# Седьмая дорожка

Аноним Награнин

Седьмая дорожка

У Анны Соль было правило: не слушать восстановленную пленку в одиночку.

Правило появилось не из страха. Страх был бы слишком простой причиной. В отделе магнитных носителей страх вообще считался непрофессиональным. Там говорили иначе: акустический риск, остаточная команда, неучтенный сигнал, неполная деконтекстуализация.

Анна говорила проще: если запись сделали для человека, который не должен был помнить, нельзя быть уверенной, что она больше ни для кого не работает.

В архив она попала поздно. Сначала училась на звукорежиссера, потом реставрировала церковные записи, потом много лет снимала шум с чужих семейных кассет. Голоса умерших людей возвращались через ее руки осторожно, по частям. Шипение уходило. Оставался кашель, посуда, дыхание, смешок перед словом, которое уже не имело адресата.

В государственном архиве поздних программ все было иначе.

Там восстанавливали не память.

Там восстанавливали то, что памятью пользовалось.

Пленки поступали без названий. На коробках стояли числа, буквы, иногда медицинские сокращения. Один рулон был подписан "Адаптация, 12 мин". Другой - "Сон без сопротивления". Третий - "Учебный фон, детская группа".

Самой неприятной была коробка с надписью "Не музыка".

Внутри лежала пленка на семь дорожек.

Шесть дорожек читались сразу: щелчки метронома, женский голос, низкий гул, обрывки детской песенки, белый шум, мужское дыхание у микрофона.

Седьмая дорожка молчала.

Программа анализа показывала наличие сигнала, но человеческое ухо ничего не слышало. Иногда так бывает с испорченными носителями. Иногда - с записями, которые предназначены не для уха.

Анна составила первичный отчет.

"Дорожка 7 содержит периодический импульс в диапазоне ниже устойчивого слухового распознавания. Требуется проверка на технический артефакт."

Она не написала: "похоже на команду".

В архиве такие слова писали только люди, которые хотели попасть в доклад.

Через три дня пришел запрос от Фонда компенсации. Им требовалась срочная расшифровка материалов по делу Р-19. Заявительница, Марта Рен, утверждала, что в детстве участвовала в "обучающих сессиях" в закрытом крыле клиники. Ее показания считались недостаточными: она помнила комнату, цвет пола, запах молока, но не помнила врача, даты и код процедуры.

Фонд искал документ, который мог бы связать ее воспоминания с архивом.

Анна открыла реестр.

Р-19.

Женщина, семьдесят один год.

Повторяющиеся фразы: "не та дверь", "музыка под полом", "мне нельзя считать до семи".

Последняя фраза не понравилась Анне.

Она вернулась к пленке.

Шесть дорожек можно было слушать отдельно. Это было безопасно. Во всяком случае так считалось. Отдельная дорожка не содержала полной структуры внушения. Так говорила инструкция.

Анна включила четвертую.

Детская песенка была почти неразборчива. Кто-то пел без слов, на закрытом рте. Мелодия шла вверх на три ноты, потом проваливалась вниз, будто ребенок оступился на лестнице.

Анна остановила запись.

На столе рядом лежала карточка Р-19. В графе "поведенческие особенности" было написано:

"При звуке трех восходящих нот пациентка закрывает левое ухо. При нисходящем интервале просит выключить свет."

Это еще ничего не доказывало.

В архиве все всегда сначала ничего не доказывало.

Она вызвала коллегу, Давида.

-- Послушай четвертую дорожку.

-- С протоколом?

-- Да.

Он надел наушники поверх старого вязаного шарфа. Давид носил шарф даже в помещении, потому что вентиляция в архиве работала как плохая совесть: всегда не туда.

Он прослушал двадцать секунд.

-- Детская.

-- Слышишь структуру?

-- Три вверх, один вниз.

-- Еще?

Он перемотал.

-- Там под мелодией щелчок. Почти не слышно. На каждом седьмом такте.

Анна кивнула.

-- А теперь посмотри карточку.

Давид прочитал и снял наушники.

-- Не включай полную сборку.

-- Я и не собиралась.

Он посмотрел на коробку.

-- Такие вещи обычно не делают для архива.

-- А для чего?

-- Для возвращения.

Это слово осталось на столе.

Вечером Анна задержалась. Не для работы. Так она сказала себе. Она хотела только проверить спектр седьмой дорожки без звука.

