# Аудиодескрипция порнофильма для слепых

Аноним Награнин

Аудиодескрипция порнофильма для слепых

В кабинете Мишеля на четвёртом этаже Maison de Radio-Canada окна выходят на бульвар Рене-Левек. Февраль. Снег летит не вниз, а в сторону - ветер с реки Святого Лаврентия дует ровно с той скоростью, при которой человек перестаёт чувствовать лицо. В Монреале говорят, что зима длится семь месяцев. Это неправда. Она длится восемь. Но седьмой - самый тяжёлый, потому что ты уже перестал верить, что когда-нибудь будет иначе. Ирония в том, что иначе не будет. Просто однажды ты перестанешь это замечать.

Мишель протягивает флешку. Точнее, он не протягивает - он кладёт её на стол ровно посередине, на равном расстоянии от себя и от неё. Расстояние - примерно четырнадцать сантиметров. Он не смотрит на неё. Смотрит в окно, где снег врезается в стекло с тихим шорохом, похожим на дыхание спящего человека.

Человек, который боится оставить след, всегда кладёт предмет на середину. Чтобы потом можно было сказать: "я не давал, ты сама взяла".

Клэр берёт флешку. Пластик белый, дешёвый, чуть тёплый от его ладони. Она сжимает её сильнее, чем нужно - не потому, что боится уронить, а потому, что тело помнит пустоту до того, как в ней появилось что-то тёплое. Странная особенность нервной системы: она фиксирует отсутствие так же, как присутствие.

Она смотрит на флешку, но видит другую - VHS-кассету без коробки, которую отчим протягивал ей семнадцать лет назад. Тогда он тоже не касался её руки. Просто положил кассету на край её кровати в комнате с обоями в цветочек. Сказал: "Хочешь узнать правду о мужчинах?" Она не хотела. Но он уже вставил кассету в магнитофон, и экран засветился голубым.

Семнадцать лет. Квебек-Сити. Отчим. Его палец на кнопке "play". Щелчок. Потом женщина с рыжими волосами. Потом его дыхание за спиной. Я нажала "mute" на пульте. Смешно: я могла выключить звук на телевизоре, но не могла выключить его дыхание. Оно было громче.

Пластик флешки пахнет кофе и озоном. Кассета тогда пахла пылью и потом - отчим хранил её под матрасом, рядом с нижним бельём матери. Клэр поднесла кассету к носу, когда он вышел в душ. Она искала запах того, что должно было её напугать. Нашла только пыль. Страх не имеет запаха. Или имеет, но она его забыла.

На экране телевизора появилась женщина. Отчим сел рядом. Не касаясь. Просто дышал. Клэр выключила звук. Она не помнит, зачем нажала на пульт именно кнопку "mute". Может быть, потому, что звук был слишком влажным. Может быть, потому, что она боялась услышать то, что потом не сможет забыть. Она смотрела только на движения губ. Женщина открывала рот - закрывала - открывала. Как рыба, выброшенная на берег. Без звука это было почти красиво. Почти безобидно.

Что мы видим, когда выключаем звук? Только форму. Только механику. Только то, что не может нас ранить. Звук - это уязвимость. Без звука можно выжить. С ним - не всегда. Я выжила. Но с тех пор не могу слушать порно. Даже своё собственное.

Отчим встал, поправил штаны, сказал: "Теперь ты знаешь". Вышел. Клэр сидела на кровати, смотрела на немую женщину на экране и считала движения губ. Семнадцать открываний. Потом экран посинел. Кассета кончилась.

Она не перемотала. Не нажала "play" снова. Просто вытащила кассету из магнитофона, положила в мусорное ведро и накрыла бумажным полотенцем. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не спросил.

На следующее утро кассеты в ведре не было. Отчим достал её. Но не сказал ни слова. Просто убрал обратно под матрас. И никогда больше не включал при ней.

Мужчины, которые хотят научить тебя "правде", всегда прячут её под матрас. Потому что сами боятся, что правда окажется слишком большой, чтобы её можно было показать. Или слишком маленькой. Или вообще не правдой.

Мишель откашлялся.

- Фонд "Доступные медиа". Требуется тифлокомментарий. "Behind the Green Door", 1972 год. Заказчик слепой мужчина из Лонгёйля. Анатомическая точность. Никаких эвфемизмов.

