# Тюремные воспоминания отца - мемуары, 12. 12. 2008

Александр Крумм

Переписанное со странички моего отца Виктора Фёдоровича Крумма, покинувшего этот мир 03.19. 2019 года в возрасте 95 лет 8 месяцев 15 дней

Тюремные воспоминания отца - мемуары, 12. 12. 2008

Александр Крумм


Виктор Крумм (04.09.1923 - 19.03.2019)


Переписанное со странички моего отца Виктора Фёдоровича Крумма, покинувшего этот мир 03.19. 2019 года в возрасте 95 лет 8 месяцев 15 дней


Воспоминания моего отца - "Мои тюремные воспоминания".


Раз я решил рассказать своим детям и внукам о том, через какие испытания я прошёл, - расскажу, как я сидел в тюрьме. Это началось в январе 1948 года. Наше судно ПХ "Подольск", при выходе из порта Шанхай для следования во Владивосток, находясь в балласте - без груза, в 60 милях от порта, сел на рифы. В те годы эти подводные скалы назывались "Amhorst Rocs" (теперь китайцы называют их по-своему). Посадка на рифы произошла 10 января 1948 года.

Ну как после этого не поверить в магию цифр? 10 марта 1943 года я был тяжело ранен, 10 октября 1926 года - день рождения моей покойной жены Нины, 10 апреля 1944 года - день освобождения Одессы, 10 декабря 1980 года - при обследовании моей Ниночки был обнаружен рак желудка 4-й степени, 10 ноября 1941 года - военный трибунал Западного фронта (кстати, тоже 10-го воздушно-десантного корпуса, опять же 10-й армии) "впаял" мне 7 лет условно с отправкой на фронт (за призывы к неповиновению и уход с тактических занятий). Разговоры о том, что у немцев "больше танков и самолётов", были исключены из обвинений, так как в своей речи от 7 ноября 1941 года товарищ Сталин сказал то же самое. И потому меня не "шлёпнули" как трусливого еврея и паникёра.

Надеюсь, достаточно совпадений, чтобы понять: 10-е число роковое. Поэтому 10-го числа я сижу дома и жду сообщения, которое может быть как плохим, так и хорошим, но очень важным. Вообще, в моей жизни есть нечто такое, что простым совпадением объяснить трудно.

Например, когда я шёл на войну, я верил, что не буду убит, но буду тяжело ранен. Я всем фронтовым товарищам говорил об этом и хотел, чтобы меня не изуродовало и чтобы ранение не было слишком заметным. Я был настолько уверен, что когда в меня попала пуля из автомата и прошила таз и позвоночник (5-й поясничный позвонок), мне на мгновение показалось, что я убит. Упав с размаху, я поднял голову и крикнул: "Неужели убит!?" В нескольких метрах от меня лежал командир разведроты. Он услышал мой крик и как-то странно посмотрел на меня. Через некоторое время я убедился, что не убит, и начал ползти на животе обратно к своим. Командир роты куда-то исчез.

Исполнилось не только то, что я остался жив и был (и есть) очень тяжело ранен, но и то, что мне удавалось скрывать от врачей степень моего ранения. Я даже имел наглость с этим стать моряком!

Или ещё пример. Когда над нами, штурманами, шёл судебный процесс во Владивостоке, на моё счастье прилетел из Москвы брат соседки моей жены и замолвил за меня слово. Он спас меня от тюремного срока - я был оправдан. Этот человек был не меньше, чем заместителем Генерального прокурора СССР по военным делам в звании генерал-лейтенанта. Опять же я вторично попал под суд и вторично чудом спасся от гибели, ибо на зоне с моим ранением я бы погиб.

Ещё один случай: я сбил 8-летнего мальчика, выскочившего на дорогу, ударив его бампером машины. Мальчик отлетел метров на семь и должен был погибнуть по всем законам физики! Я сидел в машине и ждал автоинспекцию. Сколько прошло времени - не помню, но к машине подошёл какой-то человек и сообщил, что он отвёз мальчика в больницу моряков, и ребёнок жив и, кроме царапин, никаких видимых повреждений не получил. Ну разве не чудо?

