# Без этого

Аноним Награнин

Без этого


Часть первая

В тот вечер он пришел домой раньше обычного и сразу понял, что его раннее возвращение будет истолковано как знак благополучия. Дом умел делать такие выводы без всякого злого умысла: жена, услышав ключ в замке, подняла голову от плиты и улыбнулась не ему, а тому порядку, который на несколько часов раньше вернулся на свое место; дочь, сидевшая за столом с раскрытой тетрадью, быстро прикрыла ладонью страницу, как будто отец мог прочесть еще не законченную фразу и тем самым сделать ее окончательной.

Он повесил пальто на спинку стула, хотя в доме была вешалка, и только потом перенес его в прихожую. Движение заняло не больше нескольких секунд: ошибка, исправление, отсутствие свидетелей ошибки, возвращение вещи в надлежащее место. Жена ничего не заметила. Дочь заметила, но не придала значения. Подростки замечают не сами вещи, а то, что может быть использовано против взрослых позже, когда взрослые начинают требовать ясности.

На столе стояли три тарелки, сахарница, маленький чайник с треснувшей ручкой, блюдо с хлебом, узкие турецкие стаканы для чая и две книги, между которыми дочь держала тетрадь. Одна книга была английская, с загнутыми углами, другая - немецкая, слишком тяжелая для школьного сочинения. Он провел пальцами по обложке немецкой книги, не прочитав названия, и сел не на свое обычное место, а на то, с которого была видна дверь в кабинет.

-- Ты устал? - спросила жена.

-- Нет.

Ответ был точен в той части, в которой касался стола, тарелок, дочери, чайника, домашнего света. В другой части, не имевшей к этой комнате отношения, он уже несколько часов был приведен в состояние ожидания. Но усталость не переходила между частями. Она оставалась там, где возникала, как дым за закрытой дверью, если дверь сделана правильно.

Жена поставила перед ним суп. Он поблагодарил ее тем тоном, которым благодарят не за суп, а за сохранение формы вечера. Дочь открыла тетрадь.

-- Я написала начало. Только оно, наверное, слишком прямое.

-- Прямое начало иногда лучше честного.

Она посмотрела на него с недоверием.

-- Разве это не одно и то же?

Он взял ложку, медленно опустил ее в суп, но не стал есть. В кабинете, за дверью, стоял телефон. Не домашний, а второй, установленный без объяснений, хотя объяснения в семье никогда не требовались в той области, где их отсутствие само по себе считалось объяснением. Телефон не звонил уже три дня. Именно поэтому сегодня он должен был зазвонить. Такое заключение не принадлежало предчувствию. Предчувствие было бы слабостью. Это была сумма времени, каналов, задержек, чужих передвижений, двух неподтвержденных сообщений и одного молчания, которое длилось дольше допустимого.

-- Не одно и то же, - сказал он. -- Прямое начало сообщает, куда хочет прийти мысль. Честное начало не всегда это знает.

Дочь записала не его фразу, а что-то свое, короче. Он любил, когда она так делала. Не принимала готовое, а извлекала из него пригодную часть. В этом была хорошая форма независимости: не отрицание, а переработка.

Жена села напротив. Некоторое время они ели. Снаружи прошла машина, потом еще одна, потом улица вернулась к своему вечернему дыханию. Дом был не американским, не турецким, не немецким, не узбекским. Дом был тем отсеком, где не требовалось уточнять, в каком мире они находятся. На стене висела фотография дочери в слишком большом пальто. На подоконнике стоял цветок, название которого он не помнил и потому никогда не произносил. У окна лежали газеты. Жена переставила чашку чуть правее, потому что свет от лампы падал на нее неправильно.

Он заметил всё.

Заметил, что дочь нервничает из-за текста больше, чем признает. Что жена смотрит на него дольше обычного, но не спрашивает. Что телефон молчит уже не просто как предмет, а как участник разговора, которому пока не дали слова. Заметил, что сам не поворачивает головы к кабинету, и это было важнее, чем если бы он повернул.

-- Прочитай, - сказал он дочери.

Она кашлянула, хотя голос был чистый.

-- "Человек остается самим собой не потому, что помнит все свои поступки, а потому, что может связать их между собой".

Он поднял глаза.

-- Это твоя мысль?

-- Да.

-- Тогда она опасная.

Дочь улыбнулась, решив, что это похвала. Жена тоже улыбнулась, но осторожнее. Она лучше знала его интонации. Опасная мысль не была у него ни похвалой, ни упреком. Это было указание на вещество, с которым надо обращаться без детской самоуверенности.

-- Почему? - спросила дочь.

Он мог бы ответить сразу. Мог бы сказать, что человек очень редко связывает между собой все свои поступки; что те, кто действительно способен делать это без подмены, обычно становятся непригодны к действию; что связность биографии является роскошью людей, не вынужденных менять имя, язык, присягу, паспорт, адрес, союзников, врагов, способ молчания. Но это был бы ответ из другой комнаты. За ужином такие ответы звучат как плохо закрытый чемодан: внешне вещь стоит на месте, но из-под крышки уже видна чужая ткань.

-- Потому что иногда связь придумывают после, - сказал он. -- Чтобы не признать разрыв.

Дочь нахмурилась и снова записала не его фразу, а свою.

-- Тогда надо писать наоборот? Что человек остается собой, если признает разрывы?

-- Может быть.

-- Но это уже слишком умно.

-- Для кого?

-- Для преподавателя.

-- Тогда оставь первую.

Жена тихо засмеялась. Смех был короткий и домашний. Он существовал только здесь и не мог быть использован ни в какой сводке. Даже если записать смех, он стал бы не смехом, а материалом.

Телефон зазвонил.

Он просто выполнил назначение, и этим сразу отделил кабинет от всего остального дома. Жена перестала смеяться. Дочь подняла голову. Он положил ложку на край тарелки. Ложка не звякнула.

-- Я отвечу, - сказал он.

Фраза была лишней, потому что никто другой не мог ответить. Но в семье иногда произносят лишние фразы для того, чтобы действие не выглядело изъятым из общего порядка. Он встал, прошел в кабинет и прикрыл за собой дверь.