Он произнёс "анатомическая" так, как будто речь шла о чертежах. Или о деталях двигателя. Клэр кивнула.

- Две недели.

Она встала. Флешка лежала в её кулаке - белая, маленькая, горячая. Она сунула её в карман джинсов, туда, где когда-то носила зажигалку. Сейчас зажигалки нет, но память о ней осталась - тепло пластика на бедре.

Коридор пахнет хлоркой и снегом, который тает на ботинках. Табличка на двери Мишеля висит криво - шуруп выпал из гипсокартона, и никто не вызвал плотника. В Монреале никто никого не вызывает. Ты просто живёшь с тем, что висит криво.

Она заходит в туалет. Закрывает дверь на защёлку. Смотрит в зеркало.

Левая бровь поднимается на полсекунды позже правой.

Это не страх. Это просто мышца. Которая помнит то, что мозг уже забыл.

Она не плачет. Она вообще не плачет. С тех пор как выключила звук.


***


Из туалета Клэр идёт не к выходу, а в подвал. Радиоцентр на бульваре Рене-Левек устроен как лабиринт: чтобы попасть в монтажные, нужно дважды повернуть налево, пройти мимо комнаты, где хранятся старые плёнки, и толкнуть дверь с табличкой "Accs restreint". Табличка висит на одном шурупе, потому что второй выпал, и никто не вкрутил новый. В Монреале такие вещи не чинят.

Монтажная номер 4 - подвал. Настоящий подвал, без окон, с бетонными стенами, которые никогда не высохнут. Воздух здесь тяжёлый, пахнет озоном от старой аппаратуры и кофейной гущей, которая засохла в мусорном ведре ещё в декабре. На дверь кто-то наклеил стикер с надписью "Bonne chance" - удачи. Стикер пожелтел. Клэр не отклеивает. Ей всё равно.

Она закрывает дверь на защёлку. Щелчок - сухой, короткий. Потом садится на стул с продавленным сиденьем, поворачивает экран к стене - картинка не нужна - и надевает наушники. Наушники старые, кожа на амбушюрах облезла, левая чашка давит на ухо сильнее правой. Она уже привыкла. Не привыкла только к тому, что сейчас услышит.

Флешка уже вставлена в порт. На экране - чёрный квадрат. Клэр нажимает "Play".

Первые пять секунд - тишина. Точнее, шипение старой магнитной ленты, шум, который инженеры семидесятых называли "допустимым". Потом - звук зала. Кто-то кашляет. Кто-то двигает стулом. Женщина смеётся - громко, через силу. Клэр узнаёт этот смех. Не конкретную женщину, а сам звук: смех того, кто не понимает, что происходит, но боится спросить.

Потом - пауза. Две секунды. И на пятнадцатой секунде - влажный щелчок.

Её левая рука сжимается в кулак. Ногти впиваются в ладонь. Она не замечает этого, пока не чувствует боль. Ту же боль, что девять лет назад в кабинете гинеколога на авеню-де-Мулен, когда металлическое зеркало вошло в неё и врач сказал: "Расслабьтесь". Она сказала: "Мне не больно". Не потому, что было не больно. А потому, что мужчина с инструментом не должен знать правду.

Она смотрит на свою левую руку. Пальцы сжаты так сильно, что побелели суставы. Она не разжимает. Не пытается понять, почему левая, а не правая. Почему вообще сжимается. Она просто сидит и слушает щелчок снова - перематывает на начало, ждёт пятнадцатую секунду, слышит влажный звук, и рука сжимается опять.

На третий раз она достаёт из кармана джинсов маленький блокнот и ручку. Пишет от руки, потому что так быстрее: "Неопознанный акустический сигнал. Длительность - 0.8 секунды. Вероятно, размыкание слизистых поверхностей."

Она не знает, зачем пишет. Всё равно потом перенесёт в файл. Может быть, ей нужно, чтобы чернила впитались в бумагу. Чтобы остался след. Потому что тело помнит, а бумага - нет. Бумагу можно выбросить.

Она выключает звук. Снимает наушники. Левое ухо горит, правое - холодное. Асимметрия.

Клэр встаёт, идёт к двери, открывает её. В коридоре никого. Только запах хлорки и снега, который тает на ботинках. Она смотрит на часы: прошло одиннадцать минут. А казалось - час.

Возвращается к столу. Садится. Надевает наушники. Снова нажимает "Play".

Щелчок.

Левая рука сжимается в кулак.