На экране появилась линия. Ровная, низкая, почти у пола. Через равные промежутки вспыхивали маленькие зубцы.

Их было семь.

Потом снова семь.

Потом пауза.

Потом женский голос на первой дорожке произнес:

"Открыть".

Анна не включала первую дорожку.

Она проверила интерфейс. Соло-режим был только на седьмой. Остальные дорожки должны были быть выключены.

Она сняла наушники.

В комнате было тихо.

На стене висели часы без секундной стрелки. Их поставили именно поэтому: чтобы никто не считал.

Анна закрыла проект, сохранила копию спектра и ушла.

У лифта она заметила, что держит левое ухо ладонью.

На следующее утро в архив пришла сама Марта Рен.

Этого не должно было быть. Заявители не приходили в технический отдел. Материалы проходили через Фонд, врачей и юристов. Архив не был местом встречи с прошлым. Архив был местом, где прошлое получало номер.

Марта стояла у стойки охраны в синем пальто. Маленькая, сухая, с прямой спиной. На шее - шелковый платок, завязанный так туго, будто он что-то удерживал.

С ней был сын. Лет сорока пяти. Он говорил вместо нее.

-- Нам сказали, что нашли запись.

Охранник позвонил наверх.

Анна спустилась.

-- Сюда нельзя без допуска.

Сын сказал:

-- Она не войдет. Она только хочет спросить.

Марта подняла глаза.

-- Вы слушали седьмую?

Анна не ответила.

-- Не слушайте седьмую, - сказала Марта.

Голос был негромкий. Не просьба. Не приказ. Сообщение о свойстве предмета.

-- Вы знаете, что на ней?

Марта посмотрела на сына.

-- Он думает, что я не знаю.

-- Мама

Она подняла руку.

-- Я знаю не словами.

Анна должна была закончить разговор. По инструкции. Не обсуждать материалы с заявителем. Не подтверждать наличие. Не задавать вопросов вне процедуры.

Но она спросила:

-- Почему именно седьмая?

Марта медленно расстегнула пуговицу на пальто. Потом застегнула обратно.

-- Потому что шесть комнат можно закрыть. Седьмая закрывает тебя.

Сын посмотрел на Анну так, будто это была ее вина.

-- Она после ваших писем не спит.

-- Я не писала ей.

-- Значит, Фонд.

-- Это не мой отдел.

Он хотел ответить резко, но Марта тронула его за рукав.

-- Они всегда говорят отделами.

Это было сказано без злобы.

Именно поэтому Анне стало неприятно.

Марта достала из кармана маленький бумажный пакетик. Внутри лежала пуговица. Белая, плоская, с двумя отверстиями.

-- Передайте это туда, где слушают.

-- Что это?

-- Проверка.

-- Чего?

-- Если дорожка настоящая, на слове "открыть" кто-нибудь попросит эту пуговицу.

-- Кто?

Марта улыбнулась без улыбки.

-- Не я.

Анна не взяла пакетик.

Сын взял ее руку и положил пакетик на стойку.

-- Не надо, мама.

-- Надо. Они все равно откроют.

После их ухода охранник спросил:

-- Это вам?

Анна сказала:

-- Нет.

Потом забрала.

До обеда она не открывала пакетик. В два часа пришло письмо из Фонда. Тема: "Р-19. Срочно".

Текст был короткий.

"Наличие записи, связанной с Р-19, может повлиять на включение заявительницы в первую группу компенсации. Просим подтвердить, содержит ли материал идентифицируемый код процедуры. В случае невозможности расшифровки допускается контролируемое воспроизведение в присутствии заявительницы и врача."

Анна перечитала последнюю строку.

Допускается контролируемое воспроизведение.

Так всегда начиналось.

Она пошла к заведующему архивом, господину Леклеру. Он был из тех людей, которые никогда не повышали голос, потому что вся власть у них уже находилась в бумаге.

Он прочитал письмо.

-- Формально они правы.

-- Формально они предлагают включить неизвестный сигнал человеку, который, возможно, был на него настроен.

-- Они предлагают контролируемое воспроизведение.

-- Это не меняет сути.

-- Меняет. При наличии врача и согласия.

-- Согласия кого?

Леклер снял очки.

-- Заявительницы.

-- А если запись предназначена не для нее?

-- Не понимаю.