Мне кажется, что иногда мысли и мечты воплощаются в действительность. Я уже говорил, что был мечтателем. В годы моего детства выход из скучной действительности был один - читать книги. Я читал и мечтал о героических подвигах. В душе я носил комплекс боязни оказаться трусом, так как замечал за собой боязливость и осторожность. Говорят не зря: "Осторожность - сестра трусости".

Мне теперь кажется, что моя храбрость на фронте была вызвана страхом позора, боязнью показать себя трусом. А на судне во время аварии мой поступок был связан с уверенностью, что я не погибну. Это не та храбрость, при которой испытываешь страх и преодолеваешь его. Настоящая храбрость - мужество!

В момент посадки на рифы была объявлена тревога. Нужно было надеть спасательные нагрудники. Вряд ли зимой, в холодной воде, можно было бы спастись. Наш второй радист Валечка Шаколо выскочила на палубу в панике без нагрудника. Она запросила нагрудник у старпома Александра Иоасафовича Алёхина и, естественно, получила отказ. На суде ему инкриминировали многое: "первым полез в спасательный бот", "не помогал капитану спасать судно" и т.д. - полнейшая чушь. В общем, я отдал этой девушке свой нагрудник, так как был уверен, что со мной в море ничего не случится. Как бы я поступил, если бы знал, что рискую жизнью - ещё один вопрос, на который у меня нет ответа. Естественно, девочка потом в меня влюбилась. Тем не менее моя мечта проявить "героизм" исполнилась.

Продолжу свою "тюремную" нить. Но сначала коротко. Нас подобрало пассажирское судно "Петропавловск" и доставило во Владивосток. На переходе Шанхай-Владивосток капитан судна Анчутин Николай Васильевич ночью в Корейском проливе выбросился за борт. Он покончил с собой. В навигационной аварии были виноваты штурмана. Я знал с самого начала, что нас ждёт тюрьма.

Зная всё это и понимая, что может повлиять на ход следствия, я, когда мы садились в спасательный бот, забрал с судна карты, чтобы было видно, как велось судовождение, "мореходки" экипажа, чтобы ребята не остались без работы (потеря мореходки - как минимум два года без загранплавания), и судовую кассу (деньги). Все личные вещи, все, что я вёз домой, закупленное за границей для моей жены, ребёнка и её многочисленного семейства в Шкотово, я оставил на тонущем судне, хотя все остальные брали с собой всё, что могли. Я знал, что потом, когда будет суд, это учтут.

Моё сердце было полно тяжёлой тоски. Когда стало ясно, что гибель судна неизбежна, все стали спускаться по штормтрапу на спасательные шлюпки. Но капитан заявил, что судно он не оставит. Я был очень удручен и подавлен. Все уже уселись в спасательные боты, кроме капитана и меня. Я упрашивал капитана сойти на бот, но он отказывался. Я считал, что оставить капитана не смогу.

Потом капитан сказал, что вынужден послушаться меня, потому что: "Ты молод, у тебя есть сын, которого ты ещё не видел, и он хочет, чтобы ты жил и не уходил с этим миром". Мы сошли с борта погибающего судна, и на двух спасательных ботах вся наша команда добралась до "Петропавловска", ставшего на якорь в двух милях от рифов, на которых "сидел" наш "Подольск". Через несколько часов начался отлив, и "Подольск" под тяжестью корпуса сполз с камней, которые, как бритва, разрезали корпус, и он на наших глазах ушёл под воду.

Через некоторое время капитан "Петропавловска" снялся с якоря и получил указание следовать домой. Всё время с момента посадки на камни стояла совершенно спокойная погода, что крайне редко в зимнее время. А ночью уже пришёл сильный шторм.

Хочу отметить, что капитан уже на этом пассажире позвал меня в каюту и стал говорить, что винит себя в том, что из-за его вины я буду страдать. К моему сожалению, я не понял, что он позвал меня попрощаться. Я был так полон тоской, что, очевидно, потерял способность внимать чужому горю. Теперь я понимаю, что среди моих многочисленных недостатков есть и "черствость души".

Мне не раз об этом говорит моя Элла, а мой младший сын Саша, будучи "мистиком", воспринимает моё поведение в полном соответствии с моим знаком - я родился под знаком Льва. Ну тогда виноват не я, а знак Зодиака (шучу) в том, что я большой эгоист.