Она не смотрит на неё.


***


Блокнот лежит на столе рядом с клавиатурой. Клэр переписывает свои каракули в текстовый редактор: "Неопознанный акустический сигнал. Длительность - 0.8 секунды." Потом останавливается. Смотрит на курсор.

Она не знает, что делать с этим щелчком дальше. Тифлокомментарий требует точности: что именно щёлкнуло? Губы? Язык о нёбо? Влагалищные стенки? Этикет запрещает догадки. Но без догадок текст остаётся пустым.

Она печатает: "Глубина - 12 сантиметров."

И замирает.

Двенадцать. Откуда? Ты не видишь экран. Ты не измеряла. Просто число пришло само. Как те цифры, которые выскакивают на табло при взвешивании, когда уже не смотришь на весы.

Она смотрит на свои пальцы. Правые, левые - все на месте. Но внутри, где-то под рёбрами, возникает тяжесть. Не боль. Давление. То самое, которое нельзя измерить в сантиметрах, потому что у него нет длины, ширины и высоты. Оно просто есть.

Дэвид. Квартира на улице Друммонд. Два года назад. Ты поднялась к нему после работы, потому что он позвонил и сказал: "Приходи, я соскучился". Ты пришла. Он раздел тебя на кровати, не глядя в глаза. Потом лёг сверху и начал двигаться. Ты смотрела в потолок. Трещины. Семнадцать штук. Одна похожа на карту Квебека.

Он спросил: "Тебе приятно?"

Ты кивнула.

Ты чувствовала только давление. Равномерное, тупое, как тяжелая книга, которую положили на живот. Никакого тепла. Никакого "глубоко". Только вес и трение. Но ты кивнула. Потому что сказать "нет" - значит начать объяснять. Объяснять, почему ты вообще здесь. Почему не ушла три года назад. Почему позволяешь себя трахать, когда внутри пусто.

Люди кивают не потому, что согласны. А потому, что правда требует слов, а слова - времени. У тебя не было времени. У тебя никогда не было времени.

Клэр ударяет по клавише Backspace. "12 сантиметров" исчезают. Курсор мигает на чистом месте, как маяк на пустом берегу.

Она печатает: "Глубина - предположительно 1012 сантиметров." Добавляет "предположительно" - так безопаснее. Мишель не вычеркнет. Слепой мужчина из Лонгёйля не заметит. Но она-то знает. Что это число не имеет отношения к фильму. Что она только что измерила не чужое тело, а то, что осталось от её собственного. Глубину, в которую никто не входил. Потому что туда никто не приглашён.

Сцена заканчивается. На столе - блокнот с каракулями. На экране - мигающий курсор. В монтажной - тишина. Только вентиляция гудит на своей частоте, от которой через час начинает болеть левый висок. Клэр не выключает компьютер. Встаёт, идёт к кофемашине в коридоре. Кофемашина по-прежнему сломана. Она наливает себе воды из кулера. Пьёт. Бумажный стаканчик промокает, капли падают на линолеум. Она смотрит на них, пока они не высыхают.


***


Мишель спускается в подвал через час после того, как Клэр отправила ему черновик протокола. Она слышит его шаги ещё до того, как он открывает дверь: сначала на бетонной лестнице, потом по линолеуму. Его походка - тяжелая, с лёгким шарканьем - всегда была для неё сигналом. Не опасности. Скорее, неизбежности.

Он не стучит. Открывает дверь и входит, даже не кивнув. В руке - распечатанный лист. Её протокол. С пометками красной ручкой.

- Клэр, - говорит он, садясь на край стола. - Что это за цифры?

Он тычет пальцем в строчку: "Глубина - предположительно 1012 сантиметров."

- Рабочая гипотеза, - отвечает она.

Мишель качает головой. Берёт ручку и зачёркивает цифры. Перечёркивает так, что бумага рвётся в двух местах.

- Тифлокомментарий, - говорит он медленно, как будто объясняет ребёнку, - не терпит догадок. Слепой слушатель не должен сомневаться. Ты либо знаешь, либо не пишешь.

Она молчит. Ей знакомо это определение. Она сама объясняла его стажёрам: тифлокомментарий - это описание того, что происходит на экране, для тех, кто не может увидеть. Не интерпретация, не анализ, не домыслы. Только факты. Только тело, пространство, время.

Но сейчас это определение звучит как приговор.

