# "Искусство восприятия...": короткое резюме

Андрей Андреевич Ангорский

Краткая "выжимка" из работы "Искусство восприятия: формы, интерпретации, органичное принятие, нечёткость в гармонии, распределённость внимания и свобода"


A concise distillation of the work “The Art of Perception: Form, Interpretation, Organic Acceptance, Harmonized Indeterminacy, Distributed Attention, and Freedom”

В эссе "Искусство восприятия: формы, интерпретации, органичное принятие, нечёткость в гармонии, распределённость внимания и свобода" рассматривается вопрос смещения фокуса от свойств произведения и/или авторских характеристик - к акту восприятия.


Искусство в этой работе представлено не как то, что есть, а как то, что происходит в структуре восприятия.


Ключевой момент - различие между этической и когнитивной толерантностью. Принятие и толерантность предстают не моральными категориями, а неустранимыми условиями восприятия: любое понимание возможно только благодаря способности сознания работать с неполнотой, ошибкой и неопределённостью. Эта первичная, когнитивная толерантность присутствует всегда — независимо от намерений автора или характера произведения.


Второй уровень — опциональный. Некоторые произведения искусства встраивают эту толерантность в свою структуру, создавая формы, устойчивые к интерпретационному шуму. Так появляется идея «толерантности в квадрате»: совпадения шумоустойчивости восприятия и шумоустойчивости формы. Это различие позволяет объяснить, почему искусство возможно без шедевральности, но шедевры возможны только при особом структурном балансе.


Дальнейшее развитие модели потребовало перехода к теории информации. Смысл был переопределён не как передаваемое содержание, а как вероятностное пространство интерпретаций. Энтропия здесь становится мерой свободы интерпретации, избыточность — условием её устойчивости. Крайности — нулевая энтропия (дидактика, догма) и максимальная энтропия (хаос) — оказались одинаково нефункциональны. Шедевр был определён как локальный оптимум - "фиксация": форма, допускающая свободу, но не распадающаяся от неё.


Особое внимание в эссе уделено цифровой среде, где исчезновение материального шума радикально меняет условия смыслообразования. В цифровом канале искусство чаще либо схлопывается в очевидность, либо распадается в поток. Это информационный эффект: оптимальный баланс между энтропией и избыточностью становится труднее удержать.


Параллельно переосмысливается и фигура «творца». Автор оказался не источником смысла и не его контролёром, а проектировщиком границ: он задаёт условия, но не распределение интерпретаций. Отказ от отождествления себя с творцом предстаёт не как утрата, а как освобождение от иллюзии контроля.


Важный сквозной мотив - нечёткость понятий. Попытка вербализовать принятие, свободу и толерантность неизбежно приводит к их размыванию. Это не дефект, а следствие информационной компрессии языка. Искусство в этом контексте - не альтернатива языку, а его дополнение: способ удерживать неопределённость без её вербализации, но и без превращения в хаос.


В итоге искусство переосмысливается как процесс вероятностного кодирования опыта, а шедевр — как устойчивая конфигурация неопределённости: форма, в которой свобода реализуется не как выход за пределы, а как движение внутри. Не окончательный смысл, а удерживаемая возможность смысла.


- - - - - - - - - -

ENGLISH VARIANT

- - - - - - - - - -


In the essay “The Art of Perception: Form, Interpretation, Organic Acceptance, Harmonized Indeterminacy, Distributed Attention, and Freedom,” the focus is shifted away from the properties of the artwork itself and/or the characteristics of its author, toward the act of perception.


Art in this work is presented not as something that simply exists, but as something that takes place within the structure of perception.


A key distinction is drawn between ethical and cognitive tolerance. Acceptance and tolerance are not treated as moral categories, but as irreducible conditions of perception: any understanding is possible only because consciousness is capable of operating with incompleteness, error, and uncertainty. This primary, cognitive tolerance is always present—regardless of the author’s intentions or the nature of the work itself.


A second level is optional. Certain works of art embed this tolerance within their structure, creating forms that are resilient to interpretive noise. This gives rise to the notion of “tolerance squared”: the convergence of the noise-resilience of perception with the noise-resilience of form. This distinction helps explain why art is possible without masterpieces, yet masterpieces are possible only under a particular structural balance.


The further development of the model required a turn toward information theory. Meaning was redefined not as transmitted content, but as a probabilistic space of interpretations. Entropy becomes a measure of interpretive freedom, while redundancy functions as a condition of stability. The extremes—zero entropy (didacticism, dogma) and maximal entropy (chaos)—prove equally nonfunctional. The masterpiece is defined as a local optimum, a form of “fixation”: a structure that allows freedom without disintegrating under it.


Special attention is given to the digital environment, where the disappearance of material noise radically alters the conditions of meaning formation. Within the digital channel, art tends either to collapse into obviousness or to dissolve into an undifferentiated stream. This is not a cultural judgment, but an informational effect: the optimal balance between entropy and redundancy becomes more difficult to maintain.


At the same time, the figure of the “creator” is reexamined. The author emerges not as a source of meaning, nor as its controller, but as a designer of boundaries— one who sets conditions, but not the distribution of interpretations. The refusal to identify oneself as a creator is thus framed not as a loss, but as a release from the illusion of control.


A recurring motif throughout the essay is the indeterminacy of concepts themselves. Attempts to verbalize acceptance, freedom, or tolerance inevitably result in their diffusion. This is not a flaw, but a consequence of linguistic information compression. In this context, art is not an alternative to language, but its complement: a means of sustaining indeterminacy without verbalizing it—and without allowing it to collapse into chaos.


Ultimately, art is rethought as a process of probabilistic encoding of experience, and the masterpiece as a stable configuration of uncertainty: a form in which freedom is realized not as departure beyond boundaries, but as movement within them. Not final meaning, but a sustained possibility of meaning.


Andrey A. Angorsky / Андрей А. Ангорский