# Правило маятника

Егор Альтегин

В коридоре меня остановил Шустиков.

- Началось, - сказал он негромко и как бы буднично. - Вторая серия. Суши сухари, Коротков.

- Гранцы? - спросил я.

Вопрос был риторический.

- Они самые. Гребут мелкоячеистой сетью, мать их.

По тону было непонятно - злорадствовал он или сочувствовал.

- Доносов-то много написал? - спросил я.

Шустиков скривил лицо - шутка была старой.

- Очень смешно, - без выражения сказал он. - У следака так пошутишь. На вас и доносов не надо, вы сами на себя в интернете пишете.

Месяц назад, когда гранцы только пришли к власти, Шустикова взяли одним из первых. Выпустили через неделю - как "вставшего на путь исправления без необходимости в изоляции". Шустиков почти не изменился, только во взгляде появилась странная смесь покорности перед судьбой и превосходства над окружающими. Словно он понял что-то важное, нам недоступное.

"Ну, писал", сказал он тогда в ответ на вопросительные взгляды соседей по офису. "Диктанты, изложения. Много писал. Заодно и почерк поправил".

Себе на уме он был, этот Шустиков. На Песчанке и других антигранцевских сборищах не появлялся, но политику гранцев до ареста осуждал, канал на эту тему вел. А теперь "вы сами на себя пишете". Молодец.

Я вернулся в свою каморку; небольшое помещение, где ремонтировал мобильники и прочие электронные штуки. Посмотрел в окно.

Машина стояла у здания через дорогу. Два гранца сорвали вывеску палатки с шаурмой и остервенело топтали ее ногами. Издали казалось, что танцуют - неумело, но азартно, как перевозбудившиеся подростки. Интересно, а с вывеской что не так? Как теперь правильно - "шаверма"? "Донер-кебаб"?

Вторая серия, значит. Чего и следовало ожидать. Что, Игнат, отсидеться хотел? А не получится отсидеться. Я точно в их списках. Все, кто когда-то тусовался на Песчанке, кто хоть как-то общался со Спицей - все в их списках.

Гранцы, наконец, прекратили свой диковатый танец. Один из них закурил, второй огляделся; показалось, что он смотрит на мое окно.

Но дело было хуже - парень смотрел на нашу вывеску.

Вывеску арендодатель поменял недавно - убрал всё лишнее, оставив лаконичное "Город мастеров", так что текст, вроде как, "идеологически" чист. Но пацаны явно поймали нехороший кураж, а прицепиться можно к чему угодно, тут у меня иллюзий не было.

Из здания вышли еще трое. Похоже, валить надо - Шустиков молчать не будет. Шустиков теперь отличник.

Я сорвал с вешалки куртку, закрыл каморку и быстро спустился вниз. Перед тем, как выйти, остановился, успокаивая дыхание.

Гранцы уже стояли перед входом; возбужденные, пьяные от собственной безнаказанности. Я скользнул взглядом по раскрасневшимся лицам и двинулся прочь, стараясь не торопиться.

Спина взмокла сразу - как в парилке.

Окликнут, нет?

Да, Игнат, не герой ты, однако. Трусоват ты для героя.

Улица стала другой. Навстречу попадались группы гранцев - на рукавах у многих были повязки, изображавшие раскрытую ладонь. Кое-кто их прохожих приветствовал их улыбками и растопыренной пятерней - знаком принадлежности к своим.

Я прошел пару кварталов, мимо бывшего сквера Строителей, а теперь микро-парка имени Розенталя, рядом с которым красовался плакат "Те, кто учаться на "пять", вправе Родину спасать". Еще вчера посмеялся бы над активистом с его неуместным мягким знаком, а теперь как-то не смешно.

Свернул на улицу Ожегова, бывшую Садовую, и остановился.

Домой идти не надо, поджидать там могли, а больше идти было некуда - мать и сестра нелояльности новой власти не высказывали, не стоило их подставлять. И своих - тех, кто тусовался на Песчанке - почти не осталось. Кто-то уехал, кто-то лег на дно.

