# Завтрашняя память

Аноним Награнин

Завтрашняя память


В деле Адриана Вейля не было главного удобства убийства - лжи.

Он не отрицал, что был в комнате.

Не отрицал, что держал пистолет.

Не отрицал, что выстрелил в Миру Сенн в 22:14, в частной библиотеке отеля "Контур", на тридцать втором этаже, за шесть часов до своего утверждения на пост министра внутренней синхронизации.

Он отрицал другое.

-- Я не помню, что хотел её убить, - сказал Вейль на первом допросе.

Это звучало плохо. Почти все убийцы, если им позволить, начинают с памяти. Они не хотели. Не понимали. Не видели. Не были собой. Память - самый дешёвый адвокат, потому что берёт оплату после приговора.

Но у Вейля была проблема лучше обычной.

Его память действительно не лгала.

Именно поэтому вызвали Ноя Тессера.

В Управлении судебной мнемографии он числился экспертом второго уровня, хотя работал с делами первого. Второй уровень давали тем, кто умел отличать купленное воспоминание от пережитого. Первый - тем, кто умел после этого сказать в суде что-нибудь простое.

Ной не умел.

Он слишком часто видел внутреннюю кухню человеческой уверенности. После десяти лет работы ему казалось неприличным произносить "я помню" без сноски.

Он вошёл в камеру наблюдения в 08:40.

Адриан Вейль сидел за столом. Пятьдесят два года, серый костюм без галстука, волосы чуть влажные после душа, лицо человека, которого учили выглядеть уставшим ещё до того, как он действительно устал. На правой руке - след от нейроразъёма. Маленький красный круг за ухом, прикрытый седыми волосами.

Такие следы теперь были у всех богатых людей.

Одни покупали себе будущие победы: чтобы через десять лет помнить, что они всегда шли к этому.

Другие - будущую любовь: чтобы после свадьбы обнаружить в себе воспоминание о том, что выбрали правильно.

Третьи - будущую невиновность. Это называлось не так. В договорах писали: "стабилизация автобиографического контура при кризисных событиях".

Богатые люди ненавидели не преступления. Они ненавидели внутреннюю рыхлость после них.

Ной сел напротив.

-- Вы знаете, кто я?

-- Судебный мнемограф.

-- Имя?

-- Ной Тессер.

-- Откуда знаете?

Вейль посмотрел на стекло камеры.

-- Мне сказали.

-- Вы помните, что вам сказали?

-- Да.

-- Это хорошее начало.

Вейль улыбнулся. Не из удовольствия. У политиков улыбка иногда была не выражением, а включённой подсветкой.

-- Вы будете искать вставку?

-- Нет.

-- Почему?

-- Если искать вставку, память начинает её защищать. Я буду искать швы.

На столе лежал планшет с допуском к глубинной карте Вейля. Прокуратура уже сняла первичный слой. Адвокаты сняли свой. Оба заключения противоречили друг другу и оба были аккуратны.

Прокуратура утверждала: Вейль убил Миру Сенн сознательно.

Защита утверждала: Вейль в момент выстрела находился в состоянии автобиографического смещения. Его память была занята будущим воспоминанием, заложенным заранее. Он действовал, но не принадлежал своему действию.

Это была красивая формула. Слишком красивая для суда.

Ной включил планшет.

Перед ним открылась карта памяти Вейля: не изображение, не фильм, не сон. Скорее разрез погоды. Тёплые зоны - пережитое. Холодные - реконструированное. Серые - социально заученное. Красные тонкие нити - имплантированные якоря.

Одна красная нить проходила через вечер убийства.

Она начиналась за шесть месяцев до события, в закрытой клинике "Мнемос", и заканчивалась через тридцать секунд после выстрела.

Название пакета:

"Возвращение к началу".

Ной увеличил.

Вейль в комнате Мира Сенн. Библиотека. Тёмное дерево. Дождь по стеклу. Мира у стола, в белой рубашке, волосы собраны, на запястье тонкие часы без цифр.

Пистолет в руке Вейля.

Голос Миры:

-- Ты всё равно это вспомнишь не так.

Вейль:

-- Я не хотел сюда приходить.

Мира:

-- Конечно. Поэтому пришёл.

Потом выстрел.

Но поверх этой сцены лежала другая память.

Не ложная в грубом смысле. Она не закрывала факт убийства. Она давала ему биографию.

Вейль одновременно помнил другое: как через год после кризиса сидит на террасе загородного дома, рядом взрослая дочь, газета на столе, утренний свет. Он говорит ей: "Я тогда не мог поступить иначе". Дочь кладёт руку ему на плечо. Не прощает. Хуже - понимает.

Это была будущая память. Записанная заранее, чтобы потом стать прошлым.

