# Bacalao

Аноним Награнин

Bacalao

Он сидел у стены. Потолок в чёрных автографах. Имена, которые ничего ему не говорили. Напротив - пустая мокетита. Кофе давно выпит, гуща засохла донышком вверх.

Канадец. Шестьдесят два. Портфель с ноутбуком остался в сейфе отеля. Зачем-то самого дорогого. С усиленной охраной. В Гаване? От кого спасать? От местных проституток? Которых не пускают в такие даже за богатые чаевые.

Дым. Табак, пот, дешёвый ром. Бенни Море с пластинки, которая шипела перед каждым припевом. Он смотрел на танцующих - местные пары, две туристки из Канады, старик у стойки, который пил что-то прозрачное и не моргал.

Она села напротив без спроса.

- Tienes fuego?

У неё была сигарета, но зажигалки не было. Он дал. Она прикурила, глубоко затянулась. Потом протянула руку - не за зажигалкой, а к его локтю. Дотронулась двумя пальцами до сгиба. Медленно провела вниз, до запястья.

- Gracias.

Он знал этот жест. Кэтрин. Парковка мотеля, восемьдесят третий. Сиденье "Датсуна" нагрелось за день. Она сказала: "У тебя вена бьётся". И провела точно так - от локтя к запястью, будто снимала мерку. Тогда ему стало трудно дышать. Сейчас - почти так же.

Он спросил, сколько. Она назвала цену. Это было дёшево даже для Гаваны. Он не торговался.

***

Комната - два квартала от бара отеля. Третий этаж, без лифта. Обои с пальмами, которые помнили девяностые. Вентилятор на потолке стучал лопастью о собственную решётку. Кровать застелена простынёй в серых пятнах - то ли кофе, то ли что-то другое. Он не включал свет.

Она разделась сама. Быстро. Как по инструкции. Легла на спину, ноги сомкнула, руки вдоль тела - поза ожидания. Он посмотрел на неё. Сорок? Тридцать пять? Трудно сказать. Кубинки стареют не лицом, а шеей. У неё шея была молодая.

Он не торопился. Сел на край кровати. Спросил, как зовут. Она сказала - Лис. Как Лиссабон, только коротко. Он не поверил. Ей было всё равно.

- Почему ты смотришь? - спросила она.

- Я хочу понюхать.

- Что?

- Тебя. Там.

- Зачем?

Он пожал плечами.

- Хочу проверить, пахнет ли то, чего не было.

Она не поняла. Он сам не понял. Но фраза вылетела сама.

Повисла пауза. Она не испугалась - удивилась. Туристы просят разное. Оральный секс - стандарт. Но чтобы просто нюхать? Это новое.

- Como quieras, - сказала она и развела ноги.

***

Он приблизился носом к лобку. Волосы короткие, жёсткие. Кожа горячая - от тропической ночи, от дешёвого матраса, который не дышал.

Он вдохнул.

И мир заклинило.

Потому что название этого запаха он знал.

Bacalao.

Слово пришло само. Он никогда не нюхал треску. Солёную. Ту, что в бочках. Он даже не был уверен, что она пахнет. Но нос сказал именно это слово. Значит, пахнет неизвестным видом трески - тем, которого нет в каталогах. Который живёт только здесь, между её ног, в Гаване, в третьем часу ночи.

И здесь, в темноте, слово "bacalao" означало не рыбу и не вонь. Оно означало другое: то самое. То, чего ты ждал.

Но он никогда не нюхал его раньше.

Ни разу. За шестьдесят два года. За три брака. За женщину, с которой прожил тринадцать лет. За одну ночь в Бангкоке. За утро в Париже, когда она не успела принять душ. За все вагины, к которым он прикасался языком, пальцами, членом - ни одна не пахла так.

А нос говорил: да. Это оно. То, чего ты ждал. То, что искал.