Никого почти не осталось - после того, как взяли Спицу.

Я вспомнил нашу последнюю встречу. Спица был весел и зол, куражился; в серых глазах плескался расплавленный свинец.

"Нас больше, Игнат. Выйдем на улицу, у гранцев очко на минус сыграет. Ну, чего молчишь?! Или мы, или они, только так. Не я это придумал".

Вот это "или мы, или они" мне и не нравилось. Впрочем, тогда еще гранцы не срывали вывесок, не проверяли у прохожих смартфоны - не забыл ли кто поставить точку в конце сообщения. Выступали на митингах, говорили веско, красиво. Их идея выглядела утопической, но вполне нормальной - ну кто будет против образованности и хороших оценок по русскому? Партизан тогда сказал: "Чем лучше идея, тем опасней она в руках придурков, которые с пеной у рта превращают её в абсурд. Или во что-то похуже абсурда".

Пацаны ржали. Тогда никто гранцев всерьез не воспринимал.

На Песчанке мы собирались с послешкольных времен - висели на турниках, пили портвейн, метали ножи в нарисованные на фанерных щитах мишени. Никакой политики тогда не было, нормальная молодежная фронда, инстинктивное недоверие к любой власти. Гранцы начинали с того же, но у них сразу была идеологическая платформа на старую тему "как спасти нацию". Без экстремистской обертки идея выглядела вполне привлекательно.

Сейчас кажется, что уже в те времена чуял я какую-то червоточину, категоричность, превращающую движение гранцев в фарс.

А может, и не чуял. Задним умом все крепки.

Потом гранцы вышли в Сенат. Выиграли выборы; одни, другие. И как-то постепенно подмяли под себя всё, до чего смогли дотянуться. В это было сложно поверить; я был уверен, что их идеология могла опираться только на образованных, на снобов, которые всегда в меньшинстве. Сейчас-то понятно, чтобы стать "элитой", достаточно назвать себя элитой, заручившись поддержкой толпы.

Учите историю, мать вашу.

Я свернул в безлюдный проулок, пролистал телефон. Звонить по этим номерам было не надо. Мир снова раскололся, как сухое полено, мир отменил собственную середину, отменил понятие "мир" - осталась только война.

И тут позвонила Зоя.

Спросила, как дела и чем занят - без какого-либо подтекста. Подтекст и Зоя были бесконечно далеки друг от друга - как власть и народ.

Неожиданно для себя, я предложил встретиться. Зоя часто раздражала своей простотой, своей разговорчивостью - любое молчание она считала неловким. Но сейчас мне захотелось ее легкости.

Сегодня Зоя была уместна и нужна.

***

Встретились через час.

У Зои всё было нормально, что в этот день было хорошей новостью. Я подспудно боялся, что могли зацепить кого-нибудь из её близких, масса людей ещё активничали в соцсетях, не слишком задумываясь о последствиях. Потому и обрадовался, разглядывая веселые Зоины глаза, обрадовался из чистого эгоизма; нет необходимости сопереживать, неприятное это занятие.

Мы пошли на набережную "Отглагольных прилагательных", у "Жи и Ши" взяли по бутылке пива. Я выпил сразу и искал урну, а урны не было - пришлось оставить бутылку у скамейки. Подумал - ведь вместо гранцев могли быть и какие-нибудь "чистюли", радеющие за порядок в родном городе.

Не попал бычком в урну - залет.

Не сообщил о залетчике - еще хуже.

И была бы площадь Великого Дворника или, там, Святой Уборщицы.

Фантики бывают разные, а фанатики отличаются только оберткой - почти каламбур.

"Тебя вечно в заросли какие-то тянет", говорил Спица. "А всё проще - своё то, что ты назвал своим. Жизнь, Игнатыч, не раздача милостыни".

Да. Не был я на Песчанке полностью "своим". Постоянно спорил со Спицей, с Партизаном... Чуть до драки не доходило. Всё знать заранее и не сомневаться, не, это блюдо было не из моего меню.