Вейль ещё не пережил этот день на террасе. Но уже помнил его как основу себя.

Ной выключил карту.

-- Кто заказал пакет "Возвращение к началу"?

Вейль моргнул.

-- Мой фонд. Вероятно.

-- Вероятно?

-- Перед кампанией ставят много контуров. Для устойчивости.

-- Вы знали содержание?

-- Общий профиль. Не детали.

-- Вы знали, что после убийства будете помнить, что не могли поступить иначе?

Вейль долго смотрел на свои руки.

-- Я не знал, что будет убийство.

-- Это не ответ.

-- Я знаю.

За стеклом кто-то кашлянул. Ной не обернулся.

-- Вы любили Миру Сенн?

Вейль поднял глаза.

-- Это в карте?

-- Пока нет.

-- Значит, не отвечу.

-- Почему?

-- Потому что если я отвечу сейчас, вы решите, что это защита.

-- А если не ответите?

-- Вы решите то же самое.

Ной впервые посмотрел на него не как на объект, а как на человека, который привык жить внутри чужих выводов.

Это не сделало Вейля невиновным.

Невиновность вообще редко была свойством человека. Чаще - удобным расположением документов.

***


Мира Сенн была мёртвой ровно настолько, насколько позволяют деньги.

Тело кремировали через сутки после вскрытия. Нейрослепок уничтожили по её собственному распоряжению. Архивы личных переписок были закрыты трастом. Домашние зеркала очищены. Голосовые копии деактивированы. Даже рекламные ролики с её участием исчезли из открытых сетей, будто она заранее договорилась с будущим о санитарной обработке своего образа.

Для основательницы компании, продававшей будущие воспоминания, это выглядело не страхом смерти, а профессиональной вежливостью.

Мира Сенн создала "Мнемос" пятнадцать лет назад, когда поняла простую вещь: людям не нужны воспоминания о том, что было. Им нужны воспоминания о том, почему они стали такими.

Первые пакеты были безобидны.

"Я всегда хотел ребёнка."

"Я знал, что этот дом мой."

"Я простил отца до его смерти."

Потом появились политические версии.

"Я не предавал. Я выбирал меньшее."

"Я не отступил. Я ждал момента."

"Я любил народ ещё до того, как он стал избирателем."

Юристы спорили. Священники шумели. Психиатры писали колонки. Рынок рос.

В старом интервью её спросили, какое воспоминание она оставила бы себе, если бы могла выбрать только одно.

Мира долго молчала. Не театрально. Просто так, будто вопрос попал не в тот отдел.

-- Как я теряю ключи, - сказала она.

Ведущий рассмеялся, решив, что это шутка.

Мира не рассмеялась.

-- Большие воспоминания слишком быстро начинают работать на хозяина. Первое признание, первая победа, первая смерть - они почти сразу становятся мебелью. Человек садится на них, показывает гостям, протирает пыль. Маленькое воспоминание ещё какое-то время сопротивляется. Ключи, которые не нашлись. Чашка, которую поставили не туда. Чужая фраза, которую запомнили с ошибкой.

Она поправила браслет на запястье и добавила:

-- Я бы выбрала то, что не сможет меня оправдать.

***

Ной приехал в архив "Мнемоса" в полдень.

Здание стояло на окраине города, где стеклянные фасады уже не пытались отражать красоту, только налоговую уверенность. В холле не было ресепшена. Вместо него - тёмная стойка и женщина в сером костюме.

-- Ной Тессер, - сказал он. - Судебный запрос.

-- Знаю.

Она не спросила документы. Это было неприятно.

-- Вы кто?

-- Ида Ро. Исполнительный хранитель.

-- Хранитель чего?

-- Того, что клиенты не хотят называть архивом.

Она провела его в лифт.

Внутри не было кнопок. Лифт сам решил, куда им ехать. Современные здания любили изображать судьбу.

-- Мне нужен заказчик пакета "Возвращение к началу", - сказал Ной.

-- По делу Вейля.

-- Вы уже знаете.

-- Все уже знают. Просто не все имеют право произносить.

Лифт остановился на минус третьем этаже. Двери открылись в коридор без окон. Стены были покрыты мягким материалом цвета старой кости. Ной знал этот тип шумоизоляции: её ставили там, где человеческий голос считался загрязнением данных.

Ида провела его в маленькую комнату. Стол. Два кресла. Проектор. На стене - логотип "Мнемоса": тонкий круг, разорванный в одном месте.

-- Пакет был заказан не фондом Вейля, - сказала она.

Ной сел.

-- Кем?

-- Мирой Сенн.

Он не сразу ответил.

Ида положила на стол тонкий чёрный модуль.