Не запер.

В кабинете было темно, но он не включил свет. В темноте предметы имели меньше прав на участие. Письменный стол, папки, чернильница, часы, несколько книг, пепельница, которой он не пользовался, телефон - всё оставалось на своих местах, но как бы в состоянии временного отстранения. Он снял трубку.

-- Да.

Голос на другом конце говорил быстро, но не от волнения. Быстрота была способом уложиться в безопасное время. Он слушал, глядя на окно, в котором отражалась не улица, а часть его лица: лоб, висок, линия щеки. Неполное лицо. Правильное для разговора такого рода.

-- Когда?

Пауза.

-- Нет. До утра оставлять нельзя.

Еще пауза. В столовой звякнула чашка. Очень тихо. Дочь, вероятно, потянулась за сахаром или жена убрала его тарелку, решив, что суп остынет. Он зафиксировал звук и оставил.

-- Канал подтвержден?

Ответ был длиннее, чем требовалось.

-- Это не подтверждение. Это намерение.

Он слушал снова. В голосе на линии появилось раздражение. Раздражение всегда выдавало людей, которые путали риск с личным неудобством. Риск не обижается. Он просто меняет расчет.

-- Если он согласится, выводить через третий маршрут. Без остановки в городе.

Пауза.

-- Если не согласится, оставить.

На том конце что-то сказали. Он закрыл глаза.

-- Нет.

Еще одна фраза. Теперь уже тише.

-- Потому что после отказа он будет не человеком для разговора, а точкой утечки.

В столовой дочь что-то сказала. Жена ответила. Он не разобрал слов, только интонацию.

-- Повторите.

Ему повторили.

-- Принято.

Он положил трубку.

Несколько секунд он стоял в темноте, не двигаясь. Не потому, что ему требовалось собраться. Собираются там, где что-то рассыпалось. Ничего не рассыпалось. Нужно было только дождаться, пока один отсек завершит внутреннюю процедуру закрытия: принять сообщение, отделить решение от голоса, удалить из памяти интонацию собеседника как несущественную, оставить только факты, маршрут, срок, условие, последствие. Потом можно было вернуться.

У двери он задержался. В кабинете пахло бумагой и холодным металлом телефона, а в столовой - супом, чаем и чуть подгоревшим хлебом. Запахи не смешивались.

Он вернулся.

Жена подняла глаза. Дочь смотрела в тетрадь, но не писала. Его тарелка стояла на месте. Суп был уже не горячий. Он сел, взял ложку и увидел на скатерти мокрый след от чайного стакана. След был тонкий, неровный, почти прозрачный. Он почему-то не вытер его.

-- Всё в порядке? - спросила жена.

-- Да.

В кабинете порядок был восстановлен. В столовой порядок не был нарушен.

Дочь снова взяла карандаш.

-- Где я остановилась?

Он посмотрел на ее страницу.

-- "Связать их между собой".

-- Нет, это было раньше. Я уже переписала.

Он наклонился ближе. На странице теперь было: "Человек остается собой не тогда, когда всё в нем связано, а когда разные части не мешают друг другу".

Он прочел это один раз. Потом второй. Дочь смотрела на него слишком внимательно. Она ждала оценки фразы, а не признания того, что случайно приблизилась к закрытой двери.

-- Лучше, - сказал он.

-- Правда?

-- Да. Только убери "остается собой".

-- Почему?

-- Слишком громко.

-- А что поставить?

Он хотел сказать: "живет". Но это слово было неточным и слишком общим. Хотел сказать: "выдерживает", но в нем уже было оправдание. Хотел сказать: "сохраняется", но оно звучало не по-человечески, будто речь шла о веществе, о ткани, о документе в архиве.

-- Оставь без этого, - сказал он.

-- Как?

Он подвинул к себе тетрадь и взял карандаш. Некоторое время смотрел на строку. Потом написал на полях: "Иногда разные части просто не должны мешать друг другу".

Дочь прочитала.

-- Это уже не про человека.

-- Может быть.

-- Тогда про что?

Он вернул ей карандаш.

-- Про порядок.

Она поморщилась.

-- Скучно.

-- Порядок часто скучен.

-- Тогда я оставлю свое.

-- Оставь.

Это сопротивление ему понравилось больше, чем ее согласие. Согласие слишком быстро закрывает работу. Несогласие оставляет воздух.

Жена наконец перестала смотреть на его лицо и начала убирать со стола. Проверка закончилась. Или была отложена.

Вечер вернулся в прежний ритм, но не совсем. Слово "порядок" осталось на столе, хотя никто его больше не произносил. Дочь переписывала абзац. Жена наливала чай. Он ел остывший суп, не чувствуя вкуса, но это не имело значения: вкус принадлежал телу, а тело сейчас выполняло простую задачу присутствия. Присутствие за столом требовало участия в мелочах. Он спросил дочь о колледже, поправил дату в ее черновике, сказал жене, что завтра зайдет на почту, и, заметив, что сахарница стоит слишком близко к краю, отодвинул ее на два пальца.

Никто не мог бы сказать, что после звонка он стал другим.

Позже, когда дочь ушла в свою комнату, а жена мыла чашки, он взял тетрадь, оставленную на краю стола. Не открыл, только положил ровнее. Лист, на котором они вместе работали, чуть выступал из-под обложки. Он мог видеть последнюю строку: "разные части не мешают друг другу".

Он не знал, запомнит ли она этот вечер. Скорее всего, нет. Детская память сохраняет странные вещи: запах лака на паркете, пуговицу на рукаве, ошибку в произношении, темный прямоугольник двери, за которой взрослые говорят тише. Главное обычно проходит мимо, потому что главное еще не имеет имени.

Он выключил свет в столовой и на секунду остановился в темноте.