Может поэтому, и не взяли меня гранцы до сих пор? Кое-кто точно так считает.

На набережной Зоя достала мобильник и начала сосредоточенно фотографировать уток. Приседала, вытягивалась в струнку. Жмурилась солнцу, улыбалась. А я смотрел на нее и думал об очень простых вещах.

А не придумал ли я себе Зоину инфантильность? Навесил ярлычок, "прелесть какая глупенькая" - и порядок.

Ярлыки удобная штука. Нами потому и вертеть так удобно, что мы на всё ярлыки клеим. Увлекаемся процессом, думать некогда.

Электролёт я заметил, когда уже было поздно.

Из него вышли трое, с "пятернями" на рукавах. Главный, высокий плечистый парень с меня ростом, но двигался мягко, скользящим шагом; не понравились мне эти движения. Второй, рыжий и тоже крепкий, со свежим кровоподтеком под губой. Третьим был Гоша Вторник.

Год назад, когда всё еще только начиналось, Вторник сказал, что уходит к гранцам. Родаки, мол, настояли; там связи и можно поступить в универ. Спица молчал и смотрел в другую сторону, другие тоже - Спица был в авторитете, а Гошу на Песчанке не слишком любили.

А я пожал Гоше руку. Не потому, что хотел его поддержать, нет, просто накануне поругался со Спицей, который уже тогда всё знал и ни в чём не сомневался. Спице назло, вроде как.

А Гошу я тоже недолюбливал, чего уж там.

Мы встретились глазами - Гоша вздрогнул и перевел взгляд на Зою, которая ещё ничего не поняла.

- Как учеба, Гоша? - мягко спросил я. Его спутники посмотрели на Вторника, потом на меня. Главный улыбнулся.

Может, обойдется. Может, и отскочим.

Страх прилип к легким и не уходил.

- Гоша у нас отличник, - сказал рыжий. Все засмеялись, и я тоже; в школе Вторник перебивался с тройки на четверки, а прозвище получил за постоянные попытки начать новую жизнь со вторника - понедельник, говорил он, день тяжелый.

Кажется, я угадал. Даже если проверят телефон. Даже если проверят - нет там ничего.

Гоша внешне волновался куда больше меня.

- Это Игнат, - сказал он и хотел добавить что-то ещё, но передумал.

Выглядело это так, что Игнат парень хороший, тире с дефисом не путает.

- Ну и отлично, - сказал высокий, не переставая улыбаться.

Он протянул ладонь - я ответил на жесткое рукопожатие.

- А девушку знаешь? - высокий спрашивал у Гоши, но смотрел на меня, и правильно смотрел, не в глаза, а на фигуру в целом. Неизвестно как с русским, но с "физкультурой" у него было всё в порядке.

А Гоша смотрел мимо, глаза его вздрагивали, как секундные стрелки.

Не выйдет.

Не выйдет у нас краями разойтись.

- Девушка, можно ваш телефон, - высокий протянул к Зое руку, улыбка медленно переползла в усмешку.

Зоя посмотрела на меня; недоуменно, по-детски. Телефон был у нее в руке, никаких "потеряла" и "забыла дома", отговориться не получится.

Ну вот, подумал я. Полистают сообщения - и "туши свет, сливай масло".

И успокоился - стало всё просто, больше не надо было чего-то выдумывать.

Всё стало очень просто.

- Грабли втяни, - сказал я, ощущая почти физическое удовольствие от рассыпающегося внутри страха.

Пауза длилась секунду. Затем я сблокировал удар длинного и тут же удачно попал гранцу носком ботинка под колено - когда-то на Песчанке я долго тренировал этот удар. Присел, уклоняясь от хука рыжего, рванул того за куртку, опрокидывая на асфальт. Упал сам, перекатился, первым оказался на ногах.

Высокий держался за колено, рыжий неловко поднимался. Без Зои я ушел бы от них без проблем.

Впрочем, и сейчас шансы были.

Против двоих - были, вполне можно было поиграть.

Но только против двоих. Гоша вспомнил, кто он теперь; шагнул и толкнул меня в плечо - он не умел драться, Гоша Вторник, на Песчанке ему вечно доставалось.