-- Контракт заключён за семь месяцев до её смерти. Получатель - Адриан Вейль. Доставка - отложенная. Условие активации - кризисное событие с участием Миры Сенн и Вейля, классифицированное как "необратимое".

-- Необратимое - это смерть?

-- Или публичное исчезновение. Или юридическая утрата автономии. Формулировка была шире.

-- Вейль знал?

-- В контракте стоит отметка "без согласия получателя".

-- Это незаконно.

Ида посмотрела на него без выражения.

-- Сейчас - да.

-- А тогда?

-- Тогда это называлось экспериментальной формой посмертного распоряжения.

-- Посмертное распоряжение чужой памятью?

Ида посмотрела в планшет.

-- Тогда в форме не было отдельного запрета.

-- Это ваш ответ?

-- Это ответ, который прошёл юридический отдел.

Ной взял модуль.

-- Что внутри?

-- Техническое зерно пакета.

- Почему вы мне его отдаёте?

-- Потому что так стоит в протоколе передачи.

-- А если бы не стояло?

-- Вы бы о нём не узнали. Если пакет станет предметом уголовного дела, передать зерно судебному мнемографу, назначенному государством.

Ида встала.

-- И ещё.

-- Да?

-- Если вы будете искать, кто убил Миру, вы потеряете время.

-- Почему?

-- Потому что она потратила слишком много денег, чтобы этот вопрос казался главным.

***

Техническое зерно нельзя было просмотреть, как запись.

Его надо было выращивать.

Ной вернулся в лабораторию, закрылся в малой мнемокамере и загрузил модуль в симулятор. Комната погасла. Остался только стол, кресло и белый шар проектора, подвешенный под потолком. Старые судебные мнемографы называли его "луной". Новые - "интерфейсом". Новые всегда портили хорошие суеверия.

Пакет развернулся медленно.

Сначала запах.

Мокрые листья. Металл. Женские духи без сладости.

И ещё - тёплая вода.

Не сцена. Не место. Обрывок: женские руки под краном. Чужая чашка с помадным следом у края. Вода слишком горячая, кожа краснеет, но напор никто не уменьшает.

Мужской голос за кадром:

-- Можно просто выбросить.

Мира:

-- Тогда она останется чистой в мусоре.

Обрывок исчез.

Потом свет.

Терраса загородного дома. Утро. Газета. Чашка. Рука дочери Вейля на плече.

Затем фраза:

"Я тогда не мог поступить иначе."

Ной остановил воспроизведение.

Будущие воспоминания отличались от пережитых не качеством изображения. Наоборот, они часто были грязнее, потому что хороший производитель добавлял дефекты: забытые края, неточную температуру, странные отвлечения. Человек доверяет памяти не за точность, а за повреждения.

Но у купленного будущего была другая слабость.

Оно слишком хорошо знало, зачем существует.

Ной включил спектр намерения.

Внутри фразы "я тогда не мог поступить иначе" лежали три слоя.

Первый: самооправдание.

Второй: просьба быть понятым.

Третий: чужой ритм.

Он вывел ритм отдельно.

Фраза принадлежала Вейлю по голосу, но не по дыханию. Пауза перед "иначе" была слишком короткой. Вейль, судя по его живым речевым картам, всегда задерживал слова, когда хотел казаться искренним. Здесь задержки не было. Значит, фразу писал человек, который знал его голос, но не верил в его манеру.

Ной запустил подслой.

На террасе появился шум воды. Не дождь. Душ.

Фон будущей памяти был склеен с другим местом.

Он углубился.

Терраса начала распадаться: газета стала белым листом, дом - гостиничной библиотекой, рука дочери - рукой Миры Сенн на столе.

Мира говорила:

-- Я не хочу, чтобы он раскаялся. Раскаяние всё упрощает.

Чужой мужской голос:

-- Тогда что вы хотите?

-- Чтобы он прожил с правильной причиной.

-- Его причиной или вашей?

-- После установки это будет различие для бедных.

Ной остановил симуляцию.

В комнате было тихо. Его собственное дыхание казалось слишком громким.

Он снова запустил фрагмент. Мужской голос был не Вейля. Не Морена - стоп, Морена тут нет, это другой рассказ. Он поймал себя на профессиональной ошибке: память иногда подставляет знакомые схемы туда, где ещё нет фактов.

Голос принадлежал технику "Мнемоса".

Ной запросил служебные метки.

Имя было стёрто.

Не удалено. Именно стёрто - поверх остались следы подписи, как на бумаге после слишком усердного ластика.

Он увеличил.

Три буквы проступали в остаточном слое:

Л. О. Р.

Лоренц? Лорен? Лора?

Ной сделал снимок спектра.