Факты. Только факты. А если факты - это то, что ты чувствуешь, когда лежишь под мужчиной и считаешь трещины на потолке? Тоже факты. Только их нельзя писать в протокол.

Она кивает. Тянется к распечатке, чтобы убрать, но Мишель не отдаёт.

- Перепиши, - говорит он. - Без сантиметров.

Выходит. Дверь за ним закрывается с тем же сухим щелчком, что и час назад. Только теперь этот щелчок звучит иначе. Громче, что ли.

Клэр остаётся одна. Смотрит на пустой экран. Её правая нога начинает дрожать. Сначала мелко, потом всё сильнее. Она не может это контролировать, как не может контролировать сжатие левого кулака при влажном щелчке.

Точно так же тряслась её нога восемь лет назад в общественном туалете на станции метро "Шербрук". Она сидела на унитазе, держа в руке тест на беременность. Две полоски. И тряслась. Не от страха. От невозможности решить: сказать ему или нет. Дэвид тогда был в отъезде, она набрала его номер, но сбросила, не дождавшись ответа. Потом набрала снова. И снова сбросила. Просидела так двадцать минут. Нога тряслась всё это время.

Клэр смотрит на свою правую ногу. Она всё ещё дрожит. Клэр не пытается остановить дрожь. Просто наблюдает. Как будто это не её тело, а чужое. Как будто она комментатор собственной жизни.

Она убирает ногу под стол. Дрожь становится меньше, но не исчезает.

Клэр поворачивается к компьютеру. Открывает файл. Удаляет цифры. Пишет: "Глубина не определена аудиально. Требуется визуальный контроль."

Визуальный контроль. Она не будет смотреть. Экран по-прежнему повёрнут к стене. Она солжёт в протоколе. И Мишель не узнает. Никто не узнает.

Дрожь прекращается.

Клэр сохраняет файл. Закрывает крышку ноутбука. Смотрит на свои руки. На правой руке - маленькое красное пятнышко. Она не помнит, откуда оно взялось.


***


Клэр снова открывает ноутбук. Экран загорается, и курсор мигает на том месте, где она остановилась - "Требуется визуальный контроль". Она смотрит на эти три слова и чувствует, как от них пахнет ложью. Не резко, а так, как пахнет старая одежда, которую давно пора выбросить, но всё ещё носишь.

Она удаляет фразу. Пишет: "Предположительно: вагинальное проникновение. Глубину и угол определить по звуку невозможно."

Это честнее. Но не для Мишеля. Для себя.

Потом, не отрывая пальцев от клавиш, добавляет ещё одну строчку:

"Левая бровь актрисы поднимается на полсекунды позже правой."

Она не знает, зачем это пишет. В тифлокомментарии нет места бровям. Слепой не увидит разницы в полсекунды. Но этикет не запрещает такие детали, если они помогают понять эмоциональное состояние. Хотя Клэр не уверена, что это состояние вообще нужно понимать.

Ты не про актрису. Ты про себя. Это твоя левая бровь. Которая всегда опаздывает, когда ты хочешь заплакать, но не позволяешь.

Клэр смотрит на свои пальцы. Они лежат на клавишах, не двигаясь.

Клиника на авеню-де-Мулен. Пять лет назад. Ты сидишь в кресле, ноги на подставках, под тобой впитывающая пелёнка. Анестезиолог опоздал на двадцать минут. Врач уже ввёл расширитель, спросил: "Вы не против подождать?" Ты сказала "нет". Тебе было всё равно. Ты смотрела в зеркало на стене. Левая бровь поднялась - потом правая. Запаздывание. Полсекунды. И так три раза. Пока врач проверял инструменты. Пока медсестра искала халат для опоздавшего. Ты не кричала. Не плакала. Просто смотрела на свою бровь и считала.

Согласие на аборт ты подписала за десять минут до этого. Синей ручкой, которая текла. Поставила дату, имя, подпись. Как в протоколе. Только там не было графы "левая бровь".

Клэр моргает. Экран снова чёткий.

Она сохраняет файл. "Левая бровь" остаётся. Она знает, что Мишель, скорее всего, вычеркнет эту строчку - скажет, что это художественная интерпретация. Но сейчас, в эту минуту, ей нужно, чтобы эти слова были напечатаны. Чтобы существовали вне её головы.