За день он был несколькими людьми. Это не казалось ему ни мукой, ни искусством. Мука предполагает трение. Искусство предполагает зрителя. У него не было ни того, ни другого. Были отсеки, каждый со своим воздухом, своей температурой, своей системой допустимых слов. В одном он мог сказать "оставить", и человек где-то далеко становился остатком нерешенной операции. В другом он мог поправить дочери фразу так, чтобы она стала точнее. В третьем мог помнить мать, которая когда-то, возможно, сказала по радио не то, что от нее требовали. В четвертом мог не помнить ничего, потому что память мешала действовать.

Центра, который должен был бы всё это связать, он не ощущал. Но отсутствие центра не было пустотой. Пустота тянет к себе. Здесь же была конструкция, сухая и прочная, как корабль с герметичными переборками: если одна палуба затоплена, остальные продолжают держаться на воде. Люди, не знакомые с морем, называют это бесчеловечностью. Люди, пережившие крушение, называют это устройством.

Из кухни донесся голос жены:

-- Ты будешь чай?

-- Да, - ответил он.

И снова сказал правду.

Часть вторая

Много лет спустя, разбирая письма человека, чей разум оставил после себя больше свидетельств, чем объяснений, она вспомнила не звонок. Звонок как раз исчез: ни точного времени, ни города, ни года, ни голоса за дверью. Она помнила дверь, темный прямоугольник кабинета, отца, вернувшегося к столу, и мокрый след от чайного стакана на скатерти. След тянулся тонкой неровной ниткой, почти прозрачной, и отец почему-то не вытер его, хотя обычно исправлял такие вещи раньше, чем другие успевали заметить их существование.

Тогда это показалось ей неважным. Неважные вещи и остаются в памяти лучше остальных, потому что не требуют от ребенка понимания. Важное взрослые сразу отбирают себе: называют, объясняют, прячут, запрещают, оформляют в молчание. Неважное остается без охраны. Оно лежит на краю вечера, как пуговица, выпавшая из чужого пальто, и спустя годы оказывается единственным предметом, по которому можно восстановить комнату.

На столе перед ней лежали другие бумаги. Письма, машинописные листы, копии медицинских записей, математические заметки, вырезки из газет, расшифровки интервью, чужие воспоминания, написанные с той уверенной неточностью, с которой люди обычно рассказывают о гениях, больных и мертвых. Каждый свидетель приносил своего Нэша и оставлял его на столе, не заботясь о том, как этот Нэш будет сосуществовать с остальными.

Один говорил о человеке блестящей, почти неприличной ясности, о молодом математике, который входил в комнату так, будто там уже были сделаны ошибки и ему осталось только указать на них. Другой вспоминал грубость, холод, тщеславие, жестокость без театра, ту особую невнимательность к людям, которая у очень умных иногда принимает вид невиновности. Третий говорил о болезни, о странных письмах, о посланиях, о знаках, о газетах, превращавшихся в систему. Четвертый - о человеке, который годами ходил по коридорам Принстона, не столько присутствуя, сколько оставляя доказательство, что присутствие еще возможно. Пятый говорил об Алисии. Шестой начинал с Нобелевской премии, как будто конец способен исправить порядок предыдущих глав.

Она раскладывала их не по правоте. Правота плохо сортирует человеческую жизнь. Она раскладывала их по температуре, по углу зрения, по тому, какое место в комнате занимал говоривший, когда видел Нэша. Бывшие коллеги помнили теоремы, врачи - симптомы, студенты - походку, женщины - отсутствия, друзья - то, что было сказано до болезни, журналисты - удобный поворот от падения к признанию. Каждый был точен в пределах своего коридора. За пределами начиналась литература, то есть самозащита.

В первый год работы она еще пыталась составить из всего этого последовательность. Детство, дар, амбиция, прорыв, болезнь, исчезновение, возвращение, премия. Такая линия была удобна. В ней событие вело к событию, страдание получало форму, любовь выполняла необходимую функцию, болезнь становилась испытанием, а премия - доказательством, что мир, задержавшись, всё-таки умеет приходить вовремя. Читатель любит такие конструкции. Они похожи на мосты, построенные уже после того, как река высохла.

Но каждый раз, когда она писала слишком связную фразу, материал начинал сопротивляться. Не громко. Не опровержением. Просто какая-нибудь мелочь выпадала из порядка. Нэш в одном письме был почти смешон, в другом - высокомерен, в третьем - беспомощен, в четвертом - удивительно точен. Болезнь не уничтожала разум целиком. Разум не спасал его целиком. Алисия не была ни святой, ни функцией спасения. Принстон не был ни раем, ни больницей, ни декорацией для позднего признания. Нобелевская премия не возвращала годы. Она только ставила дату на том, что долго не имело даты.

Однажды вечером, после интервью с человеком, который трижды просил не указывать его имени и каждый раз сообщал всё более узнаваемые подробности, она вернулась домой с ощущением, что чужая биография слишком долго находилась у нее во рту. Это было неприятное чувство. Не вина, не усталость, не профессиональное сомнение. Скорее привкус металла после слишком долгого держания ключа между зубами. Она села за стол, открыла папку, прочитала две страницы собственных заметок и поняла, что написала не человека, а способ примирить читателя с человеком.

Фраза была хорошая. Именно поэтому ее надо было убрать.

Она перечитала абзац. В нем говорилось, что Нэш, пройдя через распад, сохранил в себе центральную нить, которая позволила ему вернуться к миру. Центральная нить. Она сразу увидела эту фальшь, но не как стилистическую. В словах было слишком много заботы. Они хотели помочь человеку стать понятным. Они хотели связать то, что, возможно, никогда не было связано.

Она зачеркнула "центральную нить".

Потом зачеркнула "вернуться".

Некоторое время смотрела на оставшееся: "к миру".

Тоже зачеркнула.

На странице осталась почти пустота, несколько слов на краях, черные линии, пересекающие слишком гладкое объяснение. Тогда, без видимой причины, она вспомнила отца, наклонившегося над ее школьной тетрадью. Его руку с карандашом. Ее раздражение, потому что он не помогал, а усложнял. Его голос:

-- Оставь без этого.