Но драться и не пришлось, этот неумелый толчок переломил расклад; длинный справился с коленом и пробил боковым с левой - голову как ошпарили.

А следующий удар выбил из легких воздух, и стало темно.

***

В кабинете висел портрет Пушкина. Вдоль стены тянулся шкаф, забитый книгами - так плотно, что, казалось, их утрамбовывали молотком. Хотя каким молотком - киянкой, конечно же. До "сомнительного словоупотребления" гранцы пока не добрались, но, как говорится, лиха беда начало.

Вот и оказались мы с Александром Сергеевичем по разные стороны баррикад.

Смешно?

Уписаться можно от смеха.

И плакат во всю стену: "Возрождение Родины начинается с языка".

В камере били лениво и неумело, больше пугали. Хуже было с рукой - длинный гранец еще тогда, на набережной, прошелся каблуком по пальцам.

У следователя было брезгливо-усталое выражение лица, словно он только что позавтракал лимонами. Лысина, очки, лет за полтинник. Устал, бедняга, грамотность проповедовать. Пожалеть бы его, да не жалеется что-то.

- Напрасно ты так, Коротков, - сказал он. - Ребята при исполнении были. Зря.

Нет, кисломордый, не зря. Зря я Вторнику не впаял. Выйду отсюда - покалечу суку.

- Ладно, - сказал следователь. - По русскому у тебя четыре, в интернете над орфографией не издевался, как некоторые. Запудрили мозги - с кем не бывает. А что на Песчанке бывал, так это прощаемо. Homo homini lupus est - человеку свойственно ошибаться.

Зачем ж ты в латынь лезешь, Сенека недоделанный? Орфографического словаря мало?

- Так что бери ручку, пиши - "работа над ошибками", - продолжал следак.

- Над какими ошибками, начальник? Грамматическими или пунктуационными?

Губы распухли, длинные слова давались с трудом.

Следователь усмехнулся, положил передо мной лист бумаги.

- Ты лишних вопросов не задавай. Ты слушай и пиши.

- А если на "отлично" напишу? Отпустите, гражданин начальник?

Улыбнуться бы, да хрен улыбнешься такими губищами.

- Не напишешь ты на "отлично". Ты вчерашние изменения в правила русского языка читал? А ударение где ставить сейчас - звОнит или звонИт? Вот видишь - не читал. Но ты не боись. Напишешь про Виктора Зубова, которого вы Спицей кличете, про друганов своих с Песчанки. Вот и будет тебе "отлично".

Ну да, всё так и должно быть. А мы еще думали - откуда столько быдла к гранцам набежало. А всё просто. Не нравятся правила - меняем правила. Свой в доску - за ошибки можно не дрожать. До поры до времени. Пока свой.

- Короче, Коротков. Из-за таких, как ты, я тут сутками в кабинете торчу. Пиши, что продиктую, и в камеру. И не в ту, где тебе хлебальник разрисовали, усёк? К своим пойдешь.

- Рука болит, - сказал я.

Фраза далась тяжело. Слова короткие, а говорить труднее, чем всякую там "пунктуацию".

- Тут и зубами писали - неплохо получалось, - хохотнул следователь. - Левой пиши. Ну, чего застыл?

Пушкин с портрета смотрел недоуменно, только что по сторонам не озирался. А ты как думал, Александр Сергеевич - мой дядя самых честных правил? Да он всех правил, и честных, и нечестных. Правильный был дядя.

- Нет, начальник. Я диктанты в детстве отлюбил.

***

Парни с раскрасневшимися лицами сорвали вывеску с надписью "Городское управление грамотности" и исполняли на ней какой-то незамысловатый танец. Где-то это я уже видел. Какие детали с завода не тащи, всё одно, пулемет получается.

Рядом тормознула машина, хлопнула дверь. А вот и Спица.

Спица весь состоял из каких-то острых углов. И взгляд был такой же; острый, ввинчивающийся в тебя, как шуруп.