Она откидывается на спинку стула. Стул скрипит - тот самый продавленный стул, на котором она просидела пять лет. В монтажной тихо. Только вентиляция и её дыхание.

Странная вещь: тифлокомментатор описывает эмоции других, но никогда не описывает свои. Это единственная профессия, где честность считается ошибкой.

Клэр встаёт, подходит к стене, где висит расписание. Ничего не меняется. Она берёт блокнот, пишет в нём: "бровь - оставить". Закрывает блокнот. Прячет в карман джинсов, туда же, где лежала когда-то зажигалка.

Возвращается к столу. Смотрит на мигающий курсор.


***

Клэр слушает фильм в шестнадцатый раз. Она перестала считать часы, но количество прослушиваний записывает автоматически - для отчёта. Отчёт требует цифр. Шестнадцать. Чётное число. Ничего не значит.

На этот раз она не ждёт щелчков и не вслушивается в режиссёрское дыхание. Она сосредотачивается на актрисе. Вернее, на её дыхании. Вдох - выдох. Вдох - выдох. Обычный ритм. Но на шестнадцатой минуте - она проверяет таймер на экране - ритм меняется.

Актриса дышит ртом. Через раз. Вдох носом - выдох ртом. Вдох носом - выдох ртом.

Неправильное дыхание. Не потому, что неправильно. Потому что так дышат, когда хотят не закричать.

В монтажной тихо. Только вентиляция гудит. Клэр смотрит на таймер. Шестнадцатый прослушка почти закончен.

Она перематывает на момент, где актриса начинает дышать ртом. Слушает снова. Вдох носом - выдох ртом.

Тот же ритм. Тот же способ не закричать.

Клэр открывает текстовый редактор. Пишет:

"На шестнадцатой минуте дыхание актрисы меняется. Вдох носовой, выдох ротовой. Частота - 22 дыхательных движения в минуту. Без комментариев."

Сохраняет файл. Смотрит на потолок монтажной. Серый бетон. Ни одной трещины.

Она снимает наушники. Левый амбушюр оставляет красный след на ухе. Она трогает его пальцем. Не больно. Просто тепло.


***


Тридцать второй раз. Клэр уже не замечает, сколько времени прошло. Часы на стене показывают половину четвёртого, но в подвале это не имеет значения. Здесь всегда одно и то же время - серое, без утра и вечера.

Она слушает фильм на средней громкости, чтобы не уставали уши. Теперь она различает каждый звук за секунду до того, как он возникает. Шипение, кашель, смех, щелчок. Но на тридцать второй минуте происходит что-то новое.

Голос за кадром. Мужской. Низкий. До этого он молчал. Теперь говорит:

"Ещё минуту."

Спокойно. Деловито. Как диктор, объявляющий следующий номер в лотерее.

У Клэр перехватывает дыхание. Не от страха. От узнавания. Не голоса - интонации. Этой безразличной уверенности. Точно так же, восемнадцать лет назад, в Квебек-Сити, на диване в подвале, её первый парень произнёс:

"Потерпи..."

Она тогда лежала на спине. Смотрела на потолок. Там был подвесной потолок из плиток, каждая с узором из мелких дырочек. Она считала дырочки в одной плитке. Двадцать три. Потом переключилась на трещину, которая шла от угла к люстре. Люстра была старая, с тремя плафонами, один плафон треснул.

Он кончил. Стал тяжёлым. Неподвижным. Она продолжала считать

Клэр снимает наушники. В монтажной тихо. Слышно, как где-то наверху хлопнула дверь, потом шаги затихают.

Она смотрит на экран - чёрный квадрат, повёрнутый к стене. Потом переводит взгляд на свои руки. Правая спокойно лежит на столе. Левая сжата в кулак. Она не помнила, когда сжала.

Разжимает пальцы. На ладони - кровавые полумесяцы. Она не чувствует боли.

Странно: боль приходит позже. Когда уже не нужно. Как почта из прошлого.

Клэр берёт ручку, записывает в блокнот: "32-я минута - команда 'ещё минуту'. Голос режиссёра." Потом дописывает: "Без изменения темпа."

Закрывает блокнот.

Пора делать чай. Она встаёт, идёт к электрочайнику в углу. Чайник старый, свисток сломан, вода закипает без звука. Она заливает пакетик "Orange Pekoe", смотрит, как коричневое облако расползается в кипятке. Не пьёт. Просто ждёт, пока остынет.