В этот момент на экране появилось предупреждение:

"Несанкционированный доступ к посмертному контуру. Продолжение просмотра активирует вторичный якорь."

Он не двигался.

Вторичные якоря ставили редко. Обычно для защиты частной памяти: если чужой эксперт заходил слишком глубоко, пакет начинал показывать ему не данные, а приманку, подобранную по его собственному профилю.

Ной выключил симулятор.

Поздно.

Белая луна под потолком погасла.

В темноте зазвучал голос Миры Сенн.

-- Ной Тессер, если вы слышите это, значит, вы уже приняли худшее решение: решили, что можете отличить мою память от своей.

***

Он не включал свет.

Голос звучал не из динамиков. Из внутреннего эха после стимуляции. Так говорили контуры, которые успевали схватить слушателя за автобиографию.

-- Я не знаю, кто вас назначит, - сказала Мира. - Но знаю тип. Судебные мнемографы любят считать себя гигиенистами прошлого. Они не судят, не спасают, не предают. Они только определяют, где пережитое, а где купленное. Это очень удобная профессия для людей, которые боятся собственных причин.

Ной нажал аварийное отключение.

Голос не исчез.

-- Не пугайтесь. Я не в вашей голове. Пока нет. Это просто локальный резонанс. Через тридцать секунд он распадётся, если вы не будете сопротивляться.

Он перестал нажимать кнопки.

-- Адриан убил меня, - сказала Мира. - Это скучная часть. Не позволяйте ей стать главной.

Пауза.

-- Он пришёл потому, что я позвала. Он принёс пистолет потому, что хотел доказать себе, что ещё способен на простое действие. Он выстрелил потому, что понял: я уже написала его будущее воспоминание. Человек плохо переносит, когда его оправдание появляется раньше поступка.

Ной закрыл глаза.

-- Но это тоже не всё. Если бы я хотела обвинить его, я оставила бы запись. Если бы хотела оправдать, оставила бы письмо. Я оставила память. Память не доказывает. Она продолжает.

Голос стал тише.

-- Найдите Лору Вейн.

Связь оборвалась.

Свет включился сам.

Ной сидел в кресле, ладони на коленях. На запястье, под кожей, пульсировал маленький спазм. Тело не любит, когда чужой голос слишком точно знает его профессию.

Он открыл служебную базу "Мнемоса".

Лора Вейн.

Бывший архитектор контуров. Уволена два года назад. Причина: нарушение протокола согласия. Дальше доступ закрыт.

Фотография была старой. Женщина около сорока, короткие волосы, лицо без попытки понравиться камере. В графе "специализация" стояло:

"Будущие семейные воспоминания. Посмертные якоря. Коррекция причин."

Коррекция причин считалась самым грязным отделом мнемографии. Обычный пакет подсовывал человеку событие: летний дом, рука на плече, фразу у постели. Коррекция причин меняла не картинку, а внутреннее "потому что".

Человек помнил тот же развод, ту же сделку, тот же отказ от ребёнка, но через год уже знал, что сделал это из заботы, а не из трусости. Судебно это было почти неуловимо. Причина не оставляет отпечатков. Она только меняет освещение.

Ной сохранил адрес.

Через минуту пришло сообщение от прокуратуры:

"Немедленно явиться. Защита получила второе заключение. Вейль требует признать себя потерпевшим от незаконной мнемоинтервенции."

Он почти усмехнулся.

Политик, убивший женщину, теперь был жертвой её памяти.

Юридически это могло сработать.

-- Вы хотите удалить контур? - спросил Ной.

Вейль долго молчал.

-- Нет.

-- Почему?

-- Потому что тогда останется только выстрел.

-- А сейчас?

-- Сейчас есть причина. Чужая, купленная, незаконная. Но причина.

Он сказал это почти спокойно. Так человек держится за перила, даже зная, что лестница ведёт вниз.

***


Лора Вейн жила в доме без умных стен.

Это уже говорило о человеке больше, чем биография. Дом не слушал шаги, не регулировал свет по настроению, не предлагал музыку к тревоге. Ключ поворачивался в замке. Дверь скрипела. В прихожей стояла обувь, не распознанная системой.

Лора открыла сама.

-- Вы Тессер.

-- Да.

-- Мира говорила, что вас когда-нибудь пришлют.

-- Она знала меня?

-- Она знала профессию. Этого достаточно.

Лора впустила его.

В квартире пахло пылью и яблоками. На кухне сушились травы, связанные ниткой. На стене висели старые фотографии, настоящие, напечатанные: люди у моря, ребёнок с собакой, мужчина в больничной кровати, сама Лора у окна. У фотографий был один общий дефект: они ничего не доказывали.

-- Вы делали пакет Вейля?