-- Если в ней есть команда к структуре, которая не совпадает с ее текущим "я"?

Он помолчал.

-- Анна, мы архив. Мы не признаем и не отрицаем клинических гипотез. Мы работаем с носителем.

-- Носитель был создан, чтобы работать с человеком как с носителем.

Эта фраза не понравилась им обоим.

Леклер вернул очки на место.

-- Вам нужно дать технический ответ. Есть ли код процедуры?

-- Чтобы ответить, нужно собрать дорожки.

-- Соберите без воспроизведения.

-- Я могу собрать сигнал. Но не могу знать, что он значит, не прогнав контрольную расшифровку.

-- Тогда прогоните.

-- На ком?

Леклер посмотрел в окно. За окном грузовик задним ходом сдавал к соседнему зданию. Пищал коротко, равномерно. После седьмого сигнала водитель остановился.

Анна заметила это.

Леклер тоже.

-- Сделайте спектральный отчет, - сказал он. - Без интерпретации.

-- Этого не хватит Фонду.

-- Это не наша проблема.

Но это уже было их проблемой.

Через неделю пришел второй запрос. Потом третий. Потом письмо от адвоката Марты Рен.

"Отсутствие технического подтверждения может привести к исключению моей доверительницы из процедуры. Просим учесть возраст заявительницы, состояние здоровья и закрытие первой группы через четырнадцать дней."

Четырнадцать дней.

Вот так время становилось инструментом.

Не громко. Не угрожая.

Просто строкой в письме.

Анна составила отчет: седьмая дорожка содержит низкочастотную периодическую структуру; при наложении на дорожки 1, 4 и 5 образуется повторяющийся звуковой рисунок; рисунок может быть классифицирован как кодовая последовательность; значение не установлено.

Леклер вернул отчет.

На полях было написано: "Слишком осторожно. Нужна пригодность".

Пригодность.

Слово было чистым.

Анна убрала последнюю фразу и написала:

"Материал пригоден для дальнейшей экспертной проверки при соблюдении медицинского протокола."

Это тоже было правдой.

Вечером она снова открыла проект.

Не для прослушивания.

Для проверки.

Она собрала дорожки в одну временную дорожку и поставила громкость на ноль. Форма волны появилась на экране: шесть полос дыхания, щелчков, гула и детской мелодии. Седьмая была почти ровной. Но при наложении она меняла все. Паузы становились дверями. Щелчки - счетом. Гул - полом. Голос - ключом.

Анна нажала "анализ текста".

Программа распознала только одну фразу:

"Вернуться в дом".

Она удалила результат.

Потом восстановила.

В девять вечера архив был почти пуст. Вентиляция шумела. За стеной кто-то двигал тележку с коробками.

Анна достала бумажный пакетик Марты. Положила пуговицу рядом с клавиатурой.

Белая. Два отверстия.

Она включила собранную дорожку на минимальной громкости. Не в наушниках. Через маленький контрольный динамик.

Первые секунды ничего не произошло.

Щелчок.

Гул.

Три ноты вверх.

Одна вниз.

Женский голос сказал:

"Открыть".

Анна остановила запись.

В комнате кто-то сказал:

-- Пуговицу.

Голос был ее собственный.

Она не испугалась.

Это было хуже.

Она посмотрела на руку. Рука уже лежала на пакетике.

Анна встала, отошла к стене и стала считать предметы. Стол. Лампа. Стул. Дверь. Часы. Коробка. Окно.

На седьмом предмете она снова услышала внутри слово "открыть".

Не голосом.

Местом.

Она вышла в коридор и закрыла дверь архива на ключ.

Дома она не спала. Утром позвонила матери.

Мать жила в Лавале, говорила быстро и всегда спрашивала, ела ли Анна. В этот раз Анна не стала отвечать.

-- У меня была пуговица? В детстве.

-- Что?

-- Белая. С двумя отверстиями.

Мать замолчала.

Анна услышала воду. Видимо, мать стояла у раковины.

-- У всех детей были пуговицы.

-- У меня была такая?

-- Ты зачем спрашиваешь?

-- Просто.

-- Не бывает "просто" в половине восьмого утра.

Анна закрыла глаза.

-- Я была в клинике?

Мать не ответила.

Ответ уже был.

Потом она сказала:

-- Тебя брали на обследование.

-- На какое?