Пара свежих шрамов на лице, на левую ногу припадать начал. Парни при виде шефа перестали топтать вывеску, изобразили что-то вроде стойки смирно. Как они его зовут, интересно?

- Здорово, брат, - сказал Спица.

- Здорово.

Мы обнялись - как два мафиози.

- Как к тебе обращаться-то? - спросил я. - Ты же, как я понял, теперь тут главный.

Спица иронии не принял.

- Тебе гранцы память отшибли? - участливо спросил он. - Для тебя я Спица, понял? Был и останусь.

Я кивнул. Понимал уже, что скажет Спица, что скажу я - от этого понимания было муторно.

Молодняк смотрел опасливо и уважительно. А как же. Герои революции.

- Я сразу к делу, лады? Работы много, Игнат. Работы много, а людей мало. Людей нормальных всегда мало, а сейчас тем более.

- И что предложишь? Вывески срывать?

- Не, тут у меня кадров хватает, - Спица не хотел замечать моего тона. - Сам видишь, завелись парни, здорово эти придурки народ озлобили.

- А как ты хотел? В другую сторону маятник качнулся.

- Маятник?

- Ну да. Правило маятника - качнулся в одну сторону, качнется в другую. Абсурд против абсурда, только так. А с серединой всегда плохо.

Спица пристально посмотрел мне в глаза. Кивнул.

- Да, верно сказал. Голова у тебя всегда варила. Мне, Игнат, башковитые пацаны нужны, чтобы хоть пару слов связать умели. И свои.

- А я - свой?

- Ты свой, Игнат. Не мой, не наш. Ты свой. Своей головой думаешь.

- Свои, чужие. Опять черно-белое кино?

Я говорил и злился на себя, на то, что чувствовал правоту Спицы, но и свою тоже; странное это было ощущение. В камере всё было ясно, в кабинете у кисломордого тоже, а тут глотнул свободы и снова это желание быть над схваткой.

- А ты как хотел? Тут каждый выбрал, - сказал Спица. В его голосе наконец-то прорезался металл. - А кто слился, выбрали за него. Но ты-то не слился. Ты-то не писал им ничего, Игнатыч, разумный ты наш. Философ Песчанки; помнишь, как тебя Партизан назвал? А ты не философ, Игнат. Ты круче многих наших, на кого я рассчитывал. Усёк?

"Я грамотеев в рот имел", орал кто-то рядом. Спица бросил в сторону орущего свой колючий взгляд, оборвав бесноватый ор на полуслове.

Лидер, это всегда было ясно.

- У философа пальчики заболели, - сказал я. - А захотел бы - написал.

- Вот, - Спица как ждал этого ответа. - А другие говорят - захотел бы, не написал. Чуешь разницу?

Эту разницу я чуял. Но и карикатурное сходство гранцев и Спицыных парней, чувствовал тоже.

- Вот видишь картину? - я показал забинтованной рукой на догорающий костер. - Твои ребятки постарались. Книжки жгли. Сначала словари орфографические кидали, потом Пушкина какой-то умник принес. Кстати, а у всех следаков в кабинете портрет Пушкина висел, не в курсе?

Спица прищурился, шрамы на лице побелели.

- Это ты у наших спроси. У Гриши Партизана, если он оклемается - ему башку свинчаткой пробили. У Зеленого, у Рысенка. Спроси, Игнатыч, они тебе ответят. В сторонке стоим, да?! Да грамотность для этих "граммар-наци" только повод, чтобы власть взять. Они даже доносы не писали, вдруг какую запятую в спорном месте поставишь - свои сожрут. Игнат, ты же не дурак, ты же не сволочь. Ты что простых вещей-то не понимаешь? Человеку нужна свобода. Сво-бо-да, слышишь меня?

Я слушал, а в голову лезла всякая фигня. Грише пробили голову. Какая сука это сделала?

И тут же другая, неважная мысль - кого в кабинетах повесят вместо Пушкина. Дантеса, что ли?

Я снова был там, на набережной, и ухмыляющийся гранец каблуком ломал мне пальцы.