-- Да.

-- По заказу Миры?

-- Да.

-- Без согласия получателя?

-- Да.

-- Это преступление.

-- Возможно.

Она поставила чайник.

-- Вы не боитесь?

-- Чего?

-- Что я записываю.

Лора посмотрела на него.

-- Вы записываете даже когда не записываете.

Это была не острота. Просто диагноз.

Ной сел.

-- Что Мира хотела сделать с Вейлем?

-- Сначала? Наказать.

-- Потом?

-- Сохранить.

-- Его?

-- Себя в нём.

Чайник щёлкнул. Лора налила воду в две чашки. Чай был без пакетиков. Непрактично. Почти вызывающе.

-- Они были любовниками? - спросил Ной.

-- Иногда.

-- Это ответ?

-- Для них - да.

Лора взяла с подоконника старую бумажную салфетку, сложенную вчетверо. Развернула. На ней было написано три слова:

"не прощай заранее"

Почерк был быстрый, почти злой.

-- Это её? - спросил Ной.

-- После первого теста семейного пакета. Женщина хотела через год вспомнить, что простила мужа. Мира выслушала её, подписала договор, вышла в коридор и написала это на салфетке. Через десять минут вернулась и взяла заказ.

-- Почему сохранили?

-- Потому что она забыла.

-- Мира Сенн забывала такие вещи?

Лора посмотрела на салфетку.

-- Нет. Оставляла так, чтобы другой человек думал, что нашёл.

-- Он убил её из-за пакета?

-- Нет.

-- Но она сказала...

-- Мира всегда говорила так, чтобы следующая фраза принадлежала ей.

Лора села напротив.

-- Адриан пришёл к ней не из-за памяти. Он пришёл из-за другого заказа.

-- Какого?

-- Его дочь.

Ной вспомнил террасу. Рука на плече. Дочь, которая понимала.

-- Дочь Вейля участвовала?

-- Нет. И в этом была проблема.

-- Объясните.

-- Вейль заказал для неё будущий пакет. Без её согласия. После выборов она должна была "вспомнить", что всегда понимала отца. Что его жестокость была формой защиты. Что детство с ним, в сущности, было подготовкой к силе.

Ной молчал.

-- Мира отказалась устанавливать.

-- Из этики?

Лора усмехнулась.

-- Вы всё ещё ищете чистые мотивы. Нет. Из собственности. Она считала, что право портить Вейля принадлежит ей.

-- Портить?

-- Да. Не разрушить. Не разоблачить. Портить. Оставить внутри него невозможность быть цельным.

Ной почувствовал, что дело меняет форму.

-- Значит, убийство было из-за дочери?

-- Убийство было из-за того, что все они хотели владеть будущим прошлым друг друга. Дочь просто была самым свежим полем.

-- Как её зовут?

-- Элиза.

-- Где она?

Лора не ответила.

-- Где дочь Вейля?

-- Там, где человек должен быть, если отец купил ему воспоминание.

-- Где?

-- Вне доступа.

Она открыла ящик и достала тонкую бумажную папку. Бумага. Ной почти отвык видеть её в делах будущей памяти.

-- Мира оставила это мне. Сказала отдать вам, если вы спросите про Элизу раньше, чем про любовную связь.

-- А если бы не спросил?

-- Тогда вы были бы бесполезны.

В папке лежал лист с адресом и фразой:

"Он убил меня не потому, что я вмешалась в его память. Он убил меня потому, что я оставила его без зрителя."

***

Элизу Вейль нашли в доме на севере, где люди с деньгами прятали не себя, а своих слабых родственников.

Официально это называлось "центр восстановления автобиографической непрерывности". Ной всегда считал такие названия маленькими тюрьмами с хорошей вентиляцией.

Девушке было двадцать четыре. Она сидела в зимнем саду среди растений, которые росли слишком ровно. У неё были светлые волосы, лицо отца без политической обработки и руки человека, который привык держать чашку двумя ладонями.

-- Вы от него? - спросила она.

-- Нет.

-- Это обычно говорят те, кто от него.

-- Я судебный мнемограф.

-- Это хуже?

-- Иногда.

Она улыбнулась. Очень коротко.

-- Вы пришли проверить, помню ли я правильного отца?

Ной сел напротив.

-- Вы знали о пакете?

-- О каком?

-- "Понимание после победы".

Она закрыла глаза.

-- Значит, он всё-таки его назвал.

-- Вы знали?

-- Я знала, что он хочет, чтобы когда-нибудь я стала удобной.

-- Мира Сенн отказалась устанавливать пакет.

-- Мира не отказалась.

Ной посмотрел на неё.

Элиза открыла глаза.

-- Она поменяла адресата.

-- На кого?