-- Ты плохо спала.

-- Сколько мне было?

-- Четыре.

-- Сколько раз?

-- Анна, я не знала.

Это была фраза, которую люди готовят годами, чтобы сказать ее в первый раз слишком быстро.

-- Чего ты не знала?

-- Они сказали, что это программа для детей с тревожностью. При университете. Очень уважаемые врачи. Твой отец подписал.

-- А ты?

-- Я тоже.

В трубке что-то звякнуло.

-- У тебя была пуговица, - сказала мать. - Ты держала ее во рту. Врач сказал, что нельзя. Ты сказала: "Она держит дверь".

Анна положила трубку.

После этого сюжет мог бы стать личным.

Но личное ничего не упрощало.

Наоборот.

Если седьмая дорожка работала и на ней, значит запись была не индивидуальной. Не для Марты. Не только для Р-19. Это был универсальный ключ к группе.

Или к тому, что осталось от группы.

Она пришла в архив раньше всех. Сняла с сервера временную сборку, но не удалила исходники. Удаление исходников было бы нарушением. Уничтожение улики. Подтверждение страха. Профессиональная истерика.

Она не хотела давать страху вид решения.

В десять пришел Давид.

-- Ты выглядишь так, будто слышала.

Анна сказала:

-- Я слышала.

Он не стал спрашивать что.

Это было в нем хорошее и опасное: Давид не торопился разрушать чужую формулировку уточнением.

-- На мне сработало.

Он снял шарф.

-- Ты уверена?

-- Я попросила пуговицу.

-- Своим голосом?

-- Да.

-- Может быть, внушение. Ты ждала этого.

-- Да. Может.

-- И что теперь?

Анна открыла карточку Марты.

-- Фонд хочет воспроизведение.

-- Нельзя.

-- Без подтверждения она может не попасть в первую группу.

-- Нельзя.

-- Если запись универсальная, она касается не только Марты.

-- Тем более нельзя.

-- Если мы не расшифруем, она останется просто шумом. Все старые материалы с "низкочастотным фоном" будут считаться непригодными. Десятки дел.

Давид сел.

-- Ты говоришь как Леклер.

-- Я знаю.

-- Это плохой знак.

-- Иногда плохой знак остается знаком.

Они молчали.

Потом Анна сказала:

-- Можно сделать иначе.

-- Как?

-- Не включать людям. Проверить по вещам.

-- По каким вещам?

-- Марта сказала, что после слова "открыть" кто-то попросит пуговицу. Я попросила. Значит, есть поведенческая метка. Может быть, у других тоже были предметы. Не воспроизводить сигнал полностью. Искать совпадения в описаниях.

-- Это займет месяцы.

-- У них четырнадцать дней.

-- Значит, они будут давить.

-- Да.

-- А Леклер?

-- Скажет, что мы не клиника.

-- И будет прав.

-- Да.

Острота этого дела была в том, что правы были почти все.

Фонд был прав: без подтверждения старики умрут раньше признания.

Врачи были правы: нельзя открывать человека ключом, назначение которого неизвестно.

Архив был прав: материал должен быть обработан, иначе он не существует для процедуры.

Марта была права: они все равно откроют.

Анна была права только наполовину.

Это было ее обычное рабочее состояние.

До вечера она просматривала старые карточки. Детская группа. Возраст от четырех до девяти. Записи с пометками "аудиофон", "обучение", "адаптация", "серия МН". В графах мелькали предметы.

Красная нитка.

Половина игральной карты.

Пластиковый ключ.

Белая пуговица.

Серебряная ложка.

Камешек с дыркой.

У каждого ребенка был предмет, который не считался терапевтическим. Личные вещи не индексировались. Их описывали как помеху.

Анна составила список и поняла, что смотрит не на помехи.

Она смотрит на замки.

На следующий день состоялось совещание с Фондом. Онлайн. В маленьких окнах были лица: юрист, врач, представитель заявителей, Леклер, Анна.

Марта не присутствовала.

Ее сын присутствовал. Молчал.

Юрист Фонда сказал:

-- Нам нужно решение. Первая группа закрывается через двенадцать дней.

Врач сказала:

-- Полное воспроизведение противопоказано.

Леклер сказал:

-- Архив не может дать клиническую оценку.

Представитель заявителей сказал:

-- Без материала люди снова останутся рассказчиками странных историй.