Не сладкое. Не рыбное. Не кислое. Что-то среднее между свежим хлебом и металлом. С оттенком пота, но не своего - её. Запах, который не описывается, потому что слова для него изобретают только тогда, когда уже поздно.

Он закрыл глаза. Вдохнул ещё раз. Втянул носом, ртом, всей глоткой, как будто можно было надышаться на будущее.

- Qu haces? - Она приподняла голову. Смотрела на него сверху вниз.

Он не ответил. Он тёрся носом о её лобок. Сначала медленно, потом быстрее. Ноздри раздувались. Он выглядел как собака, которая нашла след и забыла, зачем вообще искала.

Она засмеялась. Нервно. Потом перестала.

Потому что он заплакал. Без всхлипов. Слёзы выкатились из-под закрытых век и упали ей на живот. Тёплые. Она не понимала - что это: оргазм, боль, припадок? Он сам не понимал. Но это было единственное настоящее за десять лет. Может, за двадцать.

***

Он поднял голову. Посмотрел на неё. Она не отводила взгляд.

- T ests loco, - сказала она тихо.

- Возможно.

- Quieres follar?

- Да.

Они трахнулись. Обычно. Он вошёл, она застонала - профессия не отменяла рефлексов. Двигались в ритме вентилятора. Он кончил быстро. Вышел. Лёг рядом.

Она встала, натянула трусы, закурила. Спросила, не хочет ли он воды. Он сказал нет.

- Puedo irme?

- Да.

Она взяла деньги с тумбочки - он положил заранее. Поцеловала его в щёку. Сухими губами. Ушла. Щёлкнул замок.

Он остался лежать на мокрой простыне. Дышал носом. Запах остался в ноздрях - физически, как песок, который не выдуть. Он знал: это навсегда.

***

Он вышел на малекон. Три двадцать ночи. Парапет тёплый - за день накапливает солнце, потом отдаёт обратно в темноту. Волны разбивались метрах в пяти - не сильно, лениво. Где-то лаяла собака. И больше ничего.

Он сел. Достал сигареты. Закурил. Вкус - табак, бумага, фильтр. Ничего особенного.

Подумал.

Вот что он понял, сидя на парапете, глядя в Чёрную реку, которая на самом деле не чёрная, а серая, просто ночь:

Желание не имеет памяти. Оно имеет нос. Нос помнит не то, что было, а то, что могло быть. Где-то в Монреале, в восемьдесят третьем, он сидел в машине с Кэтрин. Она дотронулась до его локтя. Тогда он встал, спустил штаны, они трахнулись на заднем сиденье. Её запах был другим - цветочным, из дешёвого геля для душа. Он не искал тогда этот запах - тот, который нашёл сегодня. Потому что не знал, что искать. Но если бы он знал? Если бы он мог сказать себе в двадцать пять: запах, который ты ищешь, живёт на острове через полмира, и ты найдёшь его через тридцать семь лет, в комнате с вентилятором, и заплачешь, как дурак? Он бы не поверил. Или поверил - и поехал. И вся жизнь сложилась бы иначе. Другая жена, другие дети, другой дом. И этот запах был бы утренним, будничным. Он бы приедался, надоедал, смешивался с готовкой и телевизором. Он перестал бы быть тем самым. А сейчас он останется тем самым навсегда, потому что его больше не будет. Только в носу. Это и есть невыносимая лёгкость бытия: то, что могло быть твоей жизнью, становится твоим сувениром.

Он выдохнул дым.

Волна разбилась. Потом другая. Из бара до сих пор доносилась музыка - другая пластинка, медленная, с трубами. Шипение между песнями. Пауза. Трубы. Пауза.

Он докурил. Затушил о парапет. Окурок не положил в карман - просто бросил в воду. Окурок не был святыней. Святыня была у него в носу.

Он встал. Пошёл в отель. Ноги болели. Надо было почистить зубы. Завтра такси в аэропорт. Оттуда самолёт в Майами, потом в Торонто. Потом жизнь, в которой ничего не изменится.