***


Сороковой раз начинается не с начала. Она перескакивает на 23-ю минуту, потому что помнит - именно там, на сороковом прослушке, должно что-то случиться. Не знает что. Но тело знает.

Режиссёр дышит в левом канале. Она не специально - просто так сложилось: правая колонка чуть тише, левая чуть ближе к уху. Асимметрия, которую она не исправляла годами. Теперь она слышит его дыхание как пульс. Ровный. Метроном.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Семьдесят два удара в минуту.

Семьдесят два. У неё на сороковой минуте - девяносто. Она проверяет: два пальца на шею, сонная артерия. Девяносто два. А его - семьдесят два. Он спокоен. Она нет.

И тут - спазм.

Не в ноге, не в руке. Глубже. Там, где мышцы тазового дна, о существовании которых она вспоминает только на приёме у гинеколога. Сокращение. Короткое, болезненное, как укол.

Сексолог. Три года назад. Женщина в очках, с мягким голосом и твёрдыми пальцами. "Было ли с вами насилие?" Спазм. Тот же самый. Тогда она сидела в кресле, голая ниже пояса, прикрытая простынёй, и чувствовала, как мышцы сжимаются сами. Врач сказала: "Расслабьтесь, это рефлекс".

Клэр ответила: "Нет".

На вопрос о насилии. Не на просьбу расслабиться.

"Нет" - один слог. Правда: "Да, отчим, да, сосед, да, тот парень на первом курсе" - это три предложения, шесть секунд, одна слеза, которой у неё не было. Ложь быстрее. Ложь суше. Ложь не требует анестезии.

Она выдыхает. Спазм проходит. Но остаётся ощущение - как после удара током: ни больно, ни приятно, просто помнишь, что было что-то.

Клэр смотрит на экран - чёрный квадрат. Переводит взгляд на свои колени. Джинсы в районе паха влажные. Пот. Или что-то ещё. Она не проверяет.

Она не пишет в протоколе про спазм. Не пишет про семьдесят два удара режиссёра. Пишет только:

"На 40-й минуте дыхание за кадром остаётся в пределах нормы. Частота - 72 в минуту. Актриса - 90."

Она закрывает файл. Выходит из программы. Нажимает "не сохранять изменения". Потом пересохраняет. Дважды. Туда-сюда. Как будто можно отмотать назад не только курсор, но и то, что случилось с её телом за секунду до этого.

Нельзя.


***


Она пишет. Пальцы двигаются по клавишам сами, без её участия. Восемь букв, пробел, четыре буквы. "Кашлянул". Потом запятая. Потом "я думаю". Потом "ему было стыдно".

Кашлянул. Я думаю. Ему было стыдно.

Клэр смотрит на экран. Три слова. Обычных. Не анатомических, не протокольных. Запрещённых. Тифлокомментарий не знает "стыдно". Тифлокомментарий знает "частота дыхания", "амплитуда движений", "влажность слизистых". Стыд не измеряется.

Она не удаляет фразу.

Вместо этого в монтажной становится тихо. Не так, как обычно - с гулом вентиляции и далёкими шагами. Абсолютно тихо. Вентиляция отключилась. Клэр поднимает голову - решётка на потолке, чёрная, без движения воздуха. Она не помнит, чтобы вентиляция останавливалась за пять лет.

Странная асимметрия: звук исчез, а в ушах остался его след. Гул, которого нет, но который продолжает звучать внутри.

*Бойня в Вердуне. Год назад. Она сидела в наушниках, писала протокол к документальному фильму. Рабочий уронил ягнёнка в чан с кипятком. Звук - не крик, что-то другое, влажное, короткое. Она не выключила микрофон. Продолжила писать. "Температура воды - 85 градусов, время погружения - 4 секунды". Потом, после смены, в туалете, она посмотрела в зеркало. Левая бровь. Полсекунды.*

Она не заплакала. Но перед глазами стояла картинка: ягнёнок, который за секунду до этого был живым. Она могла бы нажать "стоп". Могла бы выйти. Не нажала. Не вышла.

Профессионал не плачет. Профессионал фиксирует.

Сейчас, в монтажной, в тишине, Клэр слышит собственное дыхание. Вдох - выдох. Не ровно. Паузы удлиняются. Она не считает. Считать не нужно.

Она перечитывает напечатанное: "кашлянул, я думаю, ему было стыдно".