Анна сказала:

-- Есть способ без воспроизведения.

Все посмотрели на нее.

Она объяснила метод: не запускать дорожку, а сверять ее структуру с поведенческими метками в карточках. Сравнить семь импульсов с семью предметами, семью запретами, семью реакциями. Подтвердить группу не через реактивацию, а через совпадение архитектуры.

Юрист спросил:

-- Сколько времени?

-- Больше, чем у вас есть.

-- Значит, способ непригоден.

-- Он безопаснее.

-- Безопасность без срока иногда равна отказу.

Это тоже было правдой.

Сын Марты включил микрофон.

-- А если она согласна?

-- Кто? - спросила врач.

-- Мать.

Анна сказала:

-- Вопрос в том, кто именно согласится.

Он устало потер лицо.

-- Вы все говорите так, будто внутри нее сидит нотариус.

Марта, невидимая в кадре, сказала где-то рядом:

-- Не нотариус. Сторож.

Сын повернулся.

-- Мама, я же просил.

Она подошла к экрану. Половина лица, синий платок, рука на спинке стула.

-- Я согласна, - сказала Марта.

Врач покачала головой.

-- Вы не понимаете риска.

-- Я понимаю, что меня снова не успевают.

Это была фраза, против которой не было протокола.

Юрист Фонда зафиксировал: заявительница выражает согласие на контролируемое воспроизведение.

Врач отказалась участвовать.

Фонд нашел другого врача.

Архив назначил дату.

Анна не спала две ночи.

За это время она закончила предварительную сверку по пяти карточкам. Совпадения были слишком точными, чтобы быть случайными, и недостаточными, чтобы стать доказательством. Семь импульсов. Семь предметов. Запрет на счет до семи. Реакция на нисходящий интервал. Фраза "вернуться в дом" в разных вариантах.

Оставалось найти внешний код.

Она искала его в служебных письмах, ведомостях, описях закупок. Ничего.

Потом Давид принес коробку с поврежденными этикетками.

-- Это не по Р-19. Но серия та же.

На одной из этикеток сохранилось: "МН/семь. Доступ через предмет. Домовая фиксация".

Анна сфотографировала.

-- Этого хватит?

-- Для кого?

-- Для Фонда.

-- Может быть.

-- Для отмены воспроизведения?

Давид не ответил.

Потому что ответ был: нет.

Процедура уже пошла.

В день воспроизведения Марта пришла без сына. Он ждал в коридоре, потому что она так решила. На столе перед ней лежала белая пуговица. Рядом сидел врач Фонда, незнакомый, молодой, очень собранный. Он принес прибор для измерения пульса и форму согласия.

Марта подписала.

Потом взяла карандаш и зачеркнула свою подпись.

Врач сказал:

-- Так нельзя.

-- Тогда не берите.

-- Нам нужно ясное согласие.

Марта посмотрела на Анну.

-- У них всегда нужно ясное от того, что сделали неясным.

Анна сказала:

-- Можно остановить.

Юрист Фонда, присутствовавший по видеосвязи, вмешался:

-- Оснований для отмены нет. Заявительница прибыла добровольно.

Марта повернулась к экрану.

-- Я прибыла, чтобы не быть выброшенной.

Юрист замолчал.

Это не отменяло процедуры.

Анна открыла файл.

Громкость была ограничена. Длительность - двадцать секунд. По плану нужно было воспроизвести только фрагмент до первого голосового ключа. Этого могло хватить для реакции. Реакция могла стать подтверждением. Подтверждение могло попасть в дело.

Все было уменьшено.

Насилие тоже умеет становиться малым.

Анна нажала "пуск".

Щелчок.

Гул.

Три ноты вверх.

Марта закрыла левое ухо.

Одна нота вниз.

Она выключила свет.

Это сделала не Анна.

Марта встала и сама нажала выключатель на стене.

В комнате стало серо. Экран светился.

На записи женский голос сказал:

"Открыть".

Марта села.

Положила пуговицу в рот.

Врач вскочил.

-- Достаньте.

Марта не двигалась.

Врач потянулся к ней, но Анна сказала:

-- Не трогайте.

Он остановился.

Марта вынула пуговицу сама и положила на стол.

-- Не та.

-- Что? - спросил врач.

Марта посмотрела на пуговицу.

-- Это не моя.