Она тогда думала, что он говорит о слове. Теперь поняла, что, может быть, он всю жизнь так обращался с тем, что не помещалось в фразу. Оставлял без этого. Без связки. Без признания. Без коридора. Без общего имени.

Она не знала, было ли это мудростью или повреждением. Скорее всего, ни то ни другое не подходило. "Мудрость" слишком чиста. "Повреждение" слишком охотно освобождает от ответственности. Отец не был цельным человеком, скрывавшим тайные дела от семьи. Он был несколькими цельными людьми, каждый из которых мог говорить правду, если не спрашивать о соседнем.

Именно это делало его не проще, а труднее.

В детстве она считала, что отец умел не приносить работу домой. Позже она изменила формулировку: он приносил домой не работу, а себя, но только ту часть, которая имела право войти. Остальные не стояли за дверью, не подслушивали, не рвались в столовую. Они просто продолжали существовать в других помещениях, с другими лампами, другими голосами, другими правилами допустимого.

С Нэшем было иначе. У него двери, кажется, не закрывались. Всё входило во всё. Математическая закономерность могла продолжиться в газетном заголовке, случайный жест - стать знаком, знак - приказом, приказ - доказательством избранности или преследования. Там, где отец строил перегородки, Нэш видел проходы. Там, где отец спасался разобщением, Нэш погибал от связи. Или, точнее, от ее избыточности. Потом, медленно, мучительно, без той красивой сцены, которой требует книга, он научился не верить всему, что соединялось. Это тоже было усилием разрыва.

Она положила рядом две фотографии. На одной отец стоял в темном костюме, с лицом человека, который давно понял пользу неподвижности. На другой Нэш смотрел мимо камеры, не отсутствуя и не присутствуя до конца. Нельзя было сказать, что они похожи. Они не были похожи. Один принадлежал истории, которая пользовалась людьми как каналами. Другой - разуму, который сам становился каналом для невозможных сообщений. Один делал себя инструментом, чтобы сохранить цель. Другой терял инструмент именно там, где цель казалась яснее всего.

Но между ними было одно общее требование к тому, кто потом возьмется писать: не исправлять их до удобного человека.

Главы, даты, цитаты и переходы сами тянули материал к порядку. Стоило подчиниться им слишком охотно, и человек начинал выглядеть понятнее, чем был.

Она знала цену ссылкам. Знала, как документ может быть прав и недостаточен. Как свидетель может лгать без намерения. Как медицинская запись может назвать состояние, но не человека. Как письмо может быть искренним и рассчитанным одновременно. Молчание иногда содержало больше фактов, чем признание, но не годилось для сноски.

Отец научил ее этому не рассказами. Рассказов как раз не было. Он не садился вечером, чтобы объяснить детям век, через который прошел. Он не превращал себя в легенду домашнего пользования. Легенды, если появлялись, приходили извне: из чужих книг, чужих разговоров, чужих осторожных вопросов. Дома он мог спросить, достаточно ли соли, поправить дату, посоветовать убрать слишком сильное слово. И именно эта сдержанность, возможно, была не скромностью, а последней дисциплиной отсека.

Она снова посмотрела на зачеркнутый абзац о центральной нити. Потом открыла другой лист и написала: "Его жизнь не возвращалась к единству. Она продолжалась рядом с тем, что единство нарушило".

Фраза была лучше, но всё еще слишком хорошо знала, что хочет сказать.

Она оставила ее на ночь.

Утром фраза показалась ей терпимой только до середины. Она зачеркнула второе предложение, потом первое, потом написала рядом: "Он не исцелился в обычном смысле. Он научился не отвечать некоторым голосам".

Это было ближе. Не красиво. Не окончательно. В нем не было моста. Было действие: не отвечать. Почти бытовое, почти грубое. Как не открыть дверь. Как не стереть мокрый след. Как положить ложку так, чтобы она не звякнула.

После этого работа пошла медленнее, но правильнее. Она стала меньше доверять удачным абзацам. Если фраза слишком точно связывала гений и безумие, она оставляла между ними зазор. Если свидетель превращал Нэша в святого страдальца, она возвращала раздражающие детали. Если другой хотел сделать его чудовищем эгоизма, она искала место, где он был смешон, растерян, почти ребенок. Если история Нобелевской премии начинала звучать как искупление, она возвращалась к годам, которые премия не могла отменить. Не для равновесия. Равновесие тоже бывает ложью. Для сохранения несовместимости.

Несколько раз редактор просил ее "яснее обозначить траекторию". Это было разумное требование. Книга не может состоять из осколков, даже если жизнь состояла из них. Читателю нужна дорога. Но дорога не обязана доказывать, что камни сами хотели лечь в мостовую.

Она отвечала вежливо, откладывала письмо, возвращалась к рукописи и убирала одно объясняющее слово. Потом другое. Потом целый абзац, который нравился ей больше остальных. Особенно опасны были абзацы, которые нравились. Они обычно знали о человеке больше, чем он разрешал знать.

В один из таких дней ей позвонили и спросили, правда ли, что история Нэша в конце концов является историей победы разума над безумием. Она держала трубку у уха и смотрела на стол. На столе лежала фотография, несколько писем и лист с пометкой "проверить". Рядом стоял стакан воды. На дереве от него остался круглый влажный след.

Она почти улыбнулась.

-- Нет, - сказала она. -- Это было бы слишком удобно.

На другом конце возникла пауза.

-- Тогда о чем она? - спросили наконец.

Она могла бы ответить: о достоинстве. О болезни. О математике. О любви. О том, что научное сообщество иногда умеет помнить тех, кого само же выталкивает в коридоры. О женщине, которая не была спасительной функцией, потому что никто не обязан быть функцией в чужой биографии. О человеке, который не победил свой разум, а договорился с ним о частичном невмешательстве.

Но для интервью это было слишком длинно, а для правды - слишком связно.

-- О том, что человек больше своей лучшей версии, - сказала она. -- И больше худшей.

Эту фразу напечатали почти без изменений. Она выглядела удачно. Слишком удачно.