-- На него.

Сад стал слишком тихим. Даже система полива не шумела.

-- Пакет, который должен был сделать вас понимающей дочерью, был переписан на Вейля?

-- Не совсем. Она взяла структуру. Руку на плече. Террасу. Фразу "я понимаю". Только теперь это должен был помнить он. Не я.

-- Зачем?

Элиза посмотрела на свои руки.

-- Потому что отец мог пережить ненависть. Вину. Скандал. Тюрьму. Но не мог пережить память о том, что я его понимаю, если этого никогда не было.

-- Почему?

-- Понимание требует, чтобы он стал человеком, которого можно понять.

Она сказала это без злости. Почти устало. Так говорят о тяжёлой мебели, которую слишком долго не могут вынести из комнаты.

-- Мира хотела его наказать?

-- Мира хотела сделать с ним то, что он хотел сделать со мной. Только точнее.

-- Она знала, что он её убьёт?

-- Думаю, хотела узнать.

Это было первое честное предложение во всём деле. Не потому что было правдой, а потому что не притворялось знанием.

-- Вы видели её в день смерти?

Элиза кивнула.

-- За два часа до.

-- Где?

-- В отеле. Не в библиотеке. Внизу, в баре.

-- Она была пьяна?

-- Нет. Это было хуже. Она делала вид, что пьяна.

-- Зачем?

-- Чтобы я решила, что разговор случайный. Она заказала мартини, не пила, только двигала оливку зубочисткой к краю бокала. Очень медленно. Я спросила, зачем она это делает.

-- И?

-- Она сказала: "Проверяю, сколько предмет может держаться на границе, если его никто не толкает". Потом добавила: "Почти портрет твоего отца".

-- О чём говорили?

-- Она спросила, хочу ли я, чтобы после её смерти правда стала моей.

-- Что вы ответили?

-- Нет.

-- Почему?

-- Потому что правда от Миры всегда приходила с ошейником.

Ной записал фразу. Потом стёр.

-- И что она сказала?

-- "Хорошо. Тогда пусть она станет ничьей."

***

Судебное слушание началось через два дня.

Зал был закрытым. Не из-за тайны, а из-за стыда. Государство не любит, когда богатые технологии начинают вести себя слишком честно.

Вейль сидел рядом с адвокатами. Он выглядел хуже, чем на первом допросе. Память, которая должна была сделать его цельным, начала работать против него. Он помнил дочь, понимающую его. Знал, что этого не было. Помнил Миру, говорящую "ты всё равно это вспомнишь не так". Знал, что это было. Между этими двумя знаниями лицо человека становится рыхлым.

Ноя вызвали после обеда.

-- Господин Тессер, - сказала судья. - Может ли память обвиняемого считаться доказательством его невиновности?

Ной стоял за кафедрой. Перед ним лежали заключения, схемы, спектры, копии контрактов, фрагменты пакетов. Вся та армия документов, которая появляется, когда событие уже не может защититься.

-- Нет, - сказал он.

Адвокат Вейля поднялся.

-- Но вы подтверждаете, что в момент события на сознание моего клиента воздействовал незаконно установленный контур?

-- Да.

-- Вы подтверждаете, что этот контур был заказан жертвой?

-- Да.

-- Вы подтверждаете, что обвиняемый не лгал, когда говорил, что не помнит намерения убить?

-- Да.

-- Тогда как память не подтверждает его невиновность?

Ной посмотрел на Вейля.

Тот впервые не улыбался.

-- Потому что память подтверждает только то, как человек потом сможет жить с событием. Не само событие.

-- Вы уходите от ответа.

-- Нет. Я убираю из него рекламу.

В зале стало тихо.

Судья подняла глаза.

-- Объясните без метафор.

Ной открыл файл.

На экране появилась структура пакета "Возвращение к началу", затем наложение пакета "Понимание после победы", заказанного для Элизы.

-- Изначально Адриан Вейль заказал будущий автобиографический пакет для своей дочери. Без её согласия. Цель - сформировать у неё постфактум воспоминание о понимании отца. Мира Сенн получила доступ к структуре и переписала её на самого Вейля. После её смерти пакет должен был закрепить внутри него память о том, что дочь могла бы его понять.

-- Это месть? - спросила судья.

-- Это технически не имеет значения.

-- Имеет.

Ной помолчал.

-- Тогда да. Но не только.

Он перелистнул.

-- Пакет не заставлял Вейля стрелять. Не давал команды. Не менял моторные реакции. Он сделал другое: заранее создал для Вейля место, куда поступок сможет потом лечь. Это не причина убийства. Это приготовленное воспоминание о причине.

Адвокат сказал:

-- То есть жертва манипулировала обвиняемым.

