно - сравнивать женщину с тюремной утварью. Но я давно перестал бояться унижения. В моей камере унижение - это норма. Как утренняя зубная паста на грязные пальцы.

- Ты хочешь меня трахнуть? - спрашивает она.

- Я хочу вспомнить, как это - хотеть.

- А какая разница?

- Разница - в ожидании. Бог не требует невозможного. Он требует ждать. А я устал ждать.

Она встаёт. Подходит к окну - которого нет, потому что в комнате ожиданий нет окон. Но я нарисовал его. Полоска неба - как в моей камере. Она смотрит на эту полоску и говорит:

- Я ухожу.

- Когда?

- Когда ты перестанешь врать себе.

- Я не вру.

- Ты врёшь, что завтра освобождение. Ты врёшь, что я - не ты. Ты врёшь, что этот шрам от велосипеда. Это след от уколов. Ты просто хочешь, чтобы тебя кто-то укусил, а ты бы слизал кровь. Но крови нет. Есть только серая стена и запах параши.

Она исчезает. Я остаюсь один.

Я открываю глаза. Камера. Четыре шага. Три шага. Раковина. Окно. Время - пять вечера. Поверка прошла. Завтра - не освобождение. Завтра - ещё один день.

Я сажусь на нары. Беру кружку. В ней вода. Пахнет хлоркой. Я нюхаю воду, как нюхал её. Та же пустота. Тот же привкус металла.

- Ты дурак, - говорю я себе вслух.

- Знаю, - отвечаю я же.

За стеной кто-то стучит по трубе. Стук. Пауза. Стук. Как азбука Морзе, которую никто не понимает. Шипение радиатора. Пауза. Стук.

Я ложусь. Закрываю глаза. В моей голове - комната ожидания. Дверь заперта. Но я слышу из-за неё её голос. Она поёт. Не слова - просто дышит. Как тогда, тридцать минут назад. Как никогда.

- Ты здесь? - спрашиваю я.

- Я всегда здесь, - говорит она. - Я - это ты, который не врёт себе.

- А ты врёшь?

- Я - женщина. Я имею право.

Я смеюсь. Тихо, чтобы не услышал надзиратель.

Потом тишина. Только стук в трубе. Шипение. Пауза.

Вот и всё. Кофе нет. Вина нет. Женщины нет. Есть только это: стук, пауза, и я, который учится не врать себе. Потому что враньё - это единственная роскошь, которую у нас отняли. А без роскоши - мы просто люди.

И да - я дрочу на трубу.

Не на женщину. Не на воспоминание. Не на фотографию, которой нет. На ту самую трубу. Чёрную, ржавую, которая идёт от радиатора к потолку, сворачивается коленом и уходит в стену. Там, за стеной, такая же камера. И такой же мужик. Может, он тоже дрочит на ту же трубу. С другой стороны. Мы встретимся где-то в середине - в чугуне, в горячей воде, которая идёт раз в сутки, если повезёт.

Я лежал на нарах. Штаны спущены до колен. Левая рука на затылке, правая - медленно, туда-обратно. Не быстро. В тюрьме нельзя быстро. Быстро - это для тех, у кого есть куда спешить. У меня есть только время. Чем быстрее я думаю, тем медленнее оно идёт. Это правило номер два. Я его придумал сам. Оно такое же дурацкое, как и все правила в этом месте.

Я закрыл глаза. Передо мной - труба. Не образ. Не метафора. Сама труба. Я смотрел на неё так пристально, что она начала пульсировать. Не от воды - от моего взгляда. И я подумал - нет, не подумал, а впустил в себя:

Вот что такое желание в чистом виде. Не женщина, не мужчина, не запах, не след. А вещь, которая не отвечает. Которая никогда не скажет да или нет. Которая просто есть. И ты прикасаешься к ней - мысленно, а потом и рукой, - и она холодная, ржавая, с чешуйками краски, которые отваливаются на пальцы. И это всё, что тебе нужно. Потому что когда вещь не отвечает - она не может отказать. А отказ - это единственная боль, которую мы не умеем дрочить.

Я ускорил руку. Труба стояла на месте. Не шевелилась. Не поддавалась. Она была идеальной - абсолютно инертной, абсолютно чужой, абсолютно своей. И в этом - вся эротика, на которую я способен. Не слияние. Не нежность. А одинокий мужик, который трёт член, глядя на ржавую трубу, и плачет - тихо, без всхлипов, потому что слёзы мешают ритму.

Я представил, что труба - это она. Та, из комнаты ожиданий. Та, с неровными зубами и шрамом от велосипеда, которого не было. Что она прижалась спиной к этой трубе, раздвинула ноги, и я вхожу не в неё - в трубу. В холодное, шершавое, чужое. И это больно, потому что ржавчина царапает головку. Но боль - это доказательство того, что ты ещё жив. А живому - всё можно.

- Ты идиот, - сказал я себе вслух. Голос из угла. Голос того, кто не дрочит на трубы.

- Зато честный, - ответил я себе же. Другим голосом. Тем, который дрочит.

Я кончил. Медленно. Тепло разлилось по животу, смешалось с потом и запахом несвежей простыни. Я не стал вытираться. Лёг. Закрыл глаза. Труба стояла на месте. Такая же ржавая. Такая же молчаливая.

И тут я понял - не умом, а затылком, лежащим на жёстком матрасе, - что Бог не требует невозможного. Он требует, чтобы ты дрочил на трубу и не врал себе, что это труба. Не женщина. Не свобода. Не завтрашнее освобождение. Труба. Потому что только когда предмет желания настолько низок, настолько пошл, настолько унизителен, - только тогда ты перестаёшь быть идиотом. Ты становишься святым. Святым от чугуна.

Я засмеялся. Надзиратель за дверью спросил: "Ты там чего?"

- Дрочу, - сказал я.

- На кого?

- На трубу.

Пауза. Долгая.

- Понятно, - сказал надзиратель. - У тебя завтра свидание.

- С кем?

- С психиатром.

Я не ответил. Повернулся к стене. Труба уходила в потолок. Я провёл по ней пальцами - влажными, липкими. Оставил след. Мой след на чужой ржавчине.

- Спасибо, - сказал я трубе.

Она молчала.

Шипение в радиаторе. Потом стук. Потом - тишина, такая глубокая, что в ней можно было утонуть. Я поплыл.

- Ты придёшь завтра? - спросил я у трубы.

Она не ответила.

- Я знаю, - сказал я. - Ты всегда здесь.

И закрыл глаза.