Ночью в Корейском проливе капитан выбросился за борт. Никто не видел, как это случилось. А через несколько дней мы пришли во Владивосток. В дальневосточное пароходство я принёс кассовый отчёт. Молодая женщина-бухгалтер стала обвинять меня и всех штурманов в гибели судна. Я пытался объяснить причины - бесполезно. Потом оказалось, что она была внештатным сотрудником органов НКВД. Её донесение о том, что я "имею наглость доказывать свою невиновность", подтвердило суду, что я с самого начала был твердо уверен в своей невиновности.

На следующий день из поселка Шкотово приехала моя Нина, где жила со своими родителями и сестрами. Там у них был маленький домик и небольшой огород - основной источник их питания. Моего двухмесячного сына Вовочку она не привезла из-за мороза и трудной дороги в поезде. Сейчас, в ноябре 2008 года, он капитан с большим стажем.

Продолжаю. Через день команде, которая прошла через серию допросов, разрешили уехать к месту жительства в Одессу и Ленинград. Нас же - меня, старпома и второго помощника - арестовали. Утром к причалу подъехали три джипа, на каждом из которых было по три автоматчика. Каждого из нас вывели под дулом автомата и посадили в отдельный джип. Весь экипаж высыпал на палубу и наблюдал, как отвозят в тюрьму "виновных" и "страшных преступников". Устроили показуху.

Мы не были уголовниками и никуда бы не убежали. Кстати, любой из нас мог остаться в Шанхае и не идти в тюрьму. Нам намекал на это капитан буксира, который предлагал помощь в спасении судна, от которой наш капитан отказался, так как в те годы принимать помощь от другой страны запрещалось. В наше время такое тоже случается. Гибель подводной лодки "Курск" показывает, что ничему мы не научились.

Нас доставили в тюрьму. Как я потом узнал, эта тюрьма была в районе Чёрной речки. Там когда-то сидел поэт Мандельштам.Для местных жителей это было известное место. В тюрьме нас разлучили. Я уже не помню всех подробностей, но хорошо помню страшный холод, который испытал, очутившись в карцере, где вновь прибывшие заключённые проходили так называемый "карантин". Карцер представлял собой камеру в подвальном помещении - настоящий каменный мешок. Даже лежак был из камня. Всё это делалось для подавления воли заключённого.Через двое суток появился человек, представившийся оперативным работником тюрьмы. Он сообщил, что через день меня переведут на этаж, где сидят подследственные. А затем добавил:- Я понимаю, что вы не урка и не вор, а честный советский гражданин. Прошу выполнить одну просьбу: если сокамерники будут готовить побег - сообщите мне.Интересно, не правда ли? Тюремщик просит помощи у заключённого. Никаких посулов он не предлагал, облегчения не обещал - очевидно, не был совсем уж глуп. Я находился в подавленном состоянии и согласился, решив, что потом подумаю, как избавиться от такого поручения. Избавился просто - рассказал сокамерникам, как меня "завербовали". Оказалось, я был не первым. Бежать из этой тюрьмы было невозможно - такого случая ещё не было. Попытки побега случались на зоне или в городе, куда подследственных привозили на допрос. Все "вербовочные" действия были лишь способом показать начальству, что работа ведётся. Делалось это настолько тупо и грубо, что было бы смешно, если бы не было так грустно. Например, осведомителей вызывали в кабинет в 16-17 часов - именно тогда освобождали подследственных, не сумевших обвинить. Если тебя возвращали в камеру - где ты был? Ответ очевиден. Настоящие допросы в тюрьме не проводились - нас отвозили в город, в здание горсуда или другое учреждение. Но существовал ещё один способ выяснить "подноготную" - через так называемых "наседок". Когда заключённый попадал в камеру, он рассказывал, за что его посадили. Почти все считали себя невиновными. Со временем возникало доверие - и человек выкладывал правду. Тогда в дело вступал "наседка" - заключённый, сотрудничающий со следствием. Его задача - запомнить всё и передать следователю.