-- Да.

-- Значит, он тоже жертва.

-- Да.

Адвокат остановился. Не ожидал согласия.

Ной продолжил:

-- Но быть жертвой чужой памяти не значит перестать быть автором выстрела.

Он не хотел говорить так красиво. Фраза уже выходила на трибуну сама. Он её почти ненавидел. Но суду иногда нужен камень, даже если он слишком гладкий.

Вейль поднял голову.

-- Я не хотел её убить, - сказал он.

Судья резко:

-- Обвиняемый будет молчать.

Но Вейль уже смотрел не на судью. На Ноя.

-- Я не хотел.

Ной ответил тихо:

-- Возможно.

-- Тогда что я хотел?

Вопрос был не юридический. Поэтому зал не знал, что с ним делать.

Ной посмотрел на схему памяти. На красную нить, проходящую через смерть Миры к будущей террасе. На руку дочери, которой не было. На фразу "я понимаю", украденную до произнесения.

-- Вы хотели, чтобы после вас осталось объяснение, - сказал Ной. - А она оставила вам своё.

***

После слушания Элиза ждала его у выхода для сотрудников.

На ней было тёмное пальто и шарф, завязанный слишком туго. В руках - бумажный стакан кофе, остывший и нетронутый.

-- Его осудят? - спросила она.

-- Скорее всего.

-- За убийство или за плохую память?

-- Суд найдёт формулировку.

-- Значит, за плохую память.

Она выбросила стакан в урну.

-- Вы сказали не всё.

Ной не ответил.

-- Мира приходила ко мне не только в баре, - сказала Элиза. - Она оставила мне копию.

-- Какую?

-- Не воспоминание. Пустое место для него.

Ной посмотрел на неё.

-- Вы установили?

-- Нет.

-- Почему?

-- Потому что оно ждёт не меня.

Она протянула ему маленький модуль. Чёрный, тонкий, без маркировки.

-- Что это?

-- Последний пакет Миры.

-- Для кого?

-- Она сказала: "Для того, кто решит, что разобрался".

Ной не взял сразу.

-- Почему вы отдаёте его мне?

-- Потому что вы почти решите.

Слово "почти" было неприятнее угрозы.

Он взял модуль.

-- Что внутри?

Элиза пожала плечами.

-- Может, ничего. Может, воспоминание о том, что вы всегда должны были взять этот модуль.

-- Это должно меня остановить?

-- Нет. Это должно испортить удовольствие.

Она ушла.

Ной стоял у служебного выхода, держа модуль в ладони. Вещь была лёгкой. Большинство опасных вещей слишком лёгкие для того, что потом с ними приходится носить.

Он мог сдать модуль в архив. Должен был. Мог открыть под протоколом. Мог уничтожить. Мог забыть, если бы был человеком другой профессии.

Вечером он вернулся в лабораторию.

Не включил общий сервер. Не оформил доступ. Не созвал комиссию.

Положил модуль на стол.

Долго смотрел.

Потом убрал в ящик.

Это было почти правильное решение.

Именно поэтому он через десять минут достал его обратно.

***

Последний пакет не требовал выращивания.

Он открылся как обычное воспоминание.

Ной увидел комнату, в которой никогда не был.

Маленькая кухня. Окно. Тёмный стол. На столе модуль. Его собственная рука тянется к нему. Не сейчас - позже. Или раньше, если память уже решила.

За окном шёл снег. Значит, не сегодняшний день.

На кухне стояла Мира Сенн. Не живая. Не цифровая. Просто та Мира, которую пакет счёл достаточной для будущего воспоминания.

Она сказала:

-- Вы захотите узнать, что было на самом деле.

Ной не двигался.

-- Это естественно. Люди вашей профессии любят думать, что "на самом деле" где-то лежит, как ключ под ковриком. Надо только наклониться, испачкать пальцы и достать.

Она подошла к окну.

-- Адриан убил меня. Я заказала его память. Элиза отказалась быть моей правдой. Лора сделала больше, чем признается. Я сделала меньше, чем хотела. Всё это правда. Ничего из этого не главное.

Пауза.

-- Главное: за неделю до смерти я записала себе будущую память.

Ной почувствовал, как внутри него что-то остановилось.

Мира повернулась.

-- Да. Себе. На случай, если выживу.

Она сказала это ровно. Почти слишком ровно.

Потом сбилась.

Не в слове. В жесте.

На столе появилась чашка. Дешёвая, синяя. В предыдущих слоях её не было. На краю чашки темнел след помады.

Мира взяла её, будто хотела убрать из кадра, но не убрала. Подержала в руке. Большой палец прошёл по следу помады и остановился.

-- Это не должно было остаться, - сказала она.