Анна почувствовала, как рабочий смысл комнаты изменился. Они думали, что пуговица - ключ Марты. А она была проверкой. Чужой проверкой.

-- Чья? - спросила Анна.

Марта ответила не сразу.

-- Той, которая слушала вчера.

Врач посмотрел на Анну.

Юрист на экране сказал:

-- Прошу уточнить, что это значит.

Марта подняла голову.

-- Вы открыли не меня.

В комнате никто не говорил.

Потом Анна произнесла:

-- Остановить процедуру.

-- На каком основании? - спросил юрист.

Анна смотрела на экран, но видела не его. Она видела форму волны: семь импульсов, пауза, женский голос, дом, предмет, возврат.

-- На основании неверного адресата.

-- Это не предусмотрено протоколом.

-- Значит, протокол непригоден.

Она закрыла файл.

Марта выдохнула. Слишком спокойно.

Врач снял датчик с ее пальца.

-- Нужен осмотр.

-- Потом, - сказала Марта.

-- Сейчас.

-- Потом.

Голос был не ее.

Не чужой театрально. Не детский. Просто более ровный, чем тело.

Она посмотрела на Анну.

-- Верните пуговицу.

-- Кому?

-- Той, кто открыл.

Анна не взяла предмет.

Юрист сказал:

-- Запись процедуры сохранена?

Анна выключила трансляцию.

Леклер потом назвал это нарушением.

Он был прав.

В тот же день Анну отстранили от работы с материалами серии МН. Формулировка: "до завершения оценки процедурного отклонения". Ее пропуск продолжал открывать здание, но не хранилище.

Через два дня Фонд включил Марту Рен в первую группу компенсации на основании "комплексного совпадения архивных и клинических данных". Воспроизведение не упоминалось. Реакция на запись тоже. Формально ее не было.

Через пять дней Анне пришло письмо от Леклера.

"Необходимо передать все рабочие копии, заметки и неиндексированные материалы по серии МН/семь. Особое внимание: временный файл полной сборки подлежит уничтожению как небезопасный производный объект."

Небезопасный производный объект.

Анна перечитала несколько раз.

Так можно было назвать почти все, что оставалось после людей.

Она передала копии, заметки, спектры, таблицы.

Не передала бумажный пакетик.

В нем лежала пуговица. Белая, плоская, с двумя отверстиями.

Через неделю ей позвонила мать.

-- Ты приезжала?

-- Нет.

-- Кто-то был в твоей комнате.

-- В какой?

-- В детской. Я давно ее не трогала. Там на полке лежала коробка с мелочами. Теперь открыта.

-- Что пропало?

Мать молчала.

-- Мам.

-- Пуговица.

Анна села на пол.

Не потому что ей стало плохо. Просто стул оказался слишком сложным предметом.

-- Какая?

-- Белая. С двумя отверстиями. Я думала, она у меня.

Анна открыла ящик стола.

Пакетик был там.

Пуговица тоже.

Она высыпала ее на ладонь.

Два отверстия.

Белая пластмасса.

На обратной стороне была маленькая царапина, похожая на семерку.

-- Анна?

-- Я здесь.

И это было первое сомнительное утверждение за день.

После звонка она достала из сумки старый диктофон. Не архивный. Домашний. Тот, которым записывала шумы улицы для реставрационных тестов.

Она положила его на стол, нажала запись и сказала:

"Я, Анна Соль, не даю согласия на дальнейшее использование моего доступа".

Фраза вышла смешной. Юридически пустой. Клинически сомнительной. Архивно непригодной.

Она повторила:

"Я не даю согласия".

Потом добавила:

"Даже если я потом попрошу открыть".

Остановила запись.

Назвала файл "Не слушать".

Потом переименовала.

"Седьмая_дорожка_личное".

Потом снова.

"Право_не_открывать".

В системе хранения было две кнопки.

"Сохранить".

"Удалить".

Она нажала "сохранить".

Файл лег в папку без индекса.

На следующее утро пришло автоматическое уведомление из архива.

"Временный объект серии МН/семь уничтожен. Производные копии отсутствуют."

Анна посмотрела на пуговицу.

Потом на файл.

Производные копии отсутствуют.

Она открыла окно. Во дворе грузовик сдавал задним ходом.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

На седьмом сигнале Анна закрыла окно.

Не потому что испугалась.

Потому что им больше не следовало отвечать.