Меня тоже проверяли. Но скрывать мне было нечего, и я в любой камере говорил одно и то же. Первые два месяца нами занималось НКВД - нужно было исключить диверсию. Капитан погиб, оставались мы. Далее я подробно рассказывал следствию обстоятельства аварии. Курс был проложен по генеральной карте, где рифы не были обозначены. На путевой карте они уже значились. Я заметил, что курс проходит между рифами и минным полем - следами войны. Расстояние в обе стороны - по полторы мили. Курс - посредине. Я хотел доложить капитану, но сдал вахту второму помощнику Григорию Терентьевичу Годыне. Он боялся капитана - тот был с ним резок и раздражителен. Это сыграло роковую роль: в ту ночь он не вызвал капитана на мостик. В 1 час 48 минут 10 января 1948 года пароход "Подольск" наскочил на рифы. Сильное течение, вызванное водами Янцзы, снесло судно с курса. Рифы оказались справа, хотя по прокладке должны были быть слева.

Следователь НКВД спросил меня: - Ваш капитан не мог знать, что рифы окажутся справа. Почему же он выскочил именно на правый борт? Значит, предвидел? Я ответил просто: трап на мостик был только с правого борта. Через два месяца злого умысла в наших действиях не нашли. Нас передали транспортной прокуратуре. Суд решили сделать показательным - во Дворце моряков. Жена приехала из Шкотово с сыном. Она подняла его на руках - так я впервые увидел своего ребёнка, когда ему было около семи месяцев. Судебная техническая экспертиза состояла из опытных капитанов и инспекторов. Мне вменяли ошибки в счислении и определении места судна.

Через адвоката я задал вопрос: - Является ли счислимо-обсервованное место заведомо содержащим неточность? Ответ был: да, может содержать ошибку.

Тогда я доказал, что отклонение в 1,2 мили вперёд и 0,8 мили в сторону находилось в допустимых пределах. На второй день председатель экспертизы сказал моему адвокату: - Обвинение третьего помощника висит на волоске.Больше всего я запомнил постоянное чувство голода. Распорядок был суров: утром - крик "Парашу вынести!", всё бегом; днём - баланда из рыбьих голов и две ложки перловки;

вечером - кипяток. Передачи делили пополам: половину - главному "урке". Я свою вторую половину делил на всех. В итоге - голодал. Из-за ранения меня отправляли в тюремную больницу. Молодая врач взяла кровь и через два дня объявила: - У вас нет сифилиса. Я понял, что медицина здесь - формальность. Однажды я сказал ей: - Вы не врач, а тюремщица. Она искренне считала всех заключённых преступниками.

В больнице я познакомился с опасным уголовником по прозвищу Цыганок - "вором в законе". Он ждал спецконвой на Камчатку, где совершал преступления. Его задержали в Москве в чужой военной форме с орденами. Он уважал меня и даже приглашал разделить еду - что противоречило лагерным "законам". Однажды он избил "приблатнённого" за матерщину при нём. Тот в ужасе звал охрану. Врач, разумеется, встала на сторону жалобщика. Тогда я снова сказал ей, что она не врач. В июле состоялся суд. Линейный суд Тихоокеанского бассейна постановил: "Третьего помощника капитана считать оправданным за отсутствием улик". Но из зала суда меня не выпустили. По закону, если человек сидел более шести месяцев, освобождение возможно только после получения копии приговора тюрьмой. А была пятница. В субботу и воскресенье суд не работал. Я просидел ещё двое суток в карцере - ни подследственный, ни осуждённый. Этот период оставил тяжёлый след. После освобождения я месяц находился в глубокой депрессии. Я понял, в каком состоянии человек способен покончить с собой. Через месяц я забрал жену и сына и вернулся в Одессу. Работал в Черноморском пароходстве - третьим, вторым, старшим помощником, а в 1960 году стал капитаном. Помню ещё один эпизод. В ожидании первого суда я встретил капитана парохода "Мезень" - Позднякова. Его обвинили в контрабанде и уничтожении имущества. Он доказал, что пошлины уплачены, а "уничтожение имущества" - это пошитые из брезента чехлы для защиты лебёдок. Через месяц я увидел его вновь - сломленного. Всё имущество, привезённое им из рейса в США, исчезло. Выпустить его было нельзя - иначе пришлось бы отвечать за пропажу.

Нашли повод: буфетчица заявила, что капитан сказал - "американские автомобили лучше советских".


Ему дали 10 лет.

Вот такие были времена.