Вечером она снова открыла рукопись. В комнате было тихо. За окном шел дождь, настолько мелкий, что стекло не мокло сразу, а покрывалось разрозненными точками, которые долго не соединялись. Она читала страницу о Принстоне, о коридорах, о человеке, появлявшемся там после долгого исчезновения. Слишком легко было написать, что он вернулся. Слишком легко было написать, что его приняли обратно. Слишком легко было написать, что любовь и наука сохранили для него место.

Она написала иначе: "Ему оставили возможность присутствовать, не требуя от этого присутствия немедленного объяснения".

Потом остановилась.

Эта фраза напомнила ей отца сильнее, чем все прямые воспоминания. Не потому, что он нуждался в такой возможности. Он, напротив, всегда объяснял свое присутствие слишком хорошо: дом, работа, страна, дело, семья, история - в каждом месте он знал, кем должен быть. Но где-то под этим знанием, возможно, оставалось то, что не могло войти ни в один отсек. Не слабость. Не вина. Не тайна. Просто неразмещенный остаток.

Мокрый след на скатерти.

Она не была уверена, что имеет право так думать. Дети поздно получают право думать о родителях как о людях. К этому времени большая часть вопросов уже звучит театрально.

Она закрыла папку с письмами Нэша и некоторое время сидела неподвижно. Ей показалось, что работа над чужим разумом всё время возвращает ее не к отцу, а к невозможности написать отца. О Нэше можно было спрашивать других. Можно было поднимать архивы, сверять даты, проверять диагнозы, читать письма, говорить с коллегами, спорить с легендой. Об отце тоже можно было собрать материалы, но главное сопротивлялось не из-за секретности. Секретность была только внешней формой. Настоящее сопротивление заключалось в том, что каждый свидетель видел действующего человека, а она помнила сидящего за столом.

Этот сидящий за столом человек не опровергал остальных.

Их нельзя было сложить.

На следующий день она вернулась к главе, которую долго откладывала. Там нужно было написать о периоде, когда Нэш почти исчез из привычной академической биографии, но продолжал физически присутствовать в местах, где его прежнее имя еще сохраняло слабое поле. Она хотела избежать слов "падение", "тень", "возвращение". Все они были слишком послушны. Вместо этого она описала коридор, доску, чужие взгляды, заминки в разговоре, ту особую вежливость, которой люди пользуются, когда не знают, считают ли они другого человека равным, больным или напоминанием о собственной будущей уязвимости.

Фраза вышла длинной, неровной. Редактор, вероятно, попросит ее разбить.

Она не разбила.

В середине фразы была лишняя подробность: кто-то оставил на подоконнике недопитый кофе, и Нэш, проходя мимо, передвинул стакан на несколько дюймов, как будто мешала не вещь, а неправильное положение вещи в пространстве. Она не знала, было ли это на самом деле. Один свидетель сказал, что видел нечто похожее. Другой не подтвердил. Третий посчитал вопрос нелепым. Она почти убрала эту деталь, потом оставила, изменив так, чтобы она не претендовала на документальную точность. Не факт, а жест, возможный в той комнате.

Раньше она бы удалила его как ненужный.

Теперь поняла, что иногда ненужное держит живое.

После полуночи она вышла на кухню. Дом был уже не тем домом, в котором стоял второй телефон, но кухни поздно ночью похожи друг на друга: свет над столом, стекло окна, вода в раковине, предметы, временно освобожденные от людей. Она налила чай и поставила стакан на стол. Под донышком сразу появилась влажная окружность. Она смотрела, как вода медленно темнеет на дереве.

Можно было взять салфетку.

Она не взяла.

Утром следа почти не осталось. Только легкое изменение поверхности, заметное под углом. Она провела по нему пальцем и подумала, что это, возможно, и есть лучшая форма памяти: не образ, не вывод, не оправдание, а участок материала, который однажды принял влагу и высох не совсем прежним.

Потом она вернулась к рукописи.

На полях страницы, где слишком красивая фраза снова пыталась связать Нэша с самим собой, она написала карандашом: "Без этого".

И оставила разрыв.


Часть третья


Она долго не открывала эту папку.

Не потому, что боялась узнать новое. Новое, если оно достаточно старо, редко приходит как событие. Оно приходит как уточнение, как дата, как другая транслитерация фамилии, как подпись под фотографией, как аккуратная строка в чужом указателе. Оно не меняет жизнь сразу. Оно только передвигает внутри нее несколько предметов, и через несколько дней человек замечает, что больше не может пройти по комнате прежним путем.

Папка лежала на столе с утра. Серая, не архивная, купленная в обычном магазине, слишком тонкая для того, что в нее было вложено. На обложке она не написала ничего. Ни имени отца, ни года, ни "война", ни "Германия", ни "Туркестанский легион". Пустая обложка казалась сначала осторожностью, потом трусостью, потом единственной точной формой. Всё, что можно было написать снаружи, слишком быстро становилось заголовком.

Она поставила рядом чашку. Не чай, а воду. Чай требовал участия, вода только присутствовала. Под донышком появился влажный круг, почти незаметный на темном дереве. Она передвинула чашку на лист бумаги, потом вернула обратно. Бумага не должна была принимать на себя след. У каждой поверхности были свои права.

В папке лежали копии: немецкие документы, поздние пересказы, страницы из книг, письма людей, знавших его в разные годы, фотографии, где лица молодых мужчин смотрели в объектив с той неестественной собранностью, которая появляется не от храбрости, а от приказа стоять неподвижно. Были названия частей, имена, даты, упоминания лагерей, перемещений, газет, комитетов, формирований. На одном листе красным карандашом, не ее рукой, было подчеркнуто слово "добровольно".

Она смотрела на это слово дольше, чем на остальные.

Добровольно.

Слово было слишком гладким. Оно любило чистые комнаты, столы, на которых есть время выбирать, двери, которые открываются в обе стороны. Оно плохо знало голод, плен, фронт, национальную мечту, страх перед возвращением, ненависть к одной империи, расчет на другую, юность, в которой еще можно спутать исторический шанс с чужим сапогом. Но слово стояло в документе уверенно, без оговорок, как будто имело за собой не жизнь, а печать.