Но почему-то рядом со Спицей меня не было.

И кто-то сказал моим голосом:

- Свежая мысль. А как быть с внесением отличников по русскому в черный список? Ваша идея, нет?

Спица сплюнул и промолчал. Я чувствовал, как ему хреново от моих слов.

Странное дело. Неужели я и правда такой урод, что всегда буду в оппозиции? Всегда против власти. А понятно ведь почему. Это так легко - быть в оппозиции. Потому что власть творит херню, и оппозиция тоже - но херня власти всегда заметней, потому что за этой херней стоят конкретные дела, а не только болтовня идиотская, за которую никто не отвечает.

- Ладно, Витя, перебор, - сказал я, впервые за долгое время называя Спицу по имени. - Может, мне и правда мозги отбили. Давай потом поговорим, ага?

Спица кивнул. Как-то вдруг он стал меньше ростом, на секунду мне захотелось схватить его за плечи, заорать; "Спица, мы вместе, мы банда".

- Я пойду, - сказал я, глотая несказанное. - А ты поосторожней будь, лады? Не нравятся мне эти твои юноши с горящими глазами. Смотри, брат, чтобы они тебя за какие-нибудь деепричастные обороты не списали. Как слишком грамотного.

Спица хмыкнул, хлопнул меня по плечу. Улыбнулся уголком рта.

- Давай, брат. Я с тобой и всегда буду. За меня не парься.

***

Город снова менялся. Встречные уже не выбрасывали руку растопыренной пятерней, имитирующей при прежнем режиме оценку "пять", теперь жест изображал тройку, "самую демократичную оценку", как гласил плакат на бывшем здании "Абсолютной Грамотности".

Я дошел до своей конторы. Старую вывеску - "Город мастеров" - гранцы не тронули. Двое пареньков лет шестнадцати щурились и колоритно матерились.

- Грамотеи, - сказал один. - Когда уже наши подъедут?

Действительно, грамотеи. Как исправлять-то будут? "Город мостеров"?

У площади Низвергателей собралась толпа - я подошел, догадываясь, что там увижу. Трибуна, мужик лет пятидесяти - на минуту мне показалось, что это тот самый кисломордый следак, но нет, конечно.

Просто похож.

- День святой тройки, самой демократичной оценки в мире, это вам не какие-то ихние ценности, - вещал оратор, вытирая пот с красного лба. - Это, так сказать, торжество демократии, свободы и равенства, это, типа, победа каждого из вас, кто, как бы, понимает процессы и результаты, возникающие после этих самых процессов.

В толпе мелькали знакомые лица; вот Шустиков с привычно-непонятным выражением лица, вот Гоша Вторник с восторженной, абсолютно искренней улыбкой.

Да и хрен с ним, с Гошей. Мараться ещё. Эх, прав Спица, пацифист я долбаный.

Вот он, настоящий митинг победителей. А что вы хотели - других победителей не бывает. Побеждают только "гоши".

- Игнат.

Зоя стояла в тех же джинсах и свитере, как тогда, на набережной.

- Игнат, тебя выпустили? Что у тебя с рукой?

- С рукой?

Я поднял забинтованную ладонь к лицу - как бы проверяя. Вот ведь черт, забываю уже.

- Да так. Заживет. А ты как?

- А, - Зоя махнула рукой. - Следак унылый, месяц диктанта дал. Три дня отсидела, писала чушь всякую, какие гранцы замечательные. Вчера вышла. А Виктор Петрович сказал, что про тебя в "Четыре с минусом" написали, как ты с гранцами дрался, прикинь?

- Какой Виктор Петрович? - не сразу понял я. - А, ну да.

- А я на митинг троечный сейчас, пошли со мной?

- Не, - сказал я. - Не люблю, когда толпа. Агорафобия. Слушай, а пошли лучше ко мне, а? Посидим, музон послушаем, соку виноградного выпьем трехлетней выдержки,

Зоя смотрела мне в глаза. Долго, пару секунд, не меньше.

А потом улыбнулась и кивнула.