Фраза вышла тише остальных. Не для Ноя. Не для пакета. Не для будущего слушателя.

Она посмотрела на чашку так, будто впервые увидела не символ, а вещь.

Потом поставила её обратно - чуть ближе к краю стола.Не настолько близко, чтобы она упала.

Достаточно близко, чтобы падение стало возможностью.

-- Я должна была после всего помнить, что не хотела смерти. Что это зашло слишком далеко. Что я пыталась остановить Вейля, спасти Элизу, вернуть Камилле голос, наказать Морена, исправить рынок, выбраться из собственной машины. Хороший пакет. Дорогой. Очень убедительный.

Она взяла чашку, но не стала пить.

-- Если бы я выжила, я была бы невиновна внутри себя.

Ной хотел остановить воспоминание, но не остановил.

-- Я не выжила. Поэтому пакет остался без адресата. А память без будущего начинает искать другого.

Она посмотрела на него.

-- Вы уже поняли, да?

Он понял.

Последний пакет был не сообщением. Не признанием. Не ловушкой даже.

Он предлагал не ответ, а удобное место для ответа.

Если Ной примет его, Мира станет той, кто в конце пыталась остановиться.

Если не примет - той, кто успела подготовить даже отказ от себяТак дело закрывалось почти без шума.

Не оправданием. Не обвинением. Лицом.

У мёртвых это выходит особенно убедительно.

Ной выключил пакет.

В комнате лаборатории было светло. Слишком светло. На столе лежал модуль. В ящике - протоколы. На экране - пустая форма дополнительного заключения.

Он начал писать:

"Последний обнаруженный пакет представляет собой посмертный автобиографический якорь, не имеющий подтверждённого адресата..."

Остановился.

Фраза была правильная. Мёртвая.

Он удалил.

Написал:

"Мира Сенн оставила после себя не объяснение, а свободное место для объяснения."

Остановился.

Слишком хорошо.

Удалил.

Написал:

"Дополнительный пакет не меняет выводов по делу."

Посмотрел.

Почти ничего.

Почти годилось.

Он отправил заключение.

***


Через месяц Адриана Вейля признали виновным.

В приговоре было много осторожных слов. Суд не отрицал незаконного вмешательства в память. Не отрицал манипуляции со стороны погибшей. Не отрицал, что обвиняемый после преступления оказался носителем чужой версии собственной причины.

Но выстрел остался выстрелом.

Это формулировка понравилась газетам.

"Выстрел остался выстрелом".

Ной увидел её утром на экране в метро и пожалел, что суды тоже иногда пишут для читателя.

Элиза не дала интервью.

Лора Вейн исчезла из квартиры без умных стен. На столе оставила фотографии. Травы на кухне досохли и осыпались.

Ида Ро из "Мнемоса" прислала одно письмо:

"Ваше заключение принято. Компания благодарит за корректную обработку посмертных контуров."

Ной не ответил.

Модуль Миры лежал в государственном архиве под номером 77-AF. Доступ закрыт на семьдесят лет. Через семьдесят лет у всех участников дела будет удобное свойство: они перестанут возражать.

В тот вечер Ной вернулся домой поздно.

У него была маленькая квартира на двенадцатом этаже. Обычные стены. Полуумная кухня, которую он давно отключил от сети. На полке - три бумажные книги, которые он не читал, но не выбрасывал. У окна - кресло.

Он снял пальто, сел, включил диктофон.

Не служебный. Старый, карманный. Такие записывали голос, а не состояние владельца.

Он хотел сделать личную пометку. Для себя. Без протокола.

Красная точка загорелась.

-- Дело Вейля-Сенн, - сказал он. - Частная запись. Не для архива.

Пауза.

Он услышал, как в соседней квартире кто-то смеётся. Женщина. Потом вода. Потом удар ложки о чашку. Небольшие звуки чужой жизни, которые память потом использует как доказательство, что вечер был настоящим.

-- Вопрос "что было на самом деле" оказался непригоден, - сказал Ной. - Был выстрел. Был пакет. Был отказ Элизы. Была попытка Миры...

Он остановился.

Попытка.

Слово уже выбрало ей лицо.

Он стёр запись.

Начал снова.

-- В комнате сидит человек. Он пытается не помнить за мёртвую женщину то, что она подготовила для себя.

Остановился.

Слишком хорошо.

Стер.

Снова включил.

Долго молчал.

Потом сказал:

-- В деле остался один неиспользованный пакет.

Пауза.

-- Этого достаточно.

Он сохранил файл.

Диктофон предложил имя:

NOTE_001.

Ной посмотрел на экран.

Не переименовал.

За окном город светился так, будто всё ещё хотел быть чьим-то будущим воспоминанием.