Не ему. Тебе. Тебе было стыдно на бойне. Тебе стыдно сейчас. За то, что ты не выключила звук тогда. За то, что не выключаешь сейчас. За то, что продолжаешь писать.

Клэр смотрит на свои руки. Левая сжата в кулак. Правая - на мышке, спокойная. Как всегда. Она не разжимает левую. Оставляет.

Вентиляция включается снова. Гул возвращается, резкий, как кашель. Клэр вздрагивает - первый раз за день, первый раз за всю работу над этим фильмом.

Она не сохраняет файл. Не закрывает. Просто сидит и смотрит на слова. "Кашлянул, я думаю, ему было стыдно."

Потом встаёт. Идёт к двери. Открывает её. Выходит в коридор, где пахнет хлоркой и снегом. Садится на пол, прислонившись к стене. Голову кладёт на колени.

Не плачет.

Просто сидит.


***


Через три дня после того, как она отправила файл, Клэр сидит в той же монтажной, но за другой работой - документалка про миграцию лососей. Она описывает, как рыба бьёт хвостом по воде, когда в дверь стучат. Мишель просовывает голову.

- Тебе звонок. Клиент. Тот слепой.

Она не ждала звонка. Вообще не думала, что клиенты звонят. Сдал файл - получил деньги - всё. Но Мишель уже ушёл, и телефон на стене мигает красной лампочкой. Она снимает трубку.

- Алло?

- Клэр? - Голос низкий, с хрипотцой, как у курильщика, который бросил, но след остался. - Карл. Я заказывал "Behind the Green Door".

- Да. - Она не знает, что ещё сказать.

- Слушал ваш комментарий. - Пауза. Она слышит, как он дышит в трубку - неровно, как будто только что поднялся по лестнице. - Вы написали "кашлянул, я думаю, ему было стыдно". Почему вы так решили?

Вопрос повисает. Клэр смотрит на свои руки. Левая лежит на столе - спокойная, не сжатая. Правая на трубке.

Почему? Потому что на бойне в Вердуне я не заплакала. Потому что не выключила микрофон. Потому что продолжала писать протокол, когда ягнёнок кричал. Потому что стыд - это единственное, что я точно умею распознавать. Даже когда его нет. Даже когда он чужой.

Но она говорит другое:

- Не знаю. Просто показалось.

- Показалось? - Он не смеётся, но в голосе появляется что-то тёплое. - А мне показалось, что вы не про режиссёра. Вы про себя.

Клэр молчит. Смотрит на правую руку. На мизинец. Ногтя нет. Обломан под корень. Она не помнила, что сгрызла его. Теперь вспоминает.

Тот день. Мать умерла три года назад. Ей позвонила тётя из Квебек-Сити. Сказала: "Твоя мама не проснулась". Клэр положила трубку. Сидела на кухне, смотрела на пустую кружку. Потом поднесла правую руку ко рту и сгрызла ноготь на мизинце. До крови. Не почувствовала.

Она не поехала на похороны. Не заплакала. Не позвонила никому. Через три дня села за работу - описала операцию на коленном суставе. С анатомической точностью.

- Вы там? - голос Карла возвращает её.

- Да.

- Я слушал ваш комментарий семь раз. - Он говорит медленно, как будто каждое слово взвешивает. - Знаете, что я понял? Вы единственная, кто написал "я думаю". Остальные пишут "слышен кашель", "актриса поворачивает голову". А вы написали "я думаю". Значит, вы знаете, как это - когда делаешь работу, за которую потом стыдно.

Клэр смотрит на правую руку. Палец без ногтя зажил, но осталась белая полоска - след, который никогда не исчезнет. Как пепел, въевшийся в металл.

- Спасибо, - говорит она. Не знает, за что. Просто слово.

- Нет, это вам спасибо, - отвечает Карл. - Вы мне дали то, чего я не просил. Не картинку. Право подумать.

Он вешает трубку. Гудки. Клэр снимает трубку с уха, смотрит на неё. Красная лампочка гаснет.

В монтажной тихо. Только вентиляция гудит. Клэр поворачивается к столу. Ноутбук заснул, экран чёрный. В отражении - её лицо. Левая бровь поднимается на полсекунды позже правой.

Она не плачет.

Просто сидит и смотрит на свои руки.

На правой - нет ногтя на мизинце. Он не вырастет уже. Слишком глубоко сгрызла.