Она открыла блокнот.

"Мой отец служил в Вермахте."

Фраза заняла одну строку. Почти всю. Она была правильной. Грамматически чистой, исторически подтверждаемой, пригодной для обвинения, справки, сноски, аннотации, газетного абзаца. Ее можно было поставить в начало статьи, и тогда всё последующее будет читаться в ее тени. Ее можно было спрятать в середину, и тогда текст обвинят в уклонении. Ее можно было вынести в конец, и тогда она станет ударом, что еще хуже, потому что удар любит театр.

Она не зачеркнула фразу.

Под ней написала:

"Это предложение верно."

Потом, ниже:

"И недостаточно."

Некоторое время она смотрела на эти три строки. Они не спорили между собой. В этом и была трудность. Если бы одно предложение отменяло другое, работа была бы проще. Но верное не отменялось недостаточным. Недостаточное не становилось ложным. Они стояли рядом, как два свидетеля, которые видели одного человека в разных дверях.

Она вспомнила, как отец однажды, уже старый, стоял перед шкафом и никак не мог выбрать пиджак. Это было смешно, потому что он никогда не придавал одежде такого значения, чтобы задерживаться перед ней. Потом она поняла: он не выбирал пиджак. Он выбирал, кем войти в комнату, где его ждали люди, знавшие разные версии его имени.

Тогда она не спросила.

Дети редко спрашивают вовремя. В молодости им кажется, что родители никуда не денутся, а потом оказывается, что исчезнуть можно не только умерев. Можно исчезнуть в собственной биографии, в чужих книгах, в делах, где фамилия написана правильно, но человек уже не вмещается в строку.

Она снова посмотрела на подчеркнутое "добровольно".

Позже, когда она всё-таки решилась спросить его, вопрос вышел не тем. Не главным, не точным, не ее собственным. Она принесла ему копию листа. Он сидел у окна, на коленях лежала газета, которую он, кажется, не читал. Утренний свет делал его лицо плоским, почти бумажным. В старости люди иногда становятся похожи на документы, которые слишком долго хранились в сухом месте.

Она положила лист на стол.

-- Здесь написано "добровольно". - сказала она.

Он не сразу ответил. Посмотрел не на слово, а на ее пальцы, которыми она придерживала край листа. Указательный палец был прижат слишком сильно, ноготь побелел.

-- Кто написал? - спросил он.

-- В деле.

-- Тогда это слово принадлежит делу.

Она ждала продолжения. Он не продолжил.

За окном проехал грузовик. Где-то внизу хлопнула дверь машины. В комнате стояла чашка с недопитым чаем. На поверхности чая плавала маленькая пленка, тонкая, сероватая, сразу неприятная, потому что напоминала, что даже теплое, оставленное без движения, покрывается собственной границей.

-- А вам? - спросила она.

Он поднял глаза.

-- Мне?

-- Вам оно принадлежит?

Он чуть повернул голову, как будто вопрос пришел не от нее, а из другого угла комнаты.

-- В лагере тоже были слова. Немецкие. Русские. Узбекские. Польские. Иногда человек понимал все и ничего. Самым точным было "есть".

Она не записала эту фразу. Тогда она еще думала, что такие фразы нельзя записывать сразу, иначе они станут литературой прежде, чем станут памятью. Потом пожалела. Потом поняла, что записала бы всё равно неправильно.

-- Вы хотите сказать, что выбора не было?

Он посмотрел на нее почти строго.

-- Нет.

Она ждала.

-- Я хочу сказать, что это плохое слово для голодного человека. - сказал он.

И снова замолчал.

Это было всё. Или почти всё. Старики умеют останавливать разговор не потому, что у них нет сил, а потому, что они слишком хорошо знают цену следующей фразе. Следующая фраза всегда хочет облегчить предыдущую. Он не облегчил.

Позднее она много раз возвращалась к этому разговору. Каждый раз он становился короче. Сначала из него исчез грузовик. Потом чай. Потом ее палец на листе. Потом лицо отца. Осталось только:

-- Тогда это слово принадлежит делу.

И еще:

-- Это плохое слово для голодного человека.

Но сейчас, за своим столом, она не могла пользоваться только его словами. Его слова тоже защищали его. Не ложью. Лаконичностью. Лаконичность - сильная крепость, если человек всю жизнь строил ее из необходимости.

Она взяла другой лист и написала:

"Он был советским офицером."

Верно.

"Он попал в плен."

Верно.

"Он вступил в Туркестанский легион."

Верно.

"Он служил в армии, которая воевала за Гитлера."

Верно.

"Он считал, что борется против Сталина."

Верно.

"Он ошибался."

Слишком просто.

"Он не ошибался."

Невыносимо.

Она отложила карандаш.

В комнате было тихо. Тишина в рабочих комнатах не похожа на домашнюю тишину. Домашняя тишина всегда полна чужих прав: кто-то может войти, спросить, открыть кран, уронить ложку. Рабочая тишина принадлежит листу. Она требует от человека не покоя, а точности.

На полке стояли книги. Некоторые она написала сама, некоторые нужны были для проверки, некоторые давно перестали быть нужными, но оставались как мебель мышления. Между ними лежала фотография отца, которую она не поставила в рамку. На фотографии он был уже немолод, но еще не стар. Лицо собрано, взгляд немного в сторону, губы сомкнуты. Так смотрят люди, которые не хотят мешать фотографу и не хотят помогать ему.

Она положила фотографию рядом с листом.

Теперь стол стал хуже.

Без фотографии можно было работать с формулировками. С фотографией каждая формулировка начинала вести себя неприлично. "Служил" становилось слишком ровным. "Воевал" - слишком мужественным. "Сотрудничал" - слишком канцелярским. "Предал" - слишком удобным для тех, кто никогда не был вынужден выбирать между лагерной пайкой и исторической надеждой, к которой уже прицеплен чужой флаг. "Выжил" - слишком чисто отмывало всё остальное. "Выбрал" - предполагало, что перед ним лежали варианты, как пиджаки в шкафу.

Она встала, прошла на кухню, вернулась. Ничего не взяла. Иногда движение нужно не для того, чтобы переместить тело, а чтобы проверить, останется ли мысль на месте. Мысль осталась.

Она снова села.

Обычная биография любит поворотные точки. Родился. Учился. Призван. Попал. Вступил. Скрывался. Эмигрировал. Работал. Вернулся. Умер. Глаголы идут друг за другом с такой дисциплиной, будто человек сам шел по ним, как по ступеням. Но в реальности между "попал" и "вступил" лежит не ступень, а яма. В ней другие запахи, другие законы, другое время. Нельзя перепрыгнуть ее глаголом.

Она написала на полях:

"Между двумя глаголами - лагерь."

Фраза была сухая. Возможно, слишком сухая. Но ей впервые удалось не оправдать и не обвинить одним движением руки.

В дверь позвонили.

Она не ждала никого. Некоторое время сидела, прислушиваясь. Звонок повторился. Она закрыла папку не сразу, а после короткой задержки, которую потом сама заметила и не смогла объяснить. В доме, где не было секретных телефонов, закрытие папки всё равно напоминало движение из детства: взрослый убирает лист, потому что ребенок вошел не вовремя.

За дверью стоял курьер. Молодой, с мокрыми волосами и красными руками. Дождь, которого она не слышала, начался давно. Курьер протянул конверт, назвал ее фамилию неверно, поправился, попросил расписаться на маленьком экране. Она расписалась. Подпись вышла похожей на чужую, потому что пластиковая поверхность не принимала нажим.

-- Спасибо. - сказал он.

-- Да.

Он ушел.

Конверт оказался неважным. Приглашение на лекцию, письмо с просьбой выступить, еще одна вежливая попытка превратить чужую работу в мероприятие. Она положила его не открывая. На полу у двери остались две мокрые отметины от ботинок курьера. Она посмотрела на них, но не вытерла.

Потом вернулась к столу.

Папка лежала закрытая. Фотография отца осталась снаружи. Это случайное разделение оказалось точнее, чем все ее попытки: документы внутри, лицо снаружи. Она не стала исправлять.

Вечером ей позвонил человек, который помогал искать материалы. Он говорил быстро, с профессиональной бодростью, за которой обычно скрывается не радость, а желание быть полезным.

-- Нашел еще одно упоминание. Там прямо говорится, что он занимался политической работой в легионе. Не просто числился.

-- Пришлите.

-- Понимаете, это важно. Это снимает некоторые двусмысленности.

Она посмотрела на фотографию.

-- Нет. - сказала она.

На другом конце замолчали.

-- Что нет?

-- Не снимает.

Он усмехнулся, решив, что она спорит с источником.

-- Документ достаточно надежный.

-- Я не о документе.

Ей хотелось закончить разговор. Но человек на другом конце, как многие помощники, верил, что каждый найденный факт должен что-то "снимать". Снимать подозрение, снимать версию, снимать сомнение, снимать ответственность, снимать двусмысленность. Слово было бытовым и потому опасным. Оно предполагало, что двусмысленность - это грязная скатерть, которую можно заменить.

-- Пришлите. - повторила она.

-- Хорошо. Завтра утром.

-- Сегодня.

Он снова помолчал.

-- Хорошо. Сегодня.

Она положила трубку.

В комнате уже стемнело. Она не включила верхний свет, только лампу на столе. Лампа делала документы слишком яркими, а все вокруг - ненужным. В таком свете удобно читать обвинительные бумаги: мир сужается до строки, и строка начинает казаться миром.

Она открыла папку.

Из одного конверта выпала маленькая фотография, которую она раньше не заметила. Неизвестная группа молодых людей. На обороте карандашом было написано несколько имен, часть стерлась. Она не была уверена, есть ли среди них отец. Один похож. Или ей нужно было, чтобы он был похож. Лица смотрели одинаково прямо, но за этой прямотой ничего нельзя было разобрать: ни убеждения, ни страха, ни будущего. Только молодость, поставленную в ряд.

Она почти записала какую-то мысль, но остановилась. Слишком хорошо.

Вместо этого написала:

"На фотографии они еще не похожи на документы."

Эту фразу оставила.

Ночью она долго не могла уснуть. Не потому, что мучилась. Мучение было бы проще. Мучение дает человеку право на свою позу. Здесь было другое: работа продолжалась без листа. Она перебирала слова, как перебирают ключи в темном подъезде. Каждый подходил к какой-то двери, но не к той, за которой можно было оставить человека.

"Фашистская армия."

Верно.

Но отец не был немецким мальчиком, выросшим на портретах фюрера. Добавить это - будто смягчать. Не добавить - будто лгать.

"Антисталинист."

Верно.

Но антисталинизм не делает Вермахт менее Вермахтом.

"Выживший."

Верно.

Но выживание слишком быстро начинает работать адвокатом.

Она встала, включила настольную лампу и записала последнюю фразу. Потом зачеркнула "адвокатом".

Нет. Тоже плохо.

Она зачеркнула всю строку.

Утром пришел документ. Человек не обманул: прислал ночью, в сканах, с пометками. Она распечатала страницы. Бумага вышла теплая из принтера, почти живая, и это раздражало. Новые листы с мертвыми фактами всегда сначала пахнут техникой, а не архивом.

В документе было больше конкретики. Его роль не исчезала в общей массе. Он действительно не просто оказался рядом. Он работал с людьми, убеждал, писал, организовывал, придавал военной службе смысл, без которого чужая форма осталась бы только чужой формой. Это было хуже и яснее.

Она прочитала один абзац три раза.

Потом перевела взгляд на фотографию отца.

Ничего не произошло.

Фотография не стала темнее. Лицо не изменилось. Комната не потребовала нового порядка. Снаружи кто-то выносил мусор, пластиковый контейнер глухо ударился о стену. Вода в стакане стояла на том же месте. На столе лежала ручка, оставленная без колпачка.

Она поняла, что ждала изменения. Не внешнего, конечно. Но хоть какого-то. Что новый документ наконец передвинет отца в одну из известных категорий, и тогда можно будет начать работу обычным способом: с болью, с яростью, с холодом, с честностью, с чем угодно. Но документ только добавил веса. Полка не выдержала, но стены остались.

Она написала:

"Он не был случайным человеком в легионе."

Остановилась.

Фраза была верной.

Дальше ничего не шло.

Она пошла на кухню, вымыла чашку, вернулась, перечитала. Потом дописала:

"И это не делает остальные его жизни случайными."

Так стало хуже. Значит, ближе.

Днем приехала дочь. Уже взрослая, со своими детьми, со своей усталостью, которую она носила иначе, чем мать: не в лице, а в скорости движений. Она вошла, поставила сумку на стул, увидела бумаги.

-- Ты работаешь?

-- Да.

-- Про него?

Она не уточнила, о ком. В семье иногда имя становится лишним, если человек слишком долго занимает место.

-- Да.

Дочь подошла к столу. Взяла фотографию. Не документ, именно фотографию.

-- Я его таким не помню.

-- Ты почти не застала его таким.

-- Я помню старше. И мягче.

Она хотела сказать: он был не мягче, он был уже после всего. Но это было бы жестоко и неточно. После всего человек не обязательно становится мягче. Иногда он просто меньше нуждается в резкости.

-- Он был разным. - сказала она.

Дочь посмотрела на нее с легким раздражением.

-- Все разные.

-- Не так.

-- А как?

Она не ответила.

Дочь положила фотографию обратно. Теперь чуть криво. Раньше она бы поправила. Не поправила.

-- Ты хочешь написать плохо? - спросила дочь.

Вопрос был детский по строению и взрослый по страху.

-- Я хочу написать точно.

-- Это иногда одно и то же.

-- Иногда.

Дочь стояла у стола и читала первую строку на листе. "Мой отец служил в Вермахте." Она не отвела глаз.

-- Ты так оставишь?

-- Не знаю.

-- Это же

Она не закончила. Хорошо. Конец фразы был бы хуже начала.

-- Это верно. - сказала она.

-- Но не всё.

-- Да.

-- Тогда почему с этого?

Она посмотрела на дочь и вдруг увидела в ней себя у того старого окна, с листом в руке и словом "добровольно". Та же потребность, чтобы взрослый нашел форму, которая не разрушит и не солжет. Та же несправедливость требования.

-- Потому что если не с этого, всё остальное начнет его прикрывать.

Дочь села.

-- А если с этого, всё остальное перестанут слышать.

Она не ответила сразу. За окном прошел автобус. На столе тихо щелкнула лампа, пластик остывал после долгой работы.

-- Поэтому я еще не написала. - сказала она.

Они некоторое время сидели молча. Потом дочь взяла ручку, закрыла ее колпачком и положила рядом с листом. Это было маленькое движение, почти случайное. Но оно изменило стол: незавершенность стала менее небрежной.

-- Он был хорошим дедом. - сказала дочь.

-- Да.

-- Это не аргумент?

-- Нет.

-- Жаль.

-- Да.

В этом "да" было больше согласия, чем в любом объяснении. Жаль. Действительно жаль, что любовь, забота, тихий голос, подарки детям, старые истории, рука на плече, поздняя улыбка, способность слушать не могли быть внесены в дело как оправдательные документы. Жаль, что они были настоящими и ничего не отменяли.

Дочь ушла через час. Забрала книгу, которую давно хотела вернуть, и забыла шарф. Шарф остался на стуле, синий, мягкий, нелепо домашний среди бумаг о войне. Она заметила это не сразу. Когда заметила, не убрала. Вещи близких иногда имеют право нарушать архив.

Вечером она вернулась к началу.

"Мой отец служил в Вермахте."

Нет.

Она перевернула лист.

На чистой стороне написала:

"Есть предложения, которые верны только до тех пор, пока не требуют быть всей правдой."

Слишком общее.

Зачеркнула.

Написала:

"Он был раненым офицером Красной армии, пленным, человеком лагеря, легионером, пропагандистом чужой армии, туркестанским националистом, беглецом, сотрудником американской разведки, мужем, отцом, стариком, который однажды сказал мне, что слово "добровольно" принадлежит делу."

Слишком длинно. Но впервые не лгало своей краткостью.

Она прочитала вслух. Фраза плохо звучала. Спотыкалась, перегружалась, почти разваливалась под собственным весом. Это было хорошо. Ровная фраза не выдержала бы его.

Она оставила.

Потом ниже написала:

"Ни одно из этих слов не должно закрывать другие."

Эту строку зачеркнула сразу. Слишком правильно.

Оставила только длинную фразу.

За окном снова начался дождь. На столе рядом с фотографией лежал синий шарф дочери. На полу у двери еще оставались слабые следы от вчерашних ботинок курьера, уже высохшие, но заметные под углом. Она могла бы вытереть их.

Не вытерла.

Поздно ночью пришло сообщение от помощника: "Нашел еще кое-что. Завтра пришлю. Там хуже."

Она прочитала.

Слово "хуже" было понятно и бесполезно. Хуже для кого? Для отца? Для нее? Для фразы? Для тех, кому нужно наконец решить, кем он был? История не ухудшается от новых документов. Ухудшается только возможность прежнего удобства.

Она ответила: "Присылайте."

Потом добавила: "Без комментария."

Утром, до того как открыть новые страницы, она еще раз перечитала написанное. Длинная фраза стояла на листе тяжело и не просила прощения. В ней было слишком много имен для одного человека и слишком мало для жизни. Это, вероятно, было началом.

Она взяла карандаш и на полях, рядом со словом "легионером", написала маленько:

"Не объяснять."

Потом подумала и добавила:

"Не смягчать."

Еще ниже:

"Не закрывать."

Три запрета. Никакого вывода.

Она закрыла папку, но фотографию снова оставила снаружи. Лицом вверх. Не поверх документов и не отдельно от них. Рядом.

Так было неточно.

Но иначе